Туалет на площади трёх вокзалов: Хроники одного нужника

Глава 1 Тридцать рублей за тёплую водичку

Москва, 14 ноября 1983 года, понедельник, 18:11 по вокзальным часам с треснувшим стеклом.

Анатолий Петрович Смирнов стоял в тамбуре последнего вагона электропоезда «Москва / Фрязино» и считал секунды до прибытия. В руке - потёртый портфель из кожзама, внутри - чертежи блока фазовой автоподстройки для нового радиолокатора «Кольчуга-М». На груди - пропуск НИИ-21 с фотографией, где он ещё улыбался. Под ложечкой - ощущение, будто туда засунули раскалённый утюг и теперь медленно крутят.

Всё началось в Сухуми. Сентябрь, командировка на завод «Электроприбор». Жара, море, абрикосы на базаре по тридцать три копейки за кило. Продавщица - толстая армянка с золотыми зубами кричала: «Бери, инженер, сладкие, как поцелуй! Толя взял два кило. Съел за день. Не мыл - некогда было, бегал по цехам, проверял платы. Через сутки началось. Сначала думал Отравление. Потом Дизентерия. Потом понял: это не отравление. Это кара небесная за жадность. Дома Галина сразу потащила его в поликлинику № 73. Врач - пожилая еврейка с усталыми глазами выписала фталазол, энтеродез и сказала: «Три недели строгая диета, никаких фруктов, никакого молока, никакого алкоголя». Толя кивнул. Две недели держался. А потом поехал в командировку в Подольск, и в столовой дали компот из сухофруктов. Один стакан. Один, мать его, стакан и всё по новой.

Сегодня утром ещё было терпимо. Выпил таблетку, поехал на работу, отсидел совещание, даже выступил с докладом о надёжности блока в условиях Крайнего Севера. А в 17:30, когда уже собирался домой, почувствовал: всё. Конец. Началось. Он успел добежать до электрички. Стоял весь путь в тамбуре, прижимаясь животом к холодной стене, шепча: «Только бы до Москвы, только бы до Москвы…»

И вот Москва. Казанский вокзал. 18:47. Сорок три минуты опоздания.Толя вывалился на перрон бледный, как мел. Ноги не шли - плелись. Пот стекал по спине, хотя на улице было плюс три и мокрый снег. Он шёл, прижимая портфель к животу, как щит, и повторял про себя: «Только бы дотянуть, только бы дотянуть…»

До машины минут пятнадцать. До дома — два часа. Не дотянуть. И тут он вспомнил: туалет. Подземный переход. Тот самый. Легендарный. Он свернул налево, чуть не сбив с ног бабку с авоськами. Спустился по лестнице, держась за перила обеими руками — портфель болтался на локте. Внизу стояла кассирша — новая, не тётка Клава. Здоровая, как танк, в синем халате и вязаной шапке с помпоном. Перед ней трёхлитровая банка с мелочью и журнал «Крестьянка» за октябрь. - Пять копеек, буркнула она.Толя сунул ей трешницу бумажкой. - Сдачи нет, сказала она, не поднимая глаз. - Да мне пох… выдохнул он и влетел внутрь.

Внутри было тепло, сыро и пахло так, что глаза резало. Хлорка, карболка, моча, сигареты, пот и кал - всё вперемешку. Восемь кабинок в ряд, двери выкрашены в грязно-зелёный, на каждой надписи ножом и гвоздём. Над писсуарами плитка, когда-то белая, теперь серая в разводах. На полу лужи, в которых отражались три лампочки без плафонов. В углу спал мужик в телогрейке, прислонившись к батарее, изо рта капала слюна на грудь.

У раковин мыл руки кавказец в кожаной куртке, громко матерился по-грузински, брызгая водой во все стороны.Толя влетел в четвёртую кабинку она была свободна. Захлопнул дверь, повесил пальто на крючок, портфель поставил между ног. Секунда и он уже сидел.Первая волна прошла быстро, как цунами. Вторая медленнее, с судорогами. Третья вообще как пытка. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на дверь, где кто-то вырезал: «Зенит чемпион 1984» (хотя до 1984 оставалось ещё полтора месяца).

Пот лился градом. Он достал платок, вытер лицо, шею, руки. Платок стал мокрый, как тряпка.И тут он услышал. Сначала шорох за стенкой слева. Потом тихий голос: …быстрей, а то патруль в семь ходит… голос ответил почти шёпотом: Двадцать пять, как договаривались… Тридцать давай, не жмись, мил-человек… Толя напрягся. Потом услышал, как кто-то присел - унитаз скрипнул. Потом шуршание ремня. Потом тяжёлое дыхание. Потом сдавленный стон. Он даже вздрогнул. Думал, человеку плохо. Хотел уже постучать: «Эй, браток, тебе врача?», но тут новая судорога скрутила его самого, и он забыл обо всём.

Прошло минут десять. Он уже вытирал пот со лба рукавом пальто, когда справа опять зашуршало. Дверь хлопнула. Новые шаги. Скрип унитаза. И снова шёпот: …руки убери, я сам …тише, сука, услышат…

Толя вдруг понял, что происходит, и ему стало одновременно смешно и мерзко. Он, член партии с 1978 года, кандидат в мастера спорта по шахматам, лауреат премии за разработку блока для систем ПВО, сидит в дерьме по уши и слушает, как в соседних кабинках мужики … содомиты ну да. Именно это. Он даже хмыкнул в кулак. Вот тебе и «моральный кодекс строителя коммунизма».

Слева опять хлопнула дверь. Потом справа. Потом снова слева. Как по расписанию. Каждые семь-десять минут. И каждый раз — два голоса: один молодой, звонкий, с лёгкой украинской окантовкой, другой постарше, с одышкой, иногда с акцентом (кавказским, среднеазиатским, один раз даже прибалтийским — «побыстрей, товарищ, у меня поезд через двадцать минут»).

Толя уже почти пришёл в себя. Организм наконец-то смилостивился. Он осторожно поднялся, подтянул брюки, застегнулся. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Портфель взял в руки, вдруг кто дёрнет. Открыл дверь и вышел к раковинам. В зеркале на него смотрел покойник: лицо цвета мела с зелёными пятнами, глаза ввалились, губы синие. Он включил холодную воду, подставил ладони, плеснул в лицо раз, другой, третий. Хорошо.

И тут за спиной хлопнула дверь крайней кабинки той, что у самого выхода. Толя машинально обернулся. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти. Пузатый, в добротном драповом пальто с каракулевым воротником, в сером костюме-тройке, при галстуке с заколкой. В руках — чёрный «дипломат» с никелированными замками, на носу — очки в толстой роговой оправе. Лицо красное, но довольное, как после бани. Он поправил очки, откашлялся, достал из кармана носовой платок с вышитыми инициалами «Н.С.», вытер лоб. Пахнуло дорогим одеколоном, явно не «Тройной», что-то импортное, может «Fahrenheit» или «Aramis».

А за ним, через три секунды, вышел солдат. Лет девятнадцати, не больше. В шинели на два размера больше, пилотка набекрень, щёки пылают, глаза бегают. На груди значок «Отличник СА». Он быстро поправил ремень, бросил взгляд на Толю испуганный, почти умоляющий и шмыгнул к выходу, чуть не сбив кавказца, который всё ещё матерился у раковины.

Мужик в костюме подошёл к соседней раковине, включил воду, достал из «дипломата» маленькое мыло «Safeguard» (Толя аж глаза вытаращил, такое только в «Берёзке» за чеки) и спокойно намылил руки. Потом сполоснул, вытер своим же платком, убрал мыло обратно, застегнул «дипломат» и, не глядя по сторонам, пошёл к выходу. По дороге бросил кассирше: - Спасибо, мать, тёплая водичка сегодня. - Всегда пожалуйста, товарищ начальник, - ответила та, даже не отрываясь от вязания. - В следующий раз в третью кабинку идите, там посвободнее.

Толя стоял, открыв рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.«Ну ни хуя себе», сказал он вслух. Спящий алкаш в углу захрапел громче и перевернулся на другой бок, чуть не упав. Толя ещё раз плеснул в лицо водой, вытерся рукавом пальто и поплёлся к выходу. На улице его встретил мокрый снег и резкий ветер. Он дошёл до машины, «жигули» шестёрка цвета «охра», купленная в 1981 году, сел за руль, положил портфель на соседнее сиденье и сидел минут пятнадцать, пока руки не перестали трястись. Потом завёл мотор и поехал домой. Медленно, по краю, чтобы не остановили.

По дороге вспоминал лицо солдатика, совсем пацан, наверное, только из деревни, мать ждёт, письма пишет: «Сынок, когда дембель?» А дядька в каракуле — наверняка какой-нибудь замначальника главка из Минрадиопрома, приехал в командировку, остановился в гостинице «Ленинградская», а вечером на Казанский, «по нужде».

Дома Галина уже волновалась, ужин остыл, дочь Ленка делала уроки по физике и спрашивала: «Мам, а почему у папы опять живот?» Толя молча прошёл на кухню, достал из серванта «Столичную», налил сто пятьдесят, выпил залпом.— Толь, ты чего? — испугалась жена. Он сел на табуретку, посмотрел на неё долгим взглядом и сказал: - Галь… я сегодня на Казанском вокзале в туалете… ну… случайно подслушал и увидел, как солдатик одного пузатого дядю… в общем… за тридцать рублей…

Галина посмотрела на него секунду. Потом две. Потом прыснула, потом расхохоталась так, что чуть не упала со стула. - Ой, не могу! Толька, ты серьёзно? Да это ж там целая индустрия с 70ых годов! Стройбатовцы из части на Каланчёвской, их туда специально на «хозяйственные работы» выводят. И старые бабки-минетчицы беззубые там же, и молодые колхозные девки с Ярославского вокзала, и вот эти… «пассивы». Милиция и КГБ в курсе, конечно, патруль только для вида ходит. Главное процент вовремя сдавать старшему лейтенанту Козлову. Толя хлопал глазами. - А ты думал, почему там всегда очередь в мужской туалет, а в женский пусто? - продолжала Галина, вытирая слёзы. У нас в ЖЭКе тётка Нюра рассказывала: её племянник тоже там стоял год, пока в дисбат не загремел. Домой три тысячи привёз!, мать хату перекрыла, корову купила.

Толя налил ещё пятьдесят грамм и выпил. - И никто ничего не делает? - А кому делать? пожала плечами жена. - Начальство само пользуется. Говорят, один генерал из Генштаба каждую пятницу туда заходит, всегда один и тот же солдатик его обслуживает. По записи. Зовут солдатика Серёга из-под Рязани. Хороший парень, говорят, аккуратный.

Толя молчал до самого сна. Потом ещё неделю молчал. И каждый раз, когда ехал мимо трёх вокзалов, сворачивал на Садовое, хотя это было на двадцать минут дольше.

А солдатик Серёга действительно потом женился на медсестре из госпиталя, уехал в Рязанскую область, работает теперь на тракторном заводе, трое детей. А дядька в каракулевом воротнике Николай Сергеевич Прохоров, замначальника 8-го Главного управления Минрадиопрома до сих пор жив-здоров, ездит в Москву в командировки и каждый раз заходит «по нужде» на Казанский. Потому что тёплая водичка там, и кассирша вежливая, и цена не меняется уже седьмой год - тридцать рублей.

1983-й шёл своим чередом. Олимпиада позади, Брежнев умер год назад, Андропов болеет, в Афгане стреляют, в Польше «Солидарность» давят, а на площади трёх вокзалов всё по-старому: пирожки по пятнадцать копеек, таксисты-частники по тридцать рублей до любого конца Москвы, и в подвале вечная советская любовь за наличные.

И никто никого это особенно не удивляло. Потому что страна большая, а нужда - она у всех разная!

Глава 2 Туалет на Новый Год

Тридцать рублей и вся Жизнь

Прошёл месяц с того ноябрьского вечера. Декабрь 1983 года выдался особенно злым: мороз под минус двадцать, ветер дул так, что на площади трёх вокзалов даже таксисты-частники прятались в машинах и не высовывали нос. Снег валил стеной, заметая следы мочи и прочие художества у входа в подземный переход.

Анатолий Петрович Смирнов старался объезжать Комсомольскую площадь по дальнему радиусу — через Садовое, потом на Проспект Мира, потом уже на Ярославку. Получалось лишние полчаса, но оно того стоило. Он даже маршрут перестроил: теперь выезжал из Тёплого Стана раньше, чтобы не попасть в час пик и не стоять в пробке напротив Казанского.

Но жизнь, как известно, любит подкладывать свинью именно тогда, когда ты её меньше всего ждёшь. 20 декабря, канун католического Рождества (которое в СССР, конечно, никто не праздновал, но в НИИ шептались, что западные партнёры уже разослали поздравления), Толя снова почувствовал неладное. На этот раз не дизентерия — слава богу, абрикосы он теперь обходил за версту, — а что-то похуже. Грипп. Температура подскочила к вечеру до тридцати девяти, горло как наждачкой драло, в голове стучали молотки. Он отпросился с работы пораньше — начальник отдела, майор в отставке Петр Иванович Ковалёв, только махнул рукой: «Иди, Смирнов, не геройствуй, заразишь всех».

Толя сел в свою «шестёрку», завёл с полтыка — аккумулятор сел от морозов — и поехал домой. Но не доехал.На полпути, у Рижского вокзала, мотор начал троить, потом чихнул пару раз и заглох окончательно. Толя выжал сцепление, докатился до обочины, вышел — пар изо рта валил клубами. Открыл капот: ничего не понятно, он в машинах разбирался ровно настолько, чтобы масло долить и свечи поменять. А тут явно что-то серьёзное — то ли трамблёр, то ли бензонасос замёрз.

Телефона-автомата рядом не было. До дома — километров пятнадцать. До ближайшего такси — неизвестно. Мороз кусал за уши. Толя постоял, попрыгал на месте, потом вспомнил: рядом, в двух кварталах, площадь трёх вокзалов. Там всегда таксисты, там телефон-автомат у входа в метро, там… ну да, и тот самый туалет.

Он вздохнул, запер машину, сунул портфель под мышку и пошёл пешком. Шинель дома оставил — был в демисезонном пальто, шарф намотал до глаз. Через пятнадцать минут дошёл до площади. Площадь встретила его привычным гулом, только приглушённым снегом. Пирожковые ларьки закрыты — тётки ушли греться. Милицейский патруль курил у Ленинградского вокзала. Таксисты дремали в машинах.

А у входа в подземный переход стояла знакомая очередь — человек десять, все мужики, топчутся, переминаются с ноги на ногу. Толя замер. Потом подумал: «Ну и ладно. Мне только руки помыть и позвонить». Сунул кассирше пятак — та уже другая, моложе, в пуховике — и прошёл внутрь. Внутри было тепло, как в парнике. Пахло по-старому: хлорка, сигареты, пот. Только народу больше — вечер всё-таки. Кабинки все заняты, у раковин толкутся трое.

Толя встал в очередь к телефону-автомату, висевшему на стене. Достал двухкопеечную монету, набрал домашний. Галина сняла трубку сразу. - Толь? Ты где? - Галь, машина встала у Рижского. Грипп у меня, температура. Я сейчас такси возьму, приеду поздно. — Господи, Толя! Я же говорила — не езди сегодня! Ладно, суп грею, таблетки приготовлю. Только не задерживайся.

Он положил трубку, вытер нос рукавом — платок забыл — и вдруг почувствовал: приспичило. Не сильно, но терпеть до дома не хотелось. Он оглянулся: очередь к кабинкам сократилась, осталась одна свободная — крайняя, та самая.Толя вздохнул и пошёл туда. Зашёл, закрыл дверь, повесил пальто, портфель поставил. Сел. И тут всё повторилось, как в ноябре, только теперь без судорог — просто облегчение и тепло.

И опять — шёпот за стенкой. Только теперь он уже знал, что это. Прислушался из любопытства.— …тридцать пять, инфляция же…— Двадцать пять последний раз было, не наглей…— Ладно, тридцать, но быстро…Толя усмехнулся про себя. Цены выросли. Инфляция и здесь. Он уже собирался встать, когда услышал знакомый голос — хрипловатый, с одышкой. — Серёга, ты сегодня? У меня поезд через час… Молодой голос ответил: — Не, дядь Коль, я сегодня не могу. У меня дембель через неделю, командир предупредил если поймают, трибунал. Вчера двоих забрали. — Жаль… А кто вместо тебя? — Витька-фавлер из Тамбова. Новенький, только призвался. Аккуратный, не бойтесь, знатный защекан.

Толя замер. Дядя Коля — это же тот самый, в каракулевом воротнике! Он его голос узнал — точно. Дверь хлопнула. Новые шаги. Скрип. Шёпот. Толя быстро закончил дела, встал, застегнулся. Вышел к раковинам.

У зеркала стоял тот самый дядя Коля, Николай Сергеевич Прохоров, теперь Толя знал фамилию, Галина в ЖЭКе выспросила. Только без каракуля — в обычном драповом пальто, но «дипломат» тот же. Он мыл руки своим «Safeguard», не глядя по сторонам. А из крайней кабинки вышел парнишка лет восемнадцати, худой, лицо прыщавое, пилотка набекрень. Он быстро прошёл мимо, бросил на дядю Колю взгляд - смесь стыда и гордости и скрылся.

Дядя Коля вытер руки платком с инициалами, застегнул «дипломат» и пошёл к выходу. Проходя мимо Толи, вдруг остановился. — Простите, товарищ… Вы не Анатолий Петрович? Смирнов? Из НИИ-21? Толя вздрогнул. Откуда он его знает? — Я… да. А вы? — Прохоров, Николай Сергеевич, Минрадиопром, восьмое Главное. Мы с вами на совещании в октябре сидели рядом. Вы доклад про фазовую автоподстройку читали. Отличный был доклад, кстати. Толя покраснел до ушей. Стоит в общественном туалете, только что из кабинки, а тут коллега по отрасли. И не просто коллега - замглавка!

— Э-э… здравствуйте, Николай Сергеевич.— Здравствуйте, здравствуйте. А вы как здесь? Машина, что ли?— Да нет, машина встала… Грипп у меня…— Понятно. Сочувствую. Слушайте, у меня такси ждёт, до «Ленинградской». Подбросить? Толя хотел отказаться — неловко как-то, но мороз на улице, температура, такси не поймать… — Если не сложно… — Конечно! Пошли.

Они вышли вместе. У выхода стоял «волга» чёрная, с шашечками — не частник, служебная. Шофёр в форме открыл дверь.— До «Ленинградской», Коляныч? — спросил он. — Да, и товарища вот подвезём, до Тёплого Стана. Сели. Машина тронулась. В салоне тепло, пахло кожей и одеколоном.

Минуту молчали. Потом Прохоров кашлянул. — Анатолий Петрович… то, что вы видели… это… ну, вы понимаете.Толя кивнул. — Я понимаю. И… никому. — Спасибо. Знаете, у нас у всех свои слабости. Жена в Тбилиси, дети взрослые… А здесь командировки, одиночество …

Толя молчал. Что скажешь? — А вы, кстати, почему в туалете были? — вдруг спросил Прохоров. Толя чуть не поперхнулся. — Я… машина встала… и грипп… приспичило… Прохоров рассмеялся — тихо, добродушно. — Ну и меня тоже приспичило. Только по-разному. Они доехали до Тёплого Стана молча. У подъезда Толя вышел. — Спасибо, Николай Сергеевич. — Не за что. И… счастливого Нового года, если не увидимся. — И вас.

Толя поднялся домой. Галина накормила супом, уложила в постель, дала аспирин. А он лежал и думал: вот так страна. Один в унитазе от дизентерии страдает, другой — от одиночества. Один чертежи секретные носит, другой — мыло импортное. А в итоге — оба в одном сортире встречаются.

Через неделю, 31 декабря, Толя уже выздоровел. Машина починилась — бензонасос замёрз, оказывается. Они с Галиной накрыли стол: оливье, холодец, мандарины из Абхазии (но теперь Толя их только смотрел), шампанское «Советское». В 23:55 по телевизору начали бить куранты. Толя налил шампанское. — Галь, давай за Новый год. Чтобы без туалетов на вокзалах. Галина рассмеялась. — А я вот что думаю, Толь. Может, это и есть жизнь наша советская. Всё на виду, а всё в подполье. Всё по пять копеек вход, а внутри по тридцать. Толя чокнулся с ней. — Может, и так.

За окном салют гремел. А на площади трёх вокзалов, говорят, в ту ночь очередь была особенно длинная — все спешили до Нового года «по нужде» сходить. И цены подняли до 40 рублей! — праздник всё-таки.

А Витька из Тамбова потом тоже дембельнулся, женился, уехал домой. А дядя Коля Прохоров через год вышел на пенсию, переехал к дочери в Тбилиси. И больше на Казанский не заезжал. Но туалет остался. И кассирша осталась. И тёплая водичка. Потому что 1984 год наступил. И всё по-старому.

Глава 3 Перестройка, кооператив и валюта

Перестройка, кооператив и валюта

Весна 1987 года пришла в Москву рано. Снег таял грязными ручьями, обнажая прошлогодние следы мочи у входа в подземный переход. По радио крутили «Перемен» Цоя, в газетах писали про гласность и кооперативы, а по телевизору Горбачёв моргал и говорил про ускорение. Народ сначала не верил, потом поверил, потом начал шевелиться.

Анатолий Петрович Смирнов к тому времени уже был начальником лаборатории в НИИ-21. «Жигули» шестёрку сменил на «девятку» цвета «мокрый асфальт» — взял в очереди, но уже с доплатой через знакомых. Дочь Ленка училась в МГУ на журфаке, жена Галина работала в ЖЭКе и уже поглядывала на кооперативы - подруги открывали кафе и ателье.

Толя по-прежнему объезжал площадь трёх вокзалов стороной. Но в апреле 1987-го судьба снова его туда занесла. Машина встала на этот раз не от мороза — карбюратор забился. Пришлось оставить «девятку» у сервиса на Каланчёвской и пешком идти до метро. Проходя мимо перехода, Толя невольно глянул вниз. И обомлел. Туалет изменился. Над входом висела новая вывеска — яркая, из пластика, с лампочками: «КООПЕРАТИВ «ГИГИЕНА-ПЛЮС». Вход — 20 копеек». Рядом — ларек, обшитый вагонкой, с надписью «КООПЕРАТИВ «ИНТИМ». Товары для здоровья и отдыха». В витрине — пачки Marlboro, Camel, бутылки Heineken, банки Coca-Cola и, Толя аж остановился, коробки с презервативами Durex, Trojan, в ярких упаковках. Цены в рублях, но с припиской «или валюта по курсу».

У входа в туалет стоял здоровый парень в спортивном костюме Adidas, с золотой цепурой на шее. Кавказский акцент, улыбка белозубая. — Проходите, уважаемый! Чистота, порядок, европейский уровень!

Толя прошёл мимо, но любопытство взяло верх. Он спустился вниз. Внутри — ремонт. Плитка новая, блестящая, унитазы импортные — белые, без трещин. Вместо старой кассирши — две девчонки в фартуках с логотипом кооператива. Пахло не хлоркой, а каким-то импортным освежителем — лимоном и хвоей. Кабинки те же, но двери теперь с замочками, а внутри — туалетная бумага в рулонах, не газеты. У раковин — жидкое мыло в дозаторах и даже бумажные полотенца.

Толя зашёл в кабинку по нужде — привычка есть привычка. И сразу услышал знакомое: шёпот, сопение, хлопанье дверей. Только теперь всё по-другому. — …сто рублей, или десять долларов… — Долларов? Ты с ума сошёл, Гиви? — Валюта, брат! Курс чёрный — один к десяти. Иностранец — пятнадцать баксов минимум.

Толя замер. Иностранец? Он вышел из кабинки и встал у раковины. В зеркале отражался он сам — постаревший, с сединой на висках, — и рядом — сцена, от которой у него челюсть отвисла. Из крайней кабинки вышел высокий блондин в джинсах Levi's и куртке с нашивкой «Finland». Лицо красное, довольное. За ним молодой солдатик, но уже не тот прыщавый Витька. Этот красивый, как с картинки, волосы светлые, глаза голубые. На шинели значок «Воин-спортсмен». Блондин достал из кармана десятидолларовую купюру, сунул солдатику. Тот быстро спрятал в карман и исчез в другой кабинке — видимо, следующий клиент ждал.

У входа стоял тот самый парень в Adidas — Гиви, видимо. Он улыбнулся Толе: — Всё понравилось, уважаемый? У нас теперь сервис европейский. Солдатики свежие, чистые, проверенные. Иностранцы довольны — гиды водят группами. Толя вытер руки и вышел, не сказав ни слова. На улице он купил в ларьке пачку Kent — дорого, три рубля, но любопытно. Продавец — тот же кавказец, брат Гиви, наверное. — Бери, уважаемый! Всё оригинал, не подделка. Презервативы тоже — два рубля штука, оптом дешевле.

Толя пошёл к метро, закурил. В голове крутилось: кооператив? Какой кооператив? Это же проституция!

Дома рассказал Галине. — Толь, ты отстал от жизни, — рассмеялась жена. — Это перестройка! Закон о кооперативах вышел в прошлом году. Теперь всё можно если налог платишь. А туалет на трёх вокзалах всегда был золотой жилой. Кассирша старая, тетя Зина, вышла на пенсию, а место выкупили ребята с Кавказа. Организовали кооператив «Гигиена-Плюс». Официально услуги санитарно-гигиенические. А неофициально… ну ты понял. — А милиция? — Милиция в доле. И ОБХСС теперь не трогает — гласность же.

Толя молчал. Потом спросил: — А солдатики? Стройбат тот же? — Тот же, но теперь по-другому. Раньше милиция крышевала, теперь — братва. Кавказская группировка, говорят, из Сухуми. Приехали, наехали на офицеров части. Честных — тех, кто сопротивлялся, — уволили или перевели в Афган. А остальных взяли на кормление. Теперь командир части сам поставляет свежих пацанов — только что из деревни, красивых, не битых жизнью. Платят офицерам по 100-300 рублей с головы в месяц.

— А если солдатик не хочет? Галина вздохнула.— Тогда хуже. Несогласных сажают на иглу. Героин пошёл — из Афгана через Таджикию. Сначала бесплатно, потом — за дозу работают. Выхода нет. Толя вспомнил того голубоглазого солдатика. Красивый, как модель. Наверное, только призвался.

Лето 1987-го было жарким. По площади трёх вокзалов сновали иностранцы — финны, немцы, даже американцы. Гиды из «Интуриста» водили группы: «А теперь, господа, у нас санитарная остановка. Кооператив «Гигиена-Плюс» — лучший в Москве!» Иностранцы платили валютой — доллары, марки, йены. Кооператив процветал. Рядом с ларьком «Интим» поставили ещё один — с пивом и хот-догами. Пиво чешское, настоящее, в бутылках. Презервативы шли на ура — по два рубля, но для иностранцев — доллар.

Гиви и его брат Алик стали уважаемыми людьми. Купили «волги», потом «мерседесы». Открыли ещё один кооператив — кафе «Кавказ» на Новом Арбате.

А солдатики менялись. Одни дембельнулись — уехали домой с деньгами, кто-то женился, кто-то спился. Других привозили новых. Голубоглазого звали, говорят, Лёша. Из-под Вологды. Сначала не хотел, плакал. Потом привык. Потом сам просил дозу.

Толя однажды летом снова туда зашёл — машина стояла в ремонте. Увидел Лёшу у входа — стоит, курит Marlboro, глаза пустые. — Здравствуйте, дядя Толя, — сказал Лёша. Откуда знал имя — неизвестно. — Здравствуй… Как ты? — Нормально. Дембель через месяц. Деньги есть. Дом матери построю. Толя кивнул. Не знал, что сказать.

Осенью 1988-го случилась заварушка. Честный офицер — майор Иванов из стройбата, последний, кто сопротивлялся, написал жалобу в военную прокуратуру. Приехали проверяющие. Начали копать. Братва среагировала мгновенно. Майора нашли в лесу под Серпуховом — повесился, якобы. Поставки солдатиков продолжились. Только теперь уже не по сто рублей с головы, а по двести.

Иностранцы платили всё больше — курс доллара рос. Кооператив «Гигиена-Плюс» стал легендой. В путеводителях для иностранцев — на чёрном рынке — появился пункт: «Three Stations Square Toilet — best service in Moscow».

Толя в 1989-м уволился из НИИ — перестройка, сокращения. Открыл свой кооператив — ремонт радиотехники. Дело пошло.

Однажды, в 1990-м, проезжая мимо площади, он увидел: туалет закрыт на реконструкцию. Вывеска снята. Ларьки тоже. Говорят, братва перегнула — начали иностранцев грабить, дозы солдатикам увеличили. Кто-то из туристов пожаловался в посольство. Приехали КГБэшники, всех повязали. Гиви и Алик уехали в Америку — по израильской визе, через Вену.

Туалет открыли заново — муниципальный, как раньше. Вход — пять копеек. Пахло хлоркой. А солдатики стройбата уехали в Афган — война ещё шла.

Толя проезжал мимо и думал: вот и перестройка. Началось с кооператива в сортире, закончилось — тем же сортиром. Но уже без валюты. И без голубоглазого Лёши — тот, говорят, так и не дембельнулся. Доза последняя оказалась слишком сильной.

1991-й наступал. Союз трещал по швам .А площадь трёх вокзалов стояла. И туалет стоял

Глава 4 Девяностые. Кровь, спирт «Роял» и дыни с сюрпризом

Девяностые. Кровь, спирт «Роял» и дыни с сюрпризом

Август 1991-го ударил путчем, танками на улицах и запахом бензина. Союз рухнул, как пьяный на асфальт. К январю 1992-го уже была Россия, цены отпустили, ваучеры раздали, а по Москве пошли первые перестрелки.

Площадь трёх вокзалов превратилась в базар. Вокруг перехода выросли палатки: сигареты, джинсы, кассеты, водка польская и финская. Туалет снова стал муниципальным — вход бесплатный, но внутри всё развалилось: унитазы разбиты, стены в граффити «Анархия», бумага — только своя газета приносить.

Анатолий Петрович Смирнов к тому времени свой кооператив закрыл — налоги съели всю прибыль. Вернулся в НИИ, но там зарплату не платили полгода. Жили на огороде в Подмосковье и на то, что Ленка подрабатывала переводчицей у иностранцев. Галина торговала на рынке китайскими пуховиками.

Толя проезжал мимо площади редко — бензин стал золотым. Но в июне 1993-го пришлось: «девятка» сломалась окончательно, продал на запчасти, купил проездной на метро. Спускаясь в переход, он не узнал место. У входа в туалет стоял здоровый мужик в камуфляже, с протезом вместо левой ноги, на груди — орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Рядом — ещё трое таких же: бороды, татуировки афганские, глаза пустые и злые одновременно. На ларечке рядом — надпись от руки «Спирт РОЯЛ. 0,5 — 5000 рублей». Бутылки с синей этикеткой, разбавленный технический спирт с красителем — но пили все, потому что дешевле водки в десять раз.

Один из афганцев — тот, с протезом — кивнул Толе: — Заходи, дядя. Чисто у нас, порядок навели. Толя зашёл. Внутри — ремонт самопальный: унитазы починили, плитку отмыли, даже бумагу туалетную положили — «Заря», 36 метров за 300 рублей. Кабинки работают по-старому: шёпот, хлопанье дверей. Только теперь солдатики другие — молодые, но уже с глазами, как у стариков.

Толя спросил у афганца с протезом — звали его Сергей, позывной «Крот»: — Вы кто такие? — Стройбат, дядя. Афган прошли. Вернулись — а нас на хуй послали. Зарплату не платят, часть расформировали. Вот и взяли дело в свои руки. Площадь наша теперь. Туалет наш. Ларёк наш. — А кавказцы где? Крот сплюнул.— Уехали. Кто в Америку, кто в тюрьму. Мы их вежливо попросили. Сказали: место освободите, братья. Они не поняли по-хорошему — пришлось объяснить по-плохому. Двоих в реку пустили, остальные сами собрали чемоданы.

Толя кивнул. Понял. Афганцы вернулись из войны другими. В Афгане они не только строили, но и воевали — охрана колонн, засады, мины. Многие из стройбата стали настоящими бойцами. Вернулись в 1989–1991, а тут — страна развалилась. Офицеры нищие, солдаты голодные. Они и решили: хватит быть мясом. Сами возьмём .Сначала просто порядок навели: бомжей разогнали, цыган, воров. Поставили ларек со спиртом «Роял» — круглосуточный. Пили все: таксисты, милиция, беженцы.

Потом — солдатиков начали поставлять сами. Офицеры российской армии — те, что остались, — стали подвозить пацанов со всех частей Москвы: из Таманской, из Кантемировской, из Подольска. Машинами «Урал» привозили по вечерам. Офицеры получали по 50 тысяч с головы в месяц — на те деньги можно было квартиру купить, в дальнем Подмосковье конечно. Солдатики работали. Клиенты — те же: командировочные, иностранцы (теперь без гидов, сами находили), местные. Цены — в долларах. Доллар по чёрному курсу — шесть тысяч рублей.

Рядом с туалетом появились нищие: беженцы из Абхазии, из Нагорного Карабаха, из Таджикистана. Дети-сироты из детдомов, бабки. Все просили милостыню. Но платили мзду афганцам — 30 % с выручки. Кто не платил — уходил с площади с переломами. Крот и его бригада — человек двадцать — жили в бывшем общежитии части на Каланчёвской. Оружие — автоматы, гранаты, привезённые из Афгана.

Милицию купили: майор местный получал ящик «Рояла» в неделю и конверт зелени и закрывал глаза. Но в 1994-м пришли солнцевские. Солнцевская ОПГ — одна из самых сильных в Москве. Контролировали запад города, гостиницы, казино. Решили расшириться на вокзалы — золотоносное место. Сначала переговоры. Приехал авторитет по кличке Микроб — невысокий, толстый, в малиновом пиджаке. Сел с Кротом в ларьке, выпили «Рояла». — Площадь ваша, уважаемые. Но мы хотим долю. Пятьдесят процентов. И солдатиков нам половину. Крот улыбнулся. — Иди откуда пришел, Микроб. Микроб уехал.

Через неделю началась война. Первый налёт — ночью. Десять солнцевских на «бэхах» приехали, с битами, цепями, ножами. Афганцы ждали: мины-сюрпризы у входа в переход, автоматы из окон общежития. Троих солнцевских убили на месте, двоих ранили. Остальные уехали.

Ответка пришла через три дня. Подожгли ларек с «Роялом». Взрыв — бутылки полетели, огонь до неба. Двоих афганцев сожгли заживо. Потом — перестрелки каждую неделю. Убивали друг друга у вокзалов, в переходах, на перронах. Милиция не вмешивалась — получала от обеих сторон.

Толя однажды попал под разборку: шёл из метро, вдруг очереди — трассера в темноте. Упал за палатку, пролежал полчаса. Вылез — кровь на снегу, двое лежат.

К лету 1995-го афганцы держались. Потому что у них появился новый бизнес — героин. По старым афганским каналам. Через Таджикистан, знаменитый поезд «Душанбе — Москва». Сначала прятали в дынях — разрезали, вынимали мякоть, закладывали пакеты, зашивали. Пограничники брали мзду. Потом умнее: керамическая посуда из Средней Азии, двойные стенки. Вазы, чайники, пиалы. Внутри чистый героин. На вокзале встречали свои, разгружали. Героин шёл по всей Москве.

Афганцы богатели. Купили «джипы», оружие новое — из Чечни уже война пошла. Солнцевские тоже хотели долю наркоты. Новый наезд — в 1996-м. Большая стрелка на нейтральной территории — в Измайлово. Крот приехал с десятью бойцами. Микроб — с двадцатью. Говорили три часа. В итоге — мир. Площадь трёх вокзалов осталась за афганцами. Солнцевские взяли долю в героине — 30 %. И солдатиков половину. Война кончилась.

Но площадь изменилась навсегда. Нищие платили больше. Беженцев стало больше — чеченская война. Дети просили не копейки, а доллары. Ларек с «Роялом» отстроили заново — железный. Спирт лился рекой.

Толя в 1997-м ушёл на пенсию. НИИ закрыли. Жили на то, что Ленка вышла замуж за немца и уехала в Берлин. Проезжая мимо площади на автобусе — машины давно не было — он смотрел в окно: туалет стоит, ларек стоит, афганцы стоят. Только Крота уже нет — убили на стрелке. Новый бригадир — молодой, с афганской бородой, но уже в кожаной куртке. А солдатики всё те же — молодые, красивые, с пустыми глазами. Героин идёт поездом. Дыни уже не нужны — целые вагоны посуды.

Площадь трёх вокзалов — центр Москвы. Сердце России. И туалет в центре этого сердца.

Глава 5 "Чехи". Кровь на асфальте и гексоген в кабинках

"Чехи". Кровь на асфальте и гексоген в кабинках

Осень 1998 года в Москве пахла бензином, страхом и деньгами. Кризис грянул в августе — дефолт, рубль рухнул, банки лопнули, люди стояли в очередях за гречкой.

Но на площади трёх вокзалов жизнь кипела: базар работал, ларек с «Роялом» торговал, туалет приносил доход. Афганцы держали район уже пятый год. После войны с солнцевскими они расслабились. Новый бригадир после смерти Крота — парень по кличке Бизон (здоровый, как танк, с бычьей шеей и взглядом, от которого молоко скисало). Бизон прошёл Афган полностью — от Кандагара до Кабула, два ранения, контузия. Вернулся, собрал пацанов, взял площадь.

Деньги от героина шли — поезд «Душанбе–Москва» ходил регулярно, посуда с двойным дном привозила много. Но хватка ослабла. Бизон пил «Роял» литрами, пацаны обзавелись квартирами, «гранд-чероки». Солдатиков привозили меньше — офицеры российской армии теперь требовали больше, а часть пацанов сами бежали в криминал. Нищие на площади платили мзду нерегулярно. Героин разбавляли — качество падало.

А в это время в Москву хлынули чеченцы. После первой войны многие уехали в столицу — кто бизнесом, кто криминалом. Авизовские аферы — фальшивые платежки на миллиарды — сделали их миллионерами. Нефть чеченскую качали налево, продавали через подставные фирмы. Деньги немерянные. Купили дома в Барвихе, «мерседесы» 600-е. Чеченская ОПГ в Москве была одна из самых жёстких. Лидер некто Аслан, по кличке Волк. Молодой, тридцать пять, но уже легенда: прошёл войну, потерял брата в Грозном, ненавидел русских люто. Подмял под себя Юго-Запад Москвы, гостиницы, рынки.

Решил расшириться на вокзалы — золотоносное место, плюс транспортный узел для героина. Сначала разведка. Чеченцы приехали на площадь под видом торговцев. Посмотрели: афганцы дряблые, охрана слабая, ларек один. Волк сказал своим: «Берём». Стрелку назначили на ноябрь 1998-го. Место — заброшенная промплощадка бывшего АЗЛК, недалеко от ЗИЛа. Пустыри, ржавые цеха, никто не мешает. Бизон согласился на переговоры — думал, поделят по-мирному. Взял с собой пятнадцать пацанов, все со стрелковкой: АКМы, ТТ, пару калашей "ублюдков". Поехали на трёх «гранд-чероки» и бронированном «мерседесе» S600 — гордость Бизона, купленном на героиновые деньги.

Чеченцы приехали раньше. За неделю. Вырыли окопы полного профиля — как в горах: глубина по пояс, маскировка из мусора и досок. Посадили туда стрелков с ПКМ на сошках, ленты с бронебойно-зажигательными патронами. РПГ-18 «Муха» десять штук. Реактивные огнемёты «Шмель» четыре. Снайпер с СВД на чердаке цеха. Волк с охраной стоял на виду — десять человек, в камуфляже. Якобы для переговоров.

Афганцы подъехали в полдень. Вышли из машин, рассредоточились. Бизон пошёл вперёд, руки в карманах куртки. — Аслан, давай по-людски. Район наш, кровь пролили за него. Долю хотите — дам тридцать процентов. Героин поделим пополам. Волк улыбнулся белозубо, холодно. — Бизон, ты старый стал. Район теперь наш. Всё. Уходите по-хорошему — живыми. Бизон матюкнулся. — Иди на хуй, чех.

И в этот момент чеченцы открыли огонь. Сначала снайпер — голова одного афганца разлетелась, как арбуз. Потом ПКМы заговорили — трассеры пошли по машинам. Бронебойно-зажигательные пробивали «чероки», люди падали, не успев выстрелить. Афганцы открыли ответный огонь — хаотично, в панике. Двое чеченцев упали, но окопы спасли остальных. Потом «Мухи» — гранаты полетели в машины. Один «чероки» взорвался, бензобак рванул. Бизон побежал к своему «мерседесу», крича: «Отходим!» Залез внутрь, шофёр завёл мотор. И тут «Шмели». Термобарические заряды ударили точно. Первый в капот «мерседеса». Машина вспыхнула, как спичка. Бизон хотел выскочить, но второй «Шмель» накрыл его прямой наводкой. Огонь, взрыв — Бизон сгорел заживо внутри бронированного салона. «Мерседес» S600 превратился в факел. Из пятнадцати афганцев выжило трое — раненые, ползли по асфальту. Чеченцы добили их ножами. Ни переговоров, ни пощады.

Площадь трёх вокзалов перешла к чеченцам. Волк сразу купил всех, кого нужно. Чинуши из мэрии Москвы — Лужков ещё правил — брали деньги пачками. Кто не брал — получал угрозы: семья, дети. Один замначальника ГУВД отказался — через неделю его машина взорвалась у дома.

Афганцев добили быстро. Выживших прессовали: силовики получили команду — связи со скинхедами и РНЕ (Русское национальное единство). Обыски, аресты, подбросы оружия. Кто не сел — уехал из Москвы или лёг на дно. Чеченцы подмяли район полностью. Туалет стал их крепостью. Сначала — ремонт снова. Плитка чёрная, двери стальные, камеры наблюдения (редкость в 1999-м). В кабинках — по-старому бизнес с солдатиками, но теперь под жёстким контролем.

Но главное — подвал. Под туалетом вырыли лабораторию. Хранили гексоген, привезённый из Чечни. Смешивали с алюминиевой пудрой, фасовали. Именно из этого туалета, летом 1999-го, пошли машины с гексогеном под видом стройматериалов и сахара. Тонированные «гранд-чероки», сопровождение — машины ГАИ за отдельную плату. Гаишники с мигалками впереди — чтобы без досмотра. Гексоген закладывали в подвалы жилых домов. На Гурьянова, на Каширке …

Толя Смирнов в те дни жил тихо — пенсия маленькая, огород, телевизор. Смотрел новости: взрывы, сотни погибших. И думал: откуда взрывчатка? Не из Чечни же везти через посты. А взрывчатка была из туалета на площади трёх вокзалов.

Чеченцы правили недолго — после взрывов началась вторая война. ФСБшники вышли на след, но не на туалет — на других. Волк уехал в Чечню, воевать. Площадь снова сменила хозяев — пришли другие.

Но туалет остался. В 2000-х его отремонтировали по-муниципальному. Камеры, плитка, вход бесплатный. Только в подвале, говорят, до сих пор запах — лёгкий, химический.

А площадь трёх вокзалов стоит. Поезда приходят и уходят. Люди спешат.И нужда — вечная. Толя умер в 2015-м — тихо, во сне. Галина пережила его на пять лет.

А туалет живёт. Потому что история России — это история нужды. И тех, кто на ней зарабатывает.

Глава 6 Сытые нулевые. Нефть, экспаты и японские унитазы

Сытые нулевые. Нефть, экспаты и японские унитазы

К 2000-му году Москва начала отходить от шока. Путин пришёл к власти, нефть пошла вверх — сначала двадцать долларов за баррель, потом тридцать, потом пятьдесят. Деньги потекли рекой. Стабильность, вертикаль, никаких войн на улицах. Бандитов либо посадили, либо сделали бизнесменами. Чечня постепенно затихала.

Площадь трёх вокзалов тоже изменилась. Базар потихоньку снесли — Лужков решил «благоустроить». Палатки убрали, поставили новые ларьки — аккуратные, с логотипами. Спирт «Роял» исчез, вместо него — пиво в бутылках и шаурма. Туалет закрыли на реконструкцию — сначала на год, потом на два.

Анатолий Петрович Смирнов к тому времени уже был на пенсии. Жил в той же квартире в Тёплом Стане, огород забросил — цены в магазинах упали, продукты появились. Ленка с мужем-немцем приезжала летом с внуками. Толя остался один, но не жаловался: телевизор, дача кооперативная, пенсия индексировалась.

Он иногда ездил мимо площади на автобусе — смотрел, как всё меняется. В 2003-м началась большая стройка. Лужков решил превратить Комсомольскую площадь в «европейский хаб». Снесли старые склады, особняк купца-старообрядца конца XIX века — красивый, в стиле арт-нуво, с лепниной, ковкой, башенками. Говорили, миллионщик строил для любовника-солдата! Но Лужкову было плевать — «точечная застройка», откаты, всё по-старому. Особняк снесли за ночь, вывезли кирпичи.

На его месте и рядом вырос бизнес-центр — огромный, стеклянный, с названием «Три вокзала Плаза». Тридцать этажей, офисы класса А, аренда — тысяча долларов за квадрат в год. Приехали иностранцы: Shell, BP, Exxon, Siemens, IBM. Представительства, филиалы, экспаты с жирными зарплатами и пакетами релокации. Рядом — отели новые: Hilton, Marriott.

Площадь выложили гранитом, поставили фонтаны, лавочки. Плитку меняли каждые полгода — то жёлтую, то серую, то с узором. Бордюры — тоже. Подрядчики мэрии зарабатывали миллиарды. Лужков в своей кепке приезжал на открытия, резал ленточки.

А туалет? В 2006-м его выкупила международная транснациональная корпорация Water Closets International — сеть премиум-туалетов из Японии и Европы. Заплатили мэрии огромные деньги за аренду на 49 лет. Старый подземный туалет снесли полностью. Построили новый — наземный павильон, стекло, сталь, дизайн от итальянского архитектора. Вывеска светодиодная: «WC International — Luxury Restrooms». Вход — 50 рублей, но для держателей карт бизнес-центра — бесплатно. Внутри — рай. Унитазы Toto и Kohler: с подогревом сидений, автоматической крышкой, биде-функцией, сушкой тёплым воздухом, дезодорацией. Музыка тихая — джаз или классика. Освежители с ароматами лаванды и цитруса. Раковины с сенсорными кранами, мыло L’Occitane. В отдельном коридоре автоматы: презервативы Durex, Trojan, лубриканты на водной основе, влажные салфетки, даже тесты на беременность и ВИЧ — всё для удобства. «Чтобы клиентам было комфортнее», — говорил менеджер корпорации в интервью «Коммерсанту».

А бизнес по-старому. Солдатики никуда не делись. Офицеры частей теперь уже с погонами новой российской армии — привозили пацанов по вечерам и выходным. Только теперь не нищие стройбатовцы, а аккуратные, из хороших частей: десантники, мотострелки, даже из Кремлёвского полка. Красивые, спортивные, английский учат — экспаты требуют.

Основные клиенты иностранные менеджеры из «Трёх вокзалов Плаза». Англичане, немцы, американцы, французы. После работы стресс снять, перед поездом в аэропорт расслабиться. Платят в евро или долларах курс выгодный. Корпорация официально не знает «это частная жизнь клиентов». Но охрана в доле, менеджер тоже.

Толя однажды зашёл в 2008-м, нефть по 147 долларов, все богатые. Заплатил 50 рублей, прошёл внутрь. Унитазы жужжат, вода сама льётся, музыка играет. В кабинке — шёпот, как раньше. Только теперь на английском: — …fifty euro, quick…— Hundred, darling, I’m from Goldman Sachs… Толя вышел, покачал головой. Всё то же, только дороже и чище.

Площадь блистала. Фонтаны, подсветка, плитка новая — уже третий раз за год. Лужков приезжал, хвалил: «Москва — европейская столица!»

Экспаты жили в апартаментах рядом, ездили на BMW и Audi, пили в ирландских пабах. Солдатики зарабатывали — по 200 долларов за вечер, домой отправляли, матери квартиры покупали.

Корпорация Water Closets International расширялась — открыли ещё в Шереметьево, в Домодедово. Акции на бирже росли.

Толя смотрел новости: нефть, Газпром, олимпиада в Сочи обещают. Стабильность. А в туалете — стабильность вечная.

В 2010-м Толя последний раз проехал мимо. Бизнес-центр сиял, унитазы жужжали, экспаты спешили.Он улыбнулся: от абрикосов в Сухуми до японских биде — вся жизнь прошла через этот туалет.

И площадь трёх вокзалов стояла. Поезда приходили и уходили. Люди спешили. Нефть росла. Деньги текли.

А нужда — вечная. И бизнес на нужде — тоже.

Глава 7 Пролог: Особняк Каланчёва. Грехи и фаянс

Пролог: Особняк Каланчёва. Грехи и фаянс

Москва, 1898 год. Площадь, тогда ещё Каланчёвская, бурлила: три вокзала — Николаевский, Ярославский, Рязанский — гудели паровозами, толпы приезжих, извозчики, лотки с пирожками. Поезда привозили товары из Европы, а с ними — новые идеи, моду, пороки.

На углу площади, где теперь стеклянный монстр «Три вокзала Плаза», стоял особняк. Не просто дом — шедевр. Построен в 1896–98 годах по проекту молодого архитектора, вдохновлённого Шехтелем (официально его учеником). Асимметричный фасад: волнообразные линии модерна, майоликовая плитка с ирисами и лилиями, эркеры, башенка с витражами в форме бабочек. Кованая ограда с растительными мотивами, входная дверь дубовая, с резьбой в виде саламандр (символ борьбы добра со злом, как в старообрядческих притчах).

Владелец Иван Фёдорович Каланчёв, купец первой гильдии, старообрядец поморского согласия, миллионщик от текстильных фабрик в Иваново-Вознесенске и торговли чаем с Китаем. Родом из крестьян, но разбогател честно или почти честно. Высокий, сухощавый, с бородой по пояс, глаза острые, как у волка.

Жена умерла рано, детей не было — «Грехопадение в молодости», шептались в старообрядческой общине на Рогожском. Особняк был его гордостью. Внутри тайная молельня на втором этаже: иконы древнего письма, скрытая за панелью с мозаикой морской волны. Лестница как волна, перила в форме лиан. Витражи с орхидеями символ возрождения. Каланчёв говорил: «Дом — как душа: снаружи красота, внутри — борьба».

Но душа его была тёмной. Иван Фёдорович был содомитом. В молодости, в торговых поездках по Европе, попробовал «греха французского». Вернулся и не смог остановиться. «Не согрешишь — не покаешься», — повторял он, замаливая в молельне после ночных оргий. Свальный грех устраивал в подвале особняка: приглашал купцов-единомышленников, тех, кого называли «жопошниками» — богатых, женатых, но предпочитавших дамам дюжих парней.

Парней поставлял поручик Зеленко — молодой малоросс из казарм железнодорожных войск по соседству. Красавец: усы чёрные, глаза зелёные, фигура атлетическая. Каланчёв совратил его первым в бане на Неглинной, под морфием (модная штука из аптеки, от «нервов»). Зеленко подсел на иглу, вошел в нужду — купец заставлял поставлять солдат: молодых, крепких, из деревни. «Служба Отечеству — свята, а служба мне — прибыльна», — шутил Каланчёв.

А бизнес родился из нужды. В 1899 году Каланчёв открыл первый в Москве платный общественный ватер-клозет — прямо на площади, в пристройке к особняку. Идея из Европы: чистота, комфорт для приезжих. Заказал из Германии — Villeroy & Boch: унитазы фаянсовые, белые, с ручкой смыва, умывальники с кранами. Чугунные батареи парового отопления французские, чтобы зимой тепло. Пол метлахская плитка, стены кафель. Вход 5 копеек, за чистоту.

Туда Зеленко приводил солдатиков. Кабинки большие, с замками. Купец приглашал «жопошников» — других миллионщиков, кто предпочитал солдат дамам. Бизнес процветал: входные 5 копеек + услуги внутри.

Среди «клиентов» — молодой Генрих Ягода, тогда ещё Енох Гершенович, приехавший в Москву нелегально. Худой еврейский парень из Рыбинска, анархист, прятался от полиции. Купцы звали его «Ягодка» — за нежную кожу и покорность. Ягодка зарабатывал много: обслуживал Каланчёва и гостей. Потом ушёл в революцию — но связи остались.

Каланчёв помогал революционерам: деньги от «жопошников» шли на бомбы и листовки. Беглых прятал в подвале туалета — там потайная комната за унитазами. «Грех — топливо для добра», — говорил он.

Особняк сиял до 1917-го. После революции — коммуналка, потом склад. В 2004-м снесли под бизнес-центр.

Но туалет остался — традиция. А площадь — вечная.

... И так началась история туалета на площади трёх вокзалов — с греха купца Каланчёва, старообрядца и содомита, построившего особняк в стиле арт-нуво и первый платный ватер-клозет с немецким фаянсом. Особняк стоял гордо: фасад с волнами, мозаика ирисов, тайная молельня. Оргии в подвале, солдатики от поручика Зеленко, морфий, «Ягодка» — будущий нарком НКВД.

Революция смела всё. Каланчёва расстреляли в 1918-м — как эксплуататора. Зеленко пропал в Гражданской. Ягода поднялся — помнил корни. Туалет национализировали, но бизнес возродился — в новом виде

Глава 8 Григорий из Сибири. Заговор в туалете

Григорий из Сибири. Заговор на метлахской плитке

Москва, сентябрь 1905 года. Революция кипела: стачки, баррикады, манифест 17 октября ещё впереди. Поезда на Каланчёвскую площадь приходили переполненные — беженцы из Петербурга, рабочие, студенты, странники. Воздух пах угольным дымом, потом и страхом.

Из вагона третьего класса Ярославской железной дороги вышел мужчина. Высокий, худой, волосы длинные, чёрные, борода густая, глаза горящие, как угли. На нём поддёвка крестьянская, сапоги пыльные, в руках мешок с сухарями и котомка. Григорий Ефимович Распутин, из села Покровское Тобольской губернии. Ещё не знаменитый «старец», а просто странник, идущий в монастыри за правдой. Поездка была долгой — от Тюмени до Москвы неделя.

Григорий вышел на перрон, перекрестился на вокзальные купола. Ноги затекли, мочевой пузырь давил. Он огляделся: толпа, крики, извозчики. Увидел вывеску на пристройке к особняку «Ватер-Клозетъ. 5 коп. Чистота и удобство». Григорий усмехнулся: «Европа, мать её». Сунул монету кассиру — толстому немцу в жилете — и вошёл. Внутри — чудо. Пол метлахская плитка, чёрно-белая шахматная клетка, как в масонских ложах (Григорий потом узнает). Стены кафель белый, блестящий. Унитазы — Villeroy & Boch, немецкие, с цепочкой для смыва. Умывальники фарфоровые, краны никелированные. Батареи чугунные, французские, паровое отопление — тепло. Пахло карболкой и лимоном. Григорий зашёл в кабинку, справил нужду. Вышел к умывальнику — вода горячая, мыло душистое.

И тут его заметили. В крайней кабинке сидел Иван Фёдорович Каланчёв — купец, хозяин особняка и туалета. Он только что закончил «дела» с молодым солдатом — поручик Зеленко привёл свежего, из ж/д войск. Каланчёв поправил бороду, вышел, увидел странника. Глаза в глаза. Каланчёв замер. В Григории было что-то — сила, гипноз, сибирская дикость. Купец, сам старообрядец, почувствовал: этот — не простой.

— Брат во Христе, — сказал Каланчёв тихо. — Откуда путь держишь?— Из Сибири, батюшка. В монастыри иду, грехи замаливать. Каланчёв улыбнулся. — Грехи? Все мы грешны. Не согрешишь — не покаешься. Пойдём, поговорим. Он повёл Григория за стену — потайная дверь за унитазами, незаметная. В тайную комнату. Комната была большая: стол дубовый, иконы древние в киотах, лампады. Стены обиты бархатом. На полу — та же метлахская плитка, шахматная. В углу — масонские символы скрытые: циркуль, наугольник — купцы играли в ложи, для связей с Европой.

Здесь собирались заговорщики — купцы-старообрядцы, ненавидящие Романовых. Царя звали антихристом — за реформы, за японскую войну, за «немку» на троне. Планировали ослабить династию: внедрить «святого» в круг царицы, сеять смуту. Каланчёв ввёл Григория. За столом — пятеро: Морозов, Рябушинский-подобные, богатые, бородатые. Пили чай из самовара.

— Братья, вот — человек Божий из Сибири. Григорий сел. Глаза горели. Рассказал о видениях, о хлыстовстве в молодости (секта, радения, грех для спасения). Купцы слушали, кивали. Каланчёв сказал: — Григорий Ефимович, Россия гибнет. Царь — слаб, окружён масонами и евреями. Нужно святого мужа в Петербург, к царице. Она верующая, наследника лечит. Ты — тот.

Григорий задумался. — Грешен я, братья. Женщин люблю, вино. — Тем лучше, — усмехнулся Каланчёв. — Не согрешишь — не покаешься. Царица увидит в тебе страдальца. Дали деньги — тысячу рублей, огромные. Обещали больше.

Заговор родился в туалете, на шахматной плитке. Григорий уехал в Петербург. Через знакомых монахов — к царице. Остальное — история

Глава 9 Тайная комната за стеной

Тайная комната за стеной общественного ватер-клозета на Каланчёвской площади была не просто подвалом или чуланом — это был настоящий храм порока и заговора, скрытый под маской благочестия.

Доступ к ней открывался через потайную дверь в крайней кабинке: нужно было нажать на скрытый рычаг под фаянсовым унитазом Villeroy & Boch (немецкая хитрость, заказанная Каланчёвым специально у мастеров из Берлина). Дверь бесшумно отъезжала в сторону, открывая узкий коридор, выложенный той же метлахской плиткой — чёрно-белой шахматной клеткой, как в масонских ложах Европы, которые купец видел в своих поездках по Германии и Франции. Пол этот символизировал дуализм мира: добро и зло, грех и покаяние, царь и народ — всё в вечной борьбе.

Коридор спускался вниз по винтовой лестнице из кованого железа с орнаментом в виде переплетающихся лиан и саламандр (саламандра — символ старообрядцев, выживающий в огне, как вера в гонениях). Лестница вела в комнату площадью около тридцати квадратных метров — просторную для подвала, с высоким потолком (более трёх метров), чтобы не чувствовать клаустрофобии во время долгих заседаний.

Стены были обиты тёмно-красным бархатом, привезённым из Лиона — глухим, поглощающим звук, чтобы ни один шёпот не просочился наверх, в туалет. На стенах иконы древнего письма: строгие лики Спаса, Богородицы, Николы Можайского, но с тайными деталями — в углах икон скрытые масонские символы: глаз в треугольнике, циркуль и наугольник, переплетённые с крестом. Это был синтез: старообрядческая вера с европейским вольнодумством, которое купцы впитали в торговых домах Гамбурга и Парижа.

В центре комнаты массивный дубовый стол на львиных лапах, покрытый зелёным сукном для игры в карты или... для других утех. Вокруг двенадцать стульев с высокой спинкой, резьбой в виде виноградной лозы (символ греха и плодородия). Над столом люстра из хрусталя Богемии, но с лампадами вместо свечей — вечный огонь, как в храме.

В углу печь изразцовая, голландская, с сюжетами из Библии: грехопадение Адама и Евы, Каин и Авель, но с эротическим подтекстом — фигуры обнажённые, как в запрещённых гравюрах. Печь топилась дровами из потайного хода, чтобы дым не шёл наверх.

По стенам полки с книгами: запрещённые старообрядческие трактаты, масонские ритуалы на французском, эротические гравюры Обри Бердслея (тайно привезённые из Лондона), медицинские атласы по "мужской любви" из Вены. Ещё — бутылки коньяка Hennessy, абсента из Швейцарии, морфий в ампулах от Bayer.

В нише алтарь для "радений": ковёр персидский, подушки шёлковые, для свального греха. Здесь купцы "замаливали" — после оргий с солдатами, привозимыми Зеленко.

Акустика комнаты была идеальной: шёпот слышан везде, но снаружи тишина. Вентиляция через скрытые трубы в унитазы наверху (гениальная инженерная мысль Каланчёва).

Здесь проклинали царя: "Антихрист на троне, немка-ведьма рядом, династия падёт!" Здесь планировали внедрить "святого" в Петербург. Здесь дали деньги Распутину — в 1905-м, после его визита в туалет.

Комната пережила революцию — купцы прятали там золото и революционеров. В 1918-м её нашли чекисты, но тайну унесли с собой. А в 2004-м, при сносе особняка, бульдозер задел стену — и комната осыпалась. Только плитка метлахская осталась в музее — как напоминание.

Тайная комната — сердце заговора, греха и истории России

Глава 10 Эпизод: Первое заседание

Эпизод: Первое заседание в тайной комнате. Сентябрь 1905 года

Вечер 15 сентября 1905 года выдался дождливым. Москва гудела: слухи о стачках на фабриках, о баррикадах в Пресне, о том, что царь слаб, а японцы победили флот. Поезда на Каланчёвскую площадь приходили с опозданием — паровозы кашляли угольным дымом, пассажиры вываливались мокрые, уставшие.

Григорий Распутин только что справил нужду в кабинке ватер-клозета. Вода из немецкого унитаза смыла дорожную пыль, руки он вымыл под никелированным краном, чувствуя, как горячая вода расслабляет затёкшие пальцы. Он вышел — и встретил взгляд Ивана Фёдоровича Каланчёва. Купец был в длинном сюртуке, борода седая, глаза острые. Он только что закончил с солдатом — молодым, белокурым, из ж/д войск, которого привёл поручик Зеленко. Солдат ушёл, красный, с монетой в кармане, а Каланчёв поправил брюки и кивнул страннику.

— Пойдём, брат Григорий. Есть разговор. Распутин, ещё не зная, кто перед ним, почувствовал силу — тёмную, притягательную. Пошёл. Потайная дверь в крайней кабинке открылась с тихим шипением — рычаг под унитазом. Коридор вниз, винтовая лестница, холод плитки под сапогами. Воздух изменился: ладан, морфий, мускус.

Они вошли в комнату. Это было первое настоящее заседание с участием Григория — хотя комната собирала купцов уже годы. В центре дубовый стол, зелёное сукно. Люстра с лампадами горела тускло, отбрасывая тени на бархат стен. Печь изразцовая потрескивала, грея воздух. На столе самовар, чай в стаканах с подстаканниками, бутылка абсента, ампулы морфия.

За столом шестеро купцов, все старообрядцы первой гильдии: Каланчёв во главе, рядом похожий на Морозова (текстильщик из Иваново), Рябушинский-подобный (банкир), двое из чайной торговли, один фабрикант сукна. Бороды длинные, глаза горят. Все в сюртуках, но расстёгнутых — жарко от печи и предвкушения.

Поручик Зеленко стоял в углу — худой, глаза мутные от морфия, в форме, но мундир расстёгнут. Рядом два солдата: один белокурый, только что обслуживший Каланчёва, другой тёмный, крепкий малоросс, новенький.

Купцы встали, перекрестились двуперстно на иконы. — Братья во Христе, — начал Каланчёв низким голосом. — Вот человек Божий из Сибири. Григорий Ефимович. Видения имеет, силу. Григорий сел. Глаза его обвели комнату: иконы строгие смотрят, но в воздухе запах греха. Он почувствовал возбуждение — знакомое, от радений в секте.

Купцы налили чай, но в чай абсент. Григорий выпил — горло обожгло, голова закружилась.

Разговор начался с политики. — Царь — антихрист, сказал один, толстый, с красным лицом. — Немка-ведьма его околдовала. Наследник болен — кровь жидовская. Династию надобно ослабить. — Внедрить святого мужа к царице, — подхватил Каланчёв. — Она верующая, молитвами лечит сына. Если наш человек там — смуту посеем.

Все посмотрели на Григория.— Ты, Григорий, — сила имеешь. Гипноз глаз. Женщин любишь — тем лучше. Царица увидит страдальца. Григорий усмехнулся. — Грешен я, братья. Плоть слабая. — Не согрешишь — не покаешься, — хором сказали купцы.

Зеленко ввёл солдат. Белокурый разделся первым — мундир долой, тело белое, мускулы от службы. Лёг на ковёр в нише. Заседание перешло в ритуал. Григорий смотрел — глаза горели. Потом встал, подошёл ко второму солдату — тёмному малороссу.

Потом — покаяние: все на колени перед иконами, голые, тела в поту и семени. Били поклоны, шептали молитвы. Каланчёв достал кошелёк — тысяча рублей Григорию.

— В Петербург поедешь. К царице внедришься. Деньги дам большие. Григорий кивнул. Первое заседание закончилось на рассвете. Солдаты ушли, купцы оделись.

Заговор родился в стонах и семени. Россия изменилась навсегда.

Глава 11 Последний рубеж

Последний рубеж. Декабрь 1905 года

Москва горела. Декабрь 1905 года выдался морозным, минус пятнадцать, снег валил хлопьями, смешиваясь с пороховым дымом. Революция, начавшаяся в октябре всеобщей стачкой, переросла в вооружённое восстание. Пресня, Красная Пресня — баррикады из трамваев, телег, мебели. Рабочие дружины с маузерами и бомбами самодельными. Студенты, интеллигенция, эсеры, большевики — все вместе против царя.

Площадь Каланчёвская — три вокзала — стала ключевым узлом. Поезда привозили войска из Петербурга: Семёновский полк, гвардия, казаки. Но и революционеры держались: вокзалы — транспорт, связь с провинцией.

А в центре всего — туалет Каланчёва. После смерти купца в 1903-м (сердце не выдержало морфия и грехов) особняк перешёл к племяннику — тоже старообрядцу и революционеру. Туалет остался платный, 5 копеек, но теперь — штаб. Тайные комнаты под ним стали сердцем восстания в Москве. Склад оружия: маузеры из Швейцарии, бомбы от эсеров, динамит с фабрик. Иконы древние — для старообрядцев в дружине.

Руководил — Николай Бауман-младший, большевик из подполья. С ним — старообрядец Фёдор Морозов, потомок тех купцов, борода по пояс, глаза фанатичные. Дружина — пятьдесят человек: рабочие с Пресни, студенты МГУ, солдаты-перебежчики из ж/д войск, старообрядцы из Рогожской слободы.

Туалет — идеальная крепость: стены толстые, подвал глубокий, выходы потайные в особняк (уже баррикада), в переходы вокзалов.

Баррикадные бои начались 10 декабря. Пресня пала первой — артиллерия Семёновцев разнесла баррикады. Потом — центр. 15 декабря гвардия окружила площадь трёх вокзалов. Поезда из Петербурга прибыли ночью: вагоны с солдатами, пулемёты Максим, гранаты. Полковник Риман — жестокий, как в Пресне — отдал приказ: взять площадь, вокзалы очистить. Революционеры отступили к туалету и особняку. Особняк — баррикада: окна забиты мешками с песком, пулемёт на чердаке.

Туалет — последний рубеж. Внутри — тесно, душно. Запах пороха, пота, ладана. В кабинках — раненые, на унитазах — патроны. В подвале — тайные комнаты: склад бомб, иконы, самовар для чая.

Бауман командовал: «Держимся до последнего! Москва — сердце революции!» Морозов молился двуперстно: «Господи, не дай антихристу победить!» Солдаты гвардии — семёновцы в папахах — окружили.

Сначала — окопы вокруг площади. Пулемёты на перронах. Потом — штурм. Революционеры отбивались: из окон особняка — винтовки, бомбы летели в солдат. Гвардия забрасывала гранатами — взрывы рвали воздух, осколки били плитку. Один граната влетела в дверь туалета — разорвалась в коридоре, трое дружининников разорвало. Раненые кричали.

Морозов собрал старообрядцев в тайной комнате: «Братья, как в XVII веке — в огне спасёмся! Самосожжение — лучше сдачи антихристу!» Большевики спорили: «Товарищи, драться до конца!» Но силы кончались.

17 декабря — решающий штурм. Солдаты ворвались в особняк — рукопашная, штыки, крики. Революционеры отступили в туалет. Дверь забаррикадировали унитазами. Гвардия — гранаты одна за другой.

Морозов решил: поджечь. В подвале — керосин для лампад, динамит. Старообрядцы облили стены, пол, иконы. Бауман кричал: «Нет! Бороться!»

Но поздно.Спичка — огонь. Пламя взметнулось — керосин, дерево, порох. Туалет горел. Внутри — ад: люди кричали, тела корчились в огне. Большевики пытались тушить, но динамит рванул — взрыв разнёс крышу. Старообрядцы пели псалмы, обнимая иконы — древние лики плавились. Морозов стоял в центре, борода горела: «В огне спасёмся!» Сгорели заживо — пятьдесят душ. Гвардия отступила от жара. Площадь в дыму.

Но подземные тайные комнаты уцелели — глубокие, каменные. Огонь не дошёл. Там — оружие, документы, золото. Революция 1905-го подавлена. Но нити заговора остались — в подвале. До 1917-го.

Туалет сгорел — отстроили новый. Но сердце революции билось под землёй

Глава 12 Любера и татары. Облава на неформалов у сортира

Любера и татары. Облава на неформалов у Сортира. 1988–1989 годы

Конец 80-х в Москве был временем хаоса и свободы одновременно. Перестройка гремела по телевизору — Горбачёв говорил про гласность, кооперативы открывались как грибы после дождя.

Но на улицах другое. Молодёжь бурлила: панки с ирокезами на Арбате, хиппи в ЦПКиО с гитарами и травкой, металлисты в кожанках у "Горбушки", рокеры на мотоциклах "Ява". Фарцовщики толклись у "Интуриста" — джинсы Levi's, кассеты Metallica, жвачка Wrigley's.

А против них — "любера". Люберцы — подмосковный городок, заводы, общежития, качалки в подвалах. Оттуда приезжали на электричках — "зелёных собаках", как звали старые вагоны с деревянными сиденьями. Дюжие парни: качки в трениках "Адидас" (поддельных, из кооператива), майках с надписью "СССР", шеи толстые от "химии" — стероидов из аптек. Стрижка короткая, кулаки как кувалды. Лидеры — бывшие боксёры, борцы, просто уличные короли. Их идеология простая: "За здоровый образ жизни! Против наркоманов, панков, проституток!" Но на деле — чистка улиц под себя: грабёж, разборки, контроль территорий.

С ними иногда кооперировались казанские — "тяп-ляп". Из Казани приезжали на поездах: татары и русские, бритые, в кожанках, с цепями золотыми (фальшивыми). Организованные, как бригада: старшие — "авторитеты", младшие — "быки". Казанские были жёстче люберов — ножи, арматура, групповые избиения.

Площадь трёх вокзалов стала их охотничьим угодьем. Здесь сходились все: приезжие неформалы из провинции, фарцовщики, хиппи с гитарами, панки с окрашенными волосами. Электрички привозили "добычу" — модно одетых ребят с импортными шмотками.

Туалет — центр облав.

1988 год, лето. Жара, асфальт плавится. По площади толпа: таксисты, бабки с семечками, милиция лениво зевает. Любера приехали на "собаке" — человек тридцать. Вожак Серёга по кличке "Кабан", качок под два метра, плечи как у шкафа. Рядом казанские, десяток: лидер Тимур, татарин с золотым зубом, глаза узкие. Они сошлись у туалета — договорились заранее: поделить "урожай".

— Сегодня панков чистим, — сказал Кабан. — Адидасы ихние — наши. Тимур кивнул: — И бабки. Облава началась вечером. Первый "улов" — группа панков из Тулы. Четверо: ирокезы красные, кожанки с заклёпками, ботинки высокие импортные, на одном — кеды Converse от фарцовщика. Они приехали на концерт "Кино" в Лужники, но опоздали — решили погулять у вокзала. Любера окружили их у ларька с пирожками.

— Эй, чмошники! — крикнул Бизон. — Обувь снимай! Панки опешили. Один — высокий, с цепью на шее — попытался огрызнуться: — Пошли на х... Не успел. Кулак Кабана врезал в челюсть и парень упал. Казанские набросились: ногами, цепями. Кровь на асфальте.

Загнали за туалет — закуток тёмный, стены сырые, запах мочи вечный. Там — "обувание". — Снимай адидасы! — приказал Бизон. Панки сняли — модные, новые, с тремя полосками. Любера отдали свои — стёртые кирзачи, "говнодавы", как звали армейские ботинки с запахом пота и казармы. — Теперь вы — в говне ходите, уроды!

Казанский Тимур достал нож — панк один заплакал. Потом — "зашкваривание". Загнали в угол, заставили встать на колени. Любера расстегнули ширинки — струи мочи полетели на головы, на кожанки, в лица. Панки кашляли, плевались, один блевал. — Неформалы х..вы! — орал Кабан. — В Москву приехали моду показывать? Домой в кирзачах поедете! Деньги отобрали, кассеты, жвачку .Отпустили — панки побежали к электричке, в стёртых ботинках, мокрые, униженные. Так каждый вечер.

Осень 1988-го. Холодно, листья жёлтые. Хиппи приехали из Питера — длинные волосы, бусы, гитары. Фарцовщик с ними в джинсах Wrangler, кроссовках Nike. Любера и казанские ждали. Облава у входа в туалет. Хиппи окружили: "Мир, брат!" — кричали. Ответ — кулаки. Загнали за туалет. "Обувание": Nike и Wrangler на люберах, хиппи в кирзачах. Моча — рекой. Один хиппи с косой плакал, когда на него направили струи. — Цветы жизни, суки! — ржал Тимур.

Зима 1989-го. Металлисты из Подольска — в кожанках, с нашивками Iron Maiden. Ботинки высокие, импортные. Облава жёсткая: арматура, ножи. Один металлист сопротивлялся — казанский пырнул ножом. За туалетом избиение, обувание, моча. Милиция не смотрела — в доле, или боялась.

Туалет стал символом: "Пойдёшь на три вокзала — вернёшься в говнодавях".

А внутри — по-старому: солдатики, клиенты.

Но главное — облавы. Весна 1989-го. Группа из двадцати неформалов — панки, рокеры, хиппи — собрались у вокзала на митинг "против люберов". Любера и казанские под сто человек. Бойня. Баррикады из ларей, бутылки, камни. Милиция вмешалась — но поздно. Многие в больнице.

Перестройка кончалась — 90-е шли. Любера растворились в бандитах. Казанские — в ОПГ.

Туалет стоял.

Вечный.

Глава 13 Березка, фарца и выгребная яма

Березка, фарца и выгребная яма. 1989 год

Лето 1989 года в Москве было жарким — не только от солнца, но и от денег. Перестройка входила в фазу "дикого капитализма": кооперативы, спекуляция, первые миллионеры.

На площади трёх вокзалов открыли валютно-чеовый магазин "Берёзка" — для иностранцев и элиты: джинсы Lee, кроссовки Adidas настоящие, магнитофоны Sony, сигареты Marlboro пачками, коньяк Hennessy, икра банками. Рядом валютный бар: пиво Heineken, виски Johnnie Walker, коктейли для туристов.

Вокруг "Берёзки" закрутилась новая жизнь. Фарцовщики — парни тертые, в импортных шмотках, толпились у входа. Валютчики меняли доллары по чёрному курсу, один к семи рублям. "Ломщики" чеков Внешпосылторга. Спекулянты на всё: от жвачки до видеомагнитофонов.

Фарца были не хиппи, ребята покруче. Многие стучали в КГБ за "крышу" от арестов. Другие отстегивали настоящей братве — ворам в законе московским, старых понятий. Лидер фарцовщиков на площади Витёк по кличке "Доллар", лет тридцати, в костюме джинсовом из березки, но с часами Rolex (подарок от немца! за ящик черной икры). Крыша — вор по кличке "Слон", авторитет из Измайлово, сидел трижды, но уважал "понятия".

Любера и казанские "тяп-ляп" смотрели на это с завистью. Их "здоровый образ жизни" уже трещал — стероиды, драки, но деньги мелкие. Кабан (тот же вожак люберов) и Тимур (казанский) решили: подмять фарцу. "Они жируют на импортном, а мы — на кирзачах. Пора проучить".

Первая облава июль 1989-го. Фарцовщик мелкий Коля "Шмотник" только что обменял у финна модный шмот на коньяк Арарат. Вышел из бара, довольный, в новых кроссовках Reebok. Казанские загнали его в туалет. В кабинке крайней тесно, запах хлорки. Тимур прижал к стене: "Деньги давай, чмо!" Коля сопротивлялся. Но любера подоспели — кулаки, ноги. Обобрали: чеки, часы, кроссовки. Надели свои говнодавы на Колю. Потом "зашкварить": расстегнули ширинки, моча полетела — в лицо, на костюм, в рот заставили открыть. Коля кашлял, плевался: "Сволочи... Крыша вас найдёт!" Он пополз к выходу, мокрый, в кирзачах.

Коля пошёл к "Слону". Вор выслушал и глаза сузились. — Залётные, — сказал Слон. — Беспредел. Проучим.

Малява воровская ушла: стрелка у туалета, через неделю. Любера и тяп-ляп проигнорировали. "Мы — сила, а воры — старьё". Слон решил по-другому.

Заманила их "Ляля" — шмара бандитская, красавица: волосы крашеные, мини-юбка, ноги длинные. Подослана была к люберам. Ляля заманила их мастерски. В валютном баре у "Берёзки" она сидела на высоком стуле, мини-юбка задралась, ноги длинные, гладкие, в чулках с сеткой. Глаза подведены, губы красные, одно слово шмара высшего класса.

Пятеро люберов — самые безбашенные, включая Сашку "Малого", младшего брата Кабана — клюнули сразу. Они пили "Роял" разбавленный, хвастались мышцами, майки тесные, треники с лампасами. — Парни, вы такие сильные, — мурлыкала Ляля, пальчиком по бицепсу Малого водила. — Качки настоящие. Пойдёмте за туалет, покурим травки, расслабимся по-настоящему. Я одна, скучно... Малой — девятнадцать лет, глаза горят, ч..н уже встал от её взгляда — кивнул первым .— Пошли, братва! Девка огонь! Пятеро вышли за ней — хохот, хлопки по заднице Ляли. Она вела, виляя бёдрами, в закуток за сортиром.

Ночь была душной, безлунной — август 1989-го, Москва спала плохо, перестройка скрипела, как старые "зелёные собаки" на рельсах. За туалетом на площади трёх вокзалов — закуток тёмный, заброшенный, где когда-то была выгребная яма старого сортира 1950-х. Яма не чищена годами: глубокая, метров три, полная жидкого говна — фекалии, моча, бумага, дождевые воды. Запах стоял такой, что даже крысы обходили стороной — густой, удушающий, с нотами гнили и аммиака. Поверхность бурлила пузырями метана, корка сверху — обманчивая, под ней — вязкая жижа, засасывающая навсегда.

Любера пришли, Ляля вела впереди. — Ну, красавица, где расслабон? — хохотнул Малой.

Там ждали их уже десяток воров: ножи, пистолеты ТТ. Десяток воров московских как тени в темноте. Слон во главе: низкий, коренастый, в пиджаке, глаза холодные, как у волка. Рядом его бригадиры: один с татуировками лагерными, другой с ножом финкой в рукаве. Все старых понятий, сидели, уважали закон воровской.

Воры вышли из тени. Любера вышли в закуток и замерли.

— Привет от понятий, — сказал Слон тихо, голос как скрежет ножа по стеклу. Напали мгновенно и без слов, профессионально.

Первый вор — здоровяк по кличке "Медведь", врезал Малому в солнечное сплетение. Парень согнулся, воздух вышибло. Второй цепью по ногам другого любера, тот упал, воя.

Любера дрались — качки всё-таки: Малой махнул кулаком, попал одному вору в челюсть, кровь брызнула. Но воры — не любера, они били на поражение: ножи в бедра (не насмерть, но обездвижить), цепи по головам, сапогами в пах.

Сашку Малого за горло и нож к глазу. Остальных на землю. Через минуту — пятеро на земле, стонут, кровь на асфальте.

Слон подошёл, прикурил "Беломор". — За беспредел, — сказал. — Фарцу тронули — нашу крышу. Залётные вы, щенки. Ляля стояла в стороне, курила Мальборо, и улыбалась.

"Опускение" — показательное, чтобы слух по Москве пошёл.

Воры связали люберам руки за спиной проволокой колючей, в мясо врезалась. Слон кивнул: "За беспредел в петухи". Расстегнули люберам треники, нагнули. Один вор здоровый, как медведь, и был "толкачем". Малой — первый. Его нагнули над ямой — лицом к краю, чтобы видел, что внизу. Малой завыл: боль, унижение. Другие на очереди. Ляля зло спросила: "Сильные, да?"

Один любер обосрался от боли — говно потекло по ногам, воры заржали: "Подходяще для ямы!"

Ляля подошла, потрогала Малого за щёку: "Сильный был... Теперь ты шмара".

Потом казнь. Яма ждала — чёрная, бурлящая. Выгребная яма глубокая, метра три, полная фекалий жидких, да еще помоями с червями переполнена.

Первый любер — тот, кого ножом пырнули — связанный, пинок в спину. Полетел вниз — крик, плюх в жижу. Говно облепило лицо, в рот, нос. Он махал руками, пытался выплыть — но вязко, засасывало. Пузыри, бульканье — захлебнулся, утонул. Второй кричал: "Не надо!" — но пинок, вниз.

Малой — последний. Он плакал навзрыд: "Мам, прости... Кабан, брат..." Слон подошёл, посмотрел в глаза. — Передашь брату — если найдёшь. Пинок и Малой полетел, крича. Плюх и в говно по шею. Он пытался держаться на поверхности, руки связанные, лицо в фекалиях, рот открыт и жижа внутрь. Буль-буль — утонул. Яма бурлила пузырями. Воры постояли, покурили. — Понятия восстановлены, — сказал Слон. Ушли в ночь.

Утром тела нашли милиция. "Несчастный случай, пьяные упали".

Но все знали. Любера и тяп-ляп ушли с площади. Фарца остались.

Туалет стоял. Вечный свидетель.

Глава 14 Красный террор. Ягодка возвращается

Красный террор. Ягодка возвращается. 1918–1919 годы

Москва, осень 1918 года. Город голодал. Хлеб по карточкам — 100 грамм в день, если повезёт. Улицы пустые, патрули с винтовками, плакаты «Смерть буржуазии!».

Гражданская война полыхала: белые наступали с юга, с востока, интервенты в Архангельске. ВЧК работала день и ночь — аресты, расстрелы, заложники.

Площадь трёх вокзалов — теперь Комсомольская, но название ещё не прижилось — стала узлом смерти. Поезда приходили из Петербурга, с фронтов: вагоны-теплушки, забитые заложниками. Царские офицеры в порванных мундирах, священники в рясах, буржуа в пальто, интеллигенция с книгами. Их сгоняли на перрон, строили в колонны, вели пешком или на грузовиках в подвалы ВЧК.

А центр всего — туалет. После пожара 1905-го его отстроили заново — муниципальный, грязный, но подвалы уцелели. Тайные комнаты старообрядцев-купцов стали идеальным местом для пыточной и расстрельного подвала. ВЧК заняла — официально "санитарный пункт", на деле — ад.

Верховодил всем Генрих Ягода, тогда ещё молодой чекист, заместитель московской ЧК. "Ягодка" — кличка из юности, когда он, худой еврейский парень из Рыбинска, прислуживал в этом же туалете купцам-содомитам. Каланчёв его любил — за нежность, за покорность. Ягода зарабатывал, прятал революционеров, а теперь вернулся — в кожаной тужурке, с маузером, глаза холодные.

— Домой вернулся, товарищи, — говорил Ягода своим чекистам, улыбаясь тонко. — Здесь моя слава началась. В говне и грехе — а теперь в крови буржуазии.

Чекисты — пятеро постоянных: Петров (здоровый пролетарий из Пресни), Сидоров (бывший матрос, татуировки), Иванов (интеллигент-перебежчик, очки), Кузнецов (молодой, садист) и Латыш (без имени, стрелок из латышских стрелков, молчаливый).

Подвал значительно расширили и укрепили.

За сортиром старинная выгребная яма — огромная, бездонная, накопленная за десятилетия. Говна по голову коню, дерьмо ядреное как кислота - разъедало всё. Рядом по подземным коллекторам шуршат крысы огромные, мутанты от голода и химии, размером с кошку, глаза красные.

Тайная комната — нынче штаб. Алтарь из ближайшего храма (Никольского) притащили — дубовый стол для допросов. Кубки серебряные для причащения — теперь для сивухи, мутного самогона из деревни. Пол шахматная метлахская плитка. Ягода нарисовал на ней пентаграмму — кровью белого генерала, пойманного на вокзале. Чекисты — в чёрных кожанках, красных от крови. Курили самокрутки из документов арестованных — письма родным, грамоты.

Первый большой "транспорт" пришёл 10 сентября 1918 года — после покушения на Ленина. Поезд из Петербурга: 200 заложников. Офицеры гвардии, священники, кадеты. Их сгоняли на площадь. Дождь лил, грязь по щиколотку. Ягода стоял у входа в туалет — кожанка блестит, фуражка набекрень. — Товарищи! — крикнул он конвою. — Буржуазию — в сортир! Там им место! Смех чекистов. Офицеров — сотню — загнали в подвал.

Сцена первая: срывание погон. В главной комнате — раковины, кабинки. Офицеры стоят в ряд, руки за голову. Чекист Петров — здоровый, из пролетариев — подходит к первому, полковнику с георгиевским крестом. — Погоны долой, ваше благородие! Срывает — золотые, с орлами. Бросает в выгребную яму — через люк в полу, в дерьмо. Плюх! Погоны тонут в жиже. Офицер бледнеет. Один за другим — погоны, кресты, медали — в говно. — Пусть плавают в народной стихии! — хохочет Ягода.

Диалог: Полковник (гордо): "Вы — звери! Россия вас не простит!" Ягода (улыбаясь): "Россия — это мы теперь. А вы — гидра контрреволюции. Скрутим — и в яму!" Самых важных — генералов, архиереев — скручивали колючей проволокой.

Сцена в подвале: четверо офицеров — генерал, два полковника, капитан. Руки за спиной, проволока впивается в кожу, кровь течёт. Ягода курит самокрутку из приказа генерала. — Гидра! Четыре головы — в одну связку! Чекисты толкают к люку над ямой. Офицеры сопротивляются, кричат: "Подлецы! За Русь!" Плюх! В яму. Жижа брызжет. Офицеры барахтаются — проволока режет, говно по голову, воняет аммиаком, кислотой. Генерал: "Боже... спаси..." Тонут медленно — бульканье, крики, руки хватают воздух. Ягода и чекисты сверху смотрят, курят. — Видишь, Петров, гидра тонет. Контрреволюция в народной массе растворяется. Петров: "Точно, товарищ Ягода. До костей разъест!" Ягодка смеётся — вспоминает юность: как сам барахтался в грехе, а теперь — власть.

За сортиром свалка трупов. Часть офицеров расстреливали и сбрасывали туда. Собаки — стаи бродячих, разжиревших на человечине. Огромные, злые, глаза светятся. Рвали тела ночью — хруст костей, рычание. Крысы из коллекторов — мутанты, чёрные, жирные. Ползли к яме, грызли утонувших.

В тайной комнате — обряды. Ночь. Чекисты пьяные от сивухи из кубков. Алтарь — стол для допросов. Ягода: "Братья! Призовём дух учителя!" На плитке — пентаграмма кровью невинных гимназистов. Свечей нет — лампады старообрядческие. Читают "Манифест" задом наперёд, пьют самогон, нюхают кокаин. Ягода в центре: "Карл Маркс, дух революции, приди!"

Петров: "Карл Маркс, приди! Дай силу!"Сидоров: "Дух революции, помоги утопить гидру!"Кузнецов: "И баб нам, товарищи! После победы!"Ягода: "Тише. Чувствую — приходит."

Стоны, смех. Потом — оргия: чекисты срывают тужурки, тела в крови и поту. Ягода берёт молодого арестанта — офицерика — как в юности. — Помнишь, Ягодка? — шепчет он сам себе. — Теперь ты сверху.

Конец обряда — расстрел.

Террор длился месяцы. Тысячи через туалет прошли. Ягода поднялся — в 1934-м нарком НКВД. Но корни — здесь, в говне и крови.

Москва выжила. Туалет — вечен.

Глава 15 Сцены Красных Обрядов в сортире

Красный террор. Ягодка возвращается. Сцены Красных Обрядов в сортире

Подвал туалета на площади трёх вокзалов в те ночи становился не просто пыточной — это был храм новой религии, где марксизм сплетался с сатанинским вызовом старому миру.

Тайная комната старообрядцев, с её шахматной метлахской плиткой и бархатными стенами, теперь служила для ритуалов, которые чекисты называли "призывом духа революции". Ягода, с его прошлым "жопошника", видел в этом поэзию: грех юности превратился в грех власти.

Первая такая ночь случилась в конце сентября 1918 года, после большой партии заложников — пятьдесят офицеров и священников. Расстрелы закончились к полуночи, тела скинули за сортиром (собаки уже рычали в темноте), а выгребная яма приняла ещё одну "гидру".

Чекисты спустились в комнату — семеро: Ягода, Петров, Сидоров, Иванов, Кузнецов, Латыш и новенький — бывший семинарист, перешедший к большевикам, по кличке Бес. Воздух был тяжёлый: запах крови, сивухи, пота. Лампады горели тускло, отбрасывая тени на иконы — лики святых смотрели безучастно на то, что творилось. На полу — свежая пентаграмма, нарисованная кровью только что утопленного генерала. Кровь ещё не высохла, блестела в свете.

Алтарь — бывший престол из разграбленного храма — стоял в центре. На нём: кубки серебряные для причащения, полные мутной сивухи; "Манифест коммунистической партии" в кожаном переплёте, испачканный кровью; ампулы морфия для "видений".

Чекисты разделись до пояса — кожанки долой, тела в шрамах от фронта, татуировках. Кожа блестела от пота. Ягода встал в центр пентаграммы, босой, чувствуя холод плитки. — Товарищи! — сказал он тихо, но властно. — Старый бог умер. Царь — его помазанник — тонет в говне. Призовём нового бога — духа революции! Карла Маркса, Ленина, Сатану разрушения!

Петров, здоровый, с бутылкой сивухи: "Верно, Ягодка! Пусть придёт и даст силу топить гидру глубже!"Сидоров, матрос: "А баб нам после — буржуазных! Чтоб стонали, как офицеры в яме!" Кузнецов хохотнул: "И мальчиков свежих — как в старые времена, а, Ягодка?" Ягода улыбнулся — холодно, вспоминая юность: "Всё будет, товарищи. Грех — оружие пролетариата. Не согрешишь — не победишь!"

Они встали кругом — по углам пентаграммы. Иванов, в очках: "Начинаем. Читаем задом наперёд — для вызова."Взяли "Манифест", открыли. Ягода начал — голос низкий, гипнотический: — "Ученик и ленип, сксам рак лрак... идрип!" Хор чекистов подхватил — искажённые слова, как заклинание. Пили сивуху из кубков — глотки большие, самогон обжигал горло. Бес, бывший семинарист: "А теперь — кровь!"Взял нож, порезал ладонь — кровь капнула на пентаграмму. Один за другим — все порезали, кровь смешалась. Петров: "Чувствую, товарищи! Дух приходит! Жар в груди!" Сидоров: "Вижу — борода Маркса! Глаза горят!" Кузнецов: "Дай нам силу, отец революции! Чтоб офицерьё тонуло быстрее!" Ягода закрыл глаза: "Сатана разрушения, союзник наш! Дай видение!" Морфий — инъекции в вену. Глаза закатываются.

Обряд перешёл в оргию — как в юности Ягоды. Тела сплелись: Ягода взял Кузнецова — молодого, крепкого — сзади, грубо, как купцы его когда-то. Кузнецов стонал: "Да, товарищ... глубже... за революцию!" Петров с Сидоровым — взаимно, пот лился. Бес с Латышем — молчаливый латыш брал семинариста. Иванов смотрел, дрочил: "Научно... оргазм — высвобождение энергии для борьбы!" Стоны эхом: "За Маркса!.. За Ленина!.. Топи гидру!" Семя брызгало на плитку, на пентаграмму. Ягода кончил первым — рыча: "Пришёл дух! Вижу — царь тонет!" Все — в экстазе.

Ягода: "Товарищи, завтра новая партия. Гидра большая — генерал с орденами."Петров: "Утопим, Ягодка! С песней!"Сидоров: "А потом — баб из буржуазии. Чтоб стонали по-нашему!"

Обряды повторялись ночами. Каждый раз — кровь свежая, морфий, сивуха, тела. Ягода шептал: "Здесь моя юность — в грехе. Теперь — в победе."

Духи не приходили — но сила была. Террор усиливался. Тысячи в яме.

Собаки жирели. Крысы плодились.

Москва в крови. Но туалет — вечен.

Глава 16 Подземный Катран ОГПУ

Подземный Катран Ягоды (ОГПУ). 1933 год

Москва, весна 1933 года. Страна голодала : коллективизация, раскулачивание, карточки на хлеб. ГУЛАГ рос, как раковая опухоль.

А в верхах — пир во время чумы. Подвалы туалета на площади трёх вокзалов — те самые тайные комнаты старообрядцев и пыточная красного террора — перестроили. Ягода, теперь заместитель ОГПУ (скоро нарком НКВД), приказал: "Сделать место для отдыха товарищей. После трудов праведных". Чекисты работали сами — ночью, без посторонних. Вычистили выгребную яму (частично — запах остался для "аутентичности"), укрепили стены, провели электричество от вокзала.

Главная комната — бывшая молельня — стала залом катрана. Пол — метлахская плитка шахматная, как в масонских ложах. Стены обиты бархатом — тёмно-красным, как кровь. Алтарь — стол для банкомёта. Кубки серебряные — для коньяка и шампанского. Иконы сняли, но одну оставили — для шутки: лик Спаса смотрел на грех. Рядом — бар: бутылки Hennessy, армянский коньяк, французские вина. Патефоны с пластинками — Вертинский, Утёсов, запрещённый джаз из Америки (через контрабанду). Живые музыканты из бывших, прятавшихся от репрессий. Дальше комнаты для "увеселений": подушки шёлковые, ковры персидские, кровати железные из тюрем. Девушки — комсомолки, актрисы, жёны арестованных (за "услуги" мужей выпускали или кормили).

Катран работал по пятницам и субботам — для элиты ОГПУ, партийных, актёров, писателей "своих". Ягода любил: "Здесь моя юность. В грехе сила".

Сталин знал всё. Агенты доносили, но компромат собирал. "Пусть гуляют, — говорил он Молотову. — Рычаг в руках".

Большой праздник — день рождения Ягоды, 7 ноября 1933 года (совпал с годовщиной революции — символично). Подвал полон — пятьдесят гостей: заместители, начальники отделов, актёры из МХАТа, писатели. Девушек — двадцать, молодых, комсомолок из фабрик, отобранных лично.

Сцена начинается в 22:00. Дверь сверху — потайная. Гости спускаются — в кожанках, но расстёгнутых, с орденами. Ягода встречает — в смокинге (редкость), улыбка тонкая. — Товарищи! — говорит он. — Сегодня мой день. И революции! Пир во время... строительства социализма! Смех. Зал как бал Сатаны: столы ломятся — икра чёрная, красная, осетрина, балыки, салями венгерские. Вина французские, коньяки. Музыка — патефон с Вертинским: "Ваши пальцы пахнут ладаном..." Музыканты живые — джаз-бэнд из бывших белогвардейцев: саксофон, труба, рояль. Играют "St. Louis Blues" — запрещённый, но для своих.

Диалог: Петров (здоровый чекист): "Ягодка, за тебя! Чтоб гидру топил глубже!" Ягода: "За Сталина, товарищи! И за нас — его верных! "Все пьют — кубки серебряные звенят.

Столы — дубовые, зелёное сукно, как в Европе. Игры — классика катранов: штосс (фараон), преферанс, покер, секa (очко). Ставки — огромные: золотые червонцы, пачки денег, часы импортные, ордена, даже обещания "дел" (выпуск из лагеря). Иванов (интеллигент): "Ставлю тысячу на даму пик!" Кузнецов: "Беру! За революцию!" Смех, крики: "Вышка!" (проигрыш). Банкомёты — профессионалы, завербованные из бывших шулеров. Один одессит по кличке Фарт, мастер метать карты. Другой москвич, бывший актёр, голос гипнотический.

Девушки — комсомолки в платьях шелковых (модные Парижские из Торгсина). Сцена стриптиза и канкана. Музыка — патефон играет "Мурку" и джаз. Девушки — пятеро на "сцене" (бывший алтарь). Снимают платья медленно — под свист. Одна — рыжая, грудь полная: крутит бёдрами, платье падает. Диалог:Ягода: "Красавица! За комсомол!" Гость (актёр): "Танцуй канкан, милая!" Девушки поднимают ноги — как в Париже, юбки вверх, трусиков нет. Стоны гостей.

Потом — оргия. Девушки на столах, на коврах. Ягода берёт двух — рыжую и брюнетку. — Помните юность, товарищи? — говорит он, входя в одну. Петров с двумя: "За Сталина!" Стоны, смех, джаз гремит. Вертинский на патефоне: "Я не знаю, кому и зачем это нужно..." Гости пьяные: один комиссар на столе с девушкой, бутылка в руке. "За вождя!" — орет. Все пьют. Одна комсомолка (скрытая агент Сталина) думает: "Пир во время чумы. Завтра арестуют — а сегодня гуляют." Сталин получает донесение: компромат на всех.

Ягода в экстазе: "Здесь моя сила!" Праздник до утра.

Катран жил в Сортире до тех пор пока Ягоду не взяли.

Глава 17 Щупальца Госпожи Ржи. Мистика Капища

Щупальца Госпожи Ржи. Мистика капища

Москва всегда была городом слоёв: сверху — кремли, соборы, небоскрёбы; снизу — катакомбы, реки подземные, кости древние. Но под площадью трёх вокзалов — зло живое, пульсирующее. Туалет — не просто нужник. Это раковая опухоль греха, метастазы которой распространялись по городу медленно, неотвратимо. Щупальца скверны — чёрные, слизистые, с присосками — ползли по канализации, метро, коллекторам. Где проходили — там расцветал порок: внезапная похоть в толпе, оргии в офисах, убийства из ревности, самоубийства от стыда. Люди не видели, но чувствовали: воздух тяжёлый, сны кошмарные, желания тёмные. Всё от капища.

Всё от древнего капища.

До славян, до крещения Руси, на месте площади — леса и болота финно-угорских племён. Мордва — эрзя и мокша — жили здесь тысячелетия назад. Мокша — племя сильное, поклонялись подземной Матери, Госпоже Ржи — страшной богине урожая и смерти. Капище — яма глубокая, полная экскрементов и гнили. Туда приносили жертвы — юных девушек, невинных, чтобы удобрить землю, слить с говном, дать урожай. Жрец — старый Варгас, безумный от видений. Ученики — молодые кастраты, фанатики: себя оскопили, чтобы служить чисто, без похоти плоти.

Сцена жертвоприношения — 800 год до н.э. Лес густой, ночь, луна красная. Капище — круг из камней, в центре яма — чёрная, воняет. Рядом костёр из человеческих костей — старые жертвы. Идол Госпожи Ржи — огромная баба из дерева, обмазанная кровью: лицо злое, клыки торчат, глаза из янтаря. Много грудей — десять, соски большие, как символ плодородия. В одной руке серп — для среза плоти. В другой — миска с пророщенной рожью, спорыньей — грибом с ЛСД-подобным ядом.

Жрец Варгас — старый, кожа в шрамах, глаза безумные, борода седая. Ученики — четверо кастратов: молодые, лица бледные, тела худые, в рясах из шкур. Жертва — девушка 16 лет, из соседнего племени, невинная, волосы длинные.

Диалог: Варгас (голос хриплый): "Сестры и братья! Госпожа Ржи голодна! Урожай слаб — земля сухая! Нужно мясо юное, кровь невинную!"

Кастрат 1 (фанатично): "Да, учитель! Она требует! Много грудей её жаждут молока жизни!"

Кастрат 2: "Серп её острый — срежем плоть, пожарим на костре предков!"

Жертву приводят — связанную, голую, глаза в слезах. Она: "Пощадите... я не виновата..." Варгас: "Ты — дар! Сольёшься с говном — родишь урожай!"

Сначала — галлюциногены. Варгас поит из миски: отвар мухоморов, белены, спорыньи ржи. Девушка пьёт — глаза мутнеют, видения: Госпожа оживает, груди капают молоком, серп блестит. Она смеётся безумно: "Вижу... рожь растёт... кровь..." Потом — плоть. Варгас берёт серп. Кастрат 3: "Режь, учитель! Для Матери!" Отрезает куски — бедро, грудь — кровь льётся. Жертва кричит, но галлюциногены — боль как экстаз. Мясо на костёр — из костей старых жертв. Жарится, запах. Кастраты едят: "Вкушаем дар Госпожи!" Варгас: "Плоть в плоть — урожай будет!" Жертва слабеет, но жива.

Потом — в яму. Толкают — плюх в говно. Она барахтается: "Мама... рожь... Госпожа..." Тонет медленно — говно разъедает, соединяет с землёй. Кастраты поют: "Подземная Мать, прими дочь! Удобри поля!"

Идол обмазывают кровью свежей. Так — века. Капище проклято.

Славяне пришли — сожгли, но зло ушло в землю. Туалет построили на месте — щупальца выросли. В наши дни — порок распространяется: от туалета — в метро, клубы, офисы. Люди чувствуют похоть внезапную, грех.

Герои современности: журналист расследует исчезновения, находит подвал, видит видения капища. Диалоги с призраками жреца. Но зло живо.

Москва — в щупальцах Госпожи Ржи !

Глава 18 Проклятие Варгаса. Последний Жрец

Проклятие Варгаса. Последний жрец Госпожи Ржи

Древние времена. Около 900 года н.э. Леса Подмосковья — чёрные, густые, как пасть зверя. Болота булькают, испуская газы гнили, в которых тонут олени и люди. Волки воют по ночам, вороны каркают над костями.

Племя мокша — последние финно-угры здесь — держится в кольце славян. Племя мокша сильное, но уже теснимое славянами с запада. Славяне приходят с мечами и огнём. Мокша отступают, капища горят.

Последнее капище — на месте будущей площади трёх вокзалов. Яма — бездонная, глубиной в двадцать метров, стенки слизкие от векового говна, мочи, крови и разлагающейся плоти. Дно — слой костей, черепов, волос, гниющих внутренностей. Запах — такой, что птицы падают мёртвыми. Крысы — предки тех мутантов — огромные, жирные, глаза красные, жрут всё живое.

Жрец Варгас — последний великий. Ему за 100 лет, но сила в нём — от Госпожи. Кожа сухая, как пергамент мумии, в рубцах от ножа — сам себя резал для видений. Глаза — мутные, белёсые, зрачки расширены от спорыньи вечно. Борода седая, спутанная, в ней — засохшая кровь и куски плоти жертв. Тело худое, но жилистое, кастрированное в юности — ножом из клыка саблезубого тигра (реликвия из ледникового периода, найденная в пещере, острый как бритва). Шрамы на паху гноятся вечно — знак преданности.

Ученики — кастраты — погибли в боях или бежали. одного славяне сожгли, другого утопили в болоте. Варгас один.

Идол Госпожи Ржи — чудовище: баба огромная, пять метров, из дуба чёрного, обмазанная кровью свежей и старой — корка толщиной в палец, мухи роятся, черви ползают в трещинах. Лицо — оскал злобный, клыки медвежьи вставлены, глаза — угли тлеющие (янтарь с кровью внутри). Грудей — шестнадцать, соски чёрные, набухшие, капают гноем и молоком иллюзорным в видениях. В одной руке — серп кривой, ржавый, с зазубринами от тысяч срезов плоти. В другой — миска глиняная, полная пророщенной ржи со спорыньей — гриб чёрный, ядовитый, вызывает безумие, галлюцинации и конвульсии.

Славяне окружают — дружина князя, воины в кольчугах, с топорами. Сцена осады. Славяне — сотня, кричат: "Сдавайтесь!" Варгас один в капище — ученики мертвы. Он стоит у ямы, костёр из костей горит, идол смотрит. Диалог с собой (безумный): Варгас (хрипит): "Госпожа... Мать подземная... Славяне пришли... Огонь жгут... Но не возьмут!"

Он берёт жертву — последнюю: девушку из своего племени, юную, связанную. Но не для урожая — для ритуала великого. Сначала — яд: отвар мухоморов, белены, спорыньи. Девушка пьёт — глаза мутнеют, смеётся: "Вижу... клыки... рожь кровавая..." Варгас режет серпом куски плоти, жарит на костре .Ест сам — кровь по бороде. Потом девушку в яму: толкает живую. Варгас: "Дар первый — Тебе, Мать!"

Славяне приближаются — стрелы летят, огонь поджигают лес вокруг. Варгас окружён. Он решает: ритуал последний — душу свою принести заживо. Стоит у ямы, нож костяной — клык тигра — в руке.

Варгас — ритуал души. Стоит над ямой, нож клык тигра в руке. Молитва-заговор:"Госпожа Ржи! Клыкастая Мать! Многогрудая, серпоносная! Прими душу мою заживо! Оскопил себя — чист был! Теперь весь Твой! Дай силу вечную — рабом стану на том свете! Прокляну землю — скверна чёрная вечно жить будет! Порок, похоть, смерть — щупальца Твои по миру!"

Режет себя — грудь, живот, горло медленно. Кровь хлещет фонтаном — в яму. Душа выходит — чёрный дым, визг, как тысячи крыс. Тело мумифицируется заживо: кожа сохнет, сморщивается, глаза вваливаются, волосы седеют мгновенно, мясо отваливается кусками — скелет обтянут пергаментом. Варгас падает в яму — на дно, в говно, к трупам.

Нож вонзает в землю сверху — по рукоять. Проклятие эхом: "Земля сия — проклята веки! Кто построит — зло проникнет! Души падут! Я — терафим вечный — мумия в гнили, источник скверны! Говорю — да будет!"

Земля дрожит — яма уходит глубже, провал. Славяне в ужасе бегут: "Дьявол! Земля жрёт!"

Капище засыпано. Но мумия Варгаса — терафим (древний идол из тела человеческого, источник магии чёрной) — лежит на дне. Глаза открыты, рот оскален, кожа сухая, но живая скверна внутри. Щупальца — чёрные, слизистые, с глазами и клыками — ползут из ямы веками.

Скверна распространяется — веками. Дома строят — порок приходит. Купцы торгуют — грех тянется. Революция — кровь. НКВД — террор. Теперь — похоть современная.

Щупальца ползут. Москва — в пасти.

Жрец вечен — раб Госпожи. Урожай — души.

Глава 19 Видения Госпожи Ржи

Видения Госпожи Ржи (расширенные галлюцинации)

Видения Госпожи Ржи — это не просто галлюцинации от спорыньи, мухоморов и белены. Это прорыв в иной мир, где подземная Мать раскрывает свою истинную сущность: не богиня плодородия, а древний демон голода, гнили и безумия. Жертвы, опоённые отваром, не просто умирали — они сходили с ума в агонии, видя Госпожу во всей её ужасающей полноте.

Эти видения передавались из поколения в поколение: от мокша до славян, от купцов до чекистов, от современных людей, случайно вдохнувших споры из старой ямы.

шаг за шагом, как жертва погружается в безумие. Сначала — лёгкое тепло в животе. Отвар горький, вязкий, с привкусом земли и крови. Глоток — и мир плывёт.

Первая стадия: Пробуждение груди

Жертва видит: земля трескается, из неё поднимается Госпожа. Сначала — груди. Множественные, шестнадцать или больше, вырываются из почвы, как корни. Кожа землистая, зелёная от плесени, соски чёрные, набухшие, капают не молоком — гноем густым, жёлтым, с червями внутри. Каждая грудь пульсирует, как сердце, и из сосков брызжет спорынья — чёрные грибы, прорастающие мгновенно в рожь кровавую. Голос Госпожи — в голове, хриплый, как шорох колосьев по костям: "Пей... соси... я — мать твоя..." Жертва тянется — губы к соску, сосёт — вкус гнили, крови, ЛСД. Тело конвульсирует, похоть внезапная: руки между ног, стон.

Вторая стадия: Клыки и серп

Госпожа поднимается выше — торс. Лицо: не человеческое — морда зверя, клыки волчьи, медвежьи, торчат в три ряда, капают слюной ядовитой. Глаза — без зрачков, чёрные дыры, в них — бесконечные поля ржи, где вместо колосьев — черепа, вместо зёрен — зубы человеческие. В руке — серп: не металл, а кость, из рёбер жертв, острый, режет воздух с визгом. Серп машет — срезает плоть с видящего: кожа слетает лентами, мясо обнажается, но боли нет — только экстаз. Кровь льётся — но превращается в рожь, прорастающую из ран. Голос: "Режу... жну... урожай — души твои!" Жертва смеётся — безумие полное: "Режь меня... для урожая!"

Третья стадия: Многогрудая утроба

Госпожа полностью — ноги в земле, как корни, тело огромное, беременное. Утроба вздутая — внутри шевелятся не дети, а крысы мутанты, черви, спорынья живая. Она рожает — не младенцев: колосья ржи с глазами, клыками, руками человеческими. Рожденные ползут — жрут плоть видящего, вгрызаются в живот, выходят через рот. Соски капают — молоко чёрное, с ЛСД, жертва пьёт — тело корчится в оргазме смерти. Голос: "Я — голод вечный! Урожай — смерть! Плодородие — гниль!"

Четвёртая стадия: Яма и слияние

Госпожа тянет в яму — щупальца из корней ржи, слизистые, с присосками-клыками. Хватают жертву — в говно, в гниль. Тонет — но видит: дно ямы — утроба Госпожи. Там — мумии жертв, живые ещё, глаза открыты, шепчут проклятия.

Варгас в ритуале видит себя — мумию вечную, терафим. Голос финальный: "Сливайся со мной... говно — земля... земля — я... вечный раб!" Жертва тонет — в экстазе, смехе, ужасе.

Видения кончаются смертью — но скверна остаётся в земле. Веками — люди наверху чувствуют: внезапный ужас, похоть, безумие.

Москва — в видениях Госпожи.

Яма жива.

Мумия Варгаса — на дне, глаза открыты.

Глава 20 Проклятие в современной Москве

Щупальца в метро. Современная Москва, 2025 год

Алексей вышел из туалета WC International на площади трёх вокзалов поздним вечером. Голова гудела — от видения в зеркале, от внезапной похоти, которая накрыла волной. Он тряхнул головой: "Стресс. Просто стресс. Метро — и домой".

Спустился в переход. Площадь сияла новогодними огнями — декабрь 2025-го, елки, гирлянды, толпа с пакетами из магазинов. Но под землёй — другой мир. Эскалатор вниз — длинный, гудящий. Люди стоят плотно, лица уставшие, телефоны в руках. Запах — пот, парфюм, металл рельсов. Алексей встал на ступеньку, схватился за поручень.

И тут началось. Сначала лёгкое тепло в животе, как от того отвара в видении. Нет, он ничего не пил — но скверна проникла.

Первая стадия: Трещины в реальности

Стены туннеля — бетон серый — вдруг покрываются трещинами. Из трещин — корни ржи, чёрные, слизистые, ползут по бетону, как вены. Корни пульсируют, капают гноем жёлтым. Алексей моргнул — прошло? Нет, хуже. Люди вокруг — лица меняются. У женщины рядом — груди множатся: под одеждой набухают, рвут ткань, соски чёрные проступают, капают молоком гнилым, с червями. Мужчина напротив — клыки растут, рот оскаливается, слюна ядовитая капает на пол. Голос в голове — хриплый, женский, древний: "Пей... соси... я — Мать твоя..." Алексей хватается за голову: "Что за хрень?"

Вторая стадия: Серп и жатва

Эскалатор заканчивается — платформа. Толпа густая, поезд подходит с визгом. Но платформа — поле ржи: колосья высокие, вместо зёрен зубы человеческие, вместо стеблей кости. Поезд въезжает — вагоны из плоти, окна — глаза Госпожи, чёрные дыры. Двери открываются — из вагонов вываливается рожь кровавая, заливает платформу. Серп — огромный, в воздухе: машет, режет людей. Кровь брызжет — но люди не кричат, смеются в экстазе. Один мужчина — костюм дорогой — серп срезает руку: мясо лентами, но он стонет от удовольствия: "Режь... для урожая!"

Алексей толкает людей — в вагон. Внутри — ад. Сиденья — груди Госпожи, соски капают ЛСД-гноем. Пассажиры сосут — глаза закатываются, тела корчатся в оргазме. Девушка рядом с Алексеем — красивая, 20 лет — вдруг платье рвётся, груди множатся, клыки растут. Она тянется к нему: "Соси... пей меня..." Голос Госпожи: "Жну... урожай душ!" Алексей отталкивает — но похоть накрывает: хочет её грубо, здесь, в вагоне, на глазах у всех. Руки тянутся — к ширинке, к ней.

Третья стадия: Утроба и слияние

Поезд трогается — туннель темнеет. Стены вагона — утроба: пульсируют, слизь капает, внутри — крысы мутанты, черви, спорынья живая. колосья с глазами, руками, клыками. Ползут по ногам, вгрызаются в кожу. Алексей чувствует: черви в венах, рожь прорастает из ран. Кровь его — превращается в спорынью. Люди в вагоне — оргия: тела сплетаются, стоны, семя, кровь. Девушка на нём — клыки в шею: "Слияйся... тонь..."Голос: "Я — голод! Плодородие — гниль! Вечный раб!" Алексей кричит — но смеётся.

Поезд тормозит — станция. Двери открываются — он вываливается на платформу. Видение уходит — люди нормальные, смотрят странно. Алексей бежит вверх — на улицу. Но скверна в нём.

Дома — кошмары вечные. Москва — захвачена. Щупальца — везде. Проклятие — живо.

Госпожа жнёт.

Глава 21 Дед-Краевед

Современная Москва, дед-краевед

Алексей не спал третью ночь. После видения в туалете и кошмара в метро он чувствовал: что-то внутри него шевелится. Похоть внезапная накатывала волнами — смотрел на коллег-женщин и видел не лица, а соски чёрные, капающие гноем. Ночью снилось: Госпожа Ржи тянет щупальцами, серп режет плоть, рожь прорастает из ран.

Он решил копать глубже. Архивы, интернет — ничего конкретного. Только обрывки: финно-угорские племена, мокша, древние культы. Один форум старый упоминал краеведа из Рогожской слободы — деда Петра Ивановича Смирнова, 92 года, потомка старообрядцев, знающего "запретные предания".

Алексей нашёл адрес — старый дом в Таганке, недалеко от Рогожского. Позвонил — дед согласился встретиться: "Приходи, сынок. Только один. И не бойся." Вечер 18 декабря 2025 года. Мороз минус десять, снег хрустит. Дом — дореволюционный, двухэтажный, облупившийся, с резными наличниками. Дверь открыла старуха — бабка деда, молча провела в комнату. Комната тесная, тёплая от печки. Иконы древние на стенах — двуперстное знамение. Книги старопечатные, лампада горит. Дед — маленький, сухой, борода белая до пояса, глаза живые, но безумные слегка. Руки дрожат, но голос твёрдый.

Алексей сел за стол — самовар, чай в стаканах с подстаканниками, пряники. Диалог начался медленно. Дед (наливая чай): "Что тебя привело, Алексей? Не просто любопытство. Глаза твои — видел я такие. Скверна коснулась?" Алексей (нервно): "Дедушка Пётр Иванович... Я журналист. Расследую... странности вокруг площади трёх вокзалов. Исчезновения, самоубийства, люди сходят с ума. Похоть внезапная, видения. Нашёл упоминания о древнем капище. Мокша, Госпожа Ржи..."

Дед замер. Перекрестился двуперстно. — Не говори имя её вслух. Привлечёшь. Дед мой рассказывал, прадед — от прапрадеда. Мы старообрядцы помним древнее. До Никона, до крещения здесь мокша жили. Племя сильное, но тёмное. Поклонялись не Перуну, не небу — подземной Матери. Алексей: "Расскажите подробнее. Я видел... в туалете там... зеркало... груди, клыки..."

Дед побледнел: "Видел?! Тогда поздно, сынок. Скверна в тебе. Слушай и молись, если умеешь." Он встал, подошёл к иконе древней, чёрной от времени. Зажёг ещё лампаду. — Капище было на месте площади. Яма глубокая — без дна, говорили. Туда жертвы топили — дев невинных. Опаивали ядом: мухоморы, белена, спорынья ржи — чтоб в экстазе умирали. Резали плоть — жарили на костре из костей старых. Ели для силы. Чтоб слиться с говном — удобрить землю. Госпожа Ржи — она урожай давала, но кровью.

Алексей (дрожь в голосе): "Видения... она огромная, груди множественные, соски капают... серп..." Дед (шёпотом): "Да... Многогрудая — плодородие. Но соски чёрные — гной, черви. Клыки — жрёт души. Серп — жнёт плоть. Глаза — дыры чёрные, в них поля ржи из черепов. Рожает не детей — колосья с глазами, руками мертвецов. Ползут — вгрызаются в тебя, изнутри жрут."

Алексей схватился за голову: "Я видел... в метро... люди с клыками, рожь из крови..." Дед: "Щупальца её — по подземелью. Канализация, метро — вены её. Туалет сверху — портал. Построили славяне — порок пришёл. Купцы — грех содомский. Чекисты — кровь. Теперь вы — похоть, оргии, самоубийства. Скверна вечная."

Алексей: "Как остановить?"Дед рассмеялся горько: "Нельзя. Последний жрец — Варгас — проклял. Душу продал заживо. Мумия его — терафим на дне ямы. Глаза открыты, нож в земле. Живёт — раб её вечный." Он достал старую книгу — рукописную, на бересте. — Вот предание. Варгас один остался. Славяне окружили. Он девушку последнюю — в яму. Себя резал — кровь в яму. Нож тигровый — в землю. Проклял: "Скверна чёрная — вечно!"

Алексей: "Мумия... жива?"Дед:"Жива. Терфим — идол из тела. Сила чёрная. Видения — зов её. Сдашься — рабом станешь."

Алексей встал — ноги дрожат. — Спасибо, дедушка. Пойду... подумаю. Дед схватил за руку — пальцы холодные, как у мертвеца. — Не ходи к яме, сынок. Увидишь мумию — конец. Она смотрит — и душа твоя."

Алексей ушёл — в ночь, снег. Но видения усилились. Дома — кошмар: Госпожа тянет в яму, мумия Варгаса улыбается. Алексей решил: спуститься в подвал. Проклятие зовёт.

Глава 22 Мумия в Выгребной Яме

Алексей не выдержал. После разговора с дедом-краеведом видения стали невыносимыми. Ночью — Госпожа Ржи стояла у кровати: груди множественные качались, соски чёрные капали гноем с червями, серп в воздухе резал тени, клыки клацали в дюйме от лица. Голос хриплый: "Спустись... к рабу моему... слияйся..."

Он просыпался в поту, член стоял, руки сами тянулись — мастурбировал до крови, кончая с криком ужаса. Днём — похоть на работе: коллега проходила — видел не женщину, а жертву: плоть сочную для серпа.

Алексей понял: надо спуститься. Увидеть источник. Может, уничтожить.

Ночь 24 декабря 2025 года. Рождественский сочельник по новому стилю. Площадь трёх вокзалов — огни, толпа с чемоданами, такси. Туалет WC International закрыт на ночь — но Алексей подготовился: отмычка от знакомого, фонарь, маска (запах помнил из видений). Взломал служебный вход — тихо. Внутри — чистота, унитазы Toto блестят, автоматы с презервативами мигают. Но он знал путь — из старых планов, найденных в архиве.

Потайная дверь в подвал — за крайней кабинкой, как в легендах. Рычаг под унитазом — нажал, дверь открылась с шипением.Коридор вниз — винтовая лестница старая, ржавая. Воздух сразу изменился: холодный, влажный, запах — говно вековое, гниль, кровь старая. Алексей спускался — фонарь дрожит в руке. Стены — камень древний, с рунами мокша, еле видными. Крысы — огромные, размером с собаку, глаза красные, шипят, но не нападают — отступают, как будто ждут. Ниже — тайная комната: бархат истлевший, алтарь разбитый, плитка шахматная покрыта плесенью чёрной. В центре — люк в яму. Открыт — кто-то был до него? Запах — адский: аммиак режет глаза, слёзы текут.

Алексей подошёл к краю — фонарь вниз. Яма — бездонная, стенки слизистые, говно по пояс (или глубже), булькает газом. Кости плавают, черепа ухмыляются. А на дне — она. Мумия Варгаса. Лежит на спине, в центре — как на троне из гнили. Кожа сухая, чёрная, как пергамент, обтягивает кости. Глаза открыты — белые, без зрачков, но смотрят прямо на Алексея. Рот оскален — зубы чёрные, клыки вставные (медвежьи?). Борода седая, спутанная червями — ползают в ней, жрут остатки. Тело мумифицировано заживо — шрамы от ритуала видны: грудь разрезана, живот вспорот, кастрированное место — рана вечная, гноится иллюзорно. В руке — нож костяной, клык тигра — воткнут в дно ямы, рукоять торчит. Мумия — терафим: пульсирует чёрной скверной. Вокруг — ауры тёмные, щупальца невидимые ползут вверх.

Алексей замер — фонарь дрожит. Видение полное: Мумия оживает — глаза горят красным. Голос в голове — хриплый, древний: "Пришёл... сын мой... слияйся..." Госпожа Ржи поднимается из мумии — груди множатся, соски капают, клыки клацают. Серп в воздухе — режет Алексея: плоть лентами, но экстаз. Он стонет — похоть, ужас. Мумия шевелится — рука тянется вверх, пальцы костяные. Крысы лезут — тысячи, глаза красные. Алексей кричит — прыгает в яму. Плюх в говно — холодное, вязкое, разъедает кожу. Тонет — бульканье, руки мумии хватают. Госпожа смеётся: "Урожай..."

Москва наверху — празднует Новый год.

Глава 23 Каннибалы ледникового периода. Корни зла

Десятки тысяч лет назад. Ледниковый период в разгаре. Евразия — тундра бесконечная, мамонты бродят, саблезубые тигры рычат. Холод, ветер режет кожу. Неандертальцы — последние в этих краях — племя из тридцати душ. Мозг их больше, чем у кроманьонцев будущих: 1600 кубов против 1400. Они думают глубже, видят дальше. Гипноз их дар: взгляд в глаза — и жертва замирает. Магия в костях, в крови, в ритуалах.

Место — будущая площадь трёх вокзалов. Болото тогда, яма глубокая — естественный провал, полный гнили, экскрементов животных, трупов утонувших. Племя голодает — зима долгая, мамонты ушли. Жрец Ургхар. Огромный, рост два метра, мозг 1800 кубов, мутация. Глаза красные от рождения, взгляд гипнотический — парализует. Он избранный.

Видения имеет: пришельцы с неба. Пришельцы — гуманоиды с далёкой планеты. Кожа серая, глаза чёрные, рост три метра. Планета их бедная гумусом, почва тонкая. Они научились: тела мёртвых в ямы с говном, перегной для полей. Евгеника жестокая: слабых в перегной. Корабль их упал здесь из за аварии. Выжили трое. Приучили неандертальцев: каннибализм для выживания, ритуал для силы. Ургхар ученик их. Гипноз от пришельцев усилился — магия чёрная.

Сцена ритуала — голодная зима, 40 000 лет назад. Племя вокруг ямы — костёр из костей мамонта, дым чёрный. Жертвы — трое: ребёнок больной, старик хромой, женщина слабая. Ургхар стоит — шкура медвежья, нож из клыка тигра в руке. Диалог (рычание, но слова в видении): Ургхар (голос громовый, гипноз): "Братья! Холод жрёт нас! Пришельцы с неба научили — слабые в перегной! С говном слиться — сила земле, сила нам!" Племя рычит одобрительно.

Сначала — гипноз. Ургхар смотрит в глаза жертвам — они замирают, глаза стекленеют. Ребёнок: улыбается — видение: тепло, мамонт даёт мясо. Старик: "Да... для племени..." Женщина: стонет в экстазе. Потом каннибализм. Ургхар ножом режет плоть живую: от ребёнка бедро сочное, от старика печень, от женщины грудь. Куски на костёр — шипят, запах сладкий. Племя жрёт — сырое и жареное, кровь по лицам. Ургхар: "Вкушаем силу! Мясо в мясо — выживем!" Жертвы живы — гипноз держит, боль как удовольствие.

Потом в яму. Толкают — плюх в говно холодное, вязкое. Тонут медленно — бульканье, руки хватают край. Ургхар: "С говном слиться — перегной! Земля родит!" Пришельцы смотрят — из тени, глаза чёрные. Один (телепатия): "Хорошо... ученик. Распространи это..." Племя поёт — рычание ритуальное.

Ургхар — бессмертен почти: мутация от пришельцев. Но кроманьонцы пришли и убили племя. Ургхар — последний ритуал: себя в яму, нож в землю. Проклятие — скверна в земле. Пришельцы улетели — но семя зла осталось.

Мокша нашли — продолжили. Славяне — подавили, но зло ушло глубже. Теперь — туалет. Гипноз — в людях: похоть, грех. Пришельцы — вернутся?

Москва — в пасти. Зло — галактическое.

Глава 24 Ритуалы пришельцев. Галактическое зло

Ритуалы пришельцев. Галактическое зло

Пришельцы — не просто гости. Раса древняя, с планеты в системе двойной звезды, где почва тонкая, гумус редкий. Миллионы лет эволюции — в борьбе за плодородие. Они стали мастерами переработки: тела мёртвых — в перегной с экскрементами. Евгеника жестокая: слабых — в яму. Каннибализм — норма, ритуал священный.

Корабль их, диск чёрный, упал в болото на месте будущей Москвы 45 000 лет назад. Выжили трое: Владыка (лидер, три метра ростом, кожа серая, глаза чёрные без белков), Жнец (женщина-подобная, серп в руке встроенный) и Сеятель (молодой, споры несёт).

Они нашли неандертальцев — сильных, мозг большой. Приучили — гипнозом, видениями, ритуалами.

Расширенные ритуалы пришельцев — шаг за шагом, ужас галактический.

Ритуал 1: Переработка тела

Мёртвый сородич — в яму с говном. Но не просто: сначала — каннибализм частичный. Владыка режет — серпом встроенным, плоть тонкими пластами.Жнец жарит на костре — из костей старых, жир капает. Сеятель ест — сырое для силы, жареное для видений.Потом — остатки в яму: говно смешивается, перегной.Диалог (телепатия, голос в голове холодный):Владыка: "Тело — в землю. Земля — в тело. Цикл вечный."Жнец: "Слабость — удобрение. Сила — урожай."Сеятель: "Спора моя — в гнили прорастёт."Неандертальцы учатся — повторяют.

Ритуал 2: Евгеника живых

Слабые — больные, старые, дети дефектные — в яму живыми. Гипноз Владыки — жертва замирает, улыбается.Жнец режет — не убивает сразу: куски плоти для еды племени.Сеятель поит спорыньей своей — галлюциногены инопланетные, сильнее земных: видения рая в гнили.Жертва тонет — в экстазе: "Слияюсь... удобряю..."Племя жрёт плоть — сила переходит.Диалог:Владыка: "Отбор — закон галактики. Слабые — пища земле."Жнец: "Серп мой — жнёт слабость."Сеятель: "Из говна — новая жизнь. Гумус вечный."

Ритуал 3: Каннибализм священный

Голод — ритуал массовый. Жертва — из племени или пленник. Гипноз коллективный — все смотрят в глаза Владыки. Жертва раздевается сама — в транс. Режут живую — медленно: кожа, мышцы, органы. Едят — сырыми для гипноза, жареными для силы.Кости — в костёр вечный.Кровь — в миски, пьют. Диалог:Владыка: "Мясо — связь. Кровь — сила. Душа — в нас."Жнец: "Жну — для урожая душ."Сеятель: "Спора в крови — прорастёт в детях сильных."Неандертальцы мутируют — мозг растёт, гипноз сильнее.

Ритуал 4: Посев спор

Сеятель — главный ужас. Спора его — чёрная, из утробы. В яму — с говном и телами. Прорастает — грибы галлюциногенные, сильнее ЛСД. Племя ест — видения: галактика пришельцев, планеты в гнили, урожай из трупов.Диалог:Сеятель: "Спора моя — семя зла. Прорастёт в мирах."Владыка: "Галактика — поле наше. Жнём души."Жнец: "Серп вечный." Пришельцы учат: распространять по Земле — потом по звёздам. Но корабль починили — улетели, оставив Ургхара — жреца мутированного.

Зло — галактическое. Яма — портал. Москва — поле посева. Скверна — вечная. Пришельцы вернутся — за урожаем

Глава 25 Раса Галактического Зла - Владыки Гниения

Пришельцы — не существа, а воплощение космического голода.

Раса, родившаяся в аду двойной звезды, где планета — мёртвый камень, покрытый коркой высохшей крови миллиардов поколений. Гумус — это миф, а почва — это пыль из перемолотых костей. Они выжили, пожирая себя: тела мёртвых — в ямы с экскрементами, гнилью, мочой, семенем. Перегной — единственный урожай.

Евгеника — не выбор, а инстинкт: слабые, уродливые, больные — в пищу живыми, чтобы крик их усиливал разложение. Каннибализм — не голод, а оргазм смерти: плоть сородича в утробе — экстаз галактический.

Корабль — не металл, а органика: чёрный диск из плоти высохшей, вен пульсирующих, глаз чёрных по ободу. Упал в болото 45 000 лет назад. Выжили трое: Владыка (самец-король, четыре метра, кожа серая, чешуя из высохшей спермы предков, глаза — дыры в бездну, рот — щель с тысячами игл-зубов, капающих кислотой). Жнец (самка-убийца, серп — не оружие, а орган: выдвижной из руки, режет молекулы, плоть тает как воск). Сеятель (гермафродит-мутант, утроба вздутая, полная спор живых — чёрных, шевелящихся щупальцами, с глазами и клыками).

Они вышли из утробы диска, но холод ледникового периода для них ласка. Нашли неандертальцев — мясо свежее, мозг большой. Гипноз — не магия, а вирус: взгляд — и разум жертвы ломается, тело корчится в экстазе боли. Приучили — не словами, а пытками вечными

...

Происхождение и эволюция расы пришельцев: Владыки Гниения

Эта раса не имеет названия в земных языках — неандертальцы в видениях звали их «Теми, кто жрёт звёзды», а в галактических легендах других миров — «Владыки Гниения». Они — разумный вид, возникший в системе двойной звезды класса K (оранжевый карлик + красный карлик), на планете под названием Кхар'гхул (в переводе — «Камень без плоти»). Почему такая странная, ужасная эволюция?

Экстремальные условия планеты Кхар'гхул — мёртвый мир с тонкой атмосферой, почти без воды, с почвой из кремния и металлов. Гумус отсутствует полностью — нет органического слоя, нет растений, нет цепочки питания. Единственный источник органики — сами существа. Эволюция пошла по пути полного рециклинга: тела мёртвых должны возвращаться в цикл немедленно, иначе вид вымрет.Мутация от радиации двойной звезды Двойная звезда излучает жёсткий рентген и ультрафиолет. Это вызвало мутации: Кожа стала чешуёй из высохшей спермы/крови предков — естественная броня, сохраняющая влагу. Глаза — чёрные дыры: поглощают свет, видят в инфракрасном и ультрафиолетовом, но выглядят как бездна. Рот — щель с тысячами игл-зубов: не для жевания, а для впрыскивания кислоты, растворяющей плоть жертвы изнутри. Утроба Сеятеля — эволюция гермафродитизма: один индивид несёт споры, чтобы в условиях дефицита партнёров размножаться автономно.Каннибализм как религия и наука Каннибализм стал не просто выживанием — священным актом. Плоть сородича в утробе — оргазм, потому что в процессе пищеварения высвобождаются нейротрансмиттеры, вызывающие экстаз (эволюция поощряла желание есть своих, чтобы вид не вымирал от отвращения). Перегной из тел + экскрементов — единственный способ получить азот и фосфор для роста грибоподобных организмов, которые они "выращивали" как урожай.Гипноз-вирус как оружие Гипноз — не магия, а биологический вирус, передаваемый взглядом (через фоторецепторы и феромоны). Мутация от радиации сделала его абсолютным: жертва испытывает экстаз боли, тело парализовано, разум видит всё — это усиливает разложение (адреналин ускоряет гниение).Распространение по галактике Когда планета исчерпала ресурсы, они построили корабли из плоти предков (органика — единственный материал). Цель — не завоевание, а посев: находить миры с жизнью, приучать аборигенов к своему циклу, собирать "урожай душ" (энергия сознания в момент смерти — их "пища" высшего уровня). Земля — один из экспериментов.Физические детали вида :

Владыка: 4–5 метров, тело вытянутое, как червь, но с конечностями. Кожа — корка высохшей спермы/крови поколений, трещит при движении, из трещин капает кислота. Глаза — дыры в космос, внутри — звёзды гаснущие. Рот — вертикальная щель от горла до паха, открывается как цветок, тысячи игл-зубов вращаются, впрыскивают ферменты — плоть жертвы тает за секунды.Жнец: Женщина-подобная, 3.5 метра, серп — орган из кости, выдвигается из руки на метр, режет на молекулярном уровне — плоть не режется, а распадается в пыль. Утроба — для хранения спор, но также для "вынашивания" мутированных эмбрионов из плоти жертв.Сеятель: Гермафродит, 3 метра, утроба вздутая постоянно — споры живые, шевелятся, визжат, имеют глаза и клыки. При "посеве" утроба открывается — споры вываливаются, ползут, вгрызаются в тела, мутируют хозяина изнутри.Психология вида

Нет эмоций в земном смысле — только голод вечный. Экстаз — от цикла: пожирание = размножение = выживание. Они считают себя вершиной жизни — "чистый цикл без отходов". Земные существа — "грязные", потому что умирают зря, не возвращаясь в перегной.

Земля — успешный посев: неандертальцы мутировали, мокша продолжили, люди — урожай зрелый.

Пришельцы вернутся — когда скверна достигнет пика.

Москва — центр. Яма — портал.

Глава 26 Шестисотые мерсы у сортира

Шестисотые Мерсы у сортира - Посетители сортира

Москва, лето 1993 года. Жара стояла невыносимая — плюс тридцать восемь в тени, асфальт на площади трёх вокзалов плавился, от него поднимался едкий запах битума, смешанный с выхлопами «жигулей», «волг» и редких иномарок. В воздухе висела пыль от стройки — где-то рядом разбирали старый вокзал, где-то ставили ларек.

Страна рушилась на глазах: после ГКЧП Ельцин танцевал на трибунах, инфляция жрала деньги быстрее, чем их печатали — миллион рублей в кармане утром превращался в пачку на хлеб к вечеру. Люди выживали кто как мог: челноки таскали клетчатые баулы из Стамбула, Варшавы и Китая, бандиты делили город стрелками и «крышеванием», новые русские катались на шестисотых «мерсах» с тонировкой наглухо и номерами «ООО 77 rus» или «МММ 999». В ларьках продавали всё: от жвачки Turbo и презервативов Durex до автоматов Калашникова и гранат РГД-5 «для самообороны». По радио «Ласковый май» и «Наутилус», по ТВ «Поле чудес» и новости про обстрел Белого дома.

А туалет на площади трёх вокзалов — выстоял и расцвёл. После перестройки кооператив «Гигиена-Плюс» закрыли — кавказскую братву повязали за валютные махинации и героин, но в марте 1992-го его приватизировали за символические 50 тысяч рублей (тогда ещё миллионы старыми). Новый хозяин Боря-Бык, бывший комсомольский активист из Бауманского района, теперь «бизнесмен» с охраной из афганцев. Толстый, 120 кг, с золотыми зубами, в малиновом пиджаке Versace (подделка из Турции), цепура с крестом 200 грамм. Купил объект у мэрии по блату — Лужков тогда ещё не мэром был, но связи работали. Вложил первые бабки из приватизационных ваучеров и «крыши» — полный ремонт: плитка новая итальянская (через Польшу), унитазы из Чехии с мягкими сиденьями, сауна в подвале с дубовой отделкой, даже кондиционеры Panasonic (редкость — очередь на год). Вход 1000 рублей новыми (или 5 баксов по чёрному курсу 1:200). Валюту меняли прямо у кассы — курс выгодный, плюс процент Боре.

Туалет стал культовым местом 90х. Не просто сортир — храм порока, место силы для всех слоёв нового общества. Новые русские приезжали за злостью перед разборками. Бандиты — за решимостью перед стрелками. Депутаты — за содомским удовольствием и ненавистью к народу. Журналисты — за кокаином и «отдыхом». Челноки — за обменом валюты после дороги. Шпана — за клеем и газом из ямы. Выгребная яма старая — не чистили полностью, запах оставили «для атмосферы» — говорили, что даёт «силу».

Новые русские на шестисотых — злость, похоть и «Роял».

Они приезжали колоннами — по три-пять машин, вечером или ночью. Чёрные Mercedes-Benz W140 (шестисотые, «кабаны»), BMW 750iL, Jeep Grand Cherokee с тонировкой наглухо. Номера — «три семёрки», «МММ», «ООО 77 rus» или просто снятые. Водилы — в костюмах Adidas или кожанках, с «калашами» или «ТТ» в бардачке. Боссы — в малиновых пиджаках (Versace, Armani подделки с Черкизона), золотые цепуры толщиной в палец, перстни с бриллиантами (часто стекло, но блестело), часы Rolex President или Franck Muller (копии из Турции), мобильники Motorola Brick. Зачем? Открыто говорили между собой: «Чтобы злость взять перед делом. Вонь подвала — как адреналин в кровь. Похоть — топливо для ярости. После — как зверь». Перед важной встречей — отжимом завода, разборкой с конкурентами, встречей с «крышей» или налоговой — заезжали обязательно. Считали: запах говна и мочи даёт первобытную злость, солдатики — похоть для силы, кокаин — ясность.

Сцена: вечер, июль 1993, 22:00. Колонна — пять «мерсов». Паркуются у входа внаглую — на тротуаре, водилы с автоматами охраняют, прохожие обходят. Выходят:

Колян — 35 лет, бритая голова, пиджак малиновый Versace (копия), цепура с крестом 150 грамм, глаза красные от «Рояла» и кокса, татуировка «вор в законе» на плече (хотя не вор). Серый — 40 лет, 160 кг, перстни на всех пальцах (бриллианты настоящие — отжаты у ювелира), часы Patek Philippe (оригинал, трофей). Дима — 28 лет, молодой, в очках Ray-Ban, костюм Armani (копия), кокаин в золотом портсигаре. Витька — телохранитель, 30 лет, бывший афганец, шрам через лицо, «ТТ» в кобуре. Лёха — бухгалтер бригады, худой, в костюме, считает деньги.В сортире — музыка громкая: «Калинки-малинки» в ремиксе с басом, запах одеколона Hugo Boss, пота и старого говна. Кассирша — Лариса, 38 лет, бывшая продавщица из ГУМа, теперь в мини-юбке кожаной и топе с глубоким декольте, макияж яркий. — Добро пожаловать, уважаемые боссы! Вход — десять тысяч, сервис элитный — отдельно, всё включено. Колян суёт пачку долларов (новеньких, из-под матраса): "Двадцать тысяч. Солдатиков свежих, сауну, «Роял» и кокс". В подвале — роскошь девяностых: сауна дубовая с парной на 10 человек, бассейн маленький с подсветкой, кабинки с кроватями водяными (новинка из Германии), барная стойка мраморная с холодильником Whirlpool. Солдатики — шестеро: все призыва 1993-го, из деревни, 18–20 лет. Боря-Бык отбирал лично — красивые, накачанные от колхозной работы.

Витька из Тамбова — блондин, 185 см, глаза голубые, тело атлетическое. Серёжа из Рязани — брюнет, мускулы как у Шварценеггера, татуировка «мама» на плече. Андрюха — худой, нежный, лицо ангельское, волосы светлые. Коля — рыжий, веснушки, улыбка застенчивая. Миша — тёмный, кавказские черты (для разнообразия клиентов). Саша — новенький, только призвался, глаза испуганные, из-под Вологды.Новые русские — в сауну: пар жаркий +90, веники берёзовые, спирт «Роял» рекой (элитный, не палёный — из Латвии), кокаин на мраморном столе — дорожки длинные, чистота 95% (через морский порт Питера с бананами из Колумбии). Колян нюхает три дорожки подряд — нос кровь, глаза бешеные: "Злость беру... завтра стрелка с тамбовскими. Завод по производству водки отожмём — наш будет!" Серый с Витькой и Серёжей — в парной грубо: солдатики на коленях, стоны громкие, пар смешивается с потом. Серый рычит: "Глубже, сука! За бизнес!" После — в кабинки унитазов: срут под музыку, матерятся громко, злость копят от запаха. Колян в кабинке рычит: "Вонь эта — сила первобытная! Похоть — как бензин в «мерсе»!" Выходят через час глаза красные, злые. Колян: "Теперь поедем — отожмём всё. Кровь прольём, но наше будет". Машины уезжают в ночь, на стрелку в Люберцы. Там трупы в лужах, новые русские победители с трофеями.

Бандиты на чёрных бумерах — сила из ямы перед стрелкой.

Бандиты — отдельная каста. Солнцевские, ореховские, люберецкие, измайловские. Приезжали на BMW 750iL чёрных («бумерах»), без номеров или с фальшивыми «ААА» или «ККК». Водилы — в кожанках, с «калашами» или ПМ. Перед разборкой — в сортир обязательно. Говорили: "Яма даёт силу настоящую. Газы из гнили — страх уходит, решимость приходит, как доза". Выгребная яма — не чистили с советских времён почти. оставили люк — за доплату открывали. Запах — метан, аммиак, сероводород, гниль трупов крысиных — долбил по мозгам, вызывал видения.

Сцена: ночь, сентябрь 1994, 2:00. «Бумер» чёрный — подъезжает тихо, фары выключены. Выходят шестеро: бригада ореховская. Вожак — Вова по кличке Орех (35 лет, татуировки воровские полные — купола, звёзды, кожанка чёрная, цепура толстая с крестом, глаза холодные). С ним — пятеро братков: все в кожанках, кепках, с «ТТ» и обрезами. В сортире — тихо, кассирша Лариса спит за стойкой. Орех будит: "Подвал открой. Яму полностью". Люк открывают — цепью спускаются в нижний уровень, где яма. Запах бьёт — глаза слезятся, горло дерёт, голова кружится. Бандиты стоят вокруг — дышат глубоко, лица краснеют, вены на шее вздуваются. Орех: "Сила... идёт... как в зоне... страх уходит..." Видения лёгкие: кровь врагов, пули мимо, трупы конкурентов. Браток 1: "Вижу... солнцевские мрут..." Браток 2: "Решимость... как перед зоной..." Потом — нюхают кокаин с крышки унитаза, пьют «Роял» из горла. Солдатиков не трогают — "это для лохов". Выходят через полчаса — глаза стеклянные, злые. Орех: "Теперь — на стрелку. Всех положим". Машина уезжает — в Орехово-Борисово. Там очереди, крики, кровь на асфальте, трупы в лужах. Орех выживает "яма помогла, братва".

Депутаты-демократы — ненависть к народу в кабинке

Депутаты Госдумы — новые, «Дерьмократы» ельцинские, гайдаровские, чубайсовские. Приезжали на «волгах» черных с мигалками или «мерсах» под охраной ФСО (тогда ещё ГУО). На трибуне речи о демократии, правах человека. В кулуарах — ненависть к «быдлу русскому», «совкам», «деревне». В сортире содомили солдатиков из деревни с особой злобой: унижали, били, плевали — потому что могли, потому что ненавидели народ, который их выбрал.

Сцена: весна 1995, день. Депутат, известный либерал, по НТВ герой, правозащитник на словах, автор законов о приватизации. Приезжает на «волге» с мигалкой, два охранника в костюмах. В подвале солдатик из глухой деревни под Тулой, 19 лет, призыв свежий, глаза испуганные, тело худое от голода дома. Депутат (в костюме дорогом, галстук Hermès): "На колени, быдло! Народ говно вонючее. Ты представитель. Обслужи, как положено!" Грубо бьёт по лицу, плюёт в рот, заставляет лизать ботинки, потом содомия жестокая, кровь на полу. Солдатик молчит — деньги матери на операцию (рак), 500 долларов — спасение. Депутат рычит: "В яме вам место всем! В говне тонуть судьба ваша, совки!" Выходит в Думу, речь о «болезненных, но необходимых реформах для народа».

Журналисты НТВ и правозащитники — кокаин и «отдых»

Элита «свободы слова»: НТВ, «Эхо Москвы», «Новая газета», фонды Сороса, «Мемориал». Приезжали на «ауди 100» или такси — скромнее, но внутри — кокаин чистейший. В сортире дорожки на унитазах, солдатики за щеку.

Сцена: вечер 1996. Журналист НТВ, ведущий популярной программы, лицо с экрана, «борец с режимом». Приезжает на «ауди», один. В подвале дорожка на крышке унитаза: кокаин колумбийский, чистота 95%, 2 грамма. Нюхает — нос кровь слегка, глаза стекленеют, эйфория. Потом солдатик: "За щеку, милый. Глубже за демократию и гласность". Журналист стонет: "Да... народ... обслуживает..." Правозащитник из международного фонда — то же: кокс, солдатик, унижение с речью о «правах сексуальных меньшинств». После выходят, камеру включают: "Репортаж о нарушениях прав человека в России".

Челноки — валюта после дороги

Челноки миллионы простых людей. Из поездов дальних тащат баулы клетчатые огромные, набитые джинсами Lee, кроссовками Adidas, духами Chanel, электроникой Sony. Сначала в сортир: срать после 3 суток в плацкарте, валюту менять у кассы. Меняла — Боря-Бык лично или его брат: доллары, марки, злотые — курс чёрный, выгодный.

Сцена: утро 1994. Поезд с югов — челноки вываливаются, баулы на колёсиках, потные, уставшие. В сортире толпа: бабы в трениках, мужики в куртках, дети. У кассы — обмен: "Сколько долларов? 500? По 200 — бери рубли". Солдатики — для тех, кто хочет "расслабиться" после дороги.

Шпана беспризорная — клей, газы и крысы

За сортиром — закуток в подвале, вход через вентиляцию. Беспризорники — дети чеченской войны, сироты, беженцы из Средней Азии, сбежавшие из детдомов. Возраст 10–16 лет, грязные, в рванье, глаза пустые. Нюхают клей «Момент» из пакетов — голова кружится, мир плывёт. Но сильнее — газы из ямы: метан, аммиак, сероводород, гниль — долбят по мозгам, видения адские. Жарят крыс — ловят в подвале руками, на костре из мусора и картона.

Сцена: ночь, зима 1995. Дети — восьмеро, вокруг костра из ящиков. Пакет с клеем по кругу, нюхают глубоко — кашель, смех истеричный. Потом к яме: люк приоткрыт, дышат газом — лица краснеют, глаза выкатываются. Видения: крысы огромные с клыками, Госпожа Ржи шепчет: "Жрите... гниль... сила..." Крысу поймали — живую, визжит, на нож ржавый, в огонь — шерсть горит, запах горелой плоти. Едят — хруст костей, мясо сырое с кровью, пальцы в саже. Один мальчик 12 лет: "Сила... от ямы... сильнее клея... завтра ларек отожмём..." Шпана — жертвы новые, будущие бандиты.

Глава 27 Ваучеры, олигархи и семибанкирщина

Ваучеры, олигархи и семибанкирщина. Девяностые — пик жадности

Москва, осень 1996 года. Страна дышала на ладан. Ваучерная приватизация в разгаре — Чубайс по телевизору улыбался: "Каждый ваучер — две "Волги"!" Народ верил сначала, потом не верил, потом ненавидел. Чековые инвестиционные фонды — МММ, "Хопёр", "Русский дом Селенга" — собирали ваучеры пачками, обещали тысячи процентов. А потом лопнули. Люди стояли в очередях, плакали, дрались. В ларьках — водка "Распутин", сигареты "Прима" без фильтра, жвачка "Турбо" с вкладышами. По радио — "Комбинация" и "Ласковый май", по ТВ — "600 секунд" Невзорова и реклама МММ с Лёней Голубковым.

А туалет на площади трёх вокзалов расцвёл окончательно. Боря-Бык продал его в 1995-м новому хозяину, олигарху в зародыше. Но место осталось культовым. Тот сделал VIP-зона для "новых русских" высшего уровня: олигархов, банкиров, министров. Вход 100 долларов или эквивалент. Подвал расширен: сауна люкс, комната для покера, потайная молельня старообрядцев — теперь зал заседаний семибанкирщины.

Госпожа Ржи шептала сильнее. Скверна из ямы через газы, через видения проникала в умы. Жадность росла: олигархи видели в сортире не нужник, а источник силы. Запах говна как запах денег. Порок как власть. Чары древние: "Мучьте народ... притесняйте... жрите их души... урожай мой..."

Березович и мерзость в сортире. Борис Абрамович Березовский — Березович, как звали в узких кругах — стал регулярным гостем с 1994-го. Тогда он ещё не олигарх полный — "ЛогоВАЗ", связи с Коржаковым. Но уже чувствовал силу. Приезжал на "мерсе" 600-м чёрном, охрана — десять человек, все с "калашами". Зачем? Говорил приближённым: "Там — вдохновение. Вонь и грех дают идеи". В подвале мерзость творил. Сцена: ночь, декабрь 1995. Березович — в костюме Brioni, галстук Hermès, часы Patek, но глаза красные от кокса. С ним — охрана, две валютные проститутки (модели из "Интуриста"), солдатики — четверо свежих. В сауне пар, кокаин на серебряном подносе. Березович нюхает дорожку: "Жадность... чувствую..." Потом — с солдатиками: грубо, унизительно. Один солдат плачет — Березович смеётся: "Народ для услуг. Вы — быдло, я — хозяин". Проститутки для шоу: стриптиз, лесби. Охрана смотрит, дрочит в углу. Березович рычит: "Завтра аукцион — "Сибнефть" отожмём. Народ ваучеры сдал мы заберём". Видение: Госпожа Ржи — шепчет: " Мучи их... жадность — моя спора... притесняй православных... урожай душ!" Березович кончает в экстазе: "Да... всё заберём!" Выходит — идея: через семибанкирщину власть взять.

Семибанкирщина в потайной комнате

Потайная молельня старообрядцев — та самая, с шахматной плиткой, бархатом, алтарём стала залом семибанкирщины. Семь олигархов заседали тайно с 1996-го. Комната люкс: стол дубовый, кресла кожаные, бар с коньяком Hennessy XO, кокаин, сигары кубинские. Но яма рядом — люк открыт слегка, газы для "вдохновения".

Сцена: январь 1996, ночь. Семеро — в костюмах дорогих, охрана наверху. Березович председательствует. Диалог:Березович: "Братья! Ваучеры собрали — народ отдал. Аукционы — наши. "Норильский никель", "Сибнефть", "ЮКОС" — заберём за копейки." "Залоговые аукционы — гениально. Деньги государству дадим — под залог предприятий. Не вернёт — наши."Ходорковский: "Менатеп мой — банкротить конкурентов. Народ — в нищете, мы — вверху."Гусинский: "Медиа — мои. НТВ — Ельцина поддержим, народ обманем." Смоленский: "Банки — под контроль. Деньги народа — наши." Березович: "Жадность — сила. Здесь, в этом месте — чувствую. Вонь ямы — вдохновляет." Все дышат газом — глаза стекленеют. Видения коллективные: Госпожа Ржи — шепчет: "Мучьте православных... притесняйте... заводы закройте, людей на улицу... жадность — спора моя!" Олигархи рычат: "Да... всё заберём!" Кокаин нюхают, проституток зовут — оргия в молельне. Солдатики для унижения: "Народ обслужит". После план: Ельцина переизбрать, власть взять.

Шпана — в закутке: клей, газы ямы. Видения сильнее: Госпожа зовёт в яму. Дети прыгают — тонут.

Закат1998 — дефолт. Олигархи — выжили.Туалет — вечен. Жадность — спора Госпожи. Москва — поле

Глава 28 Нулевые. Мигранты и Черкизон. Разносчики скверны

Нулевые. Мигранты, Черкизон и разносчики скверны

Москва, весна 2005 года. Город бурлил — нефтедоллары лились рекой, Путин на втором сроке, "вертикаль власти" строилась, а внизу миллионы мигрантов из Средней Азии хлынули потоком. Таджики, узбеки, киргизы —приезжали поездами на Казанский, Ярославский, Ленинградский вокзалы. Поезда переполненные, плацкарты забитые, баулы, сумки, дети, женщины в платках. Они ехали на заработки — строить олимпийские объекты в Сочи, коттеджи в Подмосковье, торговые центры в Москве. Зарплата 500 гринов, жильё в бытовках, еда плов из общего котла.

А туалет на площади трёх вокзалов к нулевым стал современным. Реконструкция 2003-го WC International, японские унитазы с подогревом, биде, автоматы с презервативами и энергетиками Red Bull. Вход 20 рублей. Но подвал остался.

Яма старая, щупальца Госпожи Ржи ползли дальше по канализации. До Черкизона дошли рынок огромный, "азиатский муравейник", где мигранты торговали, жили, размножались. Зло проникало в мигрантов именно здесь — в сортире. После долгой дороги — первая остановка. Срать, помыться, валюту поменять. Газы из ямы — аммиак, метан, скверна древняя — долбили по мозгам. Видения: Госпожа Ржи шептала: "Разносите меня... по Москве... стройте плохо... жадничайте... мучьте..." Мигранты становились разносчиками. Строили спустя рукава — бетон разбавляли, арматуру экономили, дома трещали. Жадность — брали аванс, исчезали. Ненависть к "хозяевам". Черниговский рынок (Черкizon) — порождение зла. Канализация от туалета — трубы шли под землёй, щупальца ползли, заразили рынок. Там хаос: контейнеры, палатки, мигранты тысячи, торговля контрабандой из Китая. Зло расцветало: воровство, драки, проституция, наркотики.

Прибытие поезда — первая сцена

Поезд из Душанбе прибывает на Казанский вокзал, май 2005. Вагон плацкартный забит. Мужчины в адидасовских костюмах, женщины в платках, дети плачут. Баулы огромные — одежда, посуда, ковры. Выходят толпа. Запах пота, чеснока, плова. Вожак группы Абдулло, 35 лет, из Таджикистана, бригадир строителей. С ним 20 человек: братья, земляки. Абдулло: "Братва, сначала в туалет! Дорога три дня — кишки лопнут. Потом на Черкизон, вещи сдадим, работу найдём". Толпа идёт через площадь, баулы на плечах. У входа в туалет очередь: мигранты, бомжи, таксисты. Кассир — русский парень, 25 лет, в форме. — Двадцать рублей, граждане! Внутри чистота относительная: унитазы блестят, но запах старый пробивается. Абдулло заходит в кабинку садится, вздыхает. Газы из вентиляции бьют в нос. Видение первое: Госпожа Ржи — груди множественные, соски капают гноем, серп машет. Голос в голове: "Добро пожаловать... разносчик мой... жадничай... строй плохо... мучь..." Абдулло моргает, прошло. Выходит и глаза красные. Брат его, Рустам: "Брат, ты в порядке?" Абдулло: "Да... сила какая-то... пойдём на рынок".

Черкizon огромный, 200 гектаров. Контейнеры рядами, палатки, толпы. Мигранты живут там в контейнерах, семьи. Абдулло и бригада вещи сдают, работу находят: стройка в Химках, коттеджи для новых русских. Но зло в них. Сцена: вечер на рынке. Абдулло с земляками плов едят, чай пьют. Диалог:Рустам: "Брат, работа хорошая — 800 долларов, коттедж большой". Абдулло (голос изменился, жадный): "Мало. Бетон разбавим, арматуру меньше положим. Деньги сэкономим и домой отправим". Младший, Шерзод, 20 лет: "Но дом рухнет..."Абдулло: "это богатеи. Пусть рухнет. Они нас презирают и мы их обманем". Все кивают — зло проникло. Ночью видения: Госпожа Ржи — "Разносите... по стройкам... по Москве..."

Стройка — спустя рукава

Лето 2005, Химки. Коттеджный посёлок для олигарха. Бригада Абдулло 30 человек. Бетон разбавляют песком. Арматура тоньше. Диалог на стройке: Прораб: "Ребята, бетон нормальный лейте!" Абдулло: "Да, да... хороший бетон". Но шепчет землякам: "Меньше цемента и бабки наши". Дом строят и трещины сразу. Олигарх приезжает и злится, но поздно. Зло уже в мигрантах: жадность, лень, ненависть. Распространяется по бригадам, по рынку. Черкizon его центр: там мигранты новые приезжали, в туалет на вокзале — заражались, на рынок — разносили. Сцена: драка на рынке. Мигранты с русскими торговцами — из-за места. Абдулло: "урус! Бей!" Милиция в доле, не вмешивается.

Женщины, дети тоже в сортир ходили: дети росли жадными, воровали. Сцена: контейнер на Черкизоне.Семья муж, жена, трое детей. Муж после сортира: "Жена, деньги прячь. обманем". Дети газы вдохнули: видения, ненависть к "хозяевам".

Закат нулевых 2008 — кризис. Мигранты — уезжали, но зло осталось.Черкizon закрыли в 2009: Лужков решил "пожароопасный". Но скверна разошлась по Москве. Дома трещали, аварии. Зло теперь в людях. Госпожа — довольна. Москва — заражена.

Глава 29 Ковид-2020. Туман из ямы

Туман пришёл не внезапно, как в старых фильмах ужасов, где ночь внезапно сгущается в бездну. Нет, он стелился медленно, день за днём, начиная с конца ноября 2019 года. Москва, всегда шумная, всегда спешащая, вдруг окунулась в серую пелену, которая не рассеивалась даже под солнцем — редким, бледным, как лицо больного. Улицы казались размытыми акварелью: огни фонарей расплывались в жёлтые пятна, машины ползли, как тени, а люди — в пальто и шапках — двигались осторожно, будто боялись раствориться в этой влажной мгле. Запах — особый, московский: выхлопы, мокрый асфальт, далёкий дым от мангалов у вокзалов, и что-то ещё, неуловимое, гнилое, поднимающееся из-под земли.

Площадь трёх вокзалов жила своей жизнью — вечной, цикличной. Поезда прибывали и уходили, шипя тормозами, выплевывая толпы: мигранты с огромными баулами в клетку, студенты с рюкзаками, командировочные с чемоданами на колёсиках, бабушки с авоськами. Воздух здесь всегда был густым от запахов шаурмы из ларьков, сигаретного дыма, пота и чего-то древнего, поднимающегося из канализации.

Туалет WC International стоял как страж — современный, с неоновой вывеской, сенсорными кранами, автоматами по продаже масок от смога (ещё не от вируса). Внутри блеск плитки, зеркала, музыка тихая, лаунж с электронными битами. Люди заходили, не подозревая, что под ногами — яма. Глубокая, бездонная, где лежала мумия Ургхара, терафим неандертальский, мутированный пришельцами.

Сердце его, комок чёрной смолы, веками держалось в равновесии. Но в эту зиму равновесие нарушилось. Тепло пришло незаметно - глобальное потепление, плюс химия новая в стоках: дезинфекторы мощные, отбеливатели, средства от засоров. Они просочились вниз, разъели баланс. Сердце терафима начало гнить быстрее — не просто разлагаться, а пульсировать, лопаться, выпускать споры. Не бактерии, не вирус в обычном смысле. Концентрат скверны: страх в каждой капле, изоляция в каждом вдохе, ложь в каждом тесте, удушье в каждой маске. Госпожа Ржи — сущность древняя, рожденная из тех же спор — ликовала в тенях канализации. Её тело — множественное, текучее — шевелилось в гнили, серп в руке качался, груди капающие гноем пульсировали в ритме сердца Ургхара.

Разложение шло слой за слоем. Сначала газы поднялись по трубам в туалет. Уборщики вдыхали и кашель начинался сухой, режущий, как нож по лёгким. Потом мокрота густая, с привкусом металла и гнили. Люди выходили и несли дальше: в метро, в поезда, в квартиры. Туман снаружи сгущался, будто город сам болел — лёгкие его, канализация, кашляли спорами.

Дядя Коля, уборщик, стал первым в цепи. Он спускался в подвал ежедневно — трубы чистить, полы мыть. В декабре туман был особенно густым наверху, а внизу — газы зелёные клубились в свете фонарика. Коля вдыхал и не замечал сначала. Кашель пришёл вечером, дома, в маленькой квартире в Серпухове. Валя, жена, варила борщ — запах капусты, свёклы, мяса. Коля сел за стол, кашлянул — сухо, резко. Валя нахмурилась: лицо её, морщинистое от лет работы на заводе, выразило беспокойство. "Коль, простудился? Чай с малиной заварю". Коля отмахнулся — рука его, мозолистая от швабры, дрожала слегка. Внутри — тепло странное, не от чая. Ночью жар поднялся — тело горело, пот лил градом. Сон — тяжёлый, вязкий: яма открывалась, мумия вставала, глаза белые светили, сердце лопалось — спора роем в лицо. Голос — не мужской, не женский, древний: "Разноси... кашель — посланник мой... страх в лёгкие..." Коля проснулся — кашель с кровью. Валя в панике: "В больницу!" Но больницы ещё не знали. "Грипп", сказали. Внук Мишка приехал на Новый год — обнял деда. Кашель в лицо ребёнку. Цепь замкнулась.

Мигранты следующий слой. Они приезжали тысячами — поезда из Таджикистана, Узбекистана, Киргизии. Дорога — трое суток в плацкарте, теснота, запах пота, чеснока, чая из термосов. Первая остановка туалет на вокзале. Абдулло, бригадир, высокий, смуглый, с бородкой — выходил первым. Баул на плече — 50 кг, одежда из Китая для продажи. В туалете — очередь, запах хлорки, но под — гниль пробивается. Абдулло заходит в кабинку — садится, вздыхает облегчённо. Газы ударяют. Вдыхает и кашель начинается. Видение краткое: Госпожа Ржи — тело текучее, серп блестит, шепчет: "Жадность... стройте плохо... ненавидьте хозяев..." Абдулло выходит — глаза краснеют слегка. Земляки — за ним. Все вдыхают. В общаге кашель распространяется как пожар в сухой траве. Комната тесная, койки в три яруса, воздух стоячий. Ночью стоны, жар, одышка. Туман снаружи — сгущается, будто город сам кашляет.

Чиновники се слой верхний. Сергей Петрович, зам в департаменте здравоохранения мэрии. Кабинет с видом на Тверскую, кожаное кресло, портрет Путина на стене. Сергей читает отчёты: "Пневмония атипичная. Летальность высокая". Ночью сон: яма под Москвой, спора в воздухе, Госпожа — "Страх сеять... изоляция — цепи..." Просыпается — идея: самоизоляция, маски, штрафы. Утром совещание. Голос его твёрд: "Жёсткие меры. Народ в дома. Маски — обязательны. Контроль полный". Коллеги кивают и страх в глазах. Город замирает. Улицы пустеют постепенно — сначала парки закрыли, потом магазины по графику, потом пропуска. Туман густеет. Люди в окнах — лица бледные, глаза в экранах телефонов. Семьи в квартирах.

Ольга, учительница, муж инженер, дети школьники. Квартира в спальном районе — три комнаты, балкон с видом на двор. Локдаун — как тюрьма мягкая. Дни сливаются: уроки онлайн, работа удалённая, покупки доставкой. Ольга смотрит в окно: туман висит, машины редкие, люди в масках как призраки. Кашель в семье — лёгкий, но страх — тяжёлый. Ночью сны общие: яма зовёт, спора в воздухе, удушье. Муж шепчет: "Это конец... власть использует". Ольга молчит — страх парализует.

Мигранты в общагах, ловушка. Границы закрыты, работа остановлена. Абдулло смотрит в окно общаги: туман, огни далёкие. Земляки кашляют — хор. Деньги кончаются, ненависть растёт. Драки с местными вспыхивают. Вакцины — приходят. Но спора адаптируется.

Люди в циклах: локдаун, послабление, локдаун. Маски вечны. Душно, страх в ткани. Чиновники на дачах, роскошь. Сергей Петрович в бассейн и шампанское. Видение: Госпожа одобряет. Туман не рассеивается. Ковид часть жизни. Души в изоляции. Яма — победила. Туман дыхание зла.

Глава 30 Ковид-2020. видения Госпожи Ржи

Видения Госпожи Ржи не были снами в обычном смысле — они приходили в моменты уязвимости: когда человек вдыхал газы из ямы, кашлял в одиночестве, лежал в жару или просто засыпал в душной квартире под гул кондиционера. Они были густыми, вязкими, как туман за окном, и всегда начинались одинаково — с ощущения падения в бездну, где нет верха и низа, только влажная тьма и запах гнили, сладкой и тошнотворной одновременно.

Госпожа Ржи представала не как женщина, не как богиня — как нечто множественное, текучее, рожденное из самой земли. Тело её не имело чётких границ: оно расплывалось в тени, сливалось с корнями ржи, что прорастали из гнили, из говна, из разложившихся тел веков. Кожа бледная, как поле под луной, но покрытая венами чёрными, пульсирующими, как корни под почвой. Грудей множество, не две, не четыре — десятки, они набухали и опадали в ритме дыхания земли, соски капали не молоком, а гноем зелёным, густым, как перегной после дождя. Каждая капля падала на землю видения — и прорастала: сначала грибами чёрными, потом ржой высокой, колосья которой были не золотыми, а серыми, с зубами вместо зёрен.

Глаза её — не глаза. Бездны. Чёрные дыры, в которых отражались не звёзды, а умирающие миры: Тхар'кел, где черви пожирали себя вечно, Вел'шар с кристаллами, тающими в гнили, Нгхар'тул, схлопнувшийся в сингулярность крика. Когда она смотрела на человека — взгляд проникал в душу, выжигал стыд, раздувал жадность, сеял страх. Серп в руке — не металл. Кость древняя, от пришельцев, выдвижная, как у Жнеца. Он качался медленно, гипнотически, и каждый взмах — жатва. Не зерна — души. Серп резал воздух, и в разрезе виднелись лица: неандертальцы в агонии каннибализма, мокша в жертвенных ямах, славяне в страхе, москвичи в масках — все одно: урожай.

Голос её — не звук. Вибрация в костях, в лёгких, в сердце. Множественный, как хор гнили: мужской, женский, детский, звериный одновременно.

В видении дяди Коли: Госпожа стояла над ямой, груди качались, гной капал в стоки. "Кашель мой... неси по городу... страх в каждый дом..." В видении Абдулло: она прорастала из канализации Черкизона, колосья ржи между контейнерами, серп резал баулы, из них вываливались не вещи — тела мигрантов, гниющие. "Жадность... стройте плохо... ненавидьте хозяев... разносите меня..." В видении Сергея Петровича, чиновника: Госпожа в кабинете мэрии, на столе — не бумаги, перегной. Серп над картой Москвы. " Маски — удушье... QR — цепи... контроль вечный... слуга мой, жни народ..." В видении Ольги, матери в локдауне: Госпожа в квартире, груди над детской кроваткой, гной капает в чай. " Изоляция — моя... доносы — жатва... страх — вечный спутник..." В коллективных видениях — на пике волн: Госпожа огромная, покрывает Москву как поле ржи серое, серп машет над Кремлём, над площадью трёх вокзалов, над общагами, над дачами олигархов. Колосья — маски, зёрна — глаза людей, пустые, красные от кашля.

Она шептала всегда одно: "Разложение — жизнь моя... ковид — спора новая... урожай душ — вечен..." Видения не кончались пробуждением. Они оставляли след: страх в груди, жадность в глазах, кашель в лёгких. Люди просыпались — и несли дальше. Госпожа Ржи — не умирала. Она расцветала в тумане, в масках, в изоляции. Вечная жница.

Глава 31 Деревенские нужники. Точки скверны по Руси-матушке

О, Русь-матушка, необъятная, раскинувшаяся от моря Балтийского до океана Великого, от тундр северных, где вечная мерзлота стережёт тайны древние, до степей южных, где ковыль колышется под ветром вольным, — ты, земля многострадальная, испокон веков носившая на себе ярмо тяжкое, а ныне — под гнётом новым, невидимым, но не менее лютым, — ты, в коей каждый вершок почвы пропитан кровью предков, слезами вдов и стонами сирот, скрываешь в недрах своих не токмо нефть чёрную да газ горючий, но и скверну древнюю, что, подобно корням дуба столетнего, пронизывает всё живое, от града столичного до самой глухой деревеньки, где изба покосившаяся стоит на курьих ножках, а в огороде — нужник дощатый, шаткий, ветхий, тот самый вассал злобы первородной, исшедшей из ямы под площадью трёх вокзалов московских.

Ибо туалет оный, что на площади той, где три вокзала сходятся, подобно трём рекам в одну впадающим, — не просто нужник градский, блистающий плиткой да сенсорами новейшими, но средоточие, средокрестие скверны, откуда, подобно тому как из сердца земли магма вырывается в вулканах огнедышащих, излилась зараза древняя, спора чёрная, что, по трубам канализационным, по стокам речным, по ветрам осенним да весенним разнеслась по всей Руси великой, дабы в каждой деревне, в каждом селе, в каждом хуторе забытом Богом воздвигнуть рать свою — нужники уличные, дощатые, те самые, что стоят на задах изб, шатаются от ветра буйного, скрипят половицами подгнившими, будто покойник на виселице вертится в петле конопляной, и испускают смрад такой, что не токмо нос человеческий поражает, но и душу самую отравляет, сея в ней семена похоти темной, жадности неутолимой да страха вечного.

Представьте себе, странник, едущий по просёлкам российским, где колеи глубокие от телег да грузовиков старых, а по бокам леса дремучие, берёзы белоствольные, что плачут смолой по судьбе народной, и вдруг — деревня, избы бревенчатые, крыши железом ржавым покрытые, а за каждой избой — он, нужник уличный, тот самый вассал ямы московской: стенки из досок серых, от дождей многолетних почерневших, крыша шифером волнистым, трещинами изборождённым, дверь на петлях кривых, что визжит, когда отворяется, подобно душе грешной в аду гееннском; внутри — дыра в полу, вырезанная топором грубым, а половицы те подгнившие, прогнувшиеся под тяжестью лет и влаги неиссякаемой, так что ступишь и заскрипят они жалобно, протяжно, будто кости старца, что на одре смертном корчится, или покойник, что на виселице качается под ветром студёным, скрипя верёвкой пеньковой; и запах — о, запах тот! — не просто смрад человеческий, но нечто иное, древнее, что поднимается из глубин, где яма московская связана невидимыми нитями с каждой выгребной ямой деревенской, спорой чёрной, что, подобно корням ржи бешеной, пронизывает землю русскую от края до края, сея в душах поселян семена злобы первородной.

В деревне той, скажем, под Рязанью, где река Ока лениво течёт, омывая берега ивняком плакучим, а поля колхозные, ныне заброшенные, поросли бурьяном да репейником колючим, стоит нужник у избы бабки Акулины, вдовы старой, что одна живёт после того, как сын в город уехал, а муж на войне сгинул; нужник тот — ветхий, доски его от времени покоробились, щели широкие, сквозь кои ветер осенний воет, подобно волку голодному, а половицы подгнившие прогибаются так, что бабка Акулина, ступая осторожно, крестится каждый раз, боясь провалиться в яму выгребную, где не токмо нечистоты человеческие накопились за десятилетия, но и скверна та, что из Москвы пришла — спора чёрная, что в видениях является бабке ночами: Госпожа Ржи, тело множественное, груди капающие гноем, серп качающийся, шепчет: "Жадничай, старуха... пенсию прячь... соседей ненавидь... доноси на них..." — и бабка, просыпаясь в поту, идёт в нужник, садится на доски скрипящие, и чувствует, как злоба в ней растёт, подобно ржи бешеной в поле заброшенном.

Или в сибирской деревне, под Красноярском, где зимы лютые, морозы под пятьдесят, а летом комары тучами, нужник у дома деда Ивана, охотника старого, что медведей бил в тайге, а ныне на печке лежит, ноги не ходят; нужник тот — крепкий с виду, но доски подгнившие от влаги вечной, пол шатается, когда ветер с Енисея дует, скрипит так, что дед Иван, слыша из избы, крестится: "Бесы там, что ли?" — а бесы те — рать ямы московской, споры, что по рекам сибирским приплыли, по ветрам северным разнеслись, дабы в каждом нужнике деревенском обосноваться, шептать поселянам: "Пей водку палёную... бей жену... детей не жалей..." — и дед Иван, хромая к нужнику в метель, вдыхает смрад, и злоба в нём кипит, на власть, на соседей, на жизнь саму.

А в южных станицах, под Ростовом, где степь широкая, донские ветры, нужники у хат казачьих дощатые, крашеные когда-то синькой, ныне облупившиеся, половицы гнилые от дождей проливных, шатаются так, что казак молодой, входя, матюгается: "Чтоб тебя, сарай окаянный!" — но не ведает, что сарай тот — вассал силы темной, что из Москвы пришла, спорой по Дону приплывшей, дабы в душах казачьих сеять раздор: "Дели землю... бей брата... власть ненавидь..." — и казак, сидя в нужнике, скрипящем под ветром степным, чувствует, как жадность в нём растёт, подобно бурьяну в поле некошеном.

По всей Руси-матушке сеть та невидимая, но крепкая: от нужника в глухой карельской деревне, где доски мхом поросли, а пол проваливается в болото вечное, до сортира в кубанской станице, где жара палит, а смрад от навоза смешивается с гнилью древней; от уральских посёлков, где нужники в снегу тонут, скрипя под морозом трескучим, до поволжских сёл, где Волга несёт воды мутные, а споры в них плавают, проникая в каждую яму выгребную.

Все они — рать, все — вассалы, все — сила туалета московского, что на площади трёх вокзалов стоит, средоточие скверны, откуда нити чёрные по Руси разошлись, подобно корням ржи бешеной, что поле доброе отравляет, дабы не родило оно хлеба чистого, но токмо плевелы злобы да терния ненависти.

И в каждом таком нужнике — видения свои: бабке — шепот о соседях завистливых, деду — о власти лютой, казаку — о земле отнятой, мужику — о водке да бабах чужих; доски подгнившие скрипят, ветер шатает стены, смрад поднимается — и скверна входит в душу, подобно тому как вода в трещины земли проникает, дабы заморозить её зимой и разорвать весной.

Русь-матушка — в сетях тех. Нужники деревенские — стражи. Яма московская — сердце.

Глава 32 Сральный дед, или Говновик. Гвардия скверны

Сральный дед, или Говновик. Гвардия скверны в нужниках деревенских

О, Русь-матушка, земля многострадальная, где изба курная дымом чадит, а гумно под снегом тяжким стонет, где погреба полны прелого картофеля да солений кислых, а в огородах, за плетнями кривыми, нужники дощатые стоят, ветхие, шаткие, — ты, в коей скверна вековая коренится глубже, нежели корни дуба столетнего в почве чернозёмной, скрываешь в себе не токмо домовых да леших в лесах дремучих, но и стражей иных, мерзких, рожденных из погани самой преисподней, что, подобно татям ночным, крадутся в души человеческие, сея там злобу лютую да похабство неистребимое.

Ибо в каждой деревне российской, от карельских хуторов, где мох на крышах нужников зеленеет, до кубанских станиц, где жара палящая доски высушивает до трещин глубоких, обитает он — сральный дед, по прозвищу простонародному Говновик, тот самый, что, подобно снеговику зимнему, слеплен из гадости одной, но не из снега чистого, а из кала человеческого, из нечистот накопленных веками в выгребах тёмных, из смрада зловонного да тления прелого.

Народ простой, поселяне да бабы деревенские, звали его так — сральный дед, ибо в нужнике обитал, скрипел половицами подгнившими по ночам, шатал стены от ветра буйного, да пугал детишек малых, что в лунную ночь к отхожему месту бежали по нужде великой. А люд учёный, монахи в монастырях отдалённых да старцы отшельники, знавшие писания древние да предания устные, ведали истину иную: се не дед вовсе, но голем туалетный, слепленный из кала да погани, оживлённый скверной первородной, что из ямы под площадью трёх вокзалов московских излилась, подобно тому как из геенны огненной бесы вырываются на волю.

Голем оный — страж нужника, домовик его, но не добрый, как домовой в избе, что печь стережёт да скотину оберегает, а лютый, злобный, что доски пола подтачивает незаметно, гниль в них поселяет прелую, дабы в ночь тёмную, когда луна полная светит холодно, ребёнка малого, что по нужде вышел, в лунку каловую затянуть, утопить в нечистотах вязких, дабы душа его в навь ушла, в мир мёртвых, на потребу терафиму московскому.

Или старуху ветхую, бабку древнюю, что, хромая да опираясь на клюку кривую, в нужник ковыляет поутру, — по велению говновика доски внешне крепкие в труху обращаются внезапно, ломаются с треском, и бабка, ахнув, падает в выгреб, тонет в говне густом, зловонном, где черви прелые копошатся да газы смрадные булькают, и выходит оттуда не живою, но мертвою, с лицом искажённым ужасом вечным, дабы село в страхе жило, в трепете да суеверии.

Говновики сии не одиноки. Они — рать, гвардия верная терафима Ургхара, что в яме московской дремлет, но духом своим по Руси необъятной разливается, подобно туману осеннему над болотами. Как токмо мужик деревенский, поселянин трудолюбивый, нужник новый воздвигает — доски тесаные кладёт, яму выгребную роет глубокую, крышу шифером покрывает, так сразу говновик в нём поселяется, из нечистот первых слепленный, из смрада первого оживлённый, дабы стражем стать, контролёром над душами окрестными.

В деревне под Вологдой, где леса сосновые шумят, а озёра стоячие мхом поросли, мужик Ефим, крепкий ещё, лет сорока, нужник новый срубил — доски свежие, пахнущие смолой, половицы толстые, дубовые. Радовался: "Ныне чисто будет, не то что старый, ветхий". Но в первую же ночь скрип в нужнике, шатание стен, смрад внезапный. Утром доски подгнили слегка, гниль прелая в щелях поселилась. Ефим почесал затылок: "Бесовщина какая-то". А говновик уже там — слеплен из кала первого, глаза — угольки чёрные, тело — ком вязкий, но крепкий, серп в руке костяной. Говновик не велик ростом, но страшен: тело из погани слеплено, руки — как корни прелые, ноги — в гнили утопают, голова — ком с дырой вместо рта, из коей смрад зловонный выходит. Шепчет ночами: "Мой нужник... моя яма... души ваши — моя пагуба..."

В лунную ночь выходит на охоту. Ребёнок малый, сын Ефима, Петенька, лет пяти, по нужде бежит — дверь нужника отворяется сама, половицы скрипят, как покойник на виселице вертится, и лунка зияет, зовёт. Петенька ступает и доска ломается, рука говновика — вязкая, холодная — тянет вниз, в геенну каловую, где нечистоты булькают, черви копошатся, а терафим московский — духом своим — пьёт душу детскую. Или бабка соседняя, Аграфена, ветхая днями, — идёт в нужник свой, что говновик уже подточил, доски в труху обратил, — падает, тонет в говне густом, зловонном, где тление прелое да мерзость вековая.

Говновики по всей Руси рать великая: в каждой деревне, в каждом селе свой, вассал ямы московской, гвардия терафима. Контролируют они просторы необъятные — от нужника в хуторе заброшенном, где изба покосилась, до сортира в посёлке уральском, где морозы доски трещат.

В Вальпургиеву ночь — майскую, когда ведьмы на Лысую гору слетаются, говновики выходят на поверхность: из лунок вылезают, комья вязкие, след каловый оставляют на траве росистой, на дорогах просёлочных, и идут, шатаясь, скрипя, к горам лысым, к местам древним, где капища мокшанские были, где неандертальцы каннибальствовали, на слёт ведьм да колдунов, дабы силу взять новую, шепот Госпожи Ржи услышать: "Жните... разлагайте... души в яму..." Народ простой боялся. "Сральный дед выходит — беда", шептали бабки, крестясь. Монахи — знали: големы сии — от терафима, от скверны первородной.

Русь — в сетях. Говновики — стражи. Яма — царь.

Глава 33 Фекалоид московский. Дерьмодемон из ямы

О, Москва-матушка, град каменный, где купола златые с небом сливаются в обманчивой святости, скрывая под собою тьму кромешную, где канализация полнится не токмо стоками бытовыми, но и гноем душ человеческих, разлагающихся заживо в слизи густой да комьях прелых, где площадь трёх вокзалов, подобно сердцу бьющемуся в груди великана гниющего изнутри червями тысячными, толпы людские вбирает да изрыгает в муках неописуемых, поезда шипящие, подобно змеям адским, изрыгающим яд смрадный с пузырями гнойными, да толпы мигрантские с баулами клетчатыми, пропитанными потом солёным, мочой детской от долгой дороги да рвотой от качки, — ты, в коей скверна вековая не токмо в душах человеческих коренится глубже, нежели корни ржи бешеной в почве отравленной гноем да кровью невинных, комьями каловыми да личинками мух жрущих, но и в недрах самых лютых, в яме под нужником центральным, где терафим Ургхар, мумия древняя, мутированная пришельцами проклятыми до омерзения нестерпимого, сердце чёрное своё разлагает веками в агонии бесконечной, споры чёрные рождая, что по трубам сточным да коллекторам водным по всей Руси матушке разливаются, дабы в нужниках деревенских говновиков слепить малых, а в граде столичном — нечто иное, лютейшее вдесятеро, мерзостнейшее до тошноты вечной, до рвоты кровавой с червями, рождать: фекалоида московского, дерьмодемона из ямы, того самого Голгофинянина русского, слепленного из нечистот коллективных, из кала жирного олигархов, пропитанного икрой гнилой да шампанским прокисшим с пузырями гнойными, из грехов чиновников чёрных, густых как смола адская с комьями взяток растворённых да личинками коррупции копошащимися, из похоти мигрантов вязкой, блудной, с примесью пота солёного, спермы срамной от ночей в общагах тесных да менструальной крови женщин уставших, из страха простолюдинов жидкого, удушающего, с привкусом слёз горьких, рвоты кровавой от масок душных да мокроты кашля ковидного с гноем лёгочным, из лжи вечной, что в сердцах человеческих гнездится, подобно червям тысячным в плоти гниющей живою, жрущим изнутри с чавканьем мерзким, кожу сдирающим лоскутами гнойными, глаза выедающим из орбит, внутренности выворачивающим с хлюпаньем омерзительным.

Ибо в нулевые да десятые годы скверна та зрела медленно, подобно гнили прелой в погребе тёмном, где картофель чернеет да черви в нём заводятся, жрут плоть изнутри медленно, с хлюпаньем мерзким, личинки мух в глазках прорастают, гной сочится, но в двадцатые, когда ковид по миру разлёгся, подобно туману смрадному над болотами, где упыри в навь зовут да лихо топит медленно, в муках удушья с бульканьем гнойным, сердце терафима лопнуло окончательно — от химии дезинфекторов лютых, ядовитых, разъедающих плоть да душу с шипением, от масок брошенных в унитазы, пропитанных потом страха да слюной кашля кровавого с комьями мокроты гнилой, от грехов коллективных, что в стоки стекали кровью да гноем густым, с комьями слизи да червями живыми, личинками мух, что в тепле стоков плодились.

Разложение пошло лавиной неудержимой, омерзительной до рвоты вечной: ком чёрный сердца Ургхара растёкся в вязкую массу булькающую с пузырями гнойными, лопавшимися с вонищей нестерпимой, смешался с нечистотами накопленными веками — кал олигархов жирный, густой от роскоши непотребной, с прожилками икры гнилой да мочи шампанской с пузырями, грехи чиновников чёрные, лживые, с комьями взяток растворённых да личинками коррупции копошащимися в гное, похоть мигрантов вязкая, блудная, с примесью пота солёного, спермы срамной от ночей в общагах тесных да менструальной крови женщин уставших с комьями сгустков, страх простолюдинов жидкий, удушающий, с привкусом слёз горьких да рвоты кровавой от масок душных с мокротой кашля ковидного с гноем лёгочным да червями в нём, — и слепился в фигуру огромную, шесть аршин ростом, массивную до тошноты нестерпимой, подобную Хатту инопланетному из преданий заморских, но не из плоти, а из погани мерзкой, стекающей гноем зелёным, пузырящимся с чавканьем, комьями коричневыми, оттенков адских — от чёрного старого, векового, где кости жертв растворены да черви копошатся живою с хрустом, до свежего, бурого, с прожилками крови свежей да слизи адской, где личинки мух жрут плоть вечную, рвут изнутри с чавканьем омерзительным, яйца откладывают в комьях гнилых.

Фекалоид московский родился в ночь глухую, безлунную, когда туман над площадью сгустился так, что фонари не светили, а тонули в нём, подобно душам в геенне калової с бульканьем гнойным, а из ямы под нужником WC International поднялся он — сначала ком вязкий, булькающий с хлюпаньем адским, пузыри лопались с вонищей нестерпимой, гной выплёскивался, потом форма человекоподобная, но гнусная до безумия, до рвоты кровавой с червями: тело — масса каловых комьев слоистая, с вкраплениями бумаги туалетной да волос человеческих, вырванных в агонии жертв прошлых с корнями кровавыми, "волосы" — клочья длинные, мокрые, пропитанные гноем да мочой старой с комьями сгустков, руки — щупальца слизистые, длинные, ветвистые, покрытые присосками гнойными, способные обвить жертву да в себя впитать медленно, дабы плоть растворялась слой за слоем в агонии неописуемой, кожа слезала лоскутами кровавыми с мясом да хрящами, мышцы таяли в гное пузырящемся с чавканьем мерзким, кости хрустели под давлением вязким с треском, кровь в комья обращалась с бульканьем омерзительным, внутренности вываливались в массу его с хлюпаньем, кишки в гное тонули, печень лопалась гноем, лёгкие кашлем кровавым заполнялись; ноги — столбы толстые, в гнили утопающие, оставляющие след каловый, где трава вянет мгновенно, земля чернеет да черви выползают жрать всё живое с чавканьем; голова — ком огромный с дырой вместо рта, зияющей, из коей смрад зловонный выходит, подобно дыханию геенны огненной, где души жарятся вечно в гное кипящем с пузырями лопавшимися, глаза — угли красные, горящие гипнозом лютым, проникающим в душу, выжигающим стыд да раздувающим грех с гноем вытекающим из орбит, рот — пасть с зубами из костей жертв прошлых, острых, рвущих плоть с мясом да хрящами хрустящими, языком — червь огромный, слизистый, шевелящийся.

Запах его — оружие первое, лютейшее до тошноты вечной, до рвоты комьями с червями: не просто вонь нужника, но смрад адский, всепроникающий, что в лёгкие проникает мгновенно, воспоминания грехов вызывает в яркости нестерпимой, омерзительной — блуд срамный видится как живой, с хлюпаньем да стонами похотливыми, сперма гниёт в видении, жадность жжёт нутро огнём адским с гноем вытекающим, страх ковидный душит горло руками невидимыми с кашлем кровавым, ложь в рот гноем вливается густым, рвоту кровавую вызывает с комьями мокроты да личинками, — жертва задыхается в конвульсиях лютых, рвота идёт комьями с червями живими, глаза лопаясь от давления гноем заполняются, кожа лопается пузырями гнойными с чавканьем, дабы фекалоид обвил щупальцами — впитал медленно, плоть растворялась слой за слоем в муках адских, кожа слезала лоскутами кровавыми с мясом да венами лопавшимися, мышцы таяли в гное пузырящемся с чавканьем мерзким, кости хрустели под давлением вязким с треском, кровь в комья обращалась с бульканьем омерзительным, внутренности вываливались в массу его с хлюпаньем, кишки в гное тонули с бульканьем, печень лопалась гноем жёлтым, лёгкие кашлем кровавым заполнялись комьями, душа в муках неописуемых, кричащих вечно, рвущаяся из тела гниющего живою с мясом отрывающимся, в тело его уходила на потребу терафиму, где Ургхар пил её медленно, гипнозом вечным мучил, грехи повторял в цикле бесконечном с рвотой да червями.

Фекалоид не просто голем, как говновики деревенские, малые вассалы его, детёныши жалкие, что детей в лунку топят с бульканьем. Он элита ада, дерьмодемон высший, Голгофинянин русский, слуга прямой Госпожи Ржи да терафима Ургхара, воплощение коллективной мерзости, где грехи Москвы — плоть его стекающая гноем, пороки — кровь гнойная с червями, блуд — слизь вязкая с комьями спермы гнилой. Способности его ужасны вдесятеро, омерзительны до рвоты вечной с комьями: душит запахом на расстоянии сотен саженей, дабы толпа в панике корчилась, рвала маски зубами до крови, задыхалась в грехах своих, рвота комьями с червями шла, глаза лопались гноем, кожа гноем покрывалась пузырями лопавшимися; топит в себе медленно, дабы жертва чувствовала каждый грех как червя тысячного в плоти рвущего, кожу сдирающего лоскутами с мясом, глаза выедающего изнутри с хрустом, внутренности выворачивающего с хлюпаньем мерзким; гипнотизирует шепотом грехов, дабы жертва сама в нужник лезла, в яму прыгала, в ком его тонула добровольно, плоть растворяя в агонии, крича от боли нестерпимой с рвотой гнойной; вызывает морок коллективный — улицы в говно густое обращаются, люди в комья вязкие тонут живою, Москва — выгреб огромный, где миллионы в гнили корчатся вечно с бульканьем да чавканьем.

Рождение его в 2020-м, когда ковид волной накрыл, а дезинфекторы в унитазы лили рекой ядовитой, разъедающей с шипением. Уборщик ночной, дядя Саша, спустился — газы ударили в лицо, как дыхание ада, горло обожгли гноем, лёгкие заполнили слизью. Кашель кровавый с комьями, жар адский с рвотой, видение: сердце терафима лопается с хлюпаньем мерзким, масса поднимается, слепливается в фигуру с чавканьем. Саша первая жертва: фекалоид обвил — запах грехов его душит до удушья с рвотой комьями, впитывает медленно, плоть тает лоскутами с мясом отрывающимся, мышцы в гной обращаются с чавканьем, кости ломаются хрустом, внутренности вываливаются с хлюпаньем, душа кричит в коме вечном с червями.

Фекалоид вышел по канализации в метро. Ночь, поезд последний. Запах ударил как удар серпа в нутро с гноем вытекающим. Люди кашляют кровью густой с комьями, падают в конвульсиях, рвут маски зубами до крови с мясом, задыхаются в видениях грехов с рвотой червями. Фекалоид в вагоне, ком огромный, щупальца по поручням ползут с слизью, обвили тысячи — впитывают, тела тают в гное пузырящемся с чавканьем, кости хрустят, кровь смешивается с говном с бульканьем, души в муках уходят в ком вечный с криками. Паника — поезд в ад превращается, двери в геенну открыты с вонищей.

Фекалоид в тоннель, по трубам в остатки Черкизона, в общаги мигрантов. Мигранты жертвы главные: грехи жадности, ненависти, блуд. Фекалоид в общаге запахом душит тысячи, впитывает, тела в комья обращаются, растворяются медленно с чавканьем мерзким, крики в ночи адские, плоть рвётся лоскутами, гной льётся рекой, черви в глазах копошатся.

Чиновник на даче: фекалоид по стокам в унитаз, выходит, душит коррупцией густой с комьями — чиновник растворяется в грехах, плоть тает с хлюпаньем, золото в говно гнилое обращается с пузырями.

Олигарх в пентхаусе: фекалоид по канализации — запах роскоши гнилой с гноем, топит в золоте каловом медленно, олигарх чувствует каждый рубль как червя в нутре рвущего, кожу сдирающего, глаза выедающего.

Монах борется: святая вода льёт, молитва кричит — фекалоид тает в агонии мерзкой, комья стекают гноем с червями, пузыри лопаются с вонищей, но спора чёрная остаётся, шепчет: "Вернусь... грехи ваши — вечны... плоть ваша — моя... гниение — бесконечно..."

Говновики сливаются в него, рать огромная, комья в ком с чавканьем.

Русь — в геенне калової вечной с бульканьем да рвотой.

Фекалоид — царь мерзости гнилой

Глава 34 Былина о Фекалоиде Печенежском

Былина о Фекалоиде Печенежском (или «О скверне степной, что говном конским слеплена»)

Как во граде стольном во Киеве, На широком дворе княжеском, У Владимира-князя Красно Солнышка Шёл почестен пир на многих на бояр да на богатырей, На витязей удалых да на всех гостей заморских. Столы дубовые дубовые были накрыты, Скатерти браные расстелены, Мёд-пиво льётся рекой текучею, Лебеди белые да гуси серые, Курчата жареные да кабаны дикие, Пироги пшеничные с начинкою сладкою. Сидит князь Владимир на златом на столе своём, Сидит — не веселится, очи ясные потупил, Бровь чёрную нахмурил, думу тяжкую думает. Тут встаёт Добрыня Никитич млад, Богатырь из рода рязанского, Говорит слово верное, речи мудрые: «Ты гой еси, князь Владимир Красно Солнышко! Что сидишь невесёл, очи в землю опустил? Али слава твоя притупилась, али сила богатырская иссякла?» Отвечает князь Владимир стольный: «Как же мне, друзья-товарищи, веселу быть? Из степи половецкой, из-за Дона тихого, Из-за горы высокой, из-за поля широкого Пришла весть зловещая, вестица страшная: Степные шаманы печенежские Сорок дней, сорок ночей без сна и без еды Табуны конские в круг ставили, Коней добрых, аргамаков резвых, Заставляли срать без остановки, Говна конского накопили гору великую, Выше шатра княжеского, выше колокольни соборной. Из того говна степного, из кала конского тёплого Слепили чудище страшное, невиданное, Фекалоида печенежского, голема степного, Тело его — говно конское слоистое, Глаза — два уголька горящих в навозе, Пасть — дыра зияющая, откуда смрад идёт такой, Что птицы в небе падают, кони в стойлах мрут, А человек, вдохнувши раз, — в тот же миг теряет разум, Или в рвоте кровавой корчится, или в землю падает мёртвым. И вдохнул шаман печенежский, колдун седой, Вдохнул в чудище душу скверную, Душу горькой полыни, душу крови жертвенной, Ибо закололи на капище сорок коней добрых, Сорок русичей пленных, сорок дев красных, Кровь их на камень жертвенный лилась рекой, На кумирню полынную, на траву горькую, И ожил фекалоид печенежский, Восстал над степью, выше горы высокой, И пошёл он на Русь святую, На грады русские, на сёла тихие, На церкви златоглавые, на терема высокие, И где ступит — там земля чернеет, Где дыхнёт — там люди мрут в муках, Где рукой махнёт — там реки говном текут».Как услышали то слово богатыри, Встали все до единого, мечи вынули, Щиты подхватили, шлемы золочёные надели, Говорят в один голос: «Гой еси, князь Владимир Красно Солнышко! Не дадим мы погани печенежской Русь святую поганить, Не дадим чудищу говняному Грады наши топтать, церкви златые пачкать! Соберём дружину верную, Поедем в степь половецкую, Найдём фекалоида печенежского, Срубим ему башку смрадную, Разрубим тело его на куски, Сожжём огнём святым, Пепел в реку бросим, Чтоб и духа его не осталось!»Тут-то и началось собирание богатырское. Первым встал Илья Муромец сын Иванович, Сила в нём — как в тридцати трёх богатырях, Борода седая, очи ясные, Плечи — как у медведя, грудь — как у льва. За ним Добрыня Никитич млад, Красавец, златокудрый, речами сладкими, Мечом острым, сердцем чистым. Третьим Алёша Попович, ростом малый, Но ухваткой лихой, да языком острым. И ещё тридцать три богатыря удалых, Все в кольчугах светлых, в шлемах золочёных, На конях добрых, аргамаках резвых.Выезжают они из Киева стольного, Через заставы богатырские, Через леса дремучие, через реки быстрые, Через степи половецкие, где трава по пояс, Где полынь горькая, где кости белеют, Где вороньё каркает, где волки воют. Доехали до капища печенежского, А там уже чудище стоит — Фекалоид печенежский, выше тучи ходячей, Тело его — говно конское слоистое, Из него сочится гной зелёный, Черви копошатся, мухи тучей вьются, Запах идёт такой, что кони на месте встают, Глаза слезятся, разум мутится. Впереди шаман печенежский седой, В шкуре волчьей, с бубном костяным, Кричит заклинания на языке поганом, Фекалоид рычит, земля дрожит, Говно с него капает рекой, Трава вянет, земля чернеет, Конские кости из тела торчат, Зубы — как черепа конские, Глаза — как два костра адских.Тут-то и началась сеча великая. Первым выехал Илья Муромец сын Иванович, Крикнул голосом громовым: «Гой еси, чудище поганское! Не бывать тебе на Руси святой! Не топтать тебе церквей златоглавых! Не пачкать тебе градов русских! Прими смерть от копья богатырского!»И пустил копьё своё булатное, Прямо в пасть смрадную, в дыру зияющую. Копьё влетело — говно брызнуло фонтаном, Чудище взревело, земля затряслась, Щупальца говняные к Илье потянулись. Но Добрыня Никитич млад подскочил, Мечом острым махнул — щупальца отсёк, Гной брызнул, черви посыпались, Запах усилился — кони пали на колени, Богатыри очи закрыли, кресты целовали.Алёша Попович, ростом малый, Но ухваткой лихой, подскочил сзади, Копьём в заднюю часть ударил, Говно брызнуло рекой, Фекалоид пошатнулся, земля под ним провалилась.А чудище ревёт, голос — как гром с навозом, Щупальца новые растут, ещё толще, ещё гнуснее, Из пасти — рвота гнойная льётся, Черви летят, мухи тучей, Запах такой, что у богатырей разум мутится, Грехи свои видят: кто блуд вспомнил, кто жадность, кто трусость.Илья Муромец крикнул: «Не силаю одолеть, не мечом, не копьём! Нужна сила иная, сила чистая!»Тут из-за туч выехал Михайло Архангел, В доспехах светлых, с копьём огненным, Крикнул: «Не одолеть вам скверну поганую Ни железом, ни булатом, А только словом Божиим да молитвой чистою!»И запел он молитву древнюю, «Отче наш» на языке старославянском, Силой небесной, светом белым. И фекалоид задрожал, завыл, Говно с него потекло рекой, Черви сгорели, мухи осыпались, Тело стало таять, распадаться на комья, Комья в землю впитывались, Земля горела, очищалась.А шаман печенежский, седой, Взвыл, в степь побежал, Но стрела Алёшина догнала — Пал шаман, и дух его в навь ушёл.Так сгинул фекалоид печенежский, Сгинула скверна степная, Очистилась Русь от погани той лютой.И поехали богатыри в Киев стольный, Князю Владимиру вести добрые несли, А земля степная очистилась, Трава зелёная проросла, Полынь горькая высохла, И солнце чистое над степью встало.Слава тебе, Илья Муромец! Слава тебе, Добрыня Никитич! Слава тебе, Алёша Попович! Слава всем богатырям русским! А скверне той — пагуба вечная!

Глава 35 "Каллобок", Русская народная сказка-страшилка

Каллобок - Русская народная сказка-страшилка

Жил-был в стародавние времена, когда земля русская ещё не вся была крещена, а погосты стояли густо, как грибы после дождя, жил в дальней деревне старый дед-колдун по имени Сергий Чёрный, а по прозвищу — Могильный Сергий. Не был он ни добрым, ни злым в обычном смысле — он был скверным. Жил одиноко в избе на краю леса, где даже собаки не лаяли, а куры не неслись. Люди говорили: «У Сергия Чёрного в избе не печь топится, а ад дымит». И не зря говорили.

Сергий тот всю жизнь свою посвятил одному делу — скверне. Слышал он от старцев шепотом передаваемое, что под градом московским, лежит яма древняя, а в яме терафим Ургхар, мумия нечеловеческая, сердце чёрное, которое веками гниёт и споры рождает. Те споры по трубам сточным, по рекам мутным, по ветрам осенним разлетаются по всей Руси. Где осядут — там говновики поселяются, маленькие стражи нужников деревенских, что доски подтачивают, детей в лунку затягивают, старух в выгреб роняют.

Но Сергию этого мало было. Он задумал сотворить нечто большее, подвижное, страшное, что не за деревней одной сидит, а по всей земле русской катится, погосты новые находит, говно покойников свежее в себя вбирает, растёт, тяжелеет, ужасом становится.

И вот в одну ночь, когда луна была полной, а волки выли так, что сердце замирало, пошёл Сергий Чёрный на старый погост за деревней. С собой взял заступ могильный с длинным черенком, мешок кожаный крепкий, три свечи чёрные из жира человеческого, да нож костяной, что сам из кости мертвеца вырезал. Пришёл на погост. Место тихое, страшное. Кресты покосились, надписи стёрлись, трава полынь горькая по могилам ползёт. Выбрал Сергий самую свежую могилу — только вчера схоронили молодого парня, что от лихорадки помер. Разрыл землю сырую, до гроба дошёл, крышку откинул — а там покойник лежит, лицо позеленело, глаза провалились, изо рта гной сочится, руки скрючены, будто за жизнь цеплялся. Сергий взял нож костяной, стал резать. Вырезал всё, что внутри мягкое: кишки, печень, лёгкие, сердце чёрное.

Но главное — говно. То самое говно, что в покойнике застыло, когда он умирал, когда живот сводило от боли, когда последние силы уходили. Выгреб всё до капли, до комочка последнего, в мешок положил. Потом кости вынул белые, крепкие. Зубы жёлтые повыдергивал. Волосы русые, ещё не выпавшие, тоже в мешок сунул. Пошёл дальше к могиле старухи, что сто лет лежала. Там уже кости чистые, череп голый, зубы выпали. Но говно осталось — высохшее, чёрное, как смола, в земле впиталось. Выгреб и его. Потом к могиле младенца — там говно нежное, жидкое, ещё не успело сгнить. Вынул всё дочиста. Обходил погост всю ночь. Насобирал говна покойников разного: и свежего, и старого, и детского, и стариковского. Мешок тяжёлый стал, кожа трещит, а изнутри запах идёт такой, что даже волки от погоста прочь отбежали.

Вернулся Сергий в избу свою курную. Затопил печь чёрную, поставил котёл медный огромный, старый, ещё от деда-прадеда доставшийся. Стал варить. Варил сорок дней и сорок ночей. Днём котёл кипел, булькал, пузыри лопались с вонищей такою, что птицы с дерев падали, собаки выли, кошки из деревни разбегались, а дети малые в домах плакали без остановки. Ночью Сергий над котлом шептал заклинания древние, слова проклятые, что ещё до крещения на Руси знали:

«Как говно покойное в землю уходит, так сила в Каллобок входит. Как мертвечина гниёт, так Каллобок растёт. Как кости крошатся, так зубы в пасти Каллобка торчат. Как кровь запеклась, так сила в него вливается. Катиться тебе, Каллобок, по лесам да по полям, От погоста к погосту, от могилы к могиле, Набухать, расти, говно покойников в себя вбирать, Ужасом русским лесам и полям становиться!»

На сорок первую ночь котёл треснул с треском страшным, и из него выкатился Каллобок. Не колобок простой, не пшеничный, не румяный, а шар огромный, выше человеческого роста, весь из говна покойников слепленный, слоистый, коричнево-чёрный, с прожилками гноя зелёного, с костями белыми торчащими, с черепами младенческими в середине, с зубами жёлтыми по всему боку, с волосами русскими, что как щетина торчат, с глазами — два провала красных, горящих, как угли адские.

И покатился Каллобок из избы Сергия Чёрного. Катился по деревне: избы тряслись, собаки выли, куры в сараях бились. Катился по полю: трава вянет, земля чернеет, черви выползают. Катился в лес: деревья скрипят, птицы падают, звери бегут.

И рос Каллобок. Первый погост встретил — деревенский, старый, где могилы заросли полынью. Подкатился к могиле свежей — парня молодого, что от чахотки помер. Раскрылась пасть его — дыра огромная, зубы мертвецкие клацнули — и втянул в себя всё говно покойника, что в животе застыло, густое, чёрное, с кровью запёкшейся. Стал больше, тяжелей, смраднее. Катится дальше — второй погост, третий, четвёртый. Везде могилы разрывает, говно покойников в себя вбирает, растёт, тяжелеет, ужасом становится. Уже не шар простой — чудище катящееся, выше избы, выше церкви, с пастью зияющей, с глазами горящими, с костями торчащими, с волосами мертвыми, что ветром развеваются. И где прокатится — там погосты пустеют, могилы разорваны, говно покойников втянуто, земля мёртвая, трава не растёт, птицы не поют, волки воют от страха.

А в лесах русских, в полях широких, люди шепчут: «Катится Каллобок… Ужас лесов и полей… Горе нам, горе великое…»

Шёл слух по Руси от деревни к деревне, от села к селу. «Катится шар из говна покойников, зубы мертвецкие имеет, кости в нём хрустят, глаза горят красным, а запах — смерть сама. Кто вдохнёт — тот в тот же миг в рвоте кровавой корчится, или в землю падает мёртвым, или разум теряет и сам в могилу лезет».

Испугались люди. Стали погосты охранять — кресты ставить новые, молитвы читать, свечи жечь. Но Каллобок катился дальше. Ночью подкатывался к погосту, могилы разрывал, говно покойников в себя вбирал, рос, тяжелеел, смраднее становился.

И дошёл слух до Киева стольного, до князя Владимира Красно Солнышка. Но князь Владимир, хоть и был мудр, не знал, что с такой скверной делать. Посылал дружину — возвращались без вести. Посылал попов с крестами — возвращались с лицами зелёными, с рвотой на бородах.

А Каллобок катился. Катился по лесам, где деревья скрипят от страха, где медведи в берлоги прячутся. Катился по полям, где хлеб вянет, а земля чернеет. Катился по рекам, где вода становится мутной, рыба всплывает брюхом кверху. И рос. Вбирал говно покойников из погостов старых и новых, из могил забытых и свежих. Стал таким огромным, что когда катился — земля дрожала, избы тряслись, церкви качались. А запах шёл впереди него за три версты — люди задыхались, падали, корчились в рвоте кровавой, умирали в муках.

И стал Каллобок ужасом русским лесов и полей. Страшный и ужасный Каллобок. И нет ему ни остановки, ни конца. Катится он до сих пор, от погоста к погосту, от могилы к могиле, говно покойников в себя вбирает, растёт, тяжелеет, смраднее становится.

А люди в деревнях шепчут по ночам: «Не дай Бог услышать, как катится Каллобок… Скрипит земля, воет ветер, мухи тучей летят, а потом — тишина… И только запах остаётся… Запах смерти, говна и скверны вечной…»

Так и живёт эта сказка. Не для радости рассказывают её у печки зимними вечерами. А для страха. Для того, чтобы помнили: есть на Руси не только богатыри да святые места. Есть и скверна. Есть и Каллобок.

И он катится. Катится до сих пор.

Глава 36 Баба-Яга Костяной Ноги и Жёлтая Ступа

Баба-Яга Костяной Ноги и Жёлтая Ступа - Русская народная сказка-страшилка

Жил-был в стародавние времена, когда земля русская ещё не вся была крещена, а погосты стояли густо, как грибы после дождя, жил в дальней деревне старый дед с бабкой. Не простые они были, а такие, каких в сказках не хвалят. Дед был ленив, пьян да слаб, всё по лавкам лежал, трубку курил конопляную, а бабка злая, крикливая, языкастая — как сорока на заборе. Детей у них не было, скотины не водилось, только избёнка кривенькая на краю леса, да курочка ряба, что яиц почти не несла, да петух старый, охрипший, что по утрам не пел, а кашлял.

Жили они бедно, но тихо, пока не пришло время новое — скверное. Стали люди в деревне шептаться: мол, из-под града, из-под площади, где нужники стоят большие, споры чёрные пошли. Те споры по рекам текут, по ветрам разносятся, в землю оседают. Где осядут — там говновики поселяются, маленькие стражи нужников деревенских, что доски подтачивают, детей в лунку затягивают, старух в выгреб роняют. А в лесах, говорят, что-то похуже завелось — жидкое, жёлтое, всепроникающее.

Однажды осенью, когда листья уже опали, а земля сырая стала, пошла бабка в лес за грибами. Шла-шла, заблудилась. День ходила, ночь ночевала под елью, наутро опять пошла. И вышла к избушке невиданной. Стоит избушка на курьих ножках — только ножки не куриные, а человеческие бедренные кости, огромные, мощные, пожелтевшие, с трещинами, из которых жёлтая жижа сочится медленно, капля за каплей, на землю падает — и земля шипит, чернеет, трава вянет.

Избушка вертится, скрипит, кости стучат. Дверь открылась и вышла Баба-Яга. Высокая, сутулая, выше обычного человека на две головы. Кожа серая, будто в моче сто лет мокла, в трещинах глубоких, из трещин жёлтая слизь вытекает. Волосы длинные, слипшиеся, цвета грязной соломы, с них капает жёлтая жидкость, пахнет аммиаком и тленом. Нос крючком, глаза мутно-жёлтые, как лужи под дождём, в них гной плавает. Зубы жёлтые, кривые, как мочевые камни, с чёрными прожилками.

А нога правая — не живая, а богатырская кость. Огромная, от бедра до ступни, бедренная кость славного богатыря, что в старину с драконом бился. На кости ещё видны следы былой славы: вырезанные руны силы, зарубки от битв, остатки серебряной насечки. Но теперь всё осквернено — кость покрыта коркой соли от мочи, местами обглодана червями, из трещин торчат обрывки сухожилий и жил, пропитанных гноем. Когда Яга ходит — стучит этой костью по земле с тяжёлым, гулким звуком, как будто мёртвый богатырь бьёт в могильную плиту. Каждый удар оставляет мокрый жёлтый след, который разъедает землю, трава чернеет, черви выползают.

Говорит Яга голосом хриплым, булькающим, как будто горло забито мокротой: — Чего пришла, бабка? Грибов? Али души своей захотела?

Бабка от страха язык проглотила. А Яга смеётся — будто кто-то в жестяное ведро мочится. — Ладно, заходи. Угостю тебя водичкой моей.

Вошла бабка в избушку. Внутри — тесно, темно, в углу котёл медный огромный, в нём булькает жёлтая жижа. Запах — нестерпимый, глаза режет, горло дерёт, дышать невозможно.

Села Яга на лавку, костяная нога стукнула об пол — жёлтая лужа разлилась, пар пошёл. Говорит: — Знаешь ли ты, бабка, откуда моя нога? Это кость богатыря славного, что в старину с драконом бился. Славный был, сильный, народ его любил. А я его поймала, когда он в лесу отдыхал. Вырвала кость живьём, чтоб не ходил больше по Руси да славу не добывал. А кость мою сделала — теперь моя нога, моя сила.

Бабка молчит, дрожит. А Яга продолжает: — Давно я тут сижу, лес стерегу. Но пришло время новое. Из-под града московского, из ямы, споры чёрные пошли. Скверна новая, жидкая, жёлтая. Сильнее старой. И я её приняла. Теперь я не просто Яга — я Жёлтая Яга.

Встала Яга, подошла к стене. Там висит ступа — не простая, а костяной унитаз великана. Сделана из таза богатырского, обтянута кожей мёртвых воинов, внутри выгребная яма, полная жёлтой жижи. Села Яга в ступу верхом, как на унитаз, костяная нога свисает, вторая — человеческая, худая, покрытая язвами. Взяла метлу из конских хвостов, мокрых, пропитанных мочой. Махнула — ступа поднялась. — Лети, ступа моя! — кричит Яга. — Полетим над Русью, над лесами, над полями, над деревнями!

И полетела ступа. А Яга в ней сидит, ноги свесила, и ссыт вниз. Моча льётся дождём жёлтым, густым, вонючим. Падает на избы — крыши растворяются, брёвна чернеют, дым идёт жёлтый. Падает на людей — одежда в клочья, кожа язвами покрывается, люди корчатся, кричат, мочатся кровью и гноем. Падает на поля — хлеб вянет, земля в болото превращается, черви выползают. Падает на лес — деревья желтеют, листья падают, птицы дохнут в воздухе.

Летит Яга над Русью, ссыт без остановки, а ступа её — костяной унитаз — булькает, хлюпает, пар жёлтый поднимается, мухи тучей вьются. Люди в деревнях прячутся, молятся, кресты ставят, свечи жгут. Но ничего не помогает. Прилетела Яга к стольному граду Киеву, где княжая палата стояла высокая, златоверхая. Села на ступе над теремом княжеским, кричит: — Эй, людишки княжеские! Выходите, поклонитесь Жёлтой Яге! Кто поклонится — того не трону. Кто нет — того в мою жижу утоплю!

Вышли люди из палаты. Кто-то пал на колени, кто-то побежал. Яга засмеялась — и ссанула прямо на княжую палату. Золото на куполах зашипело, краска слезла, резные столбы почернели, узоры древние растворились. Люди закричали.

Тут-то и пришёл конец Яге. Не богатырь пришёл, не поп с крестом. Пришёл мальчик маленький, лет десяти, сирота, что в лесу жил, зверей не боялся. Звали его Ванюшка. Увидел Ванюшка Ягу, ступу её, увидел, как она ссыт на княжую палату, и не испугался. Подбежал к избушке на костяных ногах (Яга её на поляне оставила), залез внутрь. А в избушке — котёл, в котле — моча варится. Ванюшка взял святую воду, что у него в ладанке была (мать перед смертью дала), и вылил всю в котёл. Котёл зашипел, забулькал, пар пошёл белый, чистый.

Яга в это время летела назад. Учуяла неладное, закричала: — Кто в мою избу залез?! Повернула ступу, полетела к избушке. А в котле — уже не моча, а чистая вода кипит. Яга влетела в дверь, увидала Ванюшку, закричала: — Ах ты, щенок! Сейчас в мою жижу тебя!

Но Ванюшка не испугался. Взял кочергу, ткнул в котёл, зачерпнул кипяток чистый и плеснул на Ягу. Попала вода на костяную ногу — нога зашипела, треснула, из трещины пошёл пар белый. Яга взвыла, упала на пол, ступа её опрокинулась, моча разлилась. А Ванюшка ещё плеснул — на лицо, на волосы, на тело. Яга корчится, кричит, тело её тает, кожа слезает лоскутами, из трещин — чистая вода течёт. И растаяла Яга в луже чистой воды.

Осталась только костяная нога богатырская — большая, белая, чистая, без единой трещины, без гноя, без мочи. Ванюшка взял её, отнёс в княжую палату, положил к престолу княжескому. И с тех пор говорят: если кто в лесу заблудится, увидит лужу чистую — не бойся, это место, где Яга растаяла. А если найдёшь костяную ногу — не трогай, пусть лежит. Это память о богатыре, которого Яга убила, но который всё равно победил — чистотой своей.

А Каллобок, говорят, до сих пор катится где-то в лесах. Но теперь, когда к погосту подкатывает, видит лужу чистую — останавливается, шипит, боится. Потому что есть на Руси сила сильнее скверны — сила чистая, детская, простая.

И живёт эта сказка. Не для радости рассказывают её у печки зимними вечерами. А для памяти. Чтоб помнили: скверна сильна, но чистота сильнее.

Глава 37 Лор Вселенной «Туалет на площади трёх вокзалов»

Лор вселенной «Туалет на площади трёх вокзалов»

Эта вселенная — тёмная, многослойная мифология современной России, где древняя скверна, пришедшая из доисторических времён, слилась с городской канализацией, постсоветским бытом, миграцией нулевых, ковидом и вечным человеческим грехом. В центре — яма под общественным туалетом WC International на площади трёх вокзалов (Москва, Комсомольская площадь). Именно оттуда, из сердца города, распространяется вся зараза.

I. Источник всего — Терафим УргхарСамый древний и главный источник скверны.

Происхождение — 40 000 лет назад, эпоха неандертальцев. Ургхар — последний жрец-шаман мутированного племени, которого пришельцы (или древние сущности) изменили, сделав мозг огромным, а тело — вместилищем абсолютного гипноза. Когда кроманьонцы уничтожили племя, Ургхар в последнем ритуале каннибализма бросился в яму, воткнул нож тигровый в землю и проклял: «Скверна моя — вечна. Души ваши — мой урожай». Тело не истлело. Споры пришельцев + Госпожа Ржи (сущность земли/гнили) мумифицировали его. Сейчас лежит на дне выгребной ямы под туалетом на площади трёх вокзалов: кожа как пергамент, вены чёрные, сердце — ком смолы пульсирующий, глаза белые, светящиеся. Сила — гипноз по трубам канализации, видения, рождение всех существ скверны. Питается грехами: каждый раз, когда человек в нужнике думает о похоти, жадности, страхе — Ургхар пьёт. В момент смерти душа над ямой — его.II. Госпожа Ржи — Мать-Земля Скверны

Не человек, не богиня — текучая сущность самой почвы, гнили, разложения. Тело множественное: груди десятки, капают не молоком, а зелёным гноем-перегноем. Колосья ржи серые, с зубами вместо зёрен. Серп — кость древняя. Глаза — бездны, отражают умирающие миры. Голос — вибрация в костях, хор гнили (мужской, женский, детский, звериный). Роль — рождает споры, направляет скверну, жнёт души. В видениях появляется над ямой, над нужниками, над Москвой как огромное серое поле ржи.III. Основные проявления скверны (иерархия)

Говновики (Сральные деды) Малые вассалы, стражи нужников деревенских. Слеплены из кала конкретного выгреба. Подтачивают доски, ломают пол, затягивают детей и старух в лунку. В Вальпургиеву ночь сливаются и идут на Лысую гору к Госпоже Ржи.Фекалоид московский (Дерьмодемон, Голгофинянин) Гигант, 4–6 метров, тело из слоёв кала (от олигархов, мигрантов, чиновников). Глаза красные, пасть — дыра с зубами из костей. Душит запахом, топит в себе, растворяет плоть медленно. Рождён в 2020–2023 из разложения сердца Ургхара + ковид + дезинфекторы.Каллобок Катящийся шар из говна покойников. Без торчащих костей (в базовой версии), стекает, оставляет след, вьются мухи. Разрывает могилы, вбирает говно покойников, растёт. Рейдер, разведчик, не привязан к месту.Мочевик / Мочевая Ведьма Жидкая сестра фекалоида и Каллобка. Текучая, жёлтая, всепроникающая. Просачивается в щели, заливает деревни, растворяет кости. Вдох паров — человек видит свои унижения и сходит с ума.Баба-Яга Костяной Ноги (Жёлтая Яга) Древний дух леса, осквернённый спорами Ургхара. Костяная нога — бедренная кость убитого богатыря. Ступа — костяной унитаз великана. Летит, ссыт сверху, разъедает всё. Мочевик — её «дочь» или младшее воплощение.Слинь (Гнойный Ползун) Плоский ковёр гноя, ползёт по стенам, потолкам. Впитывает спящих, оставляет гнойные следы → рождаются говновики. «Сын» фекалоида.Покойник-Шептун Оживший мертвец, заражённый Каллобком/фекалоидом. Шепчет грехи на ухо → жертва идёт в нужник к говновику. Если убить — из тела вытекает новое говно → маленький Каллобок.Мухобой (Король Мух) Гигантская муха, управляет тучами помойных мух. Оплодотворяет нужники → рождаются говновики. Рождён из первой тучи мух вокруг фекалоида.Болотница (Трясинная Ведьма) Жена/мать жидких форм скверны. Живёт в болотах, из тела рождаются Мочевики. Затягивает деревни в трясину, высасывает через ноги.IV. Как всё началось и развивалось

40 000 лет назад — Ургхар проклинает яму. Средневековье–XIX век — появляются первые говновики в деревнях. XX век — скверна усиливается в городах (канализация, общественные туалеты). Нулевые — мигранты, Черкизон, новый поток грехов. 2020–2023 — ковид + дезинфекторы → рождение фекалоида. 2024–2025 — Каллобок, Мочевик, Слинь, Мухобой. 2026 — Баба-Яга полностью осквернена, становится Жёлтой Ягой.V. Главная тема и философия вселеннойСкверна — это не внешняя сила, а коллективный грех человечества: жадность, похоть, страх, стыд, ложь.

Терафим Ургхар — лишь сосуд, который питается тем, что мы сами в него сливаем.

Каждый нужник, каждый унитаз, каждый грех в голове — это маленькая трещина, через которую скверна входит.

Победа невозможна полностью — только отсрочка.

Чистота (детская, простая, искренняя) — единственное, что временно останавливает гниение.Это не просто хоррор.

Это зеркало.

И Каллобок всё ещё катится.

Глава 38 Лор вселенной «Туалет на площади трёх вокзалов» (Развёрнутая версия)

Лор вселенной «Туалет на площади трёх вокзалов» - Развёрнутая версия

I. Пролог: Яма как сердце мира

Вселенная начинается не с Большого взрыва, а с маленького, почти незаметного треска.

Где-то под Москвой, под площадью трёх вокзалов, под самым обычным общественным туалетом WC International, в 1990-х годах, когда ещё пахло свежим бетоном и перестройкой, в старой выгребной яме, забетонированной ещё в 30-е, треснула плита.

Трещина была тоньше волоса.

Но через неё начала сочиться не вода, а нечто иное. Это была скверна — древняя, терпеливая, голодная.

Она не пришла снаружи.

Она всегда была здесь.

Сорок тысяч лет назад, когда на этом месте ещё не было ни площади, ни вокзалов, ни даже деревни, в глубокой яме, которую неандертальцы использовали как святилище, умер последний из их жрецов — Ургхар.

II. Терафим Ургхар — Отец Скверны

Ургхар не был обычным неандертальцем.

Пришельцы (или, как говорят некоторые монахи, «сущности из-за края мира») изменили его ещё в утробе.

Мозг стал огромным, череп раздался, кости вытянулись, глаза налились красным светом.

Он умел гипнотизировать взглядом, заставлять соплеменников есть друг друга, поклоняться ему как богу.

Но кроманьонцы пришли.

Они убили всех.

Ургхар, истекая кровью, спустился в яму, воткнул нож из тигрового клыка в землю и произнёс последнее проклятие:

«Пока люди гадят — я буду жить.

Пока люди боятся — я буду расти.

Пока люди лгут себе — я буду пить их души».Тело не истлело.

Споры, что были в нём (пришельцы или древняя плесень), смешались с землёй, с кровью, с нечистотами, которые люди тысячелетиями сливали в эту яму.

Ургхар стал терафимом — живым идолом, сосудом скверны.

Сейчас он лежит на дне выгребной ямы под туалетом:

кожа — сухой пергамент, сквозь который видны чёрные вены;сердце — ком смолы, пульсирующий, чёрный, с зелёными прожилками;глаза — открытые, белые, светятся в темноте;рот — полуоткрыт, из него сочится чёрная слизь.Он не двигается.

Но его воля течёт по трубам канализации, как электричество по проводам.

Каждый, кто сидит в нужнике и думает о грехе — жадности, похоти, страхе, стыде — подпитывает его.

В момент смерти душа, оторвавшаяся от тела над ямой, — его добыча.

III. Госпожа Ржи — Мать-Земля и Жница

Госпожа Ржи — не человек, не демон, а воплощение самой почвы, гнили, разложения.

Она старше Ургхара.

Она была здесь, когда не было ещё ни людей, ни богов.

Её тело — поле бесконечное, серое, колосья ржи вместо волос, каждый колос с зубами вместо зёрен.

Груди — десятки, набухшие, капают не молоком, а зелёным перегноем, гноем земли.

Серп — кость древняя, зазубренная, с остатками крови.

Глаза — бездны, в которых тонут умирающие миры.Она не говорит — она вибрирует.

Голос — хор: мужской, женский, детский, звериный, мёртвый.

Она жнёт.

Не хлеб, не души — грехи.

Каждый грех — колос, который она срезает.

Каждый колос — новая спора.Госпожа Ржи — мать всех проявлений скверны.

Она дала Ургхару споры, чтобы он стал терафимом.

Она направила жидкую часть скверны — Мочевика.

Она ждёт, когда Каллобок и фекалоид принесут ей урожай.

IV. Иерархия скверны: от малого к великому

Говновики (Сральные деды) Самые низшие, но самые многочисленные. Каждый нужник деревенский имеет своего говновика. Слеплен из первого кала, что попал в выгреб. Маленький, комковатый, с красными угольками-глазами. Подтачивает доски, ломает половицы, затягивает детей и старух в лунку. В Вальпургиеву ночь все говновики сливаются и идут на Лысую гору — к Госпоже Ржи. Они — «солдаты», стражи территории.Фекалоид московский (Дерьмодемон, Голгофинянин) Гигант, 4–6 метров. Тело — слоистое, из кала всех слоёв общества: жирный от олигархов, густой от чиновников, вязкий от мигрантов. Рождён в 2020–2023, когда ковид + дезинфекторы + грехи локдауна разложили сердце Ургхара. Душит запахом, топит в себе, растворяет плоть медленно, пьёт душу. — «старший сын» скверны.Каллобок Катящийся шар из говна покойников. Без торчащих костей (в поздних версиях), стекает, оставляет след, вьются мухи. Разрывает могилы, вбирает говно покойников, растёт. Рейдер, разведчик, не привязан к месту. — «блуждающий брат».Мочевик / Мочевая Ведьма Жидкая сестра. Текучая, жёлтая, всепроникающая. Просачивается в щели, заливает деревни, растворяет кости. Вдох паров — человек видит унижения и сходит с ума. — «младшая сестра», самая унизительная часть скверны.Баба-Яга Костяной Ноги (Жёлтая Яга) Древний дух леса, осквернённый спорами Ургхара. Костяная нога — бедренная кость убитого богатыря. Ступа — костяной унитаз великана. Летит, ссыт сверху, разъедает всё. Мочевик — её «дочь» или осквернённое воплощение.Слинь (Гнойный Ползун) Плоский ковёр гноя. Ползёт по стенам, потолкам, впитывает спящих. Оставляет гнойные следы → рождаются говновики. — «сын» фекалоида.Покойник-Шептун Оживший мертвец, заражённый Каллобком/фекалоидом. Шепчет грехи → жертва идёт к говновику. Если убить — из тела вытекает живое говно → маленький Каллобок.Мухобой (Король Мух) Гигантская муха. Управляет тучами помойных мух. Оплодотворяет нужники → рождаются говновики. Рождён из первой тучи мух вокруг фекалоида.Болотница (Трясинная Ведьма) Мать жидких форм. Живёт в болотах. Затягивает деревни, высасывает через ноги. Из тела рождаются Мочевики.V. Хронология скверны

40 000 лет назад — Ургхар проклинает яму.Средневековье — первые говновики в деревнях.XIX век — скверна усиливается в городах.1990-е — яма под туалетом на трёх вокзалах становится центром.Нулевые — мигранты, Черкизон → новый поток грехов.2010-е — общественные туалеты, вокзалы → рост силы.2020–2023 — ковид + дезинфекторы → рождение фекалоида.2024 — Каллобок начинает катиться.2025 — Мочевик, Слинь, Мухобой.2026 — Баба-Яга полностью осквернена, становится Жёлтой Ягой.VI. Философия и конецСкверна — не внешняя сила.

Это коллективное подсознание человечества.

Каждый грех, каждый стыд, каждый страх — удобрение.

Терафим — зеркало.

Госпожа Ржи — жница.

Все остальные — плоды.Победа невозможна.

Только отсрочка.

Чистота — детская, простая, искренняя — единственное, что временно останавливает гниение.

Но чистота хрупка.

А скверна терпелива.Каллобок катится.

Мочевик течёт.

Яга летит.

И яма под площадью трёх вокзалов ждёт.

Всегда ждёт

Глава 39 История первого боя охотников на скверну

Ночь 17 ноября 2025 года выдалась особенно холодной, мокрой и тяжёлой. Москва спала под серым, низким небом, которое, казалось, придавливало город к земле. Ветер гнал по улицам мокрый снег, смешанный с пылью, выхлопами и запахом мокрого асфальта. На площади трёх вокзалов горели фонари, отражаясь в лужах, но под землёй, в лабиринте старых коллекторов и забетонированных выгребных ям, никто не спал. Из люка в подвале заброшенного туалета WC International, того самого, что стоял здесь ещё с советских времён, медленно, с бульканьем и шипением, вытекала жидкая скверна — Мочевик.

Это не была просто лужа.

Это был живой поток жёлтой, густой, парящей мочи, смешанной с гноем, кровью и чем-то ещё — с человеческим стыдом, страхом, унижением, с тем, что люди прячут даже от себя.

Поток растекался по рельсам метро, поднимался по стенам, сочился в трещины, искал тепло спящих людей в соседних домах, в общагах мигрантов, в подвалах старых коммуналок.

Он знал, где спят.

Он знал, где боятся.

И он шёл туда.Группа впервые вышла на охоту вместе.

Это был не просто рейд.

Это был их первый настоящий бой после того, как они собрались.

До этого они только наблюдали, следили, ставили ловушки, жгли одиночных говновиков в деревнях и заброшенных сортирах.

Но Мочевик — это уже не одиночка.

Это сестра фекалоида.

Это жидкая часть скверны, которая может просочиться куда угодно, проникнуть в лёгкие, в уши, в разум, заставить человека вспомнить всё, что он прятал даже от себя, и умереть от стыда.Они спустились в коллектор через люк в подвале туалета.

Воздух был тяжёлый, влажный, пах аммиаком и гнилью.

Фонари выхватывали из темноты мокрые стены, ржавые трубы, лужи жёлтой жижи.

Каждый шаг отдавался эхом, но эхо было странным — будто кто-то шёл за ними, только не ступая, а текая.

Вода под ногами уже была не водой — жёлтой жижей, в которой отражались фонари, как в луже мочи.Фёдор шёл первым.

В руках — «кропило» — металлическая труба от канализации, обмотанная тряпьём, пропитанным святой водой, уксусом и солью.

На груди — огромный железный крест из рельса Курского вокзала.

Он шёл медленно, тяжело дышал, глаза красные — вчера опять пил.

Но молитву читал чётко, без запинки, как будто каждое слово — удар по скверне.

Голос его дрожал, но был твёрд, как будто он не просто читал, а бил.За ним — Маша-Гарь.

На спине — самодельный огнемёт из баллона и зажигалки.

Лицо в ожогах, один глаз — бельмо, но второй горел яростью.

Она сжимала зубы так, что желваки ходили.

В голове крутилась одна мысль: «Если увижу её — сожгу. Даже если сгорю вместе».

Она помнила Лену.

Помнила, как та растворялась заживо, крича.

И эта память горела в ней сильнее любого огня.Серый Лёха скользил сбоку, почти невидимый в тени.

Капюшон, чёрная одежда, руки в перчатках из человеческой кожи (сняты с Покояника-Шептуна).

Он не говорил — только показывал пальцами: «там», «ниже», «слева».

Его глаза видели в темноте — годы в коллекторах научили.

Он знал каждый поворот, каждую трещину, каждую лужу.

И он знал, что Мочевик уже чувствует их.Тётя Клава шагала как танк.

Вантуз на длинном черенке, кувалда в другой руке.

Она уже три года жгла нужники — и теперь глаза её были как сталь.

Она шла последней, прикрывая спину, и бормотала под нос:

«Только попробуй, тварь… Только попробуй… Я тебе ещё вантузом по твоей жёлтой морде дам».Дима-Безносый нёс баллончики с «святым уксусом» и шприцы с ядом.

Металлическая пластина вместо носа блестела в свете фонаря.

Он шёл молча, но глаза его видели всё — каждую каплю, каждую трещину, каждую возможность.

Он уже рассчитывал, где поставить ловушку, где плеснуть уксус, где поджечь.И маленькая Маруся.

Двенадцать лет.

Худенькая, в старом платье, на шее — ладанка с крестиком.

Она не должна была идти.

Но она сказала:

— Если я не пойду, вы все умрёте.

И никто не смог ей возразить.

Она шла последней, держась за руку Клавы.

Глаза большие, но не испуганные — просто настороженные.

Она знала, что её слёзы — оружие.

И она была готова плакать.Они шли уже полчаса.

Воздух становился тяжелее.

Запах — невыносимее.

Вода под ногами уже была не водой — жёлтой жижей, в которой отражались фонари, как в луже мочи.

Стены начали блестеть — как будто кто-то их выкрасил жёлтой краской.

Капли падали с потолка — жёлтые, густые, оставляли следы на плечах.Лёха остановился.

Поднял руку.

Все замерли.Сначала услышали бульканье.

Потом — шипение.

Потом — голос.

Женский, булькающий, мокрый, как будто кто-то говорит, захлебываясь мочой:

— Ой, какие гости…

Попик, пожарная, тень, бабка с вантузом, химик без носа…

И девочка…

Маленькая, чистенькая…

Какой подарочек.Мочевик появилась из темноты.

Она была огромной — выше человеческого роста втрое.

Полупрозрачная, жёлтая, текучая.

Руки — струи, ноги — лужи, волосы — пена, глаза — два жёлтых озера, в которых плавает гной.

Она текла, булькала, шипела.

Запах ударил в нос — аммиак, гной, стыд, страх, унижение.

Все почувствовали, как под ложечкой сжимается.

Фёдор первым поднял трубу:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… — начал он отчитку.

Голос дрожал, но был твёрд.Мочевик засмеялась — булькающим, мокрым смехом:

— Ой, попик…

Ты же знаешь, что Бог молчит.

А я говорю.

И я скажу тебе всё, что ты скрываешь…

Как ты отпевал свою жену, а сам думал о другой.

Как ты пил, когда крестил младенца.

Как ты боялся…Она плеснула — струя мочи ударила в Фёдора.

Он успел перекреститься — струя разбилась о крест, но брызги попали на лицо.

Кожа зашипела, глаза покраснели.

Фёдор упал на колени, но продолжал читать:

— Избави нас от лукавого…

Избави нас от лукавого…Маша заорала:

— Гори, сука! — и пустила струю огня. Пламя врезалось в Мочевика — она зашипела, пар пошёл жёлтый, густой, едкий.

Но не сгорела.

Моча просто закипела, стала гуще, начала подниматься вверх по стенам, как живое тесто.

Она текла к Маше, к Лёхе, к Клаве, к Диме.

Она искала их слабости.Лёха метнулся в сторону, бросил ловушку — кольцо из соли и осиновых кольев.

Мочевик попала в него — завыла, но вытекла через трещину в полу.

Лёха выругался тихо, по-русски, грязно.Клава шагнула вперёд:

— А ну стоять! — и ударила вантузом.

Вантуз врезался в жёлтую массу — моча брызнула во все стороны.

Одна капля попала Клаве на руку — кожа зашипела, но она только зарычала:

— Я и похуже чистила!

И ударила ещё раз.

И ещё.

Кувалдой.

Вантузом.

Снова и снова.Дима выхватил баллончик:

— Всем отойти! — и прыснул «святым уксусом».

Жидкость зашипела, Мочевик дёрнулась, часть её тела свернулась, как кисель.

Но она всё равно текла, поднималась, пыталась залить всех.Маруся стояла сзади.

Она не кричала.

Просто смотрела.

И начала плакать.

Слёзы — чистые, прозрачные — падали на землю.

Там, куда падала слеза, моча шипела, отступала, земля становилась сухой, чистой.Мочевик взвыла:

— Нет… неееет… чистота… — и начала отступать в трещину.

Но перед тем, как исчезнуть, она плюнула — струя мочи ударила в Марусю. Маша успела закрыть девочку собой.

Моча попала ей на спину — куртка зашипела, кожа под ней обожглась.

Маша упала на колени, но не закричала.

Только сказала сквозь зубы:

— Я… сожгу… тебя… потом…Фёдор подбежал, поднял Марусю, прижал к себе.

— Всё, дочка. Мы её ранили.

Она ушла.

Но она вернётся.Дима смотрел на лужу, где ещё дымилась моча:

— Следующий раз я сделаю концентрацию сильнее.

Она не уйдёт.Клава подняла вантуз:

— А я ей ещё вантузом по башке дам!Лёха, стоя в тени:

— Она знает, что мы здесь.

Теперь она будет охотиться на нас.Маруся, вытирая слёзы:

— Она… боялась моих слёз.Фёдор посмотрел на всех:

— Значит, мы не зря собрались.

Мы — первая линия.

И мы не сдадимся.Они ушли с того места.

На земле остался след — жёлтая лужа, которая медленно высыхала, оставляя чистое пятно.

Маленькое.

Но чистое.Это был их первый бой.

Первый раз, когда они увидели, что скверна боится.

Не их.

А того, что в них ещё осталось чистого.И с тех пор они знают:

Пока Маруся плачет — есть шанс.

Пока они вместе — скверна не победит сразу.Но Мочевик ушла не просто так.

Она оставила обещание.

В тот же вечер, когда группа разошлась по своим норам, в подвале, где они прятались, на стене появилась надпись — жёлтая, текучая, как моча:

«Я вернусь.

И заберу девочку первой».Они прочитали.

Никто не сказал ни слова.

Только Маша сжала огнемёт сильнее.

Фёдор перекрестился.

Лёха исчез в тени.

Клава сплюнула.

Дима начал смешивать новый яд.

Маруся просто посмотрела на надпись и тихо сказала:

— Пусть приходит.

Я поплачу.И они продолжили готовиться.

Потому что знали: это только начало

Глава 40 герои-охотники на скверну

герои-охотники на скверну — они не богатыри из былин и не святые из житий — это люди (и не совсем люди), сломленные жизнью, но не сломленные до конца. Каждый из них — ответ на одну из форм скверны, и все они знают: победить её полностью невозможно, но можно бить, жечь и оттягивать неизбежное.

1. Отец Фёдор Поганый (Фёдор-Грязник)

Роль: духовный лидер охотников, «серый кардинал» группы. Внешность: 60+ лет, худой, сгорбленный, длинная седая борода, пропитанная дымом и потом. Глаза — мутно-голубые, будто выцветшие. Одежда — старая ряса, зашитая нитками от мешковины, на шее — огромный железный крест, выкованный из рельса с Курского вокзала. На руках — перчатки без пальцев, кожа обожжена кислотой (от мочи Мочевика). Прошлое: бывший священник, служил в маленьком храме у трёх вокзалов. В 2022-м видел, как фекалоид выполз из-под туалета и утащил его прихожан. С тех пор — «падший поп», пьёт, курит, матерится, но читает молитвы наизусть даже пьяный. Оружие: «Кропило» — металлическая труба от канализации, обмотанная тряпьём, пропитанным святой водой + уксусом + солью. «Святая спичка» — зажигалка Zippo с выгравированным крестом, горит синим пламенем (благословлена до осквернения).Способности: видит «греховные нити» — чёрные дымки, идущие от людей к нужникам. Может «перерезать» их молитвой, но платит за это кровью из глаз. Фраза: «Скверна не боится Бога. Она боится, когда мы не боимся её».2. Маша-Гарь (Мария Пепельная)

Роль: «огненная» охотница, специалист по уничтожению физических проявлений. Внешность: 27 лет, короткие чёрные волосы, обожжённое лицо (шрамы от Мочевика), один глаз затянут бельмом, другой — зелёный, как яд. Одевается в старую пожарную куртку, на спине — баллон с бензином и самодельный огнемёт. Прошлое: работала уборщицей на вокзале. Видела, как Каллобок прокатился по платформе и утащил её сменщицу. С тех пор — одержима огнём. Оружие: Самопальный огнемёт из баллона и зажигалки. «Огненные свечи» — бутылки с коктейлем Молотова, на которых написаны имена погибших.Способности: чувствует «запах гнили» за километр. Может поджечь даже жидкую скверну (Мочевика), но огонь её тоже жрёт — кожа покрыта ожогами. Фраза: «Всё горит. Даже говно. Особенно говно».3. Серый Лёха (Алексей Теневой)

Роль: разведчик, «тень» группы, мастер скрытности и ловушек. Внешность: худой, как скелет, 35 лет, лицо вечно в тени капюшона. Глаза — серые, почти бесцветные. На руках — перчатки из человеческой кожи (сняты с Покояника-Шептуна). Прошлое: бывший сталкер заброшенных подвалов и коллекторов. Попал в лапы Слиня, но вырвался, отрезав себе два пальца. С тех пор ненавидит всё жидкое. Оружие: Ловушки из соли, осиновых кольев и ржавых гвоздей. «Тихий нож» — лезвие из рельса, режет даже гной.Способности: почти невидим в темноте, двигается бесшумно, чувствует «дыхание скверны» (вибрацию в воздухе). Фраза: «Они думают, что мы боимся темноты. А мы в ней живём».4. Тётя Клава (Клавдия Железная)

Роль: «танк» группы, специалист по ближнему бою. Внешность: 55 лет, крупная, широкая, как шкаф. Руки — как кувалды. Лицо в шрамах, один глаз — стеклянный (заменила после встречи с Мухобоем). Одевается в старую телогрейку и каску сварщика. Прошлое: работала в ЖЭКе, чистила канализацию. Видела, как Мухобой оплодотворил нужник в её подъезде. С тех пор — ненавидит мух и всё, что летает. Оружие: «Вантуз-убийца» — огромный вантуз на металлическом черенке, обмотан солью и осиной. Кувалда с выгравированным крестом.Способности: невероятная физическая сила, может раздавить говновика голыми руками. Боится только жидкого — Мочевика. Фраза: «Я всю жизнь говно чистила. Теперь оно будет чистить меня».5. Дима-Безносый (Дмитрий Резаный)

Роль: «химик» группы, мастер ядов и ловушек. Внешность: 32 года, лицо без носа (откусил Мухобой), вместо него — металлическая пластина. Глаза — красные от химии. Одежда — старый химзащитный костюм. Прошлое: химик-лаборант, работал в НИИ. Создал вирус против скверны — но скверна ответила. Оружие: Баллончики с «святым уксусом» (уксус + святая вода + соль). Шприцы с ядом, растворяющим гной.Способности: знает, как разъедать любую форму скверны (кислота против Мочевика, соль против Слиня, огонь против Каллобка). Фраза: «Они думают, что воняют. А я их заставлю вонять ещё сильнее».6. Девочка-Последыш (Маруся)

Роль: «чистота» группы, единственный шанс на победу. Внешность: 12 лет, худенькая, светлые волосы, глаза — чисто-голубые. Одежда — старое платье, на шее — ладанка с крестиком. Прошлое: сирота, жила в деревне, которую Каллобок прошёл. Выжила чудом — потому что не боялась. Способности: Её слёзы — чистая вода, растворяет скверну. Её голос — молитва, от которой говновики шипят и тают. Её присутствие — единственное, что заставляет Ягу и Мочевика отступать.Фраза: «Я не боюсь. Я просто плачу».Итоговая команда

Отец Фёдор — духовный лидер, видит грехи Маша-Гарь — огонь и ярость Серый Лёха — тень и ловушки Тётя Клава — грубая сила Дима-Безносый — химия и яд Маруся — чистота и надеждаОни не герои.

Они — те, кто остался в живых после того, как скверна сожрала всех остальных.

Они знают: победить нельзя.

Но можно бить.

Резать.

Жечь.

И оттягивать конец.Пока Каллобок катится.

Пока Яга ссыт с высоты.

Пока фекалоид выползает из-под вокзала.Они — последняя линия.

И они не сдаются

Глава 41 Подробные истории героев-охотников на скверну

Подробные истории героев-охотников на скверну

(расширенные биографии каждого члена команды, включая их прошлое, травмы, мотивацию и связь со скверной)

1. Отец Фёдор Поганый (Фёдор-Грязник)

Полное имя: Фёдор Иванович Погребняк

Возраст: 64 года

Прошлое:

Родился в 1961 году в маленьком посёлке под Вологдой. С детства был тихим, набожным мальчиком — читал Псалтирь вместо комиксов. В 1980-е окончил семинарию, стал священником в храме на окраине Москвы, рядом с тремя вокзалами.

В 1990-х служил в маленьком приходе у Комсомольской площади. Люди его любили: отпевал бомжей, крестил детей мигрантов, не гнушался грязной работы.

В 2022 году, во время третьей волны ковида, произошло главное.

Ночью, когда храм был закрыт, Фёдор пришёл помолиться за умерших. Услышал бульканье из-под земли.

Открыл люк в подвале — и увидел, как из канализационной трубы выползает фекалоид.

Чудище утащило трёх его прихожан прямо на глазах. Фёдор пытался читать отчитку — но фекалоид заговорил его голосом, голосом его умершей жены, которую он отпевал в 2010-м.

С тех пор Фёдор сломался.

Он пил, курил, матерился, но не бросил веру.

Просто теперь он верит, что Бог молчит, а скверна говорит.

И с ней надо говорить на её языке.

Травмы:

Шрамы от кислоты Мочевика на руках и лице (пытался окропить её святой водой — она ответила фонтаном мочи). Глаза часто кровоточат, когда читает молитвы над скверной. Носит крест из рельса Курского вокзала — говорит, «чтобы помнить, где всё началось».Мотивация:

«Если Бог молчит — значит, Ему нужен кто-то, кто будет орать на скверну. И этот кто-то — я».

2. Маша-Гарь (Мария Пепельная)

Полное имя: Мария Сергеевна Гаршина

Возраст: 27 лет

Прошлое:

Работала уборщицей ночной смены на Казанском вокзале.

В 2023 году, в ночь, когда фекалоид впервые вышел на поверхность, Маша чистила туалет в дальнем конце платформы.

Увидела, как из унитаза полезла масса, похожая на человека, но из говна.

Она успела выскочить, но её сменщица — Лена — не успела.

Фекалоид утащил Лену, а Маша видела, как та растворяется заживо, крича.

С тех пор Маша ненавидит всё жидкое и всё, что пахнет гнилью.

Она уволилась, купила старый огнемёт из списанного оборудования МЧС и стала жечь всё, что шевелится в канализации.Травмы:

Половина лица в ожогах — пыталась поджечь Мочевика, но та плеснула ей в лицо. Один глаз — бельмо, видит только тени. Руки вечно в перчатках, кожа под ними трескается.Мотивация:

«Я видела, как Лена растворялась. И я не дам этому случиться больше ни с кем. Пусть всё горит. Особенно они».

3. Серый Лёха (Алексей Теневой)

Полное имя: Алексей Викторович Теньков

Возраст: 35 лет

Прошлое:

Был сталкером подземелий Москвы.

Знал все коллекторы, подвалы, заброшенные станции метро.

В 2021 году полез в старый коллектор под Белорусским вокзалом — искал медь на продажу.

Там его поймал Слинь.

Ползун обвил, начал впитывать. Лёха отрезал себе два пальца, чтобы вырваться.

С тех пор носит капюшон, чтобы никто не видел шрамов на лице (Слинь пытался растворить щёки).

Теперь охотится на жидких тварей — Слиня, Мочевика, Болотницу.Травмы:

Нет двух пальцев на левой руке. Лицо в шрамах, нос частично растворён. Боится темноты, но живёт в ней.Мотивация:

«Они думают, что темнота — их дом. А я в ней родился заново».

4. Тётя Клава (Клавдия Железная)

Полное имя: Клавдия Петровна Морозова

Возраст: 55 лет

Прошлое:

Работала сантехником в ЖЭКе 30 лет.

Чистила канализацию, унитазы, выгребы.

В 2024 году чистила нужник в заброшенном доме на окраине.

Там её ждал Мухобой.

Муха размером с собаку села ей на лицо, отложила яйца в нос.

Личинки вылупились через три дня. Клава выжгла их паяльной лампой.

Потеряла один глаз, но приобрела ненависть ко всему, что летает и жужжит.

Травмы:

Стеклянный глаз. Шрамы на лице от личинок. Носит каску сварщика, чтобы мухи не садились.Мотивация:

«Я всю жизнь говно чистила. Теперь оно будет чистить меня. Только я чищу лучше».

5. Дима-Безносый (Дмитрий Резаный)

Полное имя: Дмитрий Александрович Резников

Возраст: 32 года

Прошлое:

Химик-лаборант в НИИ дезинфекции.

В 2022 году разрабатывал средство против ковида.

Во время эксперимента вдохнул пары, смешанные со спорами Ургхара.

Нос начал гнить — отрезал сам, чтобы инфекция не пошла дальше.

Теперь носит металлическую пластину вместо носа.

Создал «святой уксус» — смесь уксуса, соли и святой воды, которая растворяет Мочевика.

Травмы:

Нет носа. Кожа на лице вечно красная, шелушится. Глаза красные от химии.Мотивация:

«Они думают, что воняют. А я их заставлю вонять ещё сильнее».

6. Девочка-Последыш (Маруся)

Полное имя: Мария Ивановна Светлова

Возраст: 12 лет

Прошлое:

Родилась в деревне, которую Каллобок прошёл в 2024 году.

Мать умерла, отец ушёл в лес и не вернулся.

Маруся осталась одна.

Каллобок подкатился к её дому, но остановился.

Почему?

Потому что Маруся не боялась.

Она вышла, посмотрела на него и заплакала.

Слёзы упали на землю — и Каллобок зашипел, отступил.

С тех пор она — «чистота» группы.

Её слёзы — единственное, что растворяет скверну без боли.

Травмы:

Никаких. Только шрам на сердце — она видела, как Каллобок утащил её младшего брата.Мотивация:

«Я не боюсь. Я просто плачу. А когда плачу — всё становится чище».

Как они собрались?

Всё началось в 2025 году.

Фёдор нашёл Машу в подвале вокзала — она жгла говновика огнемётом.

Маша привела Серого Лёху — он знал, где прячется Слинь.

Лёха позвал Тётю Клаву — она уже три года жгла нужники кувалдой.

Клава привела Диму-Безносого — он принёс «святой уксус».

А Дима однажды ночью нашёл Марусю — она плакала над могилой брата.

Когда её слеза упала на землю — вырос цветок.

Чистый.

Белый. С тех пор они — последняя надежда.

Не герои.

Просто те, кто ещё не сдался

Глава 42 Терафим Ургхар — Отец Скверны

I. Доисторическая эпоха: Рождение монстра

Сорок тысяч лет назад, в эпоху, когда Европа ещё была покрыта ледниками, а человек только начинал учиться говорить с самим собой, на территории современной Центральной России (тогда — бескрайние тундростепи, пронизанные реками и болотами) жило небольшое племя неандертальцев.

Они были последними из своего рода — маленькие, коренастые, с огромными надбровными дугами, мощными челюстями и руками, способными разорвать волка голыми руками.

Они не знали огня в современном смысле — только тлели угли, которые носили с собой в специальных кожаных мешках.

Они не знали имён — только звуки, жесты, запахи и страх.Но среди них родился один — тот, кого позже назовут Ургхар. Его мать была слабой женщиной, которую племя держало только потому, что она рожала живых детей.

Когда она носила его, в её животе произошло нечто странное.

Ночью, когда все спали у костра, небо над лагерем разорвалось зелёным светом — не молния, не северное сияние, а что-то иное, холодное, живое.

Свет проник в её чрево.

Она закричала — не от боли, а от ужаса.

Наутро она родила ребёнка.

Он был слишком большим.

Слишком тяжёлым.

Голова — огромная, череп раздался, как будто внутри росло второе сердце.

Глаза — красные, светящиеся, как угли в темноте.

Кожа — серая, как пепел.

Он не плакал.

Он смотрел.Племя назвало его Ургхар — «Тот, кто видит».

Сначала они боялись его.

Потом — поклонялись.Он рос быстро.

К трём годам говорил полными предложениями.

К пяти — заставлял соплеменников делать то, что хотел, одним взглядом.

К десяти — стал жрецом.

К пятнадцати — богом.Он научил племя новым вещам:

как резать живых, чтобы они не умирали сразу; как есть сырое мясо, чтобы сила переходила; как жертвовать детей, чтобы земля давала больше дичи; как вызывать страх одним дыханием.Он не был злым в человеческом смысле.

Он был голодным.

Голод его был не телесным — он хотел всё знать.

Всё чувствовать.

Всё контролировать.

II. Приход «сущностей из-за края мира»

Однажды ночью, когда Ургхару было около двадцати лет (по человеческим меркам), небо снова разорвалось.

На этот раз — не зелёным светом, а чёрной трещиной.

Из трещины вышли они.

Не люди, не звери, не духи в привычном смысле.

Существа без формы, текучие, состоящие из теней, спор и голода.

Они не говорили — они вливались. Они выбрали Ургхара.

Потому что он уже был готовым сосудом. Они вошли в него через глаза, через рот, через кожу.

Он кричал три дня и три ночи.

Племя думало — он умирает.

Но на четвёртый день он встал.

Глаза — теперь полностью красные, без белков.

Кожа — серая, с чёрными прожилками.

Голос — низкий, вибрирующий, как будто внутри него живёт рой насекомых.Он сказал племени:

«Я видел конец.

И начало.

Я — мост между ними». С того дня он стал терафимом — живым идолом.

Он больше не ел. Не пил. Не спал.

Он питался. Питался страхом, болью, стыдом, ненавистью.

Каждый крик жертвы — его еда.

Каждый взгляд, полный ужаса — его сила. Он заставил племя строить новые ямы.

Более глубокие. Более тёмные. В этих ямах он проводил ритуалы.

Резал живых, сжигал мёртвых, заставлял матерей есть своих детей, а детей — матерей.

Он говорил:

«Чем больше вы боитесь — тем сильнее я».Но кроманьонцы шли.

Они были быстрее, хитрее, многочисленнее.

Они убивали неандертальцев без жалости.

Племя Ургхара таяло.

III. Последний ритуал

Когда кроманьонцы подошли к последнему лагерю, Ургхар знал — это конец.

Он не боялся смерти.

Он боялся исчезновения.

Он хотел жить вечно.Он спустился в самую глубокую яму — ту, что вырыл первым.

Собрал всех оставшихся — двадцать семь человек.

Женщин, детей, стариков, воинов.

Он сказал:

«Вы отдадите мне всё.

Ваше тело.

Вашу кровь.

Ваш страх.

И я стану вечным». Он резал их одного за другим.

Кровь текла в яму.

Крики поднимались к небу.

Он ел их сырыми.

Он пил их страх.

Он вбирал их души.Когда последний воин упал мёртвым, Ургхар встал в центре ямы.

Взял нож из тигрового клыка — тот самый, которым резал всех.

Воткнул его в землю.

И произнёс последнее проклятие:

«Пока люди гадят — я буду жить.

Пока люди боятся — я буду расти.

Пока люди лгут себе — я буду пить их души.

Я стану ямой.

Я стану нужником.

Я стану тем, что они смывают.

Но никогда не смоют меня». Земля задрожала.

Яма закрылась.

Тело Ургхара не истлело.

Споры, что были в нём, смешались с землёй, с кровью, с нечистотами.

Он стал терафимом — живым идолом, сосудом скверны.

IV. Тысячелетия под землёй

Тысячи лет Ургхар лежал в яме.

Он не спал. Он ждал.

Он рос. Каждый раз, когда люди сливали нечистоты в землю — он пил.

Каждый раз, когда человек гадил в лесу и думал о грехе — он рос.

Каждый раз, когда мать хоронила ребёнка и винила себя — он питался.Он стал глубже.

Стал шире.

Стал частью земли. Когда пришли славяне — он уже был здесь.

Когда пришли монголы — он пил их кровь.

Когда пришли московские князья — он ждал.

над его ямой построили город.

Потом — вокзалы.

Потом — туалет WC International. И тогда он впервые открыл глаза.

V. Современность: Пробуждение

В 1990-х годах, когда строили площадь трёх вокзалов, рабочие нашли странную плиту.

Старую, бетонную, с трещиной.

Они забетонировали её заново.

Но трещина осталась. В 2020-х, во время ковида, когда люди боялись, прятались, лгали себе, дезинфицировали всё вокруг — сердце Ургхара забилось быстрее.

Споры вырвались.

Сначала — говновики в деревнях.

Потом — фекалоид в Москве.

Потом — Каллобок.

Потом — Мочевик.Теперь он лежит на дне ямы под туалетом.

Кожа — сухой пергамент.

Вены — чёрные.

Сердце — ком смолы, пульсирующий.

Глаза — белые, светящиеся.

Рот — полуоткрыт, из него сочится чёрная слизь.Он не двигается.

Но его воля течёт по трубам, как электричество.

Он ждёт.

Он знает: человечество само себя сожрёт.

И он будет последним, кто останется.Он — Отец Скверны.

Он — Терафим Ургхар.

И он вечен.

Глава 43 Последний ритуал Ургхара

I. Последние дни племени

Сорок тысяч лет назад тундростепь, раскинувшаяся между современными Москвой и Рязанью, была холодной, безжалостной и бесконечной. Ветер нёс запах снега, мокрой шерсти и крови. Дни становились короче, ночи — длиннее, и племя знало: зима убьёт тех, кто не запасёт мяса. Но в этом году зима принесла нечто худшее, чем голод.

Кроманьонцы пришли с запада. Они были выше, тоньше, быстрее. У них были лучшие копья, лучшая одежда из шкур, лучшая организация. Они не просто охотились — они вырезали.

Племя Ургхара таяло день за днём. Сначала пропали разведчики. Потом — женщины с детьми. Потом — старики, которых оставляли умирать в снегу, чтобы не замедлять бегство.

Ургхару было около двадцати лет по человеческим меркам — возраст, когда неандерталец уже считался стариком. Но он не был обычным. С тех пор, как «сущности из-за края мира» вошли в него, он не старел. Его тело оставалось сильным, мышцы — как камень, глаза — красные, как свежая кровь на снегу. Он не чувствовал холода. Не чувствовал усталости. Он чувствовал только голод. Не телесный — голод власти, знания, страха.Племя смотрело на него с ужасом и благоговением. Они знали: он — их последний шанс. Он — их бог. Но Ургхар знал правду. Кроманьонцы не остановятся. Они убьют всех. А он… он исчезнет. Его тело умрёт, его разум растворится в снегу, и сущности, что живут в нём, уйдут искать новый сосуд. Это было хуже смерти. Это было ничто. Он решил: если конец неизбежен — пусть конец станет началом.

II. Подготовка

За три дня до последнего ритуала Ургхар собрал остатки племени — двадцать семь человек. Девять воинов, семь женщин, пять стариков, шесть детей. Они сидели вокруг костра в центре лагеря — маленького, жалкого, из нескольких шкур и веток. Костёр едва тлел — дров почти не осталось. Ургхар стоял в центре. Его голос — низкий, вибрирующий, как рой насекомых в костях — заставлял всех замолкать. Он говорил медленно, каждое слово падало, как камень в воду:«Они идут. Они убьют нас всех. Но мы не умрём. Мы станем вечными. Я стану вечным. Вы — моими руками, моими глазами, моим голодом». Он показал на яму — глубокую, чёрную, вырытую ещё его отцом. Яму, в которую бросали кости, шкуры, отходы, кровь жертв. Яму, которая всегда пахла смертью.«Эта яма — моя мать. Эта яма — мой отец. Эта яма — мой дом. Вы отдадите мне всё. Ваше тело. Вашу кровь. Ваш страх. И я останусь. Я стану ямой. Я стану нужником. Я стану тем, что люди смывают. Но никогда не смоют меня». Племя молчало. Они знали: выбора нет.

III. Ночь ритуала

Ночь была безлунной. Небо — чёрное, как смола. Ветер стих — будто сама земля затаила дыхание. Ургхар спустился в яму первым. Он стоял в центре, босой, голый, только нож из тигрового клыка в руке. Кожа его блестела от пота, хотя было холодно. Глаза — красные, как два угля.Он поднял руку. Первым подошёл воин по имени Кхар — самый сильный, самый верный. Кхар опустился на колени. Ургхар вонзил нож в его грудь — медленно, аккуратно, чтобы не убить сразу. Кровь хлынула — тёплая, чёрная в темноте. Кхар не кричал. Он смотрел в глаза Ургхару и шептал: «Я отдаю… я отдаю…»Ургхар вырезал сердце. Ещё живое. Положил его на землю перед собой. Сердце билось — раз, другой, третий… И остановилось. Следующей была женщина — мать троих детей. Она не сопротивлялась. Она положила детей перед Ургхаром, как жертву. Он резал её медленно, по кускам. Кровь текла в яму. Дети молчали — они уже знали, что кричать бесполезно.Потом старики. Они шли сами — шатаясь, но твёрдо. Каждый клал на землю то, что у него осталось: кости, зубы, воспоминания. Ургхар резал их, пил их кровь, ел их страх.Потом дети. Они не понимали. Они плакали. Но Ургхар закрывал им глаза рукой и шептал: «Не бойтесь. Вы станете мной». Он резал их последними. Их кровь была самой сладкой. Их страх — самым чистым.Когда последний ребёнок упал мёртвым, яма была полна. Кровь стояла по щиколотку. Кости лежали кучами. Мясо — в центре, вокруг Ургхара. Он встал в центр. Взял нож. Воткнул его в землю — глубоко, до упора. И тогда земля задрожала.

IV. Превращение

Яма начала закрываться. Не сверху — снизу. Земля поднималась, как живое тесто. Она обволакивала тело Ургхара. Он не сопротивлялся. Он ждал.Кровь впитывалась в землю. Кости растворялись. Мясо таяло. Но Ургхар оставался.Его кожа становилась пергаментом. Вены — чёрными. Сердце — комом смолы. Глаза — белыми, светящимися.Он не умер. Он изменился.Земля сомкнулась над ним. Яма исчезла. На поверхности остался только след — чёрная точка, как шрам.Но под землёй он жил. Он ждал. Он рос.Он стал ямой. Он стал нужником. Он стал тем, что люди смывают. Но никогда не смоют его.

V. Эхо проклятия

Прошли тысячелетия. Яма ждала. Она ждала, пока люди не начали строить города. Пока не начали копать канализацию. Пока не начали гадить в одном месте. И тогда она проснулась. Сначала — маленькие трещины. Потом — споры. Потом — говновики. Потом — фекалоид. Потом — Каллобок. Потом — Мочевик. Потом — всё остальное.Но Ургхар помнит. Он помнит каждую жертву. Каждый крик. Каждую каплю крови.Он лежит на дне ямы под туалетом WC International. Кожа — сухой пергамент. Вены — чёрные. Сердце — ком смолы, пульсирующий. Глаза — белые, светящиеся. Рот — полуоткрыт, из него сочится чёрная слизь.Он не двигается. Но он слышит. Он видит. Он ждёт. Он знает: человечество само себя сожрёт. И он будет последним, кто останется. Он — Отец Скверны. Он — Терафим Ургхар. И он вечен.

Глава 44 Новогодняя глава «Каллобок под ёлкой»

На площади трёх вокзалов уже горит главная ёлка — самая большая в этом году, сорок метров, украшенная тысячами красных, синих и зелёных шаров. Гирлянды мигают в такт музыке из колонок: «В лесу родилась ёлочка» сменяется ремиксом Моргенштерна, потом снова возвращается классика. Люди смеются, обнимаются, целуются под мокрым снегом, который падает крупными хлопьями и тут же тает на асфальте.

Запах — шампанское, мандарины, сигареты, мокрые куртки и что-то ещё… Кислый. Аммиачный. Знакомый. Но никто не замечает. Все слишком заняты праздником.

Компания из пяти человек — три парня и две девчонки — только что вышла из «Красного», самого большого и самого грязного бара на Комсомольской. Они уже навеселе: пластиковые стаканы с шампанским в руках, глаза блестят, щёки красные от мороза и алкоголя. Дима — высокий, в чёрной пуховке, с капюшоном, надвинутым на глаза, — самый громкий. Он всегда такой, когда выпьет. Громкий, весёлый и немного злой. — Слышь, пацаны, а давайте сфоткаемся у того туалета, — говорит он, показывая на WC International, который стоит на углу, как всегда, серый, облупленный, с разбитой дверью. — Там же легенда, что оттуда фекалоид вылезал в прошлом году. Будет угарный контент. Все ржут. Даша — маленькая, в красной шапке, с длинными ресницами — визжит: — Ты больной! Там же воняет, как в аду!— Да ладно, это ж мем! — отвечает Ваня, худой парень с бородкой, который снимает всё на телефон. — Каллобок, блин, катится! Ща закину в сторис с подписью: «Когда Каллобок решил встретить Новый год». Они идут. Снег хрустит под ногами. Гирлянды мигают. Музыка гремит. Никто не замечает, как воздух становится тяжелее. Как запах шампанского смешивается с чем-то другим. С чем-то жёлтым. Густым. Липким.

Часть 2. Внутри

Дверь туалета открывается тяжело, с ржавым скрипом. Внутри — темно. Пахнет хлоркой, мочой и чем-то ещё. Чем-то живым.Дима заходит первым. Включает фонарик на телефоне. Свет падает на унитаз. Вода в нём — не вода. Жёлтая. Густая. Пузырится.Он ржёт: — Смотрите, пацаны, тут Каллобок нассал! Даша визжит, но смеётся. Ваня снимает. Кристина — вторая девчонка, высокая, в чёрной куртке — говорит: — Фу, Дим, ты дебил. Пошли отсюда.Но Дима подходит ближе. Снимает унитаз крупным планом. — Ща в сторис закину. Подпись: «Когда Каллобок решил встретить Новый год». И тут вода в унитазе закипает. Не сильно. Тихо. Но пар идёт зелёный. И из пара появляется глаз. Красный. Маленький. Потом второй.Дима перестаёт ржать. — Это… это что? Вода поднимается. Не вода. Комок. Маленький. Размером с кулак. Но он катится. Катится по полу, оставляя след. Жёлто-коричневый. Блестящий.Даша кричит: — Дим, пошли отсюда!Но Дима стоит. Снимает. Руки дрожат. — Это… это реально Каллобок, блин…Комок останавливается. Поднимается. Формируется лицо. Маленькое. Сморщенное. Глаза — красные. Рот — щель. Изо рта капает.И говорит. Голос — мокрый, булькающий, детский: — С Новым годом, друзья. Хотите подарок?Дима ржёт нервно: — Да пошёл ты…Комок катится ближе. Останавливается у ног Вани. И взрывается. Не сильно. Тихо. Но брызги летят во все стороны. Жёлтые. Густые. Попадают на лица, на руки, на одежду.Все кричат. Но крики быстро стихают. Потому что они начинают вспоминать. Даша вспоминает, как изменяла Ване с его лучшим другом. Как говорила: «Я тебя люблю», а сама думала: «Скорее бы он ушёл». Как боялась, что он узнает. Как стыдилась.Ваня вспоминает, как бил отца, когда тот напивался. Как говорил: «Ты мне не нужен». Как потом плакал, когда отец умер. Как прятал это.Кристина вспоминает, как сделала аборт и никому не сказала. Как боялась, что её осудят. Как до сих пор видит во сне маленькое лицо.Дима вспоминает, как украл деньги у матери. Как говорил: «Я верну». Как никогда не вернул.И они падают на колени. Плачут. Мочатся. Кровью.Комок катится дальше. Оставляет след. Жёлто-коричневый. Блестящий.На площади гирлянда мигает. Красные, синие, зелёные огоньки. Люди смеются. Обнимаются. Целуются под снегом.А в туалете — тишина. Только бульканье. Тихое. Уверенное.

Часть 3. После

На площади часы бьют полночь. Фейерверки взрываются в небе. Люди кричат: — С Новым годом!Компания не выходит. Дверь туалета закрыта. Из-под двери — тонкая жёлтая струйка. Она течёт по асфальту. Оставляет след. Блестящий.Кто-то из прохожих замечает. Смеётся: — Смотрите, кто-то обоссался!Но никто не заходит. Никто не открывает дверь.А под землёй, в яме, сердце Ургхара бьётся чуть быстрее. Потому что Новый год — это всегда праздник. А праздник — это всегда грех. А грех — это всегда удобрение.И Каллобок знает: в эту ночь он не один. Он — первый. Но не последний.Где-то в коллекторе, в темноте, булькает. Тихо. Уверенно. И где-то там, внизу, Мочевик улыбается. Потому что Новый год — это время подарков. А лучший подарок — стыд.С Новым годом, друзья. Не забудьте проверить унитаз. Он может булькать