Тляпс

Глава 1

Псеварианный лес не был лесом в том смысле, в каком его понимают нормальные люди, у которых есть уши, глаза и твёрдая уверенность в завтрашнем дне. Нет. Псеварианный лес был скорее недоразумением, случайно возникшим на стыке трёх снов и одной простуженной мысли. Здесь деревья росли корнями вверх — не из принципа, а потому что им было лень стоять правильно. Их ветви тянулись не к солнцу, а куда-то вбок, в сторону, в никуда, и там терялись, оставляя после себя лёгкий запах мокрой шерсти и забытых обещаний. Листья на этих деревьях были не зелёные, а цвета старой капусты, и каждую ночь они шептались между собой о том, кто из них упадёт первым. Сплетничали. Осуждали. Иногда плакали — но не по-настоящему, а так, для вида.

Земля под ногами дышала. Медленно. Со скрипом. Как старый дед, которому снится, что он молодой, но он уже давно не уверен, что это сон. Время от времени земля выпускала из себя маленькие пузыри — не то газы, не то воспоминания, — и пузыри эти лопались с тихим звуком «пфух», разлетаясь на осколки чьих-то неслучившихся судеб.

Небо над Псеварианным лесом было низкое и липкое, как варенье, которое слишком долго стояло на солнце. Облака в нём не плыли — они ползли. Медленно, тяжело, цепляясь друг за друга краями, будто им было стыдно за то, что они вообще существуют. А между облаками то и дело проглядывала Пустота. Обыкновенная. Та самая, которую потом украдут Шлабикусы. Но об этом пока никто не знал, и Пустота висела себе спокойно, как бельё на верёвке, и никого не трогала.

Где-то в глубине леса журчал ручей. Но не журчал, а скорее вздыхал. Вода в нём была прозрачная, но не настолько, чтобы в неё смотреть — если долго смотреть, можно было увидеть себя. А увидеть себя в Псеварианном лесу означало потерять себя. Поэтому все старались смотреть в сторону. Или вверх. Или вообще никуда.

Тропинки здесь не вели. Они предлагали. И очень обижались, если ты отказывался. Одна тропинка могла привести тебя к болоту, передумать на полпути и вывести к одинокому дубу. Другая — увести в чащу и там раствориться, оставив тебя одного с мыслью: «А я вообще куда шёл?». Третья — просто исчезала, как будто её никогда и не было, и ты стоял, как дурак, посреди ничего, и слушал, как листья шепчутся у тебя над ухом: «Лошара. Лошара. Лошара».

И вот в этом самом лесу, где всё было не так, как надо, где даже тишина имела запах и вкус, где каждый куст мог оказаться чьей-то бабушкой, — в этом самом лесу жил Тляпс.

Тляпс проснулся от того, что его левая пятка начала громко декламировать стихи Пушкина на языке варёных раков. Это был верный знак — пора вставать.

Он выполз из-под одеяла, которое, к слову, было сделано из слежавшихся окурков и лунного света, и посмотрел в окно. За окном простирался Псеварианный лес. Деревья там росли корнями вверх, а листья шептали непристойности прохожим. Но Тляпса это не смущало. У него была Цель. Великая и нелепая.

— Надо доназыблеть губарей обыкновенных, — пробормотал Тляпс, натягивая на голову кастрюлю. — Иначе Шлабикусы невесть что ужасное удумают. Невесть что проказное.

Он вышел на крыльцо. На крыльце сидел Гмырь — местный философ и по совместительству табуретка. Гмырь молчал, потому что у него не было рта, но его глаза выражали вселенскую скорбь и лёгкое несварение.

— Гмырь, — сказал Тляпс. — Я иду в лес.

Гмырь моргнул. Это означало: «Ты идиот, Тляпс, но я тебя уважаю».

Тляпс зашагал по тропинке, которая постоянно меняла своё мнение о том, куда вести. Сначала она вела к болоту, потом резко передумала и повернула к одинокому дубу, который рос вниз головой и продавал билеты на фейерверк из собственных желудей. Тляпс купил билет. Он не знал зачем. Просто в Псеварианном лесу иначе нельзя — если тебе что-то продают, ты обязан купить, иначе тебя заставят слушать лекцию о вреде солипсизма.

Вскоре он вышел на поляну. На поляне стоял Шлабикус. Обычно Шлабикусы — это такие существа, которые выглядят как помесь мокрой тряпки и плохого настроения. Но этот был одет в смокинг и держал в руках чемодан.

— Тляпс, — прошипел Шлабикус. — Ты пришёл слишком поздно. Мы уже украли Пустоту.

— Какую Пустоту? — не понял Тляпс.

— Обыкновенную. Ту, которая между ушами. Теперь все губари обыкновенные будут думать, что они — это не они, а мы — это они. И наоборот.

Тляпс почесал кастрюлю. Это была плохая новость. Без Пустоты губари обыкновенные могли начать размножаться почкованием или, того хуже, устроиться на работу.

— А зачем вам это? — спросил Тляпс.

— Затем, — ответил Шлабикус и открыл чемодан. Из чемодана вылетели бабочки, но не настоящие, а из сыра. Они закружились вокруг головы Тляпса и начали петь хором: «Тляпс — это не Тляпс, Тляпс — это мы».

Тляпс понял, что дело дрянь. Он схватил первую попавшуюся ветку, но ветка оказалась змеёй, а змея — просто веревкой, а веревка — ничем. Рука прошла сквозь.

— Ты уже начинаешь исчезать, — захихикал Шлабикус. — Скоро ты станешь просто воспоминанием о запахе мокрой шерсти.

И тут Тляпс сделал то, что делают все герои в отчаянной ситуации. Он сел на землю и начал громко считать до трёх, но сбился на полтора.

— Полтора! — закричал он. — Полтора Тляпса!

И это сработало. Потому что в Псеварианном лесу математика — это не наука, а оружие. Шлабикус поперхнулся бабочкой из сыра и начал таять, как мороженое в микроволновке.

— Ты ещё пожалеешь! — кричал он, стекая в землю. — Мы вернёмся! Мы станем твоими тапками! Мы будем шептать тебе по утрам, что ты забыл надеть штаны!

Тляпс не слушал. Он смотрел, как из земли прорастает маленький, дрожащий Губарь обыкновенный. Губарь посмотрел на Тляпса и сказал:

— Спасибо. Но ты всё равно не доназыблел.

— Я знаю, — вздохнул Тляпс. — Я никогда не доназыблю. В этом и смысл.

Он пошёл домой. По дороге тропинка попыталась его съесть, но подавилась кастрюлей. Гмырь на крыльце всё ещё моргал. На этот раз в его глазах читалось: «Ну что, нанызблел?»

— Нет, — ответил Тляпс. — Но Шлабикусы теперь боятся числа полтора.

И они сидели молча. Потому что иногда слова — это просто шум, а шум — это просто Пустота, которую никто не украл. Пока.