Товарищ Волк

1. В виде человека

В наше смутное время искусство волколака уже умирает.

Все слышали, что для этого нужны особенные ножи и колесом ходить. Но сколько этих ножей надо, и как их изготовить — никто уже не скажет, и не научит.

Это всё равно, что спрашивать у деревенских, куда царь делся с тех пор, как его свергли. Простой народ сказать не сможет. А если и наткнёшься на партийного, тот только сплюнет и посмотрит на тебя подозрительно...

Никто уже даже не знает, что искусство волколака — корнями своими славянское. В волжские болота оно пришло вместе с русскими переселенцами. А у марийцев сохранилось только потому, что здесь, в глуши, что угодно может сохраниться.

Да чего там! Почти никто даже из коренных марийцев уже не скажет, как отличить священные рощи от обычных. Кроме того, что священные — это священные, а обычные — это обычные...

Наверное, это как-то связано с ликвидацией безграмотности. Люди учат буквы, математику, географию всякую. Паровозы запускают, через невидимое радио приказы передают. Для тайного знания места в сердце уже не остаётся, потому что само сердце от работы с машиной со временем делается машиной.

Моя семья была из русских переселенцев. Наши предки заползли в этот сырой медвежий угол, кажется, ещё во времена Пугачёвского бунта — и, видимо, у них были для этого серьёзные причины.

Мы неплохо тут обустроились. Достаточно сказать, у нас во владении целая мельница, куда ходят изо всех окрестных деревень.

И женщины в нашем роду — тоже сплошь из семей местных, но уважаемых. Так что меня уже не отличишь от марийца — рыжие волосы, голубые глаза, выпирающие скулы и даже имя в духе новейшего времени.

В деревнях были уверены, что наша семья просто обязана быть самыми сильными колдунами во всей округе. И даже когда отец отослал сестёр к родичам, местные говорили, что революция не причём, просто где-то потребовалось их колдовство.

Если говорить об отце — то я и сам не могу понять, сколько в нём силы.

Очевидно, что колдуном он был. Потому что все знают: без чародейства и дружбы с нечистью стать мельником невозможно. И водяной не позволит кому попало воду мутить, и с фараонками подводными без этого не договоришься.

А ещё отец умел скрывать свои умения даже от единственного сына. И вот такое чародейство без великой силы не провернёшь!

Но даже отца смутила пропажа царя. Он так и не отошёл после неё и иногда говорил, что царь рано или поздно вернётся. Потому что не может быть так, чтобы страна была, а в ней царя не было. Царь либо выйдет из Великого Камня, с монгольской конницей и английской артиллерией, и отвоюет себе трон и титул, либо сам собой возникнет в столичной Москве и вся партия большевиков будет вынуждена ему подчиниться.

Поэтому отец откладывал моё обучение колдовству до последнего. Даже с нашим водяным Хрисаором Сомычем толком не познакомил, хоть я и очень даже просил.

Однако отец всегда радовался, если у меня что-то получалось само собой.

И когда дошло до искусства волколака, отец просто дал мне ножи и не стал ничего объяснять

Я посмотрел на них и понял только то, что, судя по чистоте и заточке, там отец давно ими не пользовался. А ещё — что отец всё равно не смог бы мне отказать. Я прожил шестнадцать зим. Пора доказать, что я не зря ношу своё имя. Тем более, что сейчас новые времена. Ни одна хозяйка не отдаст за меня свою дочь только для того, чтобы заполучить сильного колдуна в качестве тестя.

А Марютка, дочь лучшего из наших охотников, и вовсе сказала, что нас, колдунов, хорошо бы переселить на всякий случай в Сибирь или на Камчатку. Чтобы не будили в народе всякие предрассудки нашим отсталым политическим мировоззрением.

Чего там! С моего рождения времена поменялись настолько сильно, что даже наша мельница уже не делает меня завидным женихом. Каждый раз, когда отец расстилал на столе очередную газету, я видел, как кривится его лицо и чувствую запах смертоносного свинца на страницах. Сегодня с утра наша мельница была опять под угрозой...

Кажется, мы так ни разу не поговорили об этом по настоящему. Но я знал, что он ищет среди новостей о событиях во Франции, Австралии, Коминтерне и других далёких краях и очередных докладах товарищей Халатовых и Акуловых.

Мы уже слышали о том, что партия забрала в пользу государства множество фабрик, заводов, пароходных компаний и даже огромных купеческих мельниц на Волге. Немало из них лежали в руинах после гражданской войны, но партию это не смутило. Однако не заберёт ли партия себе и небольшие мельницы, вроде нашей? В каждой газете отец с ужасом искал новость о подобном декрете.

Повлиять на газеты он не мог никак, и это его пугало. Он даже складывал их в особый угол комнаты, под иконами, купленными на всякий случай ещё в восемнадцатом году. Жечь или выбрасывать газеты было строго-настрого запрещено. То, что в них печатали, определяло нашу жизнь — и мы должны были этому подчиниться, словно воле богов и проявить к газете должное уважение.

Отцу, при всей его силе, не позавидуешь. В его положении оставалось только ждать. Потому что даже в Краснококшайске никто не испугается самого сильного его колдовства.

Моё положение было полегче — я мог ещё хотя бы учиться и пробиваться в жизни. Хотя едва ли учёба на волколака смогло бы мне как-то помочь.

Чтобы овладеть искусством превращения в волка, я ушёл в самую дальнюю священную рощу. Подгадал день, чтобы не было праздников и никто не помешал. Встал под пихтами, потому что это дерево сильнее всех прочих, воткнул ножи, чтобы было примерно ровненько. И принялся ходить колесом, как говорили в сказках, прислушиваясь к голосу крови.

Я сразу угадал, что тонкости ритуала не так важны, а самое главное — поймать настроение. Но настроение ускользало и ускользало — как мышь-полёвка от нерасторопной лисы.

Кого-то превращает в волка проклятие, кого-то — укус, кого-то — неудачная фаза Луны. Прежде случались и волчьи свадьбы, где превращается первый встречный, и совсем случайные превращения, из которых почти всегда уже больше не возвращаются.

Но волколаки среди человеко-волчьего племени — самые сильные и важные. Как купцы и генералы среди людей. Мы умеем превращаться когда хотим и всегда возвращаемся обратно, в пристойный облик. И так сильно похожи на обычных людей, что даже урядник не смог нас отличить и догадаться о четвероногих похождениях.

Но только сейчас, когда сам попробовал превращаться, я убедился — одного желания мало. И даже желания вместе с ножами совсем недостаточно.

Измученный, я лежал на мху, дышал лесными запахами и всей шкурой ощущал, как непросто быть колдуном.

Я уже догадался, что мне мешают руки и ноги. Они у меня ужасно длинные. И поэтому я понимал, что буду стараться. Стараться, пока не получится.

Но солнце уже оторвалось от леса на горизонте. Пора было идти домой, и заниматься другими, не чародейскими вещами.

Шагая полями, я думал о многом. Что же могу я сделать? К кому пойти за наукой?

Многие парни, особенно в больших деревнях, хотели записаться в партию и сделаться большевиком. Но те из большевиков, которых я уже видел, не умели серьёзного колдовства и не отличались большой силой — особенно если были из местных. Большевики больше полагались на папку с мандатом и верный маузер, всегда тёплый от ласкающей его руки. Они, как урядники прежних лет, не были властью сами — а просто брали её из государства, как из колодца.

Может быть, попытаться пробиться в фармазоны? Я слышал, они очень искушены в чародействе. И даже последняя революция — их рук дело…

Но сколько не копался я в памяти, я так и не смог вспомнить, как же становятся фармазонами. Похоже, что это ещё сложней, чем стать волком. Единственное, что я сумел вспомнить — каким образом фармазоны карают отступников.

В каждой губернии у фармазонов есть специальная башня. И как только новый человек становится одним из них, фармазоны заказывают его портрет и вешают внутри этой башни. И если кто-то из таких людей не подчиняется воле их тайного союза, фармазоны приходят в башню, находят его портрет и стреляют в портрет из дуэльного пистолета. После этого разоблачённый предатель фармазонства умирает словно бы от ранения, но никто не может найти ни пуль, ни следов.

Нет, ничего не выйдет. Фармазоны, как я знал, почти все горожане. А эти меня даже на горницу не пустят. Взглянуть хотя бы на мою одежду!

Следуя за временем, отец одевал меня не лучше других деревенских ребят, чтобы никто не подумал, что семья мельника вдруг стала жить хорошо. Мои рыжие волосы — длинные и спутанные, как у партизана, вечно лезли в глаза, а на них нахлобучена обычная шершавая шапочка, похожая на шляпку гигантской бурой сыроежки. На плечах — дряхлый армяк, пошитый без пуговиц, как татарский халат, и подвязанный выцветшим от времени поясом, в каких ещё дед ходил. Только я был повыше деда, так что колени торчали у меня из-под армяка, а вид у худого, измученного лица был самый что ни на есть волчий.

***

Весь в этих мыслях, я подошёл к нашей мельнице.

Мельница наша совсем не похожа на те, которые я видел на рисунках в учебниках. Не было ни огромных лопастей, ни треугольного навершия, как у женского платка на макушке. Это просто длинный сарай над ручьём, и сбоку колесо, укратое в дощатый кожух и потому похожее на огромную бочку.

Сейчас колесо было совершенно неподвижно. Мягко журчала вода. И больше — ни звука.

Я сразу понял, что работы сегодня нет — ведь водяная мельница не может работать вхолостую, она мигом вразнос пойдёт. Что не особо удивительно по нашему голодному времени.

Не знаю, что подсказало мне заглянуть сперва на мельницу. Может быть, это начал просыпаться колдовской дар — как это всегда бывает, не вовремя.

Я поднялся на пустую мельницу, прекрасно зная, что искать там нечего. И увидел отца.

Он лежал на полу мёртвым грузом, раскинув руки, с вытянутым языком и в пахучей луже уже засохшего дерьма. Он делал вид, что умер от скоропостижной дизентерии. Но рядом валялась деревянная плошка...

И в плошке, и в ступке, что осталась на лавке, остался цепкий запах смеси шести смертоносных растений — один из секретов, который отец так и не успел мне передать.

Принюхавшись, я смог бы опознать и эти растения, и даже пропорции для их смешения, которые давали такой точный и надёжный эффект. Но сейчас я этим заниматься не мог.

Утирая слёзы, я собрал плошку и ступку, вышел к перилам над омутом и швырнул их вниз, в тёмную воду.

Послышался бульк и опять тишина. Природа не заметила, как ушёл мой отец. Только булькнул в ответ из мутных глубин наш водяной, Хрисаор Сомыч.

Потом я пошёл домой — вдруг там осталось ещё что важное. Теперь я был в своём доме единственным обитателем.

Внутри всё было на удивление как обычно. Вещи не заметили, что хозяин ушёл навсегда. Пройдёт какое-то время, и они привыкнут к новому хозяину… если ничего не случится.

Хотя я понимал, что случится. Уже случилось.

***

Я вскарабкался на чердак. Я всегда так поступал, когда хотел подумать, но не мог уйти в рощу.

На чердаке пахло вкусным копчением. Я взял уже высохшую кровяную колбаску и съел, не замечая вкуса кроме соли от слёз. Потом съел вторую и немного успокоился. И только на третьей колбаске я заметил через чердачное окошко, что к мельнице идёт кто-то в кожаной куртке и такой же кожаной фуражке, а на боку лоснится кобура с маузером.

Я сразу узнал этого человека. Он меня мог ещё не узнать, но в деревнях его отлично запомнили. Это был особенно уполномоченный от губкома, знаменитый красный командир товарищ Морозенко.

Его голова была гладко выбрита. И потому было особенно хорошо видно, как торчит левое ухо и как алеет шрам на месте правого. Это ухо отрубил ему самолично враг трудового народа белогвардейский генерал Шкуро, — но даже это не помогло белогвардейцам в тот день добиться победы.

Когда товарищ Морозенко постучал в дверь, я уже спустился с чердака, пригладил волосы, вытер слёзы и попытался принять серьёзный вид.

— Кто ты такой будешь, мальчик,— сурово спросил комиссар товарищ Морозенко,— и где тут будут хозяева мельницы?

— Узенский я,— отвечаю,— Волк Фёдорович. Один я остался на мельнице, за хозяина. А батюшка к родным отбыл.

Тут я не соврал. Просто не уточнил, что эти родные тоже когда-то умерли.

Комиссар возмутился и заявил, что имя у меня какое-то лесное, дикое. Просто не имя, а кличка.

А я ответил, что имя у меня напротив, революционное и передовое. Оно означает — Великий Октябрь, Ленин и Комсомол.

— Что-то всё равно не похоже, что ты, гражданин Узенский, родился после Революции,— заявил мне комиссар,— Большеват ты слишком. Ни за что не поверю, что тебе всего двенадцать годиков.

— А верить и не надо,— отвечаю я,— Всякую веру, я слышал, великий Ленин совсем отменил. Я уже шестнадцать зим пережил и что к чему — соображаю.

— А до революции как тебя называли, товарищ Волк?

— Я совсем маленький был, не запомнил. И для меня уже нет разницы. После революции и так много чего переименовали. Был вот город Царевококшайск. А теперь — Краснококшайск называется. Вот и я переименован. Волк — хорошее имя, не хуже других.

— Вижу,— сказал товарищ Морозенко,— что юноша ты сознательный. Это похвально. Нам тут в глуши очень сознательности не хватает, ещё сильнее, чем электричества. Но что-то слишком сообразительный для сына мельника из такого глухого угла. Наверное, и грамоте учен.

— Не только учен, но и слежу по газетам за последней политикой партии!

— Молодец, товарищ Волк,— похоже, запомнить мою фамилию было для него непросто,— Но всё равно мне кажется, что на это образование пошли деньги, похищенные твоим отцом из усталых рук трудового народа. Мы этот насущный вопрос ещё окончательный разъясним, когда он вернётся. Скоро ли его ждать?

— Этого я знать не могу. Сами знаете, разбой сейчас на дорогах. Может задержаться. Может и навсегда.

— Выдержка у тебя, товарищ Волк, просто на зависть. Быть тебе славным бойцом Красной Армии, если не свернёшь на неправильную дорогу! А пока знай и передай отцу: в деревне решили создать колхоз и нанести этим действием удар по мировому капитализму. Сегодня вечером в Шуледурской избе-читальне будет добровольная лекция знаменитого профессора товарища Грацианова о преимуществах колхозного строительства и образа жизни. И чтобы всем на этой добровольной лекции быть обязательно!

Сказал всё это знаменитый красный командир и товарищ Морозенко — и ушёл по своим делам. А я остался наедине с мёртвым телом отца и без понятия, зачем мой батюшка это сделал и куда теперь жить.

Неужели и правда в газете написали, что мельницы отбирать будут?..

***

Я понимал, почему комиссар не стал толком спрашивать, куда делся мельник. Это для меня Фёдор Узенский — отец и самый близкий из людей. А для них умерший мельник был не больше, чем ещё одним бесполезным осколком старого мира...

Надежды на родню у меня не было никакой. Я даже не знал, где они живут. И потому решил хоронить отца сам и сразу.

Я завернул его в старую шубу, — мёртвому хорошая одежда ни к чему. Взвалил его полегчавшее тело на сани — потому что не положено ехать в смерть на колёсах. И поволок на ближайший погост.

Я уже не мог плакать. Слёзы словно засохли в глазах, и окутали сердце бесчувственной солёной коростой.

Могилу рыл долго, но не замечал времени. Сначала вывалил тело, а потом, словно в суп, начал добавлять то, что поможет отцу выжить среди неживых.

Мешочек с его ногтями — чтобы он мог вскарабкаться в царство мёртвых по скалам загробного мира.

Засушенные цветки шиповника — чтобы отпугнуть змею и собаку, что охраняют ворота.

И кусок холста, отрезанный от праздничной скатерти. Чтобы отец вступил в царство по чистой дороге, как и все приличные люди.

Крест для себя отец заготовил заранее, ещё в революцию. Крест был хорош: и имя написано, и фотография вставлена, и на самом верху — резная кукушечка.

Но оставалось несделанным что-то ещё.

И я знал, что.

Я отошёл в лесок за кладбищем, воткнул ножи, принялся кувыркаться, чувствуя, как рвутся из груди солёные струи...

И у меня получилось!

От радости я даже сплясал среди частокола крестов какой-то неизвестный волчий танец. И уже потом поднял голову к небу, чтобы радостно завыть — но вой застрял у меня в глотке.

Потому что с этими всеми делами я не заметил, что короткий, исхудавший весенний день уже пролетел и солнце уже коснулось деревьев. А значит, вся деревня сейчас собралась в избе-читальне

Там должен был быть и я… Если увидят, что меня нет — что обо мне подумают? Например, что я обиделся на советскую власть из-за мельницы. Я не знал, можно ли так поступать. Но знал другое — товарищ Морозенко такую обиду просто так не оставит!

Я попытался прыгать между ножами и так, и эдак — но человеческий облик не возвращался. Пришлось бежать, какой был.

2. В виде волка

По пути я лихорадочно соображал, что мне делать. Потому что в волчьем виде меня, пожалуй, даже в избу-читальню и не пустят.

К тому же, я не хотел говорить товарищу Морозенко про оборотней. Потому что видел, что он хоть и предан делу революции, но рос явно в городе. Горожане — они и волка-то только на картинках видели, искусства древнего не знают и в оборотней не верят. Это для меня или вас в превращении нет ничего удивительного — вы ведь же тоже не раз замечали, как чем дольше, тем больше сходства между собакой и хозяином?

Весь в таких мыслях, я забежал в деревню. Собаки почуяли меня, заворчали, но брехать не решились. Впрочем, они ворчат на меня с самого детства.

А вот и изба-читальня. Отец рассказывал, что её переделали из церквушки после того, как попа в ходе революционных событий сбросили с колокольни.

В окнах избы-читальни — свет, а на деревенских улочках — никого. Все уже собрались слушать про колхозное строительство.

Я вскарабкался на двускатную крышу и подобрался к щёлочке. Отсюда мне было всё замечательно видно.

В бывшей церкви и правда не протолкнуться. А на бывшем алтаре, где теперь красное знамя с головой Ленина, стоит какой-то худенький старичок в треснутом пенсне и тревожно перебирает пальцами края жилета из старинной ткани пике. Видимо это и есть профессор Грацианов.

Марютка, дочь охотника, бережно ставит ему графин с водой. Вода, судя по болотному оттенку, здешняя.

А товарищ Морозенко сидит внизу, под трибуной, и внимательно смотрит на толпу, Он следит чтобы каждый вёл себя прилично, как положено среди пролетариев. И рука заранее на кобуре, — а то вдруг что-то не так.

Тем более, что односельчане глядели мрачно. И уже прикидывали, какое ещё организационное чудо сочинили для них в губкоме.

Профессор начал речь, как это было принято, с международного положения. И очень долго говорил в основном словами, которые я каждый день видел в газетах, но ни разу не слышал в деревне: Интернационал, Коминтерн, Альфа и Омега, США, Германия и Троцкий.

Наконец, профессор перешёл к тому вопросу, как в колхозе будут защищать стада и прочее имущество. И тут он явно вышел на знакомую, выстраданную тропинку. Глаза профессора Грацианова вспыхнули, и он начал размахивать левой рукой.

— Я, товарищи, ещё при старом режиме изучал жизнь и охоту на волка. И хочу вам сказать, что о волке мы знаем мало. Это признаёт даже профессор Мантейфель, а ведь он — величайший знаток хищников во всём Советском Союзе. Могу лишь сказать, пользуясь авторитетом советской науки, что волк не просто любит овечек воровать. Волки потому и следуют за оседлым человеком, что может воровать у него овечек. Умная волчья семья, поселившись неподалеку от одной беспечной деревеньки, перестаёт даже охотиться, кормятся падалью и воровством. Так что можно сказать, что волк — такой же паразит человеческого общества, как клоп или глист, и такой же враг колхозному процветанию, как поп или кулак… Я слышал, что у вас здесь — стародавние охотничьи поля. И это радует, таких не везде встретишь. Значит, на вас будет возложено истребление по возможности всех волков в округе.

Мясо наших овец должно послужить городу, армии, пролетариату. А не серым хищникам, лишённым разума, в вместе с ним и классового самосознания. Охотнику, который принесет волчью голову, губком устанавливает награду в сто червонцев на руки.

Я попытался подвинулся поближе, чтобы не упустить ни одного из успехов революционной советской науки. И, само собой, не учёл, что когда церквушку крыли, то совсем не рассчитывали на прыжки по крышам взрослых волков.

А может, всё дело в том, что как только церковь превратилась в избу-читальню, для народа она сделалась чужой и непонятной, как новости из Германии. Почему они не замечали ту щель, через которые я смотрел? Через неё и дождь идёт, и снег, и всякая дрянь сыпется. Но почему-то ни в одной из деревень не нашлось никого, кто полез бы на крышу и заделал? Ну или хотя бы обновил крышу, чтобы она от простого прыжка не провалива...

У меня под лапами хрустнули доски, брызнула в нос сухая древесная пыль — и вот я уже лечу вниз, словно Сатана, поверженный товарищем Михаилом. Прямиком в ошеломленные крестьянские массы.

Профессор, при виде моего полёта, так сильно дернулся от неожиданности, что даже графин уронил. А вот товарищ Морозенко сохранил бдительность. Тут же вскочил, выхватил маузер, направил в мою сторону. Но, однако, не выстрелил.

Видимо, он тоже был ошеломлен тем, что случилось. Ему еще не попадалась такая форма контрреволюции.

Объяснить им хоть что-нибудь я не мог — с волчьей пастью по человечески не поговоришь. Разве что на буквы можно показывать...

Но даже если бы и мог, то не стал бы. Потому что знаю: они бы всё равно не поверили настолько очевидному врагу народа.

И я сделал единственное, что могло продлить мою жизнь.

Распахнув двери лбом и дал дёру. Прочь из деревни, на лапшарские болота.

***

Лапы несли меня по знакомой дороге. И так быстро, что для мыслей сил уже не оставалось.

Только когда я уже проломился через чащобу и выбрался по знакомой тропинке между двумя безднами болотной жижи на сухой остров, где ещё малым наловчился от бати прятаться, до меня дошло, что я придумал себя не самое лучшее убежище.

Деревенские, хоть и не читали газет, тоже росли в этих местах, устраивали здесь промыслы, ходили по ягоды, охотились. Пускай они даже не колдуны, и коммунисты не очень сознательные. Но всё равно их сравнительно много и они знают эти болота немногим хуже меня...

Да и отец, пожалуй, ни разу меня здесь не нашёл совсем не потому, что я удачно прятался — а потому что решал лишний раз не наказывать. Всё равно с тех пор, как мать отмучилась, у него не оставалось никого ближе меня...

Да уж! Что тут скажешь, если самые удачные догадки всегда приходят в тот момент, когда от них меньше всего проку…

Зря я пытался спрятаться на этом глупом островке посреди всем известного болота. Товарищ Морозенко сейчас поднимет все окрестные деревни и они устроят на меня облаву. Кто-нибудь кроме меня этот островок точно уже разведывал...

А мне отсюда некуда будет идти, вокруг же только комары и болото. Ну, кроме нескольких тропинок. которые давно известны всем местным и их очень легко перекрыть

И вот я лежал в сырой и чёрной прошлогодний траве посреди промозглого голого леса. Судорожно соображал туда куда мне податься, чтобы спастись

Нет, не домой и на мельницу. Там они рано или поздно посмотрят. Прикинуться, кого не видели на собрании, и посмотрят там, где он может быть.

Решено! Для меня сейчас единственный путь к спасению — отправиться в людное место, вроде Краснококшайска. Или лучше в другую сторону, к Волге, где ещё многолюдней. В этом профессор прав: когда ты волк, то тебя может спасти только случайная толпа незнакомых людей.

Там, у Волги, много проезжих дорог, и люди едут по ним, даже не смотрят по сторонам. Не просто так самым обычный волкам всегда сподручнее нападать именно на этих, открытых и людных местах.

Но чтобы попасть в те благостные места, надо сперва уйти с этого болота. А это выглядело непростым делом. Может быть, деревенские пока ещё не догадались, кем был волк, который упал в избу-читальню. Если говорить до конца, догадливость — не самое развитое ремесло у тех, кто живет в окрестных деревнях из года в год одними и теми же промыслами.

Однако, деревенские вполне могут устроить охоту на меня. А вот в охоте местный люд разбирался неплохо.

Я развернулся по прежней тропе и затрусил назад. Не хотелось лишний раз привлекать к себе внимание будущих жителей светлого завтра.

И да, я оказался прав! Причём тем сортом правды, от которой легче уже не становится.

Прямо в начале тропы, по которой я ушёл на остров, стояли трое знакомых мне мужиков из деревни с берданками. А уже знакомый нам профессор Грацианский указывал на выросший тут же куст дерезы и что-то убеждением объяснял. Мои мягкие лапы ступали всё ближе и ближе… Наконец, я сумел различить его слова. На этот раз профессор говорил не о волках, а об удивительной неприхотливости и тайных свойствах болотных растений.

— ...Например, вот этот куст зовётся волчья ягода, хотя такого таксона вообще нет. Скорее всего, в этом случае перед нами безобидная дереза обыкновенная, а её ягоды вполне можно есть. Но я вам это делать не советую. Мне сложно даже представить тот случай, когда вам бы потребовалось подкреплять свои силы ягодами дерезы. К тому же, как вы сами убедились, её слишком легко спутать с другими ядовитыми видами, которые заслужили прозвище волчьих ягод.

И как только этот Грационов протянул руку в сторону, чтобы показать на обычном болотном кусте нечто особенное, я тут же выскочил навстречу и цапнул профессора прямо в ладонь.

Пасть у меня, как я уже сказал, волчья. Так что сказать такой пастью я мало что мог, а вот укусить был способен как полагается. И это помогало быть красноречивым ещё лучше, чем камешки во рту. Я всегда знал, кого кусают, за что и зачем.

Профессор, понятное дело, заревел, как белуга, и этим переполошил остальную особую тройку. Они бросились ему на помощь, вместо того, чтобы целиться — а тем временем прошмыгнул между ними и скрылся за буреломом.

Теперь у меня было преимущество. Я знал, что они собираются сделать. А они про меня это пока не знали.

***

Я бежал уже час и не чувствовал ни малейшей усталости, хотя весь день провел на ногах. Казалось, силы отца вселились в меня— потому что никому кроме были они теперь не нужны.

Я миновал Кожласолу и Кичиер — не потому, что увидел сами деревни и их знаки, а просто опознал кусок чащобы, который к ним примыкает. Передо мной снова была болотная тропа. Но я был уверен, я что в этих деревнях ещё не услышали о происшествии и никто не не успел толком выйти, чтобы присоединиться к охоте.

Примерно посередине тропы я не выдержал и обернулся. Просто для того, чтобы узнать, бежать мне дальше с прежней яростью или можно на поберечь силы.

Ну то, что я увидел, пригвоздил от меня к месту ледяным копьем ужаса.

Там стояла Марюта, в высоких болотных сапогах и с алым пятном пионерского галстука на шее. И целилась меня из отцовской берданки.

Берданка стояла идеально ровно, словно теодолит землемера.

Я понял, что рука у неё верная. Такая она на не отпустит и после тысячи промахов.

И что единственное, что может спасти меня в моём положении — это удача.

Я рванул со всех лап, как если бы был пулей, выпущенной из ружья полицейского. Тропинка в этом месте немного загибалась, обходя навечно исчезнувшее озеро, и я бежала даже не по ней, а прыжками, с одной точки этой едва заметной дуги на другую.

Я услышал за спиной шелест и понял, что Марюта сделала шаг. Всё правильно, её цель сместилась и надо было корректировать.

А в следующее мгновение на месте шага послышался всхлюп. И я, обернувшись, увидел как дочь лучшего охотника нашей деревне падает в трясину.

Она попыталась вытащить ногу — но вторая провалилась ещё глубже. Взмахнув руками, догадалась отбросить берданку — а в следующее мгновение ухнула в жадную грязь с головой.

Только тут она сообразила, что надо замереть. Это остановило её погружение. Но она, и я смотрели друг другу в глаза и оба понимали, что ненадолго.

Это какая-нибудь коряга может гнить на болоте тысячу лет, я не поднимая, и не опускаясь. А человек будет опускаться всё глубже и глубже, пока гнилая вонючая жижа не заткнет ему нос, а слепые рыбы там, в зелёном сумраке, не начнут пить его кровь. На том неприятном факте, что человек не может не дышать, — и работают смертоносные болота.

А вот берданка лежала на кусте орешника. И правильно. Там она была в абсолютной безопасности.

— На помощь, товарищи!— успела крикнуть Марютка. Чёрная жижа раздалась еще сильнее и ухватила её за подбородок. А две полоски красного галстука так и продолжали болтались на поверхности.

Ещё один такой крик, и на поверхности только края этого галстука и останется. Одного шага хватило Марютке, чтобы из преследователя сделатся жертвой.

Путь к Волге был теперь для меня открыт. Только добеги, а потом скрывайся, сколько хочешь.

Я сделал шаг в сторону Волги. Потом обернулся и ещё раз посмотрел на Марютку

Её белое лицо в кругу чёрной жижи было похоже на упавшую в болото белую маску.

Она не просила меня о помощи. Она не просила меня даже помочь её умереть.

Она была слишком горда для этого.

Ну и ладно.

Я вернулся обратно к началу тропы. Залез лапами в грязь, нащупал пружинистую опору из мха. Сунул нос в болотную жижу, ухватил её зубами за платье и заднюю часть галстука — и потянул!

Это очень трудно — тянуть из болота дочь лучшего охотника. Почва пружинила и проваливалась под лапами, голова, казалось, того и гляди оторвётся, в полуоткрытый рот лилась болотная гадость, а весенние сквозняки хватали за рёбра. Только на середине пути Марюта начала помогать мне, хватаясь руками за траву, что росла у тропы...

Но я справился и вытащил её наружу всю, целиком — как репку из сказки.

Какое-то время мы лежали и отдыхали голова к голове. Я даже прикрыл глаза и увидел во сне, якобы главному товарищу Ленину доложили о том, что здесь творится, и товарищ Ленин очень возмущён, и стучит по столу мраморной чернильницей, и требует послать надёжного товарища с мандатом и предотвратить создание вот таких вот проблемных колхозов. Да, товарищ Ленин очень возмущён... но ничего сделать не может. Потому что давно уже умер.

Когда я открыл глаза, Марютка стояла надо мной, перемазанная грязью, но с уцелевшей берданкой.

Оба ствола берданки направлены прямо мне в лоб…

— Шагай,— говорит,— серый мельник, в деревню. Поглядим, что из тебя сделать можно.

3. На пути к коммунизму

...Так я смог остаться в живых. А потом, когда наконец удалось вернуться в человеческий облик, первым же делом в колхоз записался.

Но как же быть с покусанным профессором Грациановым?

Комиссар товарищ Морозенко и в этом меня успокоил. Он сказал, что кусаться — это нормально для пока неприрученной природы. И что Краснококшанская особая тройка уже во всём разобралась и постановила: в глазах марксисткой диалектики этот покусанный мной Грацианов на самом деле никакой не товарищ профессор, а совсем наоборот — враг народа. И решила его вопрос общеизвестным способом.

Так что я могу смело про этого профессора забыть, потому что в следующий раз смогу увидеть его исключительно на том свете. Да и то только в том случае, если этот самый тот свет существует.

А пока мне полагается жить человеческой жизнью.

— Мы же коммунисты,— сказал товарищ Морозенко по этому поводу,— а не звери какие-нибудь.

Мельницу у меня и правда отобрали. Но меня же назначили на эту мельницу колхозным уполномоченным, потому что никто из деревни не хотел изучить, как она работает.

Наш водяной, Хрисаор Сомыч, так и не записался пока в колхоз, сколько я его ни уговаривал. Он для этого слишком старый и недостаточно сознательный. Так и живёт Хрисаор Сомыч в омуте под мельницей мохнатым единоличником — это пока у нас пока ещё не запрещено.

Хлеба больше не стало, так что есть у меня в колхозе и другая работа. Я приглядываю в волчьем виде за колхозными стадами и легко отгоняю серых хищников. В этом мне помогает зверское чутье.

А чтобы я не чудил, за мной всегда — зоркий надзор Марютки. На политинформации она читает мне вслух книгу товарища Ленина про государство и революцию и обещает, что если я попытаюсь вырваться — пуля войдёт прямо в глаз, и даже шкуру не подпортит.

Да и куда мне вырываться, если колхозы теперь везде?..

Наш председатель колхоза, товарищ Картов, очень доволен моим опытом и говорит, что со временем мой опыт распространят на другие колхозы, а со временем в Советском Союзе появятся специальные леса, чтобы селить иностранных революционно настроенных оборотней. Ведь в лесах буржуазного мира их постоянно преследуют убийцы с серебряными пулями из Голландии и Ватикана.

В других деревнях, где колхозы, тоже вроде как закончились происшествия и жизнь по-новому потекла. Из радио в избе-читальне так и говорят, одновременно по-местному и по-русски: …Коренным образом изменятленна положенийже Кугу Октябрь Революций вара. Республикышто полный да неполный средний образований…

Я по прежнему читают газеты. В них говорят, что буржуазы и империалисты скоро устроят угнетённым народам мира очередную большую войну. Я смутно помню прошлую такую войну, и знаю, кто погиб на ней в соседних деревнях — но всё равно не очень сильно боюсь. Даже если и нападут буржуазные враги — их разгромят очень быстро. Да и не дойдут враги до наших мест, потому что мы, как учат на географии, запрятаны в самой сокровенной глубине Советского Союза.

Но всё же остаётся одна опасность. И чем дольше я о ней думаю — тем больше понимаю, насколько она реальна и насколько крепко надо держать рот на замке, чтобы никто не догадался, что я смог увидеть эту опасность.

Да, Марютка — сознательная девушка, она в природе видела всю поднаготную и её не разжалобишь ни обещанием любви, ни красивой шкурой. Она даже недавно в Краснококшайск специально ездила, чтобы рассказать о своих подвигах — и вернулась оттуда уже комсомолкой. Что она не скажет — я делаю.

Но всегда прячу глаза. Чтобы она не могла прочитать в них, что я разгадал её слабость.

Это сейчас она живёт тем, что верит в светлое будущее, будущий коммунистический рай, где человек никогда не ограбит другого человека, а вареники станут такие огромные, что будут с трудом пролезать в рот.

Но что, если некий керемет, хитрый дух, шепнёт Марютке про такие вещах, которые существует прямо сегодня и о которых мы с отцом редко-редко, но читали в газетах. Что, если шепнёт ей про новейшие американские чулки, гладкие и дешёвые? Прекрасные французские платья, — в таком не стыдно войти в самые важные дома Краснококшайска, а то и Москвы? Или ароматные духи из стран угнетённого феодализмом Востока? Что всё это может стать её — и прямо здесь, сейчас, пока она молода, не дожидаясь первой седины и морщин, пусть и на пороге всеобщего коммунизма?

К сожалению, я уверен, что в этот миг даже её пламенное, красное сердце сперва дрогнет и усомнится в преимуществах советской власти — а потом и вовсе покатится прочь. И вместо того, чтобы отдать и свою, и чужую жизнь ради грядущей коммуны — новая Марютка станет готова швырнуть в пламя своей страсти миллион чужих жизней, чтобы прямо сейчас стать американкой, француженкой или угнетённой женщиной феодального Востока.

Так беспечный камчатский охотник швыряет скупщику из Пушторга целую связку драгоценных соболиных шкур — чтобы получить взамен заветную бутылку водки с государственными акцизами. Рано или поздно — это случиться. Бойцы всевозможных фронтов вроде товарища Морозенко могут остановить и разагитировать целую вражескую армию. Отваги и преданности у них не отнять.

Но чулки и платья — агитации не поддаются! Они одевают тело, и обволакивают ноги. И человек рано или поздно начинает ценить их больше, чем счастье для всемирного пролетариата.

Но если так, то что же рано или поздно случится с пятилеткой?

И что же тогда будет со мной?