Te tikanga o te ora

Глава 1

Te tikanga o te ora*

***

Посвящается сильной и женственной Екатерине Вилковой.

С Днем Рождения! Большое спасибо моей ненаглядной сестре Сашуле

за консультации по медицине!

*** В коридоре душно и пахнет котами, с удовольствием делаю шаг через деревянный порог и оказываюсь в царстве свежего белья, лаванды и постимпрессионистов - в юности сестры увлекались живописью, и соседи поговаривают, что на чердаке где-то еще лежат написанные дружными бабушками картины. Мария была большой поклонницей реализма, ее часто можно было заметить сидящей на белых ступеньках и тщательно выводящей линии городских построек.

А вот у Анны все время получалась фантастическая живопись, как она ни старалась - сядет рисовать дерево в Екатерининском парке, а выходит летучий зеленый корабль, весь увитый растениями с капитаном Дуболомом на верхней палубе.

Злится, вытирает кисточки прямо о платье, грунтует холст заново, бежит на центральный холм перерисовывать усыпальницу адмиралов. Через час делает три шага назад, разглядывая точную копию величественного здания, в котором похоронены Лазарев, Корнилов, Ушаков и Нахимов - плиты инкерманского камня, витражи, черные колонны под полукруглыми сводами - а на холсте пещера.

Натурально, пещера, соседка рассказывала, она видела. Огромный такой каменный тролль, во рту у него грот, а в гроте - небольшой городишко, золоченые шпили башен, узкие увитые плющом улицы, булыжные мостовые, ярмарки и флаги. И очень теплый климат, по всей видимости, женщины в багровых летучих платьях, а мужчины в белых килтах, разве может быть холодным дыхание пещерного тролля. Соседка прикрывает рот ладонью - ну это ж надо же, что ляпнула.

- До последнего очень хорошо держалась, а потом стала сдавать, - Мария Ивановна вытирает белые руки о фартук, с фартука на пол сыплется мука, но она не замечает. Заглядывает в глаза, вытаскивает из шкафа мои персональные серые тапочки, суетливо хлопочет в коридоре.

Это мой двадцать пятый вызов за сегодня, напарница по участку приболела, в городе эпидемия гриппа, работать некому, приходится подменять. Голова кружится, в животе целый оркестр шотландских волынщиков празднует Хогманей, перед глазами плавают желтые рыбы. Ну ничего, скоро отпуск. Полгода всего осталось. Совсем недолго.

Анна Ивановна сидит в кресле у окна, на мое приветствие не отвечает. Пульс аритмичный, давление 180 \100, уже несколько дней чувствует сильную слабость, сердце ноет, из дома не выходит. Такое и раньше у нее бывало, таблетку валидола под язык с утра уже положила, но Мария Ивановна на правах старшей сестры настояла на вызове врача.

Выписываю направление на ЭКГ. От старости мы не лечим, Анне Ивановне в феврале 79 стукнуло, военное поколение, битое-перебитое. Они со старшей сестрой приехали в Севастополь после второй обороны откуда-то с Камчатки - город восстанавливать. Расчищали улицы, строили заново здания — вот и пригодились таланты художников. Работали штукатурами-малярами в две смены, домой, в комнатку семь на восемь метров, возвращались только переодеться и поспать, снова бежали на строительные леса.

“Севастополь не строят. Скорее всего, Как гранитную песню, Слагают его!” - вспоминаю строчки чудесного кубанского поэта Николая Доризо.

Мария Ивановна приносит большую серую кружку со своим фирменным противопростудным чаем - сегодня это лимон, корица, имбирь и, кажется, шиповник. К чаю прилагается тарелка с пирожками - голодным меня из этого дома не выпустят ни за что и никогда, смеемся мы с сестрами.

На самом деле, смеется Мария Ивановна, а Анна в этот раз не спешит подхватывать - кутается в белый пушистый плед, поджимает тонкие девичьи ноги под себя и прикрывает глаза. Седые волосы топорщатся над спинкой кресла, и она становится похожа на белого замерзающего воробья, которого я нашел в сугробе в Челябинске и принес домой - греть и кормить. К концу марта Кеша уже вовсю скакал по подоконнику, ничуть не боялся кошку Алиску, а к маю совершенно обнаглел, и прилетал домой только поклевать семечек.

Улыбаюсь. Ну вот и здесь, значит, будем греть и кормить. Обычную еду она точно не станет, люди ее возраста чаще питаются тем живительным эликсиром, которым богаты воспоминания. Чем ярче, тем лучше.

Подмигиваю Марии Ивановне, сейчас будем возвращать к жизни Вашу мнимую больную.

- А расскажите мне, Анна Ивановна, как своему лечащему врачу, в какие наряды Вы одевались в молодости? А то нынешняя молодёжь ничего в платьях не смыслит, все какие-то лохмотья разной степени мешковатости, даже и посмотреть не на что, то ли дело - Ваше поколение, вот Вы точно знали толк в женственности.

Шито белыми нитками, но срабатывает. Седой воробушек приоткрывает глаза и смотрит на меня откуда-то очень издалека. Заварил эту кашу, осталось только добавить в нее изюма и сахара, да съесть. Полными тяжелыми ложками, до самого дна, всю. Такая работа, та, которая не про лекарства в том числе.

Внезапно улыбается - да так солнечно, словно солнце льется из тяжелых грозовых туч жидким золотом прямо в море.

- А что просто так рассказывать, касатик. Давай мы тебе покажем. Машуля, поможешь мне, я что-то себя нехорошо чувствую с утра, верно, финики в варенье все-таки были гниловатые, правильно ты говорила, не стоило их добавлять. Принеси молодому человеку красный чемодан из кладовки, только от пыли там смотри не задохнись, полвека, поди, лежит нетронутый.

Мария Ивановна отворачивается, украдкой вытирает уголки глаз от непрошеных слез. На кухне звенят ключи, открываются тайные двери, я запоздало спешу на помощь, и вскоре мы втаскиваем в комнату темно-бардовый чемоданище с двумя блестящими пряжками на кожаном боку.

Пыли внутри не обнаруживается совсем. Мария Ивановна раскладывает на чистом деревянном полу белую простынь, и начинает выкладывать на нее послевоенные сокровища, пересыпанные лавандой и нафталином. Всплескиваю руками, какая красота, воротнички-то, воротнички! Это ручная вышивка, Вы сами вышивали, Анна Ивановна? Неужели? А пояса... Вот с такими талиями девушки на самом деле существуют?

Сестры дружно заливаются - уже в два голоса - в басистый утробный хохот Марии серебристым колокольчиком вплетается смех Анны Ивановны, впрочем, нет, до Анны Ивановны там еще расти и расти, то есть стареть и стареть, сейчас смеется Анюта, которая едва отмывает шпатлевку от тонких пальцев, впрыгивает вот в это, светло-голубое до колена, шелковое, с широким синим поясом, к нему, конечно, прилагаются черные туфельки на каблучке и шляпка, только не сохранились, да и где бы их хранить в двухкомнатной сталинке, разве что под потолком привязать, прыскает Машенька, представив себе туфли, парящие над диванами и столами. Впрыгивает и бежит бегом на танцы в Артбухту.

Мария Ивановна входит во вкус, и вот уже простыню берет во владение целый рой разноцветных бабочек - лазурные юбки, ослепительно белые блузки, кружева, батист, ситец в яркий цветок, крупные тяжёлые пуговицы.

А вот это - белое, с большими карманами, тогда только выходили в моду такие, и я сразу сшила себе. Так хотела такие карманы, чтобы можно было всякую ерунду с собой таскать, кисточки там, камушки с моря, раковины - тянет прозрачные тонкие руки румяная Анна Ивановна, мы быстро подхватываем платье в четыре руки и кладем ей на колени.

Одно удовольствие смотреть, как она с любовью разглаживает складки ткани, словно любимую кошку ласкает. Мы переглядываемся с Марией Ивановной над спинкой кресла, и улыбаемся друг другу, кажется, сработало.

-Погодите, что-то осталось в карманах, Машуль, не все выложили, когда перебирали и укладывали, вот простофили, - смеется Анна Ивановна и достает из широченных карманов (правда, самое то, чтобы носить в них кисточки, морскую гальку, краски, раковины и сухие вымытые морем ветки для будущих поделок) пачку желтых страниц, исписанных светлым убористым почерком. Анна Ивановна снова бледнеет, я отвожу глаза в сторону - видимо, очень личная переписка.

- Нет, нет, что Вы, Лешенька, совсем не то подумали, - разглаживает бумагу Анна Ивановна. Это я в молодости бумагу марала от делать нечего, вот и осталось...

Еще на Севере, до переезда, стали мне мерещиться разные города и люди в этих городах, нездешние такие, чуднЫе. Я не сразу поняла, что это один и тот же мир, а когда поняла, ужасно разозлилась. Время такое было... война. А у меня в голове вот эта ерунда крутится - стою на заводе у станка, собираю детали, и вдруг - словно в лесу.

Тяжелые такие темно-зеленые листья, мало воздуха и совсем мало света, сырость кругом. Я пробираюсь по этому лесу, несу огромный рюкзак в деревню в самом сердце чащи - потому что откуда-то знаю, что там эпидемия, дети стали просыпаться по утрам и обнаруживать, что гаснут их te tikanga o te ora. Не знаю, как иначе сказать - такие маленькие зеленые ящерки, у каждого человека в деревне живет одна под потолком хижины. Они фосфоресцируют, освещают дом. Чем больше семья, тем больше в таком доме света, получается, а в тех местах это очень важно, полог леса такой густой, что не пропускает солнечных лучей. И на охоту, и по грибы древесные для похлебки на вершинах деревьев, и в гости в соседнюю деревню они ходят с этими ящерками на плече - путь освещают.

Бегу сквозь эту чащу, только вода в сапогах чавкает, потому что они гаснут, замирают, становятся камнями и дети после этого... - Анна Ивановна прикрывает сморщенной ладонью глаза, - просыпаются совсем иными, равнодушными, вялыми, ничего не едят и ничему не рады. А у меня в рюкзаке, представляете, патефон и пластинки. Килограмм на семь рюкзачок, но я бегу так вторые сутки, и уже падаю замертво от усталости.

Заставляю себя продолжать двигаться, но получается плохо, и в этот момент с самого неба, сквозь листья, с шумом и ветками падает на меня сиреневая птица с яркими бирюзовыми перьями. Я смеюсь и плетусь из последних сил ей на встречу, потому что это же Сиринушка, вот не ожидала, прилетела-таки, умница, за мной, сейчас над лесом полетим, и все будет гораздо быстрее.

Прихожу в себя, оказывается, стою у станка, во всем цеху работа встала, бригада вся собралась вокруг меня, хохочет. Бригадир Василь Василич пополам сложился от смеха, пальцем на меня показывает, ну что, говорит, Анчутка, мы все по домам, а ты на ночную смену остаешься, не наработала на отдых. И на стол с готовыми деталями показывает, а их там пять всего и есть.

Злая я тогда была на эти наваждения, но заметила одну вещь - если их записывать, то наяву они мучить перестают, только снятся иногда. А потом и сниться вовсе перестали, зажила нормальной жизнью, человеческой.

Я опускаю глаза на часы - мне давным-давно пора домой, засиделся. Благодарю хозяек за чай с пирожками и интересную беседу, напоминаю о завтрашнем ЭКГ. Помогаю старшей сестричке сложить и собрать разноцветный ворох платьев обратно в чемодан и отнести его на кухню, в чуланчик. Желтые страницы с описанием придуманного мира и приключений в нем, Анна Ивановна оставляет себе, почитаю, говорит, Лешенька, перед сном, вспомню бурную молодость.

Утро субботнего дня начинается не со звона колоколов соседней церкви, а со звонка Марии Ивановны. Сразу понимаю, в чем дело, и, несмотря на тепло в комнате, меня пробивает холодный пот. Засовываю ноги в джинсы, натаскиваю через голову первую попавшуюся мятую футболку, нахожу кроссовки, хватаю с вешалки рюкзак и крутку, выбегаю за дверь.

Бегу через центральный холм по ступеням вверх, по ступеням вниз, сердце рвется из груди, бестолковое, может, ошиблась Мария Ивановна, может, успею еще.

Врываюсь в квартиру, из которой вышел вчера в звездный крымский вечер, дверь не заперта, прыгаю по солнечным квадратикам на полу прямиком в комнату с креслом, некогда тапочки, не время для чая.

И замираю перед Анной, которая так и застыла в кресле, смотрит куда-то вдаль, за окно. Некуда было торопиться, бледная с синевой кожа, застывшие зрачки. Подношу ко рту младшей сестрички зеркальце, поверхность остается кристально чистой. Проверяю пульс. Ничего.

Мария Ивановна молча стоит рядом, с момента своего звонка она не произнесла ни слова.

Я делаю все, что должен в таких ситуациях делать врач - меряю давление, свечу фонариком в глаза. Оформляю необходимые бумаги, помогаю Марии Ивановне вызывать похоронную бригаду. Дожидаюсь, пока приедут два вежливых парня в костюмах, помогаю перенести то, что осталось от хохотушки и сочинительницы сказок в соседнюю комнату на стол.

Возвращаюсь за своим рюкзаком, собираю в него документы и вещи. На полу лежат - разлетелись веером - желтые страницы вчерашней рукописи. Начинаю собирать - и вдруг вижу на одной из них свежую запись. Она сделана другим почерком и написана лиловыми чернилами, пересекает бледно-голубые буквы Анны Ивановны наискосок.

Ana trolls kua whiti te rohe, me te e tahu i te whakapaipai. Hohoro hoki.

Достаю смартфон, подхожу к окну. Давай, друг гугл переводчик, никогда тебя не любил толком, а сейчас выручай. А, ага, вот. Маори, оказывается.

Пещерные тролли перешли границу и жгут столицу. Срочно возвращайся.

На подоконнике дрожит на ветру крупное бирюзовое перо, вот-вот улетит высоко в небо. Протягиваю руку, ловлю, кладу себе в карман. Не нужно никому об этом больше знать, а мне просто необходимо.

Необходимо, чтобы больше никогда не забыть - за мной, конечно, прилетят на черных как уголь, грифонах, потому что в скалистых землях у Древних Болот водятся только черные. Других там и не было никогда.

_______________________________________________________________

* Te tikanga o te ora ( маори) - смысл жизни