Цивитас Романус

Глава 1

Аксилла крутил в правой ладони серебряную монету с изображенным на ней ликом Императора, но взгляд его то и дело косился влево — туда, где должен был находиться источник призрачного зуда. Не один десяток лет прослужил Аксилла в римской армии. Казалось, что сама судьба и древние германские боги благоволят ему: много раз он видел свою смерть, мелькавшую в зрачках врага, много раз от лезвия топора его отделяло расстояние не тоньше волоса. И всё же он оставался в живых, карабкался по трупам товарищей к новому дню, новой попойке и новому визиту к шлюхам.

Вспомогательная армия не входила в состав легиона, но основная задница в битвах приходилась именно на неё. Римляне имели привычку бросать варваров, как они выражались, в самое пекло. Впрочем, в обмен на это они смотрели сквозь пальцы на мораль в диких отрядах, чем галлы, германцы и другие племена пользовались с лихвой. Едва ли их снисходительность имела что-то общее с пониманием равноценности обмена: проливающий кровь да заслужит пролить вино. Скорее, их не заботило, какими средствами варвары убивают себя.

Аксилла раздражённо повёл плечом в надежде, что зуд утихнет. В иные дни ощущение практически пропадало, но в дождливую пору левую руку — место, где у здоровых людей левая рука, — сводило практически невыносимой чесоткой. Видно, его служба изнеженным римлянам наконец вывела из себя богов, и убийства в их честь больше не успокаивали мстительных засранцев. Хотя в пылу битвы Аксилла редко поминал их добрым словом — в основном изливался проклятиями и орал во всю мощь лёгких, прогоняя страх перед толпами врагов. — Салют безруких! — раздался жизнерадостный голос позади. — Хер у меня пока на месте, сынок, так что если есть желание — нагибайся, — ответил Аксилла, не дав себе труда повернуться к его обладателю. Лаврентий обладал чувством юмора, сравнимым лишь с его мастерством в азартных играх — давеча он проигрался настолько, что поставил на кон свою свободу. И если бы не его папаша, провинциальный банщик, своевременно пославший необходимую сумму, быть бы Лаврентию рабом. — Видать, он тебе надоел, коли решил расстаться с ним. — Что-что, а угрожающий шёпот Лаврентию давался легко: прирождённый певец как-никак, для него работа связками не менее привычна, чем для солдата — работа гладиусом. — В моей сгнившей руке больше опасности, чем в тебе, отрыжка свиного отростка. — Аксилла едва заметно напрягся, готовясь к рывку. Лаврентий взревел, как бешеный бык, и Аксилла увернулся от предсказуемого удара по голове, схватил предплечье Лаврентия и рванул на себя, отчего легионер кувыркнулся и грузно рухнул на землю спиной. Не давая врагу прийти в себя, Аксилла врезал ему кулаком с зажатой монетой, оставившей на щеке Лаврентия кровавый след. — Что, малыш, допелся?

Лаврентий набрал воздуха в грудь, готовясь заорать, и Аксилла заехал ему в солнечное сплетение, а после наградил парой пощёчин. И только тогда он понял, что вокруг подозрительно тихо: обычно вокруг лагерных драк собирался рой ободряющих возгласов, который усиливался негодующими воплями ответственных за порядок легионеров. Он обернулся и увидел толстого, плешивого мужчину средних лет в изящной тоге и толпу позади него — иными словами, Септилия, легата легиона, в окружении свиты. Аксилла похолодел от недоброго предчувствия, а его бывшую руку задёргало в эфемерных конвульсиях. Пусть Септилий и тщеславный ублюдок, которого заботила только власть, но он не потерпит драки прямо перед собой. И тем удивительнее стала улыбка на расплывшемся лице легата. — Вот он, дух Рима! Воин с одной рукой, на которого напали сзади, повергает врага в грязь! Выдержка, достойная ворона! Стремительность, достойная рыси! Разумеется, Аксилла не мог знать, что до легиона дошли вести о том, что в Риме сыграли свадьбу дочь Септилия и сын проконсула Африканской провинции. Разумеется, его никак не касались фантазии полководца о том, что скоро он станет легатом Киренаикского легиона вдали от германских набегов и будет взирать на закаты на древнем острове Крите. А вот явственный винный дух мимо него не прошёл. Аксилла набрал воздуха и заорал: — Служу Риму и великому легату Септилию! — Как твое имя? — Аксилла. — Сколько ты служишь в армии, Аксилла? — Двадцать шестое лето. — Как давно ты потерял конечность? — Три сезона назад. — Слушай сюда, Аксилла, слушайте все! Благодаря вам, воинам, наши легионы могут смело идти вперед. Великая армия начинается с маленького солдата, как и великая победа с малой. Лишь стремясь к настоящей цели, можно увековечить себя в истории. Даже перегрин может стать гражданином! — Легат прикрыл глаза, и на секунду его посетило видение того, как он выступает перед Сенатом. Слова сами изливались из него. — Слушайте, ибо становитесь свидетелями настоящей благодетели. Отныне ты, Аксилла, civis Romanus по слову моему, легата Галльского легиона Септилия Маркуса.

Аксилла почувствовал, как у него подгибаются ноги. В последний раз это случилось с ним, когда пришлось отражать набег бастарнов, вдвое превосходящий римские силы. — Теперь тебе доступны все прелести римского права, каждая дорога тебе открыта, а все дороги, как известно, ведут в Рим. Я отпускаю тебя со службы, Аксилла, живи!

И с этими словами Септилий прошёл мимо полуобморочного Аксиллы, который с трудом удерживался от того, чтобы броситься на землю с хвальбами всем известным богам за то, что пощадили сегодня его жизнь.

Тем же вечером Аксилла нашёл палатку легата. — Пшел вон, варвар, — толкнул его в грудь охранник. Аксилла пошатнулся, но не упал. — Септилий Маркус даровал мне гражданство. — Пшел вон, кому сказал, иначе заколю! – ответил ему стражник и наставил на него копьё. В это время из шатра показался пьяный легат, вокруг которого увивалась бессменная свита. — Досточтимый легат, я, Аксилла, пришёл за подтверждением своего гражданства. — Кто?.. Ах да! Клавдий… напиши Армдиллу… что он там просит, — выдавил Септилий, опираясь на плечи подхалимов, а затем склонился в порыве облегчить желудок.

После получения грамоты, подтверждающей гражданство, Аксилла задумался. С одной стороны, он презирал римлян, с другой — отдал большую часть жизни и левую руку за них. Гражданство ничего не значило для германцев, а вот в Риме перед ним могли открыться двери, которые прежде были надёжно заперты. Кто знает, какую удачу принесёт ему стольный град?

*** У ворот города семи холмов извозчик остановил телегу. Служащие гарнизона проверили её пассажиров: вместе с Аксиллой в Рим ехал молодой юрист родом из Греции, назойливая дружелюбность которого удивительным образом не раздражала, а только веселила. К тому же он поделился интересной новостью: оказывается, любой гражданин мог проживать в черте города заключив договор непосредственно с Римом в обход всех арендодателей. Оно называлось суперфиций и выдавалось префектом. Аксилла много раз повторил слово про себя, чтобы оно отпечаталось в сознании. Суперфиций был ему необходим. — Что ж, здесь, придется нам проститься, дорогой друг. Если возникнут проблемы с кредиторами, ищи меня аккурат западных ворот. Удачи! — Грек спрыгнул с повозки, взвалил мешок с пожитками на плечо и направился в пригородную зону. Стражники с подозрением изучали Аксиллу — от природы ему был дан совершенно несвойственный его роду большой горбатый нос, отчего часто его клеветали семитом. Для него это было не вновь, поэтому Аксилла привычным движением показал грамоту и, дождавшись, пока самый грамотный разберёт подпись и потыкает в печать, въехал в город. Высадившись у одного из торговых форумов, Аксилла решился было направиться в сторону Квирила – управленческого района – но тут его чуть не сбил с ног бежавший оборванец. — Не обессудь, раб Божий! — бедняк сунул в ладонь Аксилле горсть фиников и скрылся в толпе. Аксилла недоумевающе огляделся по сторонам. Если бы не странность ситуации, он бы непременно вспылил, когда его назвали рабом, однако подарок в виде фиников выбил его из колеи. Нищие, которые дарят тебе подаяние вместо того, чтобы клянчить его, — где ещё такое можно увидеть? — Ну и нравы в этом городишке, — пробормотал он и закинул финики в рот.

Бегущих к нему стражников Аксилла заприметил издалека и потому, когда они бросились на него, легко увернулся. С размаху он врезал по челюсти одному из них, и тот с воплем отлетел назад. — А ну замер, христианский выродок, — оставшийся стражник нацелил на него копьё, — пошевелишься — до суда не доживёшь! — Во имя Водана, с какого перепугу вы, козломордые бараны, свиным хером в рыло драные, решили, что я сраный христианин? Совсем ослепли от кровосмешения?! Читай, — Аксилла достал грамоту, — я полноценный гражданин Рима, а эти ваши христианские штучки мне совсем не по нутру.

Стражник неуверенно опустил копьё и, подумав немного, потянулся за грамотой. В этот момент кулак Аксиллы, изрядно разозлённого и сбитого с толку событиями этого дня, встретился с его губами. Стражник промычал что-то и осел на землю. — Не теряй бдительности, сынок, — сплюнул рядом с ним Аксилла и помчался через тернистые городские кварталы. Остановился он тогда, когда лёгкие, казалось, готовы были разорваться от напряжения. Вечерело. Заплатив конюху, Аксилла переночевал в одной из городских конюшен. Наутро он снова отправился на рынок, где за бесценок продал одежду, купив белую тогу – выяснилось, что целая наука крылась в умении перевязать её так, чтобы она не спадала. Конечно, разумнее было бы купить простую тунику, но Аксиллу изрядно веселила мысль о том, что он, безродный германец, ходит в одеяниях римского гражданина. И к тому же он вспомнил об одной шальной идее. К полудню Аксилла добрался до здания городского префекта. Благодаря более-менее презентабельному виду на входе трудностей не возникло. Внутри стояла духота, несмотря на то, что все ставни были открыты. При такой погоде хороши были две вещи. Во-первых, его почти не донимала бывшая рука. Во-вторых, просители, лощёные коренные римляне, один за другим не выдерживали жары и покидали здание. Наконец Аксилла остался в один, и к нему подошла средних лет смуглая женщина, на глаз — родом из солнечной Александрии. Она предложила Аксилле выпить чашу воды, и он не стал отказываться. Вскоре из комнаты, в которой заседал префект, вышел понурого вида плюгавый человек. — И что мне теперь делать со всеми этими оливками? В гузно их совать или крестьянам отдавать за три сестерция? — уходя, проворчал он про себя. Женщина бросила ему вслед беспокойный взгляд и обратилась к Аксилле. — Можешь зайти, но, похоже, префект сегодня в паршивом настроении. Будь осторожен. — Отчего так, многого просят? — Господин префект привык распоряжаться финансами с мудростью и вниманием, которые мало кто способен оценить. «Скупой ублюдок», — понял Аксилла и кивнул женщине в знак благодарности. За дубовым столом, на обитом кожей и мехом стуле, сидел сухой, как палка, мужчина с блестящими глазами. У него были длинные пальцы, похожие на лапки паука, беспокойно и осторожно плясавшие на поверхности стола. Префект поднял голову от растянутого перед ним свитка и фыркнул: — Кто пустил сюда варвара? Пшёл вон. — Варвар, я? Да я самый настоящий гражданин Рима, прослуживший в Галлии двадцать шесть лет и получивший гражданство раньше срока милостью легата Септилия Маркуса, что подтверждается этой бумагой… — Септилия? И этот индюк решил кого-то облагодетельствовать? — Я выполнил для него несколько поручений, о важности и секретности которых нет смысла упоминать, и в награду получил гражданство, — не моргнув глазом, соврал Аксилла. — А теперь я хочу поселиться в черте Рима и прошу тебя о суперфиции. На мгновение Аксилле показалось, что ему удалось зацепить внимание префекта. При упоминании секретности выполненных им поручений лицо чиновника осветило слабое подобие заинтересованной улыбки, но стоило ему услышать о суперфиции, как он поморщился. — С какой стати мне выдавать тебе суперфиций? Купи себе на рынке барабан да живи в нём. — Я обладаю множеством навыков… — Плевал я на тебя и на твои навыки, варвар. Вон отсюда! Аксилла подошел к деревянному столу, схватил чиновника за грудь и поднял под потолок. — Одним из которых является способность одной рукой поднять человека. Я волен распоряжаться этой способностью как мне угодно — и угодно мне, чтобы эту способность оплачивали по достоинству люди, которые понимают её ценность. Префект задрыгал ногами и открыл рот, но прежде чем он закричал, Аксилла сказал: — Я смогу сломать тебе шею до того, как кто-то прибежит на помощь. На этих словах Аксилла аккуратно посадил префекта обратно на стул и стряхнул с его плеча несуществующую пылинку. — Я человек, не чуждый цивилизации, и хорошо понимаю, как велик спрос на определённые услуги. Я готов их предоставить вам и тем, кого вы решите осчастливить ими. И я, как варвар, последний человек, с кем свяжут имена уважаемого квирита. Более того, как бывшее доверенное лицо легата Септилия Маркуса, я умею хранить тайны и на совесть выполняю любую работу. Аксилла выжидающе смотрел на префекта, по лбу которого стекал пот. Чиновник пожевал губами, но внезапно рассмеялся. — Впервые вижу настолько наглого… А впрочем, ясно, что обычного человека Септилий не приблизит. Он не настолько туп, чтобы раздавать поручения кому попало. Однако же… — Тут чиновник сделал жест в сторону бывшей руки Аксиллы. — Одной рукой я делаю больше, чем иные двумя. — Посмотрим. Приходи ко мне после праздников сатурналий, а пока поживешь в Риме, разумеется, не забесплатно. Как раз пустует у меня одно помещение в соседнем районе, после того как казнили сумасшедшего: нес что-то про страшный суд и всеобщее равенство… Аксилла по выданному ему городским префектом суперфицию поселился на окраине Виминала – римского района, который издревле считался плебейским. Вскоре пошла работа, и Аксилла с удивлением обнаружил, что поручения, даваемые ему префектом, во многом проще того, с чем ему доводилось сталкиваться в армейские деньки. Хотя, пожалуй, после тех мясорубок, что он пережил, любое задание могло показаться лёгким.

Характер и частота работ окончательно доказали Аксилле, насколько Рим прогнил изнутри. И с немалым удовольствием он думал о том, что вносит свою лепту в то, чтобы в один день этот колосс на глиняных ногах обрушился, разметав обломки во все стороны. В один из спокойных дней, свободных от забот, Аксилла надел новую белоснежную тогу и купил на рынке бочонок сицилийского вина, приказав доставить его домой слуге торговца и бросив тому монету. Ему доставляли истинное удовольствие взгляды, бросаемые на него, — презрение, изумление, зависть. Он гордо выпячивал грудь и думал: «Даже калека-германец может добиться большего в вашем же обществе, надутые индюки. Так на что вы способны? Куда привёл вас ваш строй? Скоро, совсем скоро дикие племена будут топтать места, которые вы считали святыми». Над городом нависало ясное осеннее небо, еще звучащее нотами летнего тепла, и Аксилла решил прогуляться. Он шёл мимо форума, и его внимание привлекла толпа, собравшаяся вокруг глашатая. — Слушайте, добрые жители Рима! Третьего дня волей нашего благочестивого Императора Цезаря Марка Аврелия Севера Антонина Августа был издан эдикт, в котором он говорит: «Следует отсрочить всякие жалобы, устные и письменные, чтобы я поблагодарил бессмертных богов, что они этой победой… меня сохранили невредимым. Я полагаю, что я лучшим и наиболее благочестивым образом удовлетворю величие богов, если я всех чужестранцев, когда бы они не вошли в круг моих подданных, приобщу к почитанию наших богов. Итак, я дарую всем чужестранцам во всей вселенной римское право гражданства, за исключением тех, кто происходит от сдавшихся. При этом я сохраняю все…» Тепло разлилось по телу Аксиллы. Чутьё, не раз спасавшее его во время войн и приведшее его на нынешнюю должность, не терпевшую внимания, но щедростью возмещавшую скрытность, твердило ему: Рим на шаг ближе к падению. И оттого бесконечный зуд, терзавший несуществующую руку, потерянную во славу римлян, на мгновение утих.