Торикаэбая

Глава 1

Торикаэбая

Ее светлость, шажками мелкими, но походкою решительной, двигалась по внешней галерее замка. Обеими руками она придерживала края двойного одеяния из тяжелого зеленого шелка, сплошь расшитого лиловой нитью, позади тянулся шлейф. Пусть она и была не столичною дамой, а дочерью и женой провинциальных владетелей, Токико-химэ никогда не позволяла себе небрежности в одежде. Ростом она не выдалась, но недостаток роста возмещала горделивая осанка. Черные волосы, не тронутые сединой, несмотря на возраст, лежали по плечам.

Как только служанка доложила ей, что его светлость совещается с вассалами, Токико немедля кликнула своих девушек. Обычно князь приглашал на совет и ее, то, что сейчас мнением госпожи пренебрегли, было оскорбительно. Но Токико-химэ не могла появиться на людях в домашней одежде и непричесанной. И лишь после того, как ее переодели и уложили волосы, княгиня поспешила к главному залу – так, что служанки едва поспевали за ней.

Говорят, в соседней Поднебесной державе рождение дочери в семье считается величайшим несчастьем. Глупцы, мнящие себя умнее всех. Конечно, владения наследуют сыновья. Но чтоб защитить эти владения или захватить новые, нужны союзники. А военный союз и союз политический всегда скрепляются браками. Иначе не бывает. Поэтому дочь – сокровище семьи.

Княжну из дома Мурата сговорили с наследником Сайондзи еще до рождения. И вступила она в брак, памятуя, что она не только залог союза между кланами, но также глаза и уши Мурата в замке Сиродзава. Муж и господин, казалось, все понимал, и относился к Токико как подобает. Отчего же теперь такое неуважение?

Стража у дверей пропустила ее беспрекословно. Но служанки остались снаружи, когда госпожа вошла в зал.

Здесь собрались все главные вассалы Сайондзи: от старика Якидзуно до юного Вакабаяси. Даже священнослужители были – настоятель Тюгэн из монастыря Пяти источников, что у перевала, и преподобный Сэйси из храма Гневного бога, почитавшемся как родовой храм Сайондзи. Не говоря уж о молодом господине – старшем сыне и наследнике клана. А Токико позвать не удосужились! Княгиня открыла было рот, чтоб высказаться на этот счет. Но его светлость продолжал говорить, а прерывать князя перед подданными было бы совсем неприлично. Впрочем, не очень-то он сам заботился о приличиях.

Человек, сидевший на возвышении, подогнув правую ногу, облаченный в простой белый кафтан, с непокрытой головой, выглядел, по мнению Токико-химэ, совершенно неподобающе своему статусу. И все же это был князь Сайондзи Амэцуна, владетель Сиродзавы и еще трех замков, глава одного из самых почтенных и влиятельных родов в провинции Сираги. И за спиной его висел свиток с картиной, изображавшей Гневного бога, танцующего в языках пламени.

–… и канцлер требует от нас новой присяги верховному князю, – говорил его светлость. – То есть, присяги самому канцлеру. Потому что в действительности верховный князь никакой власти не имеет. Садись, химэ, я спрошу твоего мнения, когда придет черед.

Токико закрыла и раскрыла веер – щелкнули кипарисовые спицы. Высказаться немедля ей помешало выражение на лицах вассалов. Сайондзи умеют выбирать союзников, но с женами им определенно не везет. «Эта еще ничего,- наверняка кто-то шепчется на отделенных местах, - а вот ее светлость О-Ива, жена покойного князя, та была сущая демоница».

Она опустилась на услужливо подвинутую подушку, прислушалась.

– Но они уже сто лет, а то и больше не требовали от нас подтверждении присяги.

– Потому что и в Старой столице, и в Новой было не до нас, – отвечал Асидзури, главный советник. Он был старше князя лет на десять, начинал службу при его отце, и заслужил право сидеть на совете рядом с его светлостью. – А последние полвека – или немного меньше, и вовсе некому было присягать, когда прервался род прежних верховных князей, а затем их регентов. Мы здесь в Сираги жили по своей воле. Но теперь род Отокояма утвердил в Старой столице нового верховного князя, и император одобрил этот выбор, равно как и назначение советника Отокояма на пост канцлера. И тот принялся наводить порядок в стране.

– Так почему бы нам не присягнуть им? – спросил Вакабаяси. Несмотря на молодость, он был рассудительным человеком. – Ведь в прежние времена Сайондзи были вассалами верховных князей.

– Потому что, – резко ответил советник, – как справедливо сказал его светлость, тем самым мы фактически признаем своим господином канцлера Отокояму. Этот род не принадлежит к старой знати, имеющей право на верховное княжение и регентство. Потому и понадобился им безвластный отрок Кога, от чьего имени Отокояма будет править. Подтвердив присягу, мы признаем, что владения Сайондзи не родовые, а даны в держание. И Отокояма волен их отобрать. И даже если он заменит их другими, может быть, даже равноценными – если, говорю я! – кто захочет покинуть земли предков и налаженное хозяйство?

Ропот прошел по залу, и прежде, чем он утих, его светлость сказал:

– Все это верно, но есть еще кое-что. Наши предки получили эти земли по воле прежних верховных князей, чья ставка была в Новой столице. Но род Сайондзи был издревле связан со Старой столицей, он идет от прежних великих министров Хагивара. Однако нынешние верховные князья лишь в отдаленном родстве с прежними. Для Старой столицы и императорского двора мы стали чужаками и варварами, с которых они вправе требовать дань.

– Так значит, – начал было старик Якидзуно, но его перебил звонкий голос Амэхиры, молодого господина:

– Война!

Тут снова собравшиеся оживились, подняли шум, и не сказать, чтоб неодобрительный. Ранее Сираги, как и все земли Подлунной империи, раздирали войны, но стараниями его светлости, а до него – прежнего князя, в провинции установился мир, и полтора десятилетия в Сираги не случалось ничего, кроме мелких стычек. Нынешняя молодежь, в отличие от отцов и старших братьев, не видела крови на своих мечах, не слышала рокота боевых барабанов – и как им теперь называться мужчинами, о чем рассказывать собственным сыновьям?

Но его светлость, казалось, не разделял порыва, охватившего вассалов.

– Так непременно случится, если мы ответим прямым отказом, даже если Отокояма не хочет воевать. Иначе он потеряет лицо. Если мы просто не ответим на их требования… они могут сделать вид, что ничего не произошло. Такие случаи бывали в прошлом, когда провинции не подчинялись столице. Но это было давно…

– Так что же – подчиниться?

– Прежде всего – не спешить. Если мы решим воевать, то будем воевать. Но одержать победу мы сможем, если владетели Сираги выступят против Отокояма совместно. Посему мы пошлем гонцов к нашим союзникам, и узнаем их намерения.

Вот значит, как. Хотя его светлость в этот миг не смотрел на супругу, она не сомневалась, что эти слова произнесены для нее.

– А если они не захотят сражаться вместе с нами? – спросил советник.

– Тогда мы должны быть готовы ко всему. Потому я предлагаю не отвечать отказом, но и не отмалчиваться. Следует подробно узнать об условиях, которые выдвигает Отокояма, и о количестве воинов, которое может выставить против нас столица.

– Мы можем это выяснить, заслав своих лазутчиков в столицу и в окружение Отокоямы, – задумчиво произнес советник. – Но это потребует времени. Есть ли у нас оно?

– Мы выиграем время, вступив в переговоры с канцлером. Нужно отправить к нему верного человека, который представит дело так, будто Сайондзи, прожив двести лет в глуши, и в вправду стали дикарями и варварами, и попросту не поняли, чего в столице от них хотят.

– Если поступим так, вероятно, сможем не только потянуть время, но и узнаем, готовится ли Отокояма к войне, - отозвался Асидзури. – Я сам поеду в столицу, и поведаю Отокояме, что клан наш беден, дороги опасны, и его светлость может добраться до столицы лишь в окружении сильной свиты…

– … и я охотно отправился бы в путь, но недостаток средств мешает мне сделать это. Вот если двор обеспечит деньгами и провиантом всех моих людей… Эта уловка стара, как мир, но нередко срабатывает.

Внезапно вмешался настоятель Тюгэн, доселе молчавший.

– Да позволено будет сказать смиренному слухе Амиды. Уловка действительно стара, и канцлеру известна так же, как нам. Мы не знаем, смирится ли он с отговоркой или даст волю гневу. Если он заточит уважаемого советника (настоятель намеренно не сказал «казнит», иначе бы он намекнул, что Асидзури боится смерти, а это величайшее неуважение), это нанесет большой вред клану и всем землям Сираги. Но священнослужителю он ничего сделать не посмеет. Посему прошу вашу светлость доверить мне это поручение.

– Да будет так, –сказал князь Амэцуна.

На чем совет закончился, и никто не возразил против принятого решения. Хотя молодой господин, казалось, не было доволен, что благоразумие предпочли воинским подвигам. И не он один.

В тот же вечер, когда его светлость посетил княгиню в ее покоях, она, наконец, сумела высказать столь долго сдерживаемое раздражение.

– «Вступить в переговоры»… и это говорит владетель Сайондзи! Потомок великих министров! Прибегать к таким низким уловкам, тянуть время – это позор для благородного имени!

– Значит, ты отказываешься поехать к отцу и узнать его решение?

То, что супруг как будто вовсе не разгневался на неё, еще больше разозлило княгиню.

– О, я поеду! И скажу ему – напрасно он не разорвал помолвку после смерти прежнего наследника Сайондзи! Я слышала, он был героем. Хотела бы я, что он был жив! Уж он-то не стал бы юлить и трусить, а отважно бросился бы в бой!

– Я тоже более всего хотел бы, чтоб Окинои был жив.

Токико только фыркнула презрительно.

Однако князь Сайондзи Амэцуна не лгал.

Глава 2

Двадцать лет назад

Когда они переправились через Сирогаву и вступили на земли, непосредственно примыкающие к главному из замков Сайондзи, учитель снова напомнил ему, что следует опасаться всего – но не выказывать этого страха. Быть смиренным, но не приниженным. Чрезмерная робость может разгневать князя Амэнагу так же, как и непочтительность. Сакурамару был во всем согласен с наставником Дзёдзо. Не следует выказывать страха. У него с детства перед глазами был пример матери – она всегда боялась, всегда дрожала и плакала. Сакурамару не мог осуждать ее – ведь она боялась за его жизнь, а не за свою собственную. Вдобавок она была всего лишь женщиной и простолюдинкой. Но когда в храм пришел гонец из Сиродзавы, и передал повеление Сакурамару прибыть в замок, она схватила сына за руку, и готова была бежать прочь, как можно дальше от Сираги. Тогда Сакурамару впервые в жизни воспротивился матери. Он уже не маленький мальчик, каким она принесла его в храм, и хотя некому было дать ему мужское имя, он может сам решать, что ему делать. А его светлость – их господин, и долг Сакурамару – подчиняться ему. И как господину, и как отцу. Но мать, впав в совершеннейшее отчаяние, проклинала себя за то, что рассказала сыну об его происхождении. Лучше бы вырасти ему, ничего не зная, и стать смиренным монахом, ах, почему преподобный Дзёдзо не озаботился раньше обрить ученику голову! Теперь же мальчика наверняка убьют, едва он пребудет в замок, а то и по дороге! Да, кто ж меня станет убивать, говорил Сакурамару, госпожа О-Ива уже умерла. Она-то умерла, отвечала мать, да вот сын ее в здравии, и наверняка захочет избавиться от старшего брата, ведь Сакурамару старший, хоть и рожденный служанкой, но старший. Наконец, наставник вмешался и сумел успокоить несчастную Мити, пообещав, что проводит Сакурамару в замок и проследит, чтоб тому не причинили вреда.

По правде, настоятель и сам считал, что Сакурамару должен стать монахом. Он с раннего детства воспитывался в храме, и обнаружил за это время способности к учебе изрядные, характер же мирный. Но князь Сайондзи не выказывал такого желания. Запрета он тоже не изъявлял. Он вообще не передавал за все эти годы никаких известий, и можно было бы счесть, что князь забыл о Мити с мальчиком, но пожертвования в храм, с тех пор как князь прислал сюда служанку и рожденного ею сына, поступали исправно. Поэтому настоятель обучал Сакурамару как своего возможного преемника, но обрить ему голову не спешил. И не зря, как оказалось.

Покуда они шли, страхи несчастной матери казались беспочвенными. Никто не пытался причинить им зло, никто не обращал внимания на старого монаха и его ученика. Но по мере приближения к замку, трепет охватывал Сакурамару. Конечно он робел, а кто бы не робел на его месте. И не только потому, что его жизни угрожала опасность.

Хоть прежде Сакурамару не видел ничего, кроме храма, окрестных гор и ближайшей деревни, наставник рассказывал ему о том, что есть Подлунная империя, и как она устроена. Там, далеко-далеко, в Старой столице, живет император, потомок небесных богов. И его присутствие в этом мире подобно драгоценной священной реликвии. Когда-то, немногим позже времен, когда боги бродили по земле, императоры были воинственны, они подчиняли окрестные земли, ходили походами в заморские страны, карали мятежников. Но уже давно императоры жили, затворяясь в роскошных столичных палатах, и в дела страны не вмешивались. Всей властью поначалу обладали великие министры из дома Хагивара, и в Подлунной царили мир и покой. Но потом власть выскользнула из их рук, в стране началась смута, и воинские роды, вместо того, чтоб охранять границы и подавлять варваров, сражались между собой. И победитель, назвавший себя верховным князем, основал Новую столицу. Именно он послал сюда, на север своего наместника из рода, бывшего одной из ветвей Хагивара. И младшие Хагивара, позже именуемые Сайондзи, повиновались приказу, равно как их вассалы, чьи предки с предками Хагивара столетия назад прибывшие из-за моря, когда их родное царство Сираги поглотило Кара, королевство Трехного Ворона, вместе с Поднебесной империей. Но род верховных князей вскоре пресекся, власть подхватили регенты малолетних наследников, не все были с этим согласны, снова начались междоусобицы. А чем больше все это длилось, тем сильнее окраинные наместники, о которых забыли в столицах, привыкали к тому, что они – полновластные хозяева на своих землях, которые назвали Сираги в память о прежней родине. А лет через сто никто и не представлял, что когда-то было по-иному. Но в летописях, которые настоятель заставлял читать своего ученика, было записано все.

Неизвестно, что помнил, и что забыл о своих предках князь Сайондзи Амэнага, но земель, когда-то данных в держание наместнику, ему явно было мало. Он принялся присоединять соседние владения – силой оружия, или хитростью, или выгодными союзами. И все ему удавалось. Да только в одном боги его обошли – не было у господина князя детей. Другой отослал бы бесплодную жену, или завел наложницу, а лучше всего – не одну. Но не тут-то было. Княгиня О-Ива не зря получила прозвище «змея из Ёсида». Все девицы, которых князь выбирал себе в наложницы, то скоропостижно покидали мир, выпив чаю с госпожой, то неудачно падали с высокого крыльца, то задыхались во сне - ни одна не зажилась. Избавиться от жены князь не мог – ее отец, господин Ёсида, был одним из важных союзников князя, и, не имея сыновей, при заключении союза обещал сделать своим наследником сына О-Ивы. Таким образом, приходилось его светлости терпеть выходки жены, а поскольку мужчина он был еще не старый и полный сил, то утешался с простой кухонной служанкой, на которую госпожа попросту не обращала внимания. Она-то и родила господину сына, которого не в силах была произвести на свет О-Ива. Женщина поумнее усыновила бы внебрачного ребенка мужа и воспитала как своего – так делалось сплошь и рядом. Но злобная О-Ива не могла допустить мысли, что наследовать будет не дитя ее крови. Может, если бы Мити родила девочку, ее бы оставили в покое, но сын! Что, если князь признает его наследником за неимением другого? О дальнейшем Сакурамару вдосталь наслушался от матери. Она считала, что выжила только милостию богов. Но после очередной попытки извести ребенка, князь, какие бы намерения он не имел относительно будущего, отослал Мити с сыном в горный храм на самой окраине своих владений. Возможно, О-Ива и туда смогла бы подослать убийц, но года через два она все же родила желанного сына, и после этого несколько унялась.

Теперь же О-Ива умерла, «отравилась собственным ядом», говорила мать, делая охранительный знак, а князь прислал за Сакурамару. Зачем – оставалось только гадать. Сакурасару знал о своем отце только то, что слышал о других. Он был слишком мал, когда его отослали из замка, и не мог помнить лица его светлости, а может, даже и не видел его никогда. Вот единокровного брата, законного сына и наследника Сайондзи, он видел.

Это было больше года назад. Сакурамару как раз по поручению наставника спустился с горы в деревню, когда там проезжал Сайондзи Окинои со своим отрядом. Будь рядом матушка, она непременно крикнула бы: «Беги! Прячься!» Но Сакурамару не сделал ни того, ни другого. Он, как и мимохожие крестьяне, отошел на обочину, опустился на колени, и простоял так, пока воины – всадники и пехотинцы, не прошли мимо. Отчасти потому, что понимал – бегущий вызывает подозрение, и его могут пристрелить. Но еще и потому, что ему, что ему захотелось увидеть сына змеи и демоницы О-Ивы. Своего брата.

Сакурамару не раз слышал о нем, когда бывал в деревне. Говорили, что в последние годы князь не выходит на поле битвы. Для того у него был наследник – клинок рода Сайондзи. И сейчас он наверняка направлялся покарать вассала-изменника либо захватить спорный надел.

Сакурамару сразу догадался, кто здесь главный. Молодой господин был в доспехах, но без шлема, только повязка, какую под шлем надевают, охватывала голову. На запястье у Окинои сидел сокол, и сам молодой господин казался похожим на хищную птицу, а вовсе не на змею.

Вернувшись, Сакурамару рассказал, что видел наследника Сайондзи, о чем потом пожалел. Мать принялась плакать и сетовать, и одновременно благодарить богов, что проклятый змеёныш не заметил ее мальчика, иначе не бывать бы Сакурамару в живых. Тот попытался было заикнуться, что молодой господин не показался ему злым и жестоким. Но Мити с горечью сказала:

– Вот и мать его… Глянешь – красавица, точно богиня милосердия, а на деле – лютое чудовище. И он такой же.

Сакурамару не стал с ней спорить, хотя лишь она называла Окинои чудовищем. Все вокруг отзывались о нем с похвалой. Говорили, что он храбрый и умелый воин, несмотря на молодость. Но жесток он лишь с врагами на поле битвы. Людей слабых – селян, монахов, женщин, он не обижает и людям своим не дозволяет. Воистину, счастлив его светлость в таком наследнике!

Но и слов матери совсем позабыть Сакурамару не мог. Особенно теперь, когда она вбила в голову, что злокозненная О-Ива завещала сыну избавиться от сына служанки. А его светлость не заступится, как сделал он прежде. Тогда у него не было наследника, а нынче есть.

И все же Сакурамару повиновался приказу и пошел в замок.

Когда они с наставником подошли к воротам, преподобный сказал:

– Постой в стороне, я поговорю со стражей.

Сакурамару глазел на замок, открыв рот. Если б он рос в столице или хотя бы в большом городе, возможно, зрелище разочаровало бы его. Но он прежде видел только бедный горный храм, и деревенские дома, поэтому строение показалось ему мощным и величественным.

Наставник тем временем говорил стражникам:

– Я – настоятель храма Айдзэна Милосердного, что за рекой. Прибыл по приказу его светлости вместе со своим учеником.

– Нас предупредили, что вы придете.

– Тогда пусть нас проводят к князю.

– А вот это, монах, не получится. Его светлость уехал, и все дела перепоручил молодому господину.

У Сакурамару сердце словно бы опустилось в желудок, и в горле пересохло. Все предупреждения матери ожили. Неужто его вызвали лишь для того, чтобы убить? А не прикончили в храме, чтоб не осквернять святыню…

– Так вы идете? Или назад повернете? – спросил стражник.

Преподобный Дзёдзо обернулся, посмотрел на ученика.

– Что ты решил? – вопрос был не праздный.

Сакурамару сглотнул. Слюна была горькой.

– Идемте, учитель.

Во дворе ничего страшного не произошло. Там было немало людей – слуги, охрана, но, бросив мимолетный взгляд на пришельцев, они возвращались к своим занятиям. Подошла служанка, немолодая, с суровым, как у закаленного воина, лицом.

– Ступайте за мной. Вам отвели место, где вы можете поесть и умыться с дороги, а потом вы предстанете перед молодым господином.

Незнакомый с мирскими обычаями Сакурамару не знал, было ли распоряжение любезным или грубым. В любом случае отдохнуть и привести себя в порядок – не лишнее, не говоря уж о еде.

Отведенная им комната находилась в одной из пристроек. Обед – рис, рыбу, чай - принесли быстро. Но учитель движением руки остановил Сакурамару.

– Не торопись. Дай-ка сперва я попробую.

Видно, как ни скрывал преподобный опасения, утверждения Мити, что молодой господин унаследовал обычай своей матери травить неугодных, достигли его сердца. Но Сакурамару устал бояться.

Никому из них не стало плохо после еды. Неподалеку от их жилья стояла бочка с дождевой водой. Сакурамару наскоро умылся, переоделся в чистое, пригладил волосы и отправился навстречу судьбе.

У входа в главный зал прежние страхи вернулись, и ноги налились тяжестью. И, когда учитель шепнул «опустись на колени, так положено», стало легче. Проще было пережить эту встречу на коленях, склоняясь.

Потом сверху раздался голос, негромкий, чистый, властный.

– Подними голову.

Сакурамару повиновался.

Молодой господин Окинои сидел на возвышении, подогнув под себя правую ногу. Он был в простом светлом кафтане, с непокрытой головой. В его взгляде Сакурамару не мог прочесть ни гнева, ни радости.

По обоим сторонам зала сидели вассалы Сайондзи, и вот они-то как показалось Сакурамару, смотрели совсем недобро.

– Назовись.

– Я – Сакурамару из храма Айдзэна Милосердного, молодой господин.

Он не назвал ни имени матери, потому что это принизило бы его в глазах собравшихся, ни имени отца, потому что не был признан. И, должно быть, поступил правильно.

– Но монашеских обетов ты не приносил.

– Нет, молодой господин.

Окинои склонил голову набок, переведя взгляд с ученика на учителя. При этом он стал еще больше похож на хищную птицу, чем тогда, в долине.

– Преподобный Дзёдзо, что скажешь ты о своем ученике?

– Этого отрока доставили в храм еще малым ребенком. Полагая, что ему предназначена монашеская стезя, я учил его всему, что знаю сам. Сейчас Сакурамару, как я думаю, около девятнадцати лет, и он показал себя юношей разумным и усердным в учении, и доброго нрава.

Странно было слышать это. Учитель никогда не хвалил его, наоборот, часто ругал лентяем, а мог и побить.

– Его светлость князь Амэнага на некоторое время затворился в монастыре Пяти Источников, где служатся поминальные молебны по моей матери, – княжич по-прежнему обращался к наставнику.– Мне же он поручил узнать, достоин ли твой ученик того, чтоб его приняли в клан Сайондзи. Если да, то его светлость перед всем миром назовет его сыном. Если нет – не обессудь, он обреет голову, как ты и предполагал.

– Это разумное решение, молодой господин.

– Тогда не будем медлить. Отдыхай, почтенный настоятель. А ты, – он снова обратился к Сакурамару, - следуй за мной.

Тот не нашелся, что ответить, и, судя по взглядам вассалов, предстал совершеннейшим деревенским дурачком.

Когда княжич спустился с возвышения, оказалось, что ростом он невысок, но держался он так, что Сакурамару невольно хотелось смотреть на него снизу вверх. Он с печалью подумал, что никогда не сумеет держаться столь свободно, и в то же время так достойно.

За ними шли еще трое – угрюмый мужчина, которого княжич называл Асидзури, и еще двое, оруженосцы, наверное.

– Ты рос при храме, стало быть, грамотен? – на ходу спросил Окинои.

– Да, молодой господин. Я знаю канон Закона и умею писать. – Подумав, Сакурамару уточнил. – Но искусству каллиграфии меня не учили.

– Ничего. Здесь не столица, и не стоит страдать, если у тебя нет красивого почерка и ты не умеешь играть на флейте.

- А молодой господин умеет?

Задав этот вопрос, Сакурамару устрашился собственной дерзости. Окинои как-то нехорошо усмехнулся.

– Этому в благородных семьях учат обязательно. Но я не мастер. И оставь ты «молодого господина». Пока ты не принял постриг, можешь обращаться ко мне, как к родичу.

– Хорошо, господин старший брат.

Окинои был младше, по меньшей мере, на два года, но он прошел, в отличие от Сакурамару, обряд совершеннолетия и наречения мужского имени, и к нему надлежало обращаться именно так.

Окинои продолжал.

– И даже если бы ты был лучшим каллиграфом и лучшим знатоком Закона в провинции, если войдешь в клан, от тебя будут ждать другого.

Сакурамару не переспрашивал. Он понимал, о чем речь. Они подходили к поприщу, где воины клана Сайондзи обучались воинскому делу и состязались между собой.

– Первое, что должно уметь, – сказал Окинои, – это обращаться с мечом и стрелять из лука. Есть ли у тебя по этой части хоть какие-то навыки?

– Никаких, – ответил Сакурамару. Признаваться в этом было стыдно, но еще постыднее было бы солгать брату.

Но Окинои не выказал огорчения.

– Может, это и к лучшему. Переучиваться, хуже, чем начинать с азов.

Он кивнул одному из оруженосцев.

– Цунэхидэ, проведи начальный урок.

Тот, не говоря ни слова, принес два бамбуковых меча – они были закреплены на стойке у ограды, показал Сакурамару, как держать оружие и начал урок.

Признаться, это был публичный позор, а не урок. Будь оружие настоящим, Сакурамару был бы убит неоднократно в считанные мгновения. Меч то и дело выбивали у него из рук.

Асидзури пробурчал что-то вроде «проще из вола сделать боевого коня, чем воина из этого парня». Окинои отвечал в том духе, что если будет старательно тренироваться, может, что-то и усвоит, но энтузиазма в его голосе не слышалось.

Дальше попробовали, каков Сакурамару в стрельбе из лука. Здесь дело было не столь безнадежно, он даже умудрился раза три не промазать по мишени, хотя в центр и не попал. Асидзури заметил, что может, здесь толк и выйдет – если, конечно, будет упражняться каждый день.

– Еще что ты умеешь? Бороться, драться на шестах?

– Ножи метать, – сказал Сакурамару.

– Как научился? – впервые за все время Окинои взглянул на него с интересом. До этого он просто исполнял обязанность, возложенную князем.

– У нас в храме прихожанин был, увечный, бывший воин. Говорил, раз я в деревню один хожу, а в лесах разбойники встречаются, надо уметь хоть как-то себя защитить. Вот и научил.

– Покажи. – Окинои вынул кинжал из-за пояса, протянул. Сакурамару взвесил клинок в руке, примерился и бросил. На сей раз он попал в центр мишени.

– Еще!

Сакурамару сбегал, вытащил кинжал из мишени, повторил. Второй бросок был не столь удачным, но все равно, он не промазал.

– Наверное, потому он умеет сосредоточиться, и может научиться стрелять, - сказал Окинои Асидзури.

Тот отозвался:

– А я думаю, что прихожанин этот, который так учил от разбойников обороняться, сам бывший разбойник. Честные воины к такому не прибегают.

– Он все равно умер уже. – Возражение звучало глупо, и Сакурамару, поклонившись, возвратил брату кинжал.

Тот также взвесил кинжал в руке и промолвил.

– А я вот не умею. Пытался было научиться в детстве, но отец запретил. Сам слышал - не подобает честному воину.

Было очень странно обнаружить, что Сакурамару умеет что-то, что не умеет безупречный Окинои.

Тем временем стемнело, и площадку пришлось покинуть. Окинои сказал, что завтра они продолжат испытание.

Все, что произошло сегодня, отняло столько сил, душевных и телесных, что вернувшись к себе, Сакурамару сразу же заснул. И не видел, как Окинои, поднявшись на сторожевую башню замка, отпускает сокола-вестника. К лапе птицы была привязана записка.

Глава 3

Поутру настоятель поднялся до рассвета. Сакурамару еще спал, и наставник пожалел его и не стал будить. Поэтому преподобный пошел посетить храм Гневного бога в одиночестве. А когда вернулся. Сакурамару сидел перед стопой книг и свитков.

– Это еще что такое?

– Господин старший брат прислал и велел прочесть. А потом он спросит, что я отсюда понял, и что об этом думаю.

Настоятель также заглянул в присланное. В основном это были записи о доходах, которые замок получал со всех владений Сайондзи, и о затратах, а также о содержании, выделяемом вассалам. Некоторые записи были очень старыми, чуть не столетней давности, другие – совсем недавними.

– Кажется, я понимаю, – сказал настоятель. – Возможно, его светлость хочет сделать тебя казначеем либо смотрителем его владений – если у тебя есть к этому способности.

– Я тоже так думаю, - согласился Сакурамару. – Хотя господин старший брат велел мне учиться боевым искусствам, из меня получится лучший смотритель, чем воин.

Преподобный Дзёдзо не ответил.

Так потянулись дни Сакурамару в замке. Он быстро забыл о своих страхах – прежде всего потому, что он слишком уставал, да и некогда ему было бояться.

Он честно проводил по нескольку часов на тренировочной площадке, хоть и ясно было –Асидзури оказался прав, никаких способностей к фехтованию у Сакурамару не имелось. Особенно ясно это было, когда Сакурамару видел тренировки господина брата. Окинои проявил к нему исключительное милосердие, когда в первый день урок провел не сам, а препоручил оруженосцу Цунэхидэ. Тренируйся Сакурамару хоть годами, уровня Окинои ему было не достичь. При этот сам Окинои и не думал пренебрегать ежедневными упражнениями. Он фехтовал и с оруженосцами, и с Асидзури, причем с последним, как правило – на боевых мечах, а не учебных. Это было страшное зрелище, и в то же время завораживающее. Сакурамару понимал теперь, почему враги боятся господина брата – настолько стремительны, точны и сильны его удары. Это при том, что Окинои вовсе не производил впечатление сильного человека. К тому же, он, кажется, был не очень здоров сейчас. Времена сильно кашлял, так, что пополам сгибался, но когда ему говорили, что следует отдохнуть или пропустить тренировку, отмахивался – глупости, мол, легкая простуда.

Но если занятия на тренировочной площадке были для Сакурамару тяжким бременем, то часы над книгами стали ему в удовольствие. Причем, если драться и стрелять его учили воины Сайондзи, то по части прочитанного Окинои экзаменовал его лично. Сакурамару, набравшись храбрости, признался, что не подозревал, что в княжеском семействе настолько вникают в хозяйственные отчеты. «Приходится», – ответил Окинои. Впрочем, приходно-расходными книгами дело не ограничивалось. Окинои разделил все выданные Сакурамару книги и свитки на три категории. Про хозяйственные записи он сказал «читать обязательно и вникать». Однако были здесь летописи и родословия – Сайондзи, их родственников и соседей. Про это Окинои сказал «это полезно, может пригодиться». Наконец, были книги, проходившие по части «прочти, чтоб иметь понятие, о чем речь». Здесь было несколько антологий классической поэзии, - не зря же его предупреждали, что во владетельных семьях стихи слагать учат в обязательном порядке. Был и какой-то старый роман, про который Окинои сказал – «люди говорят, здесь про наших предков, когда они еще жили в столице».

Роман - он назывался «Торикаэбая–моногатари, или Повесть о Путанице» прискучил Сакурамару после первой главы, и он отложил его. Стихи тоже вдохновляли не особо. Вот летописи, другое дело, они были гораздо увлекательнее, чем вымышленные истории, и Сакурамару засиживался за ними до ночи.

Занятия настолько поглотили его, что он почти не заметил, как настоятель покинул замок. То есть заметил, конечно, но это не было для него столь важно, как несколько недель назад. Преподобный, видимо, тоже пришел к выводу, что вряд ли его ученик в ближайшее время обреет голову, и прощание было кратким. Это было странно – из жизни Сакурамару ушел человек, которого он знал с младенчества, который был ему ближе, чем родная мать, и юноша не особо переживал об этом. Он был слишком занят.

Окинои, проверяя его успехи, держался с холодной благожелательностью, не позволяя забывать, что все происходящее есть испытание, не более и не менее. Это успокаивало Сакурамару. Если бы княжич внезапно стал проявлять к нему братские чувства, это было бы подозрительно и слишком напоминало ловушку, о которой предупреждала мать. А так все было правильно.

Помимо прочего, Сакурамару теперь учили ездить верхом. С этим он справлялся лучше, чем с боевыми искусствами, правда, коня ему дали самого старого и смирного. Но вскоре он уже мог сопровождать господина брата на верховых прогулках. Однажды они поехали к храму Гневного бога. Во всей провинции Сираги был очень распространен культ пяти светлых богов – защитников Закона, храмы в их честь возводились повсеместно. В храме одного из пяти защитников, Айдзэна Милостивого, Сакурамару и вырос. Но уже знал, что Сайондзи более всего чтут старшего из Пяти – Гневного бога, как своего покровителя. За ближайшей к храму рощей были гробницы усопших князей. Но Окинои ехал не поклониться предкам, а в храм.

– Я, когда был мал, сильно болел, – сказал он. – Думали, не выживу. Тогда меня отвезли в храм, и какое-то время я там жил, и выздоровел. Оттого меня и назвали в честь пламени Гневного бога.

Сакурамару склонил голову в ответ. Ему было приятно узнать, что господин брат, как и он, в детстве тоже жил в храме.

Храм был очень стар, наверное, его построили еще до того, как Сайондзи пришли в Сираги. Основание у него было каменное, и ушло глубоко в землю. Дряхлый настоятель грелся на солнце, служка подметал. Все было мирно, как и приличествует храму. Окинои, спешившись, поклонился настоятелю, велел Сакурамару передать служке пожертвования, а сам прошел внутрь. Сакурамару последовал за ним.

И тут ему стало не по себе.

Хотя в храме горело несколько светильников, внутри все равно был полумрак, и оттого святилище Гневного бога казалось изнутри больше, чем снаружи. Ни Окинои, ни настоятеля не было видно, и хотя Сакурамару старался ступать тихо, его шаги гулко отдавались по каменным плитам. Сакурамару приблизился к алтарю, хлопнул в ладоши, вознося молитву. Но когда он поднял лицо, у него по спине побежали мурашки.

Слушая наставника, читая священные книги, он все что положено, узнал о Гневном боге, старшем защитнике, вращающем колесо Закона. Он изображался по-разному – так, в замке Сайондзи имелся свиток с картиной, где божество представало танцующим. Иногда Гневный бог изображался стоящим, спешащим, или в объятиях своей женской ипостаси. Но чаще всего, как в этом храме, он сидел на камне, ибо одним из прозвищ бога было – Неподвижный страж. За его спиной вились языки пламени, в правой руке бог сжимал меч, который обвивала змея, в левой -- петлю. И лицо его было грозным – настолько грозным, что Сакурамару устрашился. Изо рта торчали оскаленные клыки, глаза, из-за бликов светильников казались живыми, и пристально следящими за всем происходящим, как глаза хищника. О, Сакурамару знал, что Гневный бог сжигает себя в огне, чтоб людей избавить от адского пламени, что меч у него, что уничтожать заблуждения, а петля – чтоб увлечь заблудших на путь истины, но сейчас это нисколько не ободряло. Он почему-то вспомнил, как наставник рассказывал – до того, как в Сираги пришли Сайондзи и другие роды из обжитых земель, или из того Сираги, что за морем, здесь обитали варвары, которые поклонялись подземным богам, которые на деле суть демоны. Он также добавлял, что позже варвары смешались с пришельцами и обратились на путь Закона. Но сейчас Сакурамару почему-то представилось, что в прежние времена здесь стояло капище этих старых богов, и Неподвижный страж каким-то образом унаследовал их черты.

– Ну что, помолился? Тогда идем.

Окинои возник рядом внезапно, словно из тьмы соткался. Потом Сакурамару сообразил, что господин брат просто вышел из-за колонны, не видной в сумраке, и на сердце стало полегче.

Когда они вышли из храма, Окинои оглянулся, кругом, промолвил: – Красиво здесь, - и снова согнулся в приступе кашля. На сей раз он был таким жестоким, что Окинои пришлось прикрыть рот платком. Отдышавшись, он произнес: – Едем. Тебе сегодня еще на стрельбище. А потом я проверю, каких успехов ты достиг.

– Может, господину старшему брату следует отдохнуть?

– Я хочу, чтобы ко дню возвращения его светлости ты был готов принять имя Сайонзди.

– Но к чему такая спешка?

– Так ведь я умру скоро. Милость богов имеет свои пределы.

На платке, который сжимал Окинои, виднелись свежие пятна крови.

Сакурамару не нашелся с ответом, и до возвращения в замок братья не обменялись ни словом.

А вечером Окинои вновь отправил сокола с посланием.

–-

Покуда настоятель от Пяти Источников не вернулся из девятивратной столицы, его светлость нередко объезжал свои владения. Иногда его сопровождал наследник, иногда он ограничивался обществом советников. Охрана следовала позади.

Они обсуждали где, с наибольшей вероятностью враг может вступить в Сираги, и где лучше всего дать бой. В прежние времена следовало бы ожидать нападения с моря. Когда Древняя и Новая столицы враждовали друг с другом, обе стороны имели вдосталь кораблей. Но теперь флотоводческое искусство пришло в упадок, и не строили таких кораблей, чтоб перевезти достаточно воинов для приведения провинции к покорности. Впрочем, Отокояма мог это изменить, и его светлость особо повелел Асидзури, снаряжавшего лазутчиков, узнать, не строит ли канцлер корабли, и не реквизирует ли купеческие суда.

Но войска верховного князя, точнее, войска канцлера, могли проникнуть в Сираги не только по морю. Сухопутных путей было несколько, и не все они контролировались Сайондзи. Этот княжеский род имел самые обширные владения в Сираги, но не правил всей провинцией. Еще недавно это не имело столь важного значения. Нынешний князь с помощью торговли и переговоров добился того, что другие владетели в Сираги признали первенство Сайондзи, так же как его отец добивался того же силой оружия. Но то было, когда столица не обращало взор на север. Кто знает, что будет теперь?

– Мурата не нарушат клятвы. И при необходимости пришлют подкрепление. – сказал князь Амэцуна.

– Вы полагаете? – скептически отозвался Асидзури.

Старик Мурата был противником еще прежнего князя, норовя если не захватить земли Сайондзи, то нанести наибольший урон. Вражду удалось прекратить, сговорив наследника Сайондзи с дочерью Мураты, с условием, что следующим наследником будет сын, рожденный Токико-химэ. Никто уже не вспоминал о договоре, который прежний князь когда-то заключил с Ёсида. Токико выполнила то, что требовал от нее договор, родив не одного сына, а трех, и двух дочерей вдобавок. За это князь прощал ей склочный характер и попреки в чрезмерной мягкости. Однако советник внимательно прислушивался к словам княгини – тем более, что сцены она закатывала, не думая понижать голос, и имел основания сомневаться в ее преданности дому Сайондзи. Сегодня молодой господин не поехал с ними, и советник позволил себе высказать сомнения вслух.

– Госпожа может твердить что угодно, – отвечал князь.—Однако, если втолковать ей, что молодому господину может представиться возможность выйти на битву, где он достойно проявит себя, она сделает все возможное, чтобы убедить своего отца. Княгиня очень хочет видеть сына героем, но она предпочтет увидеть его живым героем. Да, полагаю, мы можем надеяться на дом Мурата. А на Урёко – вряд ли.

Как бы давно ни служил советник Сайондзи, иногда ход мыслей князя был ему непонятен.

– Почему вы так думаете? Урёко не нападали на нас, и у нас хорошие деловые отношения.

– Они хороши, потому что я предложил им разделить доход с переправы на Сирагаве. Но Отокояма может предложить больше.

– Итак, вы готовитесь к военным действиям.

– Я сделаю все, чтобы предотвратить войну, но не уверен, что это удастся. – Советнику князь мог прямо сказать, что в чем-то не уверен. – Я всегда слышал, что юноши спешат на свою первую битву, как на праздник. И боги свидетели, не хочу лгать, будто страдал из-за того, что был этого праздника лишен. Другие люди приложили усилия, чтоб я мог править своими владениями мирно. Но они не могли предвидеть всего – и я встречаю свою первую битву уже в немолодые годы. Не смешно ли, право? – поскольку советник промолчал, князь продолжал, точно отвечая собственным мыслям. – Вокруг меня жаждут войны, и я должен быть готов к ней. Но лучше ли это будет для владений Сайондзи, для всех земель Сираги? Мы привыкли жить, не оглядываясь на столицу. Наши междоусобицы – детские игры в сравнении с войнами регентов и канцлеров, они не затрагивают жизни земледельцев и рыбаков, в то время как города к югу лежат в развалинах. Готовы ли мы к подобным испытаниям?

– У нас нет больших городов.

– Так. Это наше преимущество и наша слабость. Здешние владетели не строят укреплений. Что, если этот благословенный край обратится в пустыню – из-за того, что князь Сайондзи не захотел склониться перед Отокояма? Моя гордость не многого стоит, тебе ли не знать. Благополучие клана дороже.

– Все зависит от того, какие условия предложит правительство верховного князя. Бывает мир разорительней войны.

– Ты прав. А потому вернемся к тому, ради чего мы сюда приехали.

Они двигались по направлению к перевалу Хоки. Здесь проходила одна из дорог на юг – и естественно было предположить, что войско канцлера ею воспользуется. Столь же естественно было устроить здесь засаду. Но глупо предполагать, что полководцы канцлера не подумают о том же, и не разведают окрестность. Поэтому выбирать место надо было тщательно.

Здесь зеленые поля и густые леса сменялись голыми утесами и нагромождениями камней, о которые легко переломает ноги и пеший, и конный.

Выехали они рано утром, туман, давно развеялся, солнце стояло в зените, но местность от этого не выглядела менее сурово.

– Здесь, – озираясь, произнес князь, – мы простились с Окинои, после…– он умолк.

– После?

– Ваша светлость! Ваша светлость! –по тропике снизу бежал гонец, флажок с гербом Сайондзи трещал на ветру. – Срочные вести!

Двадцать лет назад

Сакурамару постоянно убеждал себя, что он просто не понял господина брата, что слова Окинои о близкой смерти – всего лишь мрачная шутка. В самом деле, обитатели замка были склонны к подобным проявлениям острословия, на взгляд Сакурамару, совсем не веселым. Например, довольно часто прохаживались по поводу отсутствия его светлости. Он, как известно, находился в монастыре, пока там шли заупокойные службы по его супруге. И вассалы говаривали – это ж сколько надо совершить грехов, чтоб служилось столько молебнов?

Нет, он не верил в близкую смерть господина брата, отказывался верить. Окинои по-прежнему посещал тренировочную площадку, выезжал верхом. Движения его не стали медленней, удары – слабее, напротив, Сакурамару казалось, что Окинои стал еще сильней и стремительней. А что кашляет он, и на платке его по-прежнему пятна крови – так он сам говорил, что болел и выздоровел, и многих ведь людей в сильную жару, наподобие теперешней, посещает жестокая простуда.

А потом Окинои слег. Он закрылся в своих покоях, и Сакурамару туда не пускали. Мрачная тетка Кику – та самая служанка, что так неприветливо встретила Сакурамару в его первый день в замке Сиродзава, заявила – молодой господин не желает, чтоб кто-либо видел его слабым, а чтоб поднести ему еду и лекарства, на то есть она, верная нянька.

Каждый день приходил Сакурамару к покоям брата, и каждый день получал тот же ответ.

Окинои сгорел быстро, оправдывая свое имя. Сакурамару не был при нем во время агонии, и у смертного одра брата тоже не довелось быть. Просто однажды утром он, как обычно пришел, и нашел их запертыми.

Дальше все происходило, как в дурном сне. В замке стояли стон и плач, но Асидзури, который всем распоряжался, сохранял хладнокровие и твердость духа. Наверняка он был готов к подобному. Тело усопшего завернули в плотные пелены, чтобы уберечь от разложения, а Цунэхидэ поскакал гонцом к его светлости. Ответ князя был таков – похоронить Окинои в гробнице его деда, ибо лето стоит жаркое, и медлить нельзя. А уж после возвращения его светлости будет устроено торжественное погребение.

Так и похоронили Окинои – в суете, в спешке, в чужой гробнице. Правда, он не был князем, и отдельной гробницы ему не полагалось.

Сакурамару был совершенно растерян. Не только горе лишало его решимости. Всю жизнь он привык от кого-то зависеть. С младенчества им руководил наставник, затем того за краткий срок вытеснил Окинои. Теперь он оставался один. Он спрашивал у Кику – не оставил ли господин брат перед кончиной для него каких-то распоряжений, и спрашивал у Асидзури, не стоит ли ему вернуться в храм. Оба отвечали: нет.

Наконец, вернулся из паломничества его светлость. Сакурамару достаточно прожил в замке Сиродзава, чтоб не ждать от того проявления родственных чувств. И верно - князь был сдержан, суров и холоден. В отличие от Окинои, всегда следовал этикету, избегал небрежности в одежде и поведении. Они и внешне с Окинои были непохожи: князь Амэнага был выше ростом, плотнее, медлительнее. Что до лица, то, если бы Сакурамару имел привычку смотреться в зеркало, то заметил бы несомненное сходство с отцом.

Князь не то, чтоб не замечал Сакурамару, но говорил с ним так, будто он всегда был здесь, и в его появлении в замке нет ничего примечательного. Об Окинои он упоминал так, будто его смерть произошла давным–давно.

Через несколько дней князь велел провести обряд наречения мужского имени. Отныне княжеского сына, единственного сына, звали Амэцуна. После чего отец приказал ему готовиться к свадьбе с дочерью владетеля Мурата.