Три часа до смерти

Глава 1

Из

18 августа 1872 года, Берёзовка

Пламя одинокой свечи загадочно мерцало, отражаясь в ярко-зелёных глазах молодой рыжеволосой женщины, что сидела за столом, подперев подбородок рукой, и сверлила старосту требовательным взглядом. Стол был добротным, сколоченным из хорошо высушенной и правильно выдержанной лиственницы. Степан сам четверть века назад подбирал досточки одну к одной и своими руками сколотил столешницу. Хотел сделать Варваре приятное.

Староста сидел молча, только насупленные брови и крепко сжатые кулаки выдавали его тревогу и растерянность, но глаз не отводил. Отсветы пламени играли в его густой бороде, гуляли по щекам, щекотали кончик носа. За стенами избы клонился к закату тёплый летний день, но искусно сделанные ставни были плотно закрыты на массивные щеколды, не позволяя даже малому лучику света проникнуть в темноту горницы.

Из подпола тянуло прохладой. Нос щекотал непередаваемый аромат тысячи запахов. Пучки сушёных трав рядами свисали с верёвок, растянутых под потолком. Широкие полки, густо набитые вдоль стен, были сплошь заставлены жестяными баночками, стругаными плошками и глиняными горшочками с самым разнообразным содержимым: от толчёной селитры до мутных капель смолы неведомых деревьев, от сушёного корня папоротника до кусков змеиной кожи.

Мужчина тяжело выдохнул, опустил взгляд, почувствовав, что снова тонет в колдовских глазах, а сердце в груди начинает биться в такт мерцанию пламени.

– За тобой долг жизни, Степан. И я требую своей платы. Время пришло, – медленно выговаривая каждое слово, наконец вымолвила рыжая прелестница.

– Но такое… Нельзя об этом просить. Грех же! – нетвёрдым голосом ответил собеседник.

– Я не прошу, я требую! Пойми, Стёпка, я хочу уйти на своих условиях. Быстро и легко, а не мучиться, распятой на кресте, до самого рассвета!

Стёпка. Это для сельчан он староста, уважаемый Степан Дормидонтович, шести десятков лет от роду. А для неё – Стёпка. Только для неё, и ни для кого больше – даже жена никогда не осмеливалась его так называть. И долг жизни за ним есть, истинно. Даже два, но за один он рассчитался сполна, своим телом и душой, двадцать три весны назад, и думал, что на этом всё закончилось. А потом сам пал перед Варварой на колени, вымаливая жизнь для первенца. Тогда Ивана, только разменявшего пятнадцатый год, свалила гнилая лихоманка. Ни перед кем больше за жизнь не унижался, а вот пришлось. И не отказала Варвара, только зыркнула на него своими глазами бесстыжими, кивнула и пошла в избу. Две недели никого не подпускала, выхаживала парня, вернула тощего да сушёного, словно лежалую воблу, но с румянцем во всю щёку, живым и по-прежнему смешливым.

– Говори точно, что сделать надобно, – он всё-таки собрался с духом.

– Сперва созови всех мужиков крепких, толпу. Крикливых да малахольных не надобно, охотников и лесорубов лучше. Как солнце краем земли коснётся – придёте сюда все, с факелами зажжёнными. Ты сам зайдёшь в дом, я тут, на лавке, буду. Отвара ядовитого выпью перед твоим приходом. Рядом найдёшь верёвку, ею свяжешь туго, накрепко. Мне уже всё равно будет. За руки и за ноги меня возьмёшь сам, с сыновьями своими, других гони. Отнесёшь в мастерскую, через всю деревню. Баб близко не подпускайте – а то чёрной смертью изойдут тотчас. Да и вытья в последней дороге слышать не желаю, это мой день и моя ночь.

– Дальше что? – глухо спросил Степан, так и не поднимая головы, уперев седую лопату бороды в грудь.

– Занесёте моё тело в мастерскую – пусть лучше она сгорит, чтобы всю Берёзовку не поджечь ненароком. Там, посерёдке, куча сена будет лежать – прямо туда и кладите. Потом дверь снаружи поленом сам, лично подопрёшь и с четырёх концов запаливайте. Близко не суйтесь – гореть будет ярко, внутри сушняка и всякого такого в избытке.

– Грех-то какой, – староста без суеты перекрестился, глянул сызнова в зелёные, с пламенем, глаза.

– В чём грех, Стёпка? Тело сжечь? То просто обряд погребения древний, а руки я сама на себя наложу.

– Верёвка тогда зачем?

– Это для пришлых, пусть смотрят, радуются. Висок кровью измажу, вот и будет казаться, что силой ты меня вязал, да не рассчитал.

– Меня люд потом живьём сожрёт, Варвара! – чуть повысил голос староста.

– Людям объяснишь, что так надобно, чтобы село спасти. Али им жизнь не дорога стала? И бабам скажи, что сама я смертушку свою почуяла, они поймут.

– С чужаками что?

– Придут утром пепел поворошить, так ты не мешай, пусть роются. Им заказчикам да хозяевам надобно хоть что-то показать. Костей всяких у меня там по углам припрятано много – найдут. Только моих там не будет: прогорю дотла да улечу на небо.

– А может… соберём всех мужиков да пришлых пойдём воевать? Ночью? Тайга не выдаст, – здоровенный кулак стукнул по столешнице, пламя на секунду мигнуло. Борода Степана воинственно встопорщилась.

– Дурачок, – ласково, словно уговаривая неразумное дитя, молвила женщина. – Что твой Ерофей утром насмотрел, повтори-ка?

– Полусотня немцев, всех мастей. Все при оружии. Монахи с чётками. Господа при шпагах. Два часа ходьбы отсюда.

– Наёмные душегубы, которые, не моргнув глазом, вырежут всё село. Люди королевского двора, что на меня смертельную обиду затаил три десятилетия назад. Церковники, что всю жизнь ересь огнём и кинжалом привыкли искоренять. И бог его знает, кто ещё слетелся попировать на моей тризне. Одним нужны книги и записи, вторым – жизнь, а третьим – душа. На холмах вокруг села уже люди рассажены, меня высматривают, не проскочить. Ты на них собрался идти с топорами и несколькими ружьями?

Степан поник, шумно выдохнув. Кулак, минуту назад готовый ломать чужие рёбра, разжался.

– Моя жизнь так дорого не стоит, – улыбнулась Варвара, положив ладонь поверх его руки. – Спаси село, староста, это твой долг.

– Дожили, – проворчал собеседник. – Немчура лютует, как у себя в Европах.

– Уверена, у них и все документы выправлены как надо. Осёл, гружённый золотом, открывает любые двери. Ступай теперь и на закате возвращайся.

Оба встали. Варвара лёгкой упругой походкой обошла стол, приподнялась на цыпочки и поцеловала Степана в щёку. В полутьме её кудри мазнули по грубой, морщинистой и обветренной коже, пахнуло сиренью, чем-то ещё. Он на секунду прикрыл глаза.

– Всё такая же красивая, – прошептал сам себе.

Через минуту узкая ладонь выпихнула его из сеней под жгучее солнце, за спиной хлопнула входная дверь. Степан постоял, привыкая к свету, затем, торопясь, пошёл к своему дому. Вечер будет суетливый.

***

Оставшись одна, Варвара зажгла ещё пару свечей. Скоро придут её дети, её наследие этому миру, и она хотела полюбоваться на них в последний раз. Старшему двадцать два, младшенькой семнадцать. Всех вырастила, подняла на ноги, оженила и выдала замуж. Бедовать не останутся. Хмыкнула себе под нос, в очередной раз подивившись тому, что деньги французской, испанской и итальянской аристократии частично пошли на приданое русским девицам на краю света.

Нет, ну эти напыщенные индюки и глупые курицы в шелках и бриллиантах вполне имеют право злиться на неё. Взять хотя бы ту историю с принцем, не приехавшим на собственную свадьбу, потерявшись по дороге в её постели. Или ту остроязыкую маркизу, в одночасье лишившуюся всех родовых украшений. Сама виновата – нечего было так старательно распускать нелепые слухи на всю Венецию.

Почему-то вспомнился ловелас и балагур Дюма, умудрявшийся крутить романы одновременно с десятком дам по всему Парижу. Причём все любовницы друг о друге знали, а некоторые даже умудрялись дружить. Щедрый, умелый, обаятельный, да и сочинял на удивление неплохо. С ним было интересно. Варвара тогда на целых полгода осела во Франции, закопавшись в монастырских архивах и древних библиотеках.

А как он, в халате на голое тело, наворачивал возле неё круги, экзальтированно размахивая руками и крича: «Нет, такой образ не должен кануть в Лету! Я просто обязан увековечить его для потомков!».

Варвара фыркнула, вспомнив, как читала по утрам эту парижскую газетёнку, «Le Siecle», кажется. В ней и публиковал Дюма своих «Трёх мушкетёров». То лето и осень она провела в Швейцарии, занимаясь исследованиями. С террасы дорогой гостиницы в Цюрихе открывался великолепный вид на горное озеро. Утренняя прохлада, свежий воздух, плед и обжигающе горячий крепкий кофе. И новая глава романа, которую за бешеные деньги доставляли курьеры на перекладных.

Забавный букет эмоций она тогда испытывала: гнев на писательскую сволочь, сделавшую из неё Миледи, и одновременно с этим тихую гордость за то, что образ был написан прямо с Варвары. Чёртов бумагомарака даже не постеснялся использовать в романе её похождения, выболтанные за бокалом красного. Переврал всё, конечно, но уж таково его ремесло.

Но за концовку истории Миледи она ему всю рожу расцарапает, если на том свете повстречает, ведь обещал он совсем другое. На этом свидеться уже не получится: Варвара каждый год старалась осторожно выбираться в крупные окрестные города, чтобы совсем не одичать без новостей в уральском захолустье и обменяться письмами со своим единственным корреспондентом. Она знала, что сначала Алекс объездил всю европейскую часть России, даже до Кавказа добирался, а пару лет назад и вовсе помер. Может, и её искал: Варвара по глупости однажды ночью проболталась, что собирается на восток, подальше от всей этой крысиной аристократии и старых маразматиков, которые сидят на своих замшелых крохах знаний, словно драконы на горе золота.

Наверное, в одной из вылазок в цивилизацию её и опознали агенты, а затем и выследили. Сорока утром показала ей весь вражий лагерь в глубине леса: эти не отпустят, матёрые. Сама виновата. Привела охотников к своей норе, рыжая лиса – теперь весь выводок под угрозой. Самой и исправлять.

***

Сыновья и дочери разошлись: хмурые, грустные, девочки в слезах, парни мрачнее тучи. Последние распоряжения выслушали, не перебивая, поклялись сделать всё, как велено. И сидеть по избам вместе с семьями до завтрашнего рассвета. Хорошо она их воспитала.

Жаль было уходить вот так, впопыхах. Дети не пропадут, в этом Варвара была уверена, но она за эти годы их полюбила. Когда затевала всё – даже и не думала, что так привяжется. Оказалось, что не такая уж она и чёрствая, как всегда считала. Теперь вот душу свою по живому кромсать придётся. Алёнка, младшенькая, совсем раскисла. Сама Варвара чуть слезу не пустила, сердце кровью обливалось, но усилием воли запретила себе бабье. Не до того сейчас.

Женщина тяжело вздохнула, сняла с полки большой пузатый горшок, залитый сверху слоем воска. Подожгла свечу, колом торчащую из посудины, откинула одной рукой тяжёлую крышку люка и полезла в подпол. Там, среди кучи мешков сухих кедровых шишек, аккуратно пристроила горшок. Свеча погорит себе тихонько, а через полчаса после заката – пух, и всё вокруг воспылает так, будто сам Люцифер чихнул. Ветра сегодня нет, и сельчане должны успеть всем миром отстоять соседские крыши от пожара.

Нечего Ордену рыться в её запасах, облезут.

Этому трюку научил её пройдоха Сен-Жермен, такой же «Les autres» – Иной, как и она, только слабенький. Авантюрист, успешно водивший за нос элиту Европы весь восемнадцатый век, а потом инсценировавший собственную смерть. Он был очарован её способностями и способами их применения, а она – его познаниями в алхимии, истории и драгоценных камнях. Эх, сколько шалостей они провернули вдвоём, сколько нового открыли, пока их дорожки не разошлись: граф совсем помешался на своих оккультных обществах, а ей эти унылые речи мужчин в масках и плащах посреди сырых подвалов были неинтересны. Именно Сен-Жермен, при их последней встрече едва услышав о России, воскликнул: «Но зачем ехать туда, ведь они так и остались варварами!» На что она ответила: «Тогда и я стану варваром. Точнее – Варварой!»

Менять документы и внешность ей было не впервой. Когда промышляешь интригами, авантюрами, полузаконными и совсем незаконными делами – это жизненная необходимость. За годы путешествий по Европе она сменила не один десяток личин, только имя зачастую оставляла своё любимое – Маргарита. Одно из прозвищ древнегреческой богини любви и красоты Афродиты.

Поднялась по узкой лесенке обратно в горницу, неторопливо перебрала в голове всё, что хотела успеть сделать до заката. Потянулась к самой верхней полке, взяла пузырёк с ядом, присела «на дорожку». Один из странных местных обычаев, который ей очень понравился. Вообще, люди в этой стране оказались совсем не такими, как их видели на Западе: смелых, щедрых и честных было большинство. Плесень человеческая, конечно, неистребима, но в этих краях её было меньше.

Осознав, что боится и просто тянет время, вырвала пробку и залила горькое содержимое прямо в горло – вдруг разум всё-таки проиграет страху. Переоделась в белое, плеснула на висок тёмным ягодным соком, легла на широкую лавку. Рядом пристроила моток верёвки. В голове уже стремительно мутнело.

***

Когда Степан Дормидонтович вошёл в дом ведьмы и растворил глухие ставни, то замер на месте, словно в половицы врос. Женщина на лавке выглядела настолько прекрасно, что у него перехватило дыхание: бледная, почти алебастровая кожа, ярко-рыжие волосы, чистая белая рубаха. Даже алые потёки, протянувшиеся по щеке, не портили образ. Она казалась чем-то божественным, небесным, непорочным, невыносимо совершенным. Обвязывал староста тело Варвары долго и аккуратно, даже сейчас опасаясь хоть немного повредить. Утирал рукавом одинокие злые слёзы.

Закончив, позвал сыновей. Они ввалились в избу, таращились и шумно вздыхали. Младшенький было вякнул что-то юношески-восторженное, но тут же получил тяжёлую отцовскую затрещину и затих.

– Берём аккуратно и несём, куда было сказано!

Степан подумал немного и добавил:

– Ногами вперёд.

Их уже ждали. Хмурые, бородатые мужики. Растерянные юнцы из тех, что поспокойнее, с ещё редкой порослью на лицах. Кто-то комкал в руках шапчонку, спешно стянутую с головы, многие шептали молитвы. Трещали факелы. Толпа, освещённая последними лучами закатного солнца, расступалась перед старостой и его сыновьями, снова смыкаясь за их спинами. Потом вся процессия потянулась к мастерской.

Степан шёл медленно, позади сыновей, придерживая ладонями рыжий затылок. Ему казалось неправильным допустить, чтобы голова покойницы безвольно свисала к земле, а волосы стелились по дорожной пыли. Кудри цвета чистой меди рассыпались по его ручищам.

Баб, как и было велено, к телу не подпускали. Да они и сами не стремились, напуганные словами старосты о посмертном проклятии ведьмы. Казалось бы, люду надлежит радоваться, что чёрная душа нынче покинула их дом – вот только лица женщин в платках были печальны, и многие, не скрываясь, плакали.

Спустились почти к самой реке. Дошли до проклятого сарая, занесли тело внутрь, аккуратно положили на свежее, дурманяще пахнущее сено. Степан лично наискось вбил полено под дверь постройки, отошёл. Сзади послышалось нетерпеливое «Пустите, пустите, люди добрые!»

– Поздорову будь, староста. Вы чего такое удумали? – к Степану протолкался запыхавшийся от бега батюшка Евлампий. Его массивный медный крест, обычно чинно и ровно покоящийся на груди, съехал куда-то под мышку, но служитель местной церкви был слишком взбудоражен, чтобы обратить на это внимание.

Староста замешкался с ответом, подбирая слова:

– Варвару… Провожаем… Упокоилась она с миром.

Лицо священника вытянулось. Ему по должности было положено язычество ненавидеть и всячески притеснять, и десять лет назад, когда его только назначили в Берёзовку, он с превеликим рвением приступил к искоренению ереси. Но не задалось как-то. Не получилось возненавидеть единственную женщину в этой жизни, которая максимально подходила под все колдовские признаки: гордая, умная, злая на язык, сильная, словно мужчина. Никогда не покрывает голову, командует тварями земными и небесными. Ещё и знахарка, и пришлая, до сих пор полностью не избавившаяся от акцента. Молодая не по годам и дьявольски красивая.

Притеснять единственного человека, с которым можно поговорить в этом медвежьем углу о стихах Гёте, философии Вольтера и загадках бытия? Который не отвернулся от него, когда ноги отказали, и помог снова ощутить ступнями твердь земную?

– Дозволь увидеть напоследок, попрощаться? – батюшка сделал было шаг к двери, но Степан Дормидонтович загородил ему путь.

– Негоже, – проронил староста, будто камень упал. И обратился к сыновьям:

– Пали!

Углы мастерской, заранее смазанные неведомым составом, пыхнули почти моментально, заставив толпу отшатнуться. Все молча смотрели, как огонь лез всё выше по стенам, норовя поскорее запрыгнуть на крышу, крытую лемехом – деревянной черепицей. Робко и издалека взвыла первая баба.

– Смотрите!!! – столько ужаса было в этом крике, что обернулись разом все.

Ведьмин дом, находившийся почти в центре села, но прекрасно видный с берега реки, разгорался так быстро, будто весь состоял из сухой щепы и рыжих еловых иголок, вторя огненным танцем ведьминой же мастерской. За десяток ударов сердца пламя ударило выше конька крыши. Перекрестились все не задумываясь.

– Гори-и-им!!! – наконец заорал кто-то из мужиков. Да так громко, что людей как будто подбросило. Все как один кинулись биться с пожаром, стремясь не дать огню выжечь всю Берёзовку. Степан на бегу громко раздавал указания. Даже Евлампий, подобрав полы стеснявшей движения рясы, бежал, не отставая, снова нанося урон своему положению и сану.

***

Варвару выгнуло дугой от сведённых судорогой мышц, тело само непроизвольно сделало первый резкий вдох. От боли широко распахнулись глаза.

– Гори-и-им!!! – чей-то истошный вопль послышался снаружи. Это хорошо, не до неё сейчас будет.

План внутри плана. Представление для местных: все должны быть уверены, что Варвара мертва и покинула этот свет по собственной воле, отводя беду от села. Тогда детей, как она надеялась, последствия не коснутся. И совсем другое представление для пришлых, что уже окружили село и наблюдали за действом издалека. Ведь в подзорную трубу всё выглядело так, будто сельчане скрутили ведьму, разбив той голову, заперли в сарае и сожгли живьём. Ещё и ведьмину избу подпалили сгоряча, заодно уничтожив все следы, записи и запасы. Прекрасно.

Здесь тоже потрескивало, а дым уже лез под крышу, набивался в щели и щипал глаза. Времени у неё минута, не более.

Женщина собралась, коротко и зло выпустила Силу в обвивающие тело верёвки. Кисти рук, до того примотанные к бёдрам, получили хоть немного свободы. Одним рывком она подскочила к большой деревянной лохани, до краёв наполненной водой, и упала прямо в неё.

Через несколько секунд Варвара, уже свободная от пут, вся облепленная мокрой белоснежной тканью рубашки, выскочила, расплёскивая воду, и кинулась в угол. Растворимая верёвка была ещё одним фокусом Сен-Жермена, которым он любил производить впечатление на охочий до зрелищ высший свет.

Дальше надо было просто быть аккуратной. Потянула за одной ей ведомый корень, едва проглядывающий из-под утоптанного земляного пола, скользнула в лаз, захлопнула крышку. Две минуты ползком, затем просторная нора, расположенная под колючими зарослями кустарника. Тусклый свет заката, виднеющийся красноватым пятнышком сквозь продушину в потолке. Её прекрасному ночному зрению этого вполне хватало.

Уж за четверть века можно было подготовиться к бегству как следует. Повернувшись к лазу, Варвара ухватила крепкую верёвку, змеящуюся вглубь норы, и дёрнула, не жалея сил. Вся кропотливо выстроенная система дубовых распорок, годами поддерживавшая лаз от обрушения, развалилась в один миг. Земля зашумела, схлопываясь.

Она стояла посреди схрона, мокрая, грязная, до сих пор толком не пришедшая в себя после яда. Который хоть сварила правильно, спустя столько-то лет – Наставница была бы ею довольна. Спутанные волосы, перепачканные чёрной землёй, мокрыми прядями марали её и без того чумазое лицо. Когда-то белая рубаха, сейчас похожая на грязный мешок, упала к ногам. Варвара стояла обнажённая посреди земляной могилы, но не чувствовала холода: кровь кипела от ликования и Силы, а бледный отсвет молодой луны гладил её запрокинутое вверх, перепачканное, влажное лицо. Ведьма улыбалась, чувствуя, как извечный страх преследования спадает с её плеч.

***

20 августа 1872 года, Берёзовка

Михалыч Третий Лохматый заметно косолапил, припадая на правую сторону, отчего Варвару ощутимо потряхивало в седле. Не лошадь, конечно, но приноровиться и потерпеть можно было. Сложнее было с запахом: и одежда, и вся она так пропитаются терпким звериным духом за время дороги до Челябинска, что любая встреченная собака изойдётся лаем до пены из пасти. С этим должно было помочь особое варево, замешанное из самых резких реагентов, её личная придумка. Человеку от него чуть пахнет кисленьким, а вот любая живность, от кошки до оленя, стремится убраться как можно дальше, чтобы не лишиться нюха. Очень пригодилось в своё время, когда охрана того жирного герцога в Турине пыталась затравить её собаками.

Колючие кусты ежевики норовили содрать с неё сапоги, а ветки – зацепиться за ткань камзола. То и дело приходилось подправлять медведя, чтобы не попортить одежду. Удивительно, но её любимый охотничий костюм с треуголкой, пошитый одним из лучших портных Парижа за полновесную горсть золотых «наполеондоров», хорошо сохранился спустя три десятилетия – помог тщательный уход. Варваре он был очень дорог: мужской крой и штаны вместо юбки прекрасно эпатировали высший свет, витавший в облаках преобладающего в те годы романтизма.

Вспомнилось, как Фёкла однажды наткнулась на костюм, в очередной раз извлечённый из громоздкого сундука и вывешенный на просушку. Дочь, всю жизнь проносившая платья и сарафаны, смотрела на странную одежду с благоговением, будто на древнюю реликвию, чудом сохранившийся осколок другого мира. С разрешения матери несмело потрогала рукав камзола, погладила кружевное жабо.

Такой наряд для поездки она выбрала с двойным расчётом: во-первых, ей надо было снова ощутить себя живой, сломав прутья той клетки, в которой она добровольно заперлась на долгие годы. Во-вторых, даже если и наткнётся в пути на одинокого охотника или сборщицу ягод – им просто никто и никогда не поверит.

Михалыч пёр через бесконечный лес, живым тараном пробивая насквозь редкие кустарники. Как она ни старалась отвлечься, мысли всё равно возвращались к детям. Её самый большой и самый неудачный эксперимент в жизни.

Когда Варвара путала следы, мечась по всей Европе, судьба занесла её в Цнайм – маленький городок на левом берегу реки Дие. Там она познакомилась с молоденьким преподавателем математики и латыни из местной гимназии. Священник-августинец был великолепным собеседником и обладал глубокими познаниями в самых разных областях науки. Варвару безумно захватила одна из высказанных им идей – о наследовании признаков растений. У неё к тому времени накопился определённый массив знаний об Иных, их родителях и детях, собранный по крупицам в архивах, библиотеках, монастырских подвалах и городских магистратах. Ведь как бы ты не прятался от мира и не скрывал свои способности – если ты существуешь, значит, сведения о тебе где-то да записаны.

В долгой дороге на край света, к Уральским горам, она и продумала свой план. А едва осев на новом месте, с присущей ей кипучей энергией принялась его воплощать. Помощь нуждающимся, лечение тяжёлых болезней, создание нужной репутации. Опутывание села «долгами жизни» и принуждение шести крепких мужчин к их выплате тем способом, который был ей нужен. Её боялись, ненавидели, любили и ею восхищались одновременно.

И всё зря. Дети росли, крепли, но ни один не пробудился, как бы она не пыталась помочь им в этом. Она заплатила великую цену, на которую согласится не каждая Иная. Её Наставница, к примеру, в своё время отказалась от деторождения, просто купив Варвару за кошель серебра.

Плод вытягивал из Иной часть Силы, взамен омолаживая её на несколько лет. И чем сильнее был ребёнок, тем большим был эффект. И не было для любой ведьмы ничего страшнее, чем ослабнуть, и не было для любой женщины ничего страшнее, чем постареть. Выбирай!

Чёртово мироздание! Даже здесь мужчинам повезло больше.

Долгие годы она переписывалась с Грегором Менделем, подталкивая этого ленивого теоретика к практической работе, требуя от него сначала экспериментального подтверждения гипотезы о наследовании признаков, а затем настаивая на публикации результатов экспериментов с горохом, семь лет проводившихся в монастырском саду. А как только слегка ослабила поводок – он всё забросил. Получил пост аббата в монастыре и сидит там, словно сыч, обидевшись на весь учёный свет за то, что не приняли его работу всерьёз.

Может, преследователи и вышли на неё благодаря перехваченным письмам. Или она слишком нагло и раскованно вела себя, раскидываясь фокусами направо и налево. Правды уже никогда не узнать.

Хорошо хоть всё самое ценное забрала с собой, оставив охотников с носом. Тяжёлые кожаные сумки громоздились, притороченные к седлу и упряжи по бокам зверя, чуть подпрыгивая при каждом тяжёлом медвежьем шаге.

Варвара негромко рассмеялась, вспомнив белое, как мел, лицо молодого шорника из дальнего села, которого она заманила глубоко в лес, приподняв юбку и заголив стройную ножку до середины бедра. В итоге бедолага ползал под брюхом неподвижно замершего медведя, скованного её волей, и обмерял зверя со всех сторон. Толковую сбрую и нестандартное седло без этого ведь было не изготовить. А когда в здоровенном мохнатом брюхе что-то громко заурчало, он с такой прытью выпрыгнул из-под Михалыча, что разбил лоб о ближайшую сосну. Ох и хохотала она тогда. Впрочем, десять рублей сверху прекрасно компенсировали юноше пару преждевременных седых волос.

До Челябинска оставалось уже немного, а дальнейший план был разработан заранее. Возле опушки леса она хлопнет по загривку Михалыча, отпуская загнанного зверя на волю, закопает сбрую, переоденется в одежду поплоше. Дойдёт до первых домов, наймёт мужичка, чтобы дотащил до гостиницы скарб. Там отмоется, загримируется под чахоточную бедняжку и, кашляя в окровавленный платочек, чтобы избежать лишнего внимания и ненужной компании, двинет на восток. Всю жизнь мечтала побывать в загадочной Азии. А там и до Америки недалеко.

Глубоко внутри её грел маленький огонёк надежды. Если она правильно поняла выводы Менделя из его гороховых опытов, то отсутствие пробудившихся Иных в первом поколении её потомков – это нормально. Нужные признаки могут проявиться в последующих поколениях. Сколько ей отмерено судьбой, неизвестно, но вдруг этого времени хватит? И она своими глазами увидит своего отпрыска, кости судьбы которого упали шестёрками вверх? Во всяком случае, Варвара сделала всё, что могла, чтобы помочь ему выжить и окрепнуть. Главное, чтобы дети выполнили наказ в точности.

Чуть наклонившись вперёд, урождённая Магдалена, бывшая Маргарита, нынешняя Варвара и будущая Диана почесала Михалыча за ухом. Ей несложно, а ему приятно.