Сын Ильича

Глава 1

Граница Российской Империи, под Брест-Литовском. Товарный вагон. Осень 1905 года.

Поезд стоял на запасном пути, как брошенная детская игрушка. Внутри вагона, пропахшего пылью и страхом, Владимир прижал ладонь к стеклу окошка, за которым маячили силуэты жандармов с фонарями. Родина избавлялась от смутьянов без славы и комфорта.

— Надя, — он обернулся к жене, бледной, как бумага его прокламаций, — они не пропустят нас обратно. Николай решил задушить революцию в её колыбели.

Надежда, сжимая живот, где уже бушевали схватки, усмехнулась:

— Не колыбель, Володя. Инкубатор.

Где-то за Уралом, в неизвестном будущем, грохнул выстрел... Откуда им знать об этом?

Но вагон дёрнулся, и она вскрикнула — не от боли, а от ярости. Их перегнали на очередной запасной путь, как будто не решались вытолкнуть за пределы страны надоевших всем смутьянов.

Ребёнок родился под стук колёс, в три часа ночи, когда поезд снова куда-то перегоняли. Владимир, дрожащими руками принимавший сына, разрезал пуповину перочинным ножом, которым теперь чаще резал сало, чем вскрывал письма.

— Александр, Саша, — прошептала Надежда, оборачивая младенца в платок с вышитыми в дороге серпом и молотом. — В честь твоего брата, Володя, хорошо?.

Владимир молчал. В его глазах, привыкших к кумачовому пламени митингов и свету тусклых керосиновых ламп над рукописями, отражалось нечто новое — страх будущего.

— Он не должен стать нами, — сказал он, глядя, как сын сжимает крошечный кулачок. — Пусть лучше станет… инженером... учёным... агрономом. Строит, а не разрушает.

Перед тем как вагон тронулся наконец в сторону границы, к ним зашёл пограничник — не жандарм, не чиновник, а простой солдат с лицом, изъеденным оспой.

— Счастливого пути, господин Ульянов, — он шутливо поклонился спящему младенцу. — А вот ему, Владимир Ильич, Надежда Константиновна, уж не побрезгуйте… — Солдат достал из кармана сухарь из черного русского хлеба и сунул под одеяло, в маленькую ручку.

Владимир хотел было швырнуть такой подарок на рельсы, но Надежда остановила его:

— Оставь. Это нашему сыну от Родины. Хоть это.

Когда поезд тронулся, солдат выпрыгнул из вагона и крикнул вдогонку:

— Научите его… хлеб, это жизнь! Это важнее железок!..

Когда Швейцария встретила их утренним дождём, Владимир высунулся из вагона. Теперь - обычного, пассажирского, с узкой нерусской колеёй внизу. Вдали, за восточным туманом, представлялись ему бесконечные контуры покинутой Родины — страны, где его имя теперь значилось в списках после слов «изменник, изгнанник».

Ему не стать Лениным, ведь теперь не будет ни Ленского расстрела, ни волн революции. Император зачистил страну.

Младенец в купе заплакал.

— Тсс, Сашенька, — Надежда прижала его к груди. — Ты сделаешь то, что нам не удалось. Без крови.

Владимир закрыл глаза. В ушах звенело: то ли от свиста паровоза, то ли от эха давнего выстрела на Семёновском плацу, где погиб его брат - теперь тёзка своего племянника. Россия теперь будет иная. Начинают править не люди, а машины. Ему придётся с ними как-то говорить. Сыну, не ему...

Его пустят домой, их нет.

*** «Революции пожирают своих детей. Но иногда дети рождаются, чтобы революции пожирали сами себя». (Из дневника Н.К. Ульяновой-Крупской. Берн, 1906 год)

***

Берн. Квартира на улице Крамгассе, 1913 год

— Ты что, совсем спятил?! — отец швырнул на стол пачку писем с российскими марками. — Собрался в страну, где тебя ждёт петля или рудник?

Саша стиснул в руке какую-то шестерёнку. На столе перед ним лежал чертёж «гидроплуга» на листе, склеенном из обёрточной бумаги.

— Но папа, в Саратовской губернии голод… — мальчик показал на стену, где Владимир Ильич отмечал на карте важные события. Там красными флажками вдоль Волги были приколоты газетные вырезки: «Хлебные бунты. Подавлены полицией. Военно-полевые суды Столыпина.»

— Голод?! — Ульянов-старший ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнула пепельница. После переезда он закурил и никак не мог бросить. — Да ты знаешь, что такое настоящий голод? Когда вместо хлеба едят опилки с клеем? Когда…

— Володя! — мать, резавшая хлеб тонкими экономными ломтиками, резко обернулась. — Он всего лишь хочет помочь. Как ты в его годы. Другим путём...

Владимир замер. Его пальцы нервно перебирали русские письма.

— Помочь ты сможешь только одним способом, — он сунул сыну брошюру с заголовком «Аграрный вопрос и революция». — Учись и делай. Но не для них. Для тех, кто придёт после.

Школьная теплица.

— Ульяно́фф опять со своими мутантами! — одноклассники тыкали пальцами в горшки, где колосилась пшеница с фиолетовыми зёрнами. — Смотрите, русский Франкенштейн!

Саша, не отрываясь, записывал наблюдения: «Гибрид швейцарского сорта и волжской полбы. Устойчив к засухе». Семена он выменял у беженки из Симбирска — за пару отцовских книг, он и не заметил.

— Отстаньте, — пробурчал он, когда один из мальчишек пнул горшок. — Это для людей.

— Для каких ещё людей? — засмеялись те. — Для твоих пьяных мужиков?

Удар прилетел к обидчику неожиданно. Саша, никогда не дравшийся, вцепился в его волосы.

— Довольно! — Учитель ботаники растащил их. — Ульяно́фф, завтра к директору. И уничтожьте эту лиловую дрянь!

Ночью Саша тайком высадил уцелевшие ростки за городом. Наутро отец, разглядывая синяк под глазом сына, протянул гаечный ключ, приложить холодное:

— Запомни: идеи сильнее кулаков. Но иногда без кулаков не обойтись.

Парк у реки Ааре. 1923 год.

— Ты предатель! — Владимир, всё ещё крепкий в свои 53 года, пнул в сердцах велосипед сына. — Служить царским холуям?!

Саша только что показал ему газету:

«Император Алексей объявляет конкурс аграрных проектов». Рядом с нею, в папке, лежал его диплом Цюрихского университета — красная корочка с золотым тиснением «Бакалавр биомеханики».

Только что родители обнимали новоиспечённого выпускника, и вдруг такая реакция отца. Как же его обидела Родина...

— Это не служба, папа. Это шанс! — Он ткнул пальцем в паровые опылители, механические сеялки, сноповязалки, иллюстрировавшие объявление. — Я могу спасти миллионы…

— Миллионы рабов! — отец в ярости не видел ничего, кроме самодовольного лица молодого монарха. — Ты удобряешь почву для их тюрем!

Мать вставила тихо:

— Пусть сам решит, Володя. Он не наш солдат.

— Солдаты гибнут, Наденька! — отец развернулся уходить. — А предатели… сгниют заживо.

Берн. Железнодорожный вокзал. 1925 год.

— Ты всё ещё можешь остаться, — Надежда поправляла сыну шарф, как в детстве. — У тебя тут лаборатория, друзья…

Саша молчал. В кармане пальто лежало письмо Марии, агронома из Саратова: «Приезжай. Наши поля умирают.»

Ильич, куривший у колонны, бросил под ноги сыну свёрток:

— Возьми. На память о своем старом дураке.

Внутри оказалась книга «Капитал» с отцовскими пометками на полях и… мешочек семян. На пожелтевшей этикетке дрожал почерк отца: «Сорт „Надежда“. Для голодных».

Поезд тронулся. Саша высунулся в окно, чтобы крикнуть «прощайте», но увидел лишь спину отца — упрямую, несгибаемую, уходящую в туман. Мать махнула рукой и заплакала.

*** «Мы рвём корни прошлого, чтобы посадить будущее. Но что вырастет — колос или чертополох?» — Из письма Н.К.Ульяновой-Крупской сыну. 1926 год.

***