СЦЕНАРИСТ ИЗ МЕНЯ НИКАКОЙ...

Глава 1

Проба пера в написании так называемых сценариев.

СЮРЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ, НАВЕЯННАЯ СНОМ

« Неизвестные страницы истории или два октябрьских дня Петроградского ЖКХ »

Действующие лица:

- историк – мужчина неопределенного возраста в мантии, в руках томик «Истории», написанной Карамзиным и Библия, полная закладок

- оппонент историка – молодой человек лет 20-ти с «ноутбуком» в руках и сотовым телефоном у уха, лохматый

- спящий БОМЖ – мужчина неопределенного возраста в кожаных джинсах

- Александр Федорович – мужчина лет 35-ти в военном френче, адвокат

- Владимир Ильич – мужчина лет 37-х в черном костюме с повязкой вокруг щеки, тоже адвокат

- Коба – мужчина лет 32-х в военной гимнастерке, недоучившийся семинарист кавказской национальности

- слесарь – мужчина лет 50-ти с вантузом в руках и «ершом» через плечо

- дворник – мужчина лет 75-ти с метлой и под хмельком, из кармана торчит бутылка

- секретарша Александра Федоровича – барышня лет 25-ти с блокнотом в руках, карандашом за ухом и папиросой в зубах

- секретарша в «штабе революции», взлохмаченная пожилая женщина, лет 55-ти, в гимнастерке и шинели на плечах, во рту дымится папироса

- разнополый народ вперемешку с солдатами и матросами, в руках оружие, плакаты и хоругви…

Краткое содержание:

Извечный спор поколений о превратностях исторических процессов в зависимости от сопутствующих и случайных факторов, на примере создавшейся ситуации с жилищно-коммунальными услугами в октябрьские дни 1917 года в Петрограде.

Действие 1 - Диалог

В парке Смольного собора прогуливаются историк и его оппонент. Они о чем-то оживленно спорят. Под кустом сирени, одетый в кожаные джинсы, спит БОМЖ

Историк: Вот гляньте, дружок, (показывает на спящего бомжа) спит. Спит, и ни что его не тревожит. Говорят - Человек треть своей жизни, а некоторые из рода Homo Sapiens и больше, проводит во сне.

Оппонент: Да. Ничто и никто его не тревожит. Я слышал, что сны сами приходят и уходят. Говорят, что они бывают двух видов – цветные и черно-белые. Бывает, что они проходят мимо, не заглядывая к нам. А может так происходит потому, что мы не помним своих снов? Интересно – что может присниться вот ему, очень сейчас модному представителю из, как Вы учитель заметили, «рода Хомо Сапиенс»? Историк: Если сон не летаргический, то, скорее всего ему снится бутылка пива…

По-моему, друг мой, мы отвлеклись. Так на чем мы остановились? Этот проклятый склероз. Я тут, намедни, сделал одно важное открытие – склероз не подлежит лечению. О нем попросту забывают.

Оппонент: Мы, учитель, говорили о жилищно-коммунальном хозяйстве. О том, что же все-таки с ним делать? Что на протяжении многих веков человечество не может разгадать две загадки, две теоремы – «теорему Ферма» и «теорему ЖКХ».

Историк: А, вспомнил. Спасибо за подсказку. И все же, батенька, я с Вами не согласен. Жилкомхоз очень молод. Ему всего-то триста лет. Его создал «Отец Отечества». Ну, что скажете?

Оппонент: Паа-аа-азвольте! Общеизвестно, что еще в пятом веке до нашей эры пророк Моисей обязал людей носить с собой лопаточки и закапывать отходы производства своих желудка и страхов. Вот так. Сейчас такую лопатку можно купить даже в «Детском мире».

Историк: Очч-чч-чень странно! Согласно Вашей, батенька, исторической версии получается, что жилищно-коммунальному хозяйству многие тысячи лет… И тогда всемирный, я боюсь произнести это слово, так сказать – потоп?..

Оппонент: Да, да, да! Прозаический порыв водопровода. В то время не существовало, такого как сейчас модного, МЧСа. А товарищ Ной на Шойговом, о, простите, оговорился, своего имени ковчеге, уматал в Турцию любоваться красотами горы Арарат. Там его до сих пор и ищут.

Историк: Великолепно! Умопомрачительно! Но в анналах истории (он перелистывает Библию) этого нет. И эта Ваша версия-теория не укладывается в общепринятые истины…

Оппонент: Извиняйте! Я Вас перебью. Не, не бойтесь, я это не в прямом смысле. Я Вашу речь прерываю. Вот вы, историки, все знаете, выстраиваете исторические хроники, описания событий. А вот, Вы, знаете, что явилось детонатором октябрьского, 1917 года, вооруженного восстания в Петрограде? Что взорвало старый строй? Уверен! Не знаете!

Историк (тихим вопросительно-дрожащим голосом): А-а-аа чч-ттто?

Оппонент: ЖИЛИЩНО-КОММУНАЛЬНЫЕ УСЛУГИ! То бишь – проза жизни, обыкновенный Жил-Ком-Хоз!

Историк: Не понял… Как это – жилкомхоз с его услугами? Этого быть не может, потому что этого не может быть никогда!

Оппонент: Ха, не может быть! В наше время и в нашей стране – все может быть.

Их словесная перепалка доносится до, спящего под кустом сирени, бомжа, одетого в кожаные джинсы. Он шевелится и переворачивается на другой бок.

Ему снится:

Действие 2 – Холодно

По комнатам «Зимнего», в вязаном женском платке, ходит, разговаривая сам с собой,

Александр Федорович.

А.Ф.: Что же делать? Что же делать? Немцы там у меня берут Нарву, а я здесь! В «Зимнем»! Без тепла! Без воды! Без света! Последний метр своих денег на свечи истратил. И они (показывает рукой через окно в сторону Петропавловки) называют «Зимний» «Домом высокой, исторической культуры быта»! Где, ты, мечта моя заветная – побывать во Франции. А, если здорово повезет, то можно и остаться. Эх, мечты-мечты!

(Он заглядывает под стол, под стул, открывает дверцы многочисленных шкафов и секретеров – что-то ищет)

А.Ф.: Где же эта пророческая лопатка? Просто хочется рвать и метать! Рвать и метать! Служишь им тут, служишь. Так, глядишь, и заслужишься…

Входит секретарша. У нее в руках блокнот, за ухом карандаш, дымится во рту папироса.

А.Ф.: Черт знает, что творится! Воды нет. Пардон, мадам, но в сортир даже не сходить, руки не помыть. Я уж не говорю о таком понятии, как «принять ванну». А так хочется.

Позвоните в «Смольный». Где вода? У нас с ними, как-никак, а Договор заключен на аварийное и техническое обслуживание…

Секретарша: Так, это, Александр Федорович, узел связи еще вчера телефоны отключил. За неуплату междугородних разговоров с Могилевом. Да, Вы ж еще и Вашему другу Лавру звонили на Дон.

А.Ф. Вот так всегда. В самый нужный момент. Пакостники. Ладно, идите туда – к ним, в Смольный. Пусть дадут (тяжело вздыхает)… хотя бы кипяточку.

И еще, милочка – возьмите, на всякий случай проездной. На дворе, черт побери, первая в 20 веке перестройка. (Протягивает секретарше чайник)

(Секретарша, взяв чайник, и усмехнувшись, уходит)

Александр Федорович подходит к столу. Достает из стола фотографию родителей. Долго смотрит на нее. Потом открывает ящик стола и кидает фотографию обратно. Он вздыхает и с грустью произносит:

- Хорошо было папе и маме. У них была любовь, а жить приходится мне. Как найти общий язык с этими, как их? (Он чешет лоб, потом затылок) Ну, которые из «Смольного».

Его лицо морщинится от мыслей. Он начинает быстро ходить по кабинету. Одна рука за отворотом френча, другая рука сжата в кулак.

- Куда катится эта страна? Куда качусь я? Нет, и она и я катимся с грохотом не в анналы истории, а в ее анусы.

Действие 3 – Диалоги о грибах, лопатах и женском «батальоне смерти»

К Смольному подходят Владимир Ильич и Коба. Перед Смольным группируется и толпится народ. Над людской массой, на ветру, колыхаются транспаранты: «ДЕЛО ПОМОЩИ ОТОПЛЯЕМЫМ - ДЕЛО РУК САМИХОТОПЛЯЕМЫХ!», «КАЖДОМУ ЖИЛЬЦУ ПО ГАЕЧНОМУ КЛЮЧУ!»,«ДАЕШЬ ТОВАРИЩЕСТВА КОММУНАЛЬЩИКОВ НА ПАЯХ!», «НЕ ТРОГАЙТЕ ТАРИФЫ! НЕ ВОЛНУЙТЕ ПЛАТЕЛЬЩИКОВ!»

В.И. (держится за перевязанную платком щеку): Проклятые подвалы! И куда только градоначальник смотрит. Все! Все загажено! Спрятаться негде. Листовку «К гражданам России!» написать негде!

( мечтательно) - Хотя, приятно, когда написанную тобой прокламацию или статейку перекладывают на музыку и поют даже в кабаках, - срывается на фальцет - Эта буржуазия все загадила! И чему их только в Сорбоннах учили!? Вот, Коба, помнишь в Сибири? В Шушенском?

Коба: Да, не был я ни в каком Шушенском. Меня и в Турухане неплохо кормили, ты, что забыл?

В.И. (чешет лоб): А мне казалось,… были,… Придется тебя в «Письме к съезду» тихим и нежным словом помянуть. (Они входят в подъезд и идут по коридору) Так вот, была у нас просто лопатка. Моисеева называлась. Я такие у владельцев собак в Лондоне и в Женеве видел. Вот этой самой лопаткой мы и решали проблемы (усмехается), так сказать, внутренних органов.

А как весной все оттает… (мечтательно) … грибы лезли – «Дермюки» назывались. Коба: И у нас они были, даже на снегу росли, эти самые «Дэрмуки». Так ты предлагаешь всем эти лопатки раздать? Они хотят тепла и хлеба. А лопаты мы им дадим… потом, лет через десять – пятнадцать. Всем дадим, хм… и сроки дадим.

Они проходят по коридору и заходят в одну из комнат, рядом с которой стоит часовой. Его голова клонится к стволу винтовки.

Следом за ними к Смольному подходит секретарша Александра Федоровича. В руках у нее чайник. Она волнуется и глубоко дышит. Постояв минуту в нерешительности, она раскуривает папиросу и поднимается по ступенькам.

От ветра она укрывается за одной из колонн, и замирает в удивлении, уставившись на приклеенное к колонне объявление, написанное на тетрадном листке. Она читает:

«Очаровательные и благородные девицы приедут на дом к солидным, респектабельным мужчинам, если те помогут им сделать на завтра уроки по арифметике, чтению, географии и рисованию. Можем общаться по-французски».

Молодая женщина выдавливает из себя:

- Сойти с ума, - и дальше шепотом, - Да, только где его взять?!

Охрана Смольного на нее не обращает внимания, занимаясь подсчетом нанизанных на штыки их винтовок бумажных пропусков. Они их снимают, более или менее целые аккуратно сворачивают и кладут в карманы: «Зачем зря энтому добру пропадать – на самокрутки пойдеть», - говорит один из солдат охраны.

- «Ага. Ента ты правильно говоришь, - отвечает ему второй охранник, - а то все гозета да гозета. Слюна аж черная от ентой ихней «Правды».

Секретарша идет по коридору, по которому снует множество людей. Она озирается по сторонам и негромко разговаривает сама с собой. Разговор состоит из одной и той же фразы:

- Безумству храбрых поем мы песню, безумству храбрых поем мы песню… Безумству храбрых... безумству храбрых… Безумству храбрых, - она останавливается, расстегивает свое пальто, поправляет лиф, задумывается и завершает фразу громким истерическим голосом, - Безумству храбрых - нужен психиатр! Во!

Возле одной из дверей дремлет часовой.

Секретарша толкает его ногой: « Не спи, служивый! Коммунизм проспишь!»

Не дожидаясь, пока солдат проснется, она открывает дверь и, прижимая чайник к груди двумя руками, проскальзывает внутрь помещения.

В большой комнате за огромным столом, покрытым зеленым сукном, сидит, одетая в гимнастерку и накинутую на плечи солдатскую шинель, пожилая женщина. Из одного угла рта она перекатывает в другой дымящуюся папиросу. Женщина кому-то диктует по телефону:

- Нет, нет, товарищ Сергей! Так и давайте в номер, как я вам диктую – К глубокому разочарованию и неудовольствию коммунальных служб, в конце года, и как всегда внезапно для них, снова наступит зима, - она делает паузу, выпускает к потолку дым и продолжает, - Вы меня поняли? Все записали? Очень хорошо. Что вы говорите? Существуют народные приметы? И что по этому поводу скажет товарищ Коба? Товарищ Коба скажет, что в приметы он не верит, а совпадения ему уже надоели. Пиши, как сказано. И бикицер!

Она кладет трубку и внимательно смотрит на вошедшую. Поднявшись со стула, она подходит к секретарше, обходит вокруг нее и тщательно осматривает, к чему-то приглядываясь:

- Душенька, - обращается пожилая дама, - Вы не находите, что надели слишком обтягивающее платье? Как, Вы, в нем ходите, ведь невозможно же дышать!

Остолбеневшая секретарша еще плотнее прижимает чайник к груди и еле-еле лепечет:

- Так оно же только бедра обтягивает. Выше пояса слегка открыто, - она ставит на стол чайник и распахивает шире свое пальто, - вот смотрите – только грудь прикрывает.

- Да не в Вас дело, душенька, - повышает голос женщина, - Вы же находитесь в штабе нашей революции, где полным-полно солдат и матросов. Вы на них посмотрите – как им дыхание сперло!

А им еще с Машкиным «Батальоном смерти» воевать. Ты представляешь, что они с ним сделают.

- Какой Машки? Каким «Батальоном смерти»? – секретарша находится в полуобморочном состоянии.

- Какой Машки? – смеется старуха, - Марии Бочкаревой. Ты, вообще-то, кто будешь, душенька, и откелева? Зачем пришла? Говори мне. Я тут за секретаря. Всякие дела веду, на телефонные звонки отвечаю. Она прикуривает новую папиросу.

- Я от Александра Федоровича пришла, за кипятком. Договор у нас с Вами на техническое и аварийное обслуживание, а ваши воду в «Зимнем» отключили. Вот я и пришла.

Из-за окна доносятся стук каблуков по мостовой и песня:

- Эх, яблочко, куды ты котисся

К Бочкаревой попадешь – не воротисся!

Эх, яблочко, да на тарелочке,

Если «Зимний» мы возьмем – будут девочки!

Дальше несется пронзительный свист и гомерический хохот. Песня и стук каблуков затихают.

Действие 4 – О революционной любви и совести

В комнате, в которой общаются молодая и пожилая секретарши, из смежной комнаты приоткрывается дверь. Слышны громкие голоса.

- Что значит ругаться!? На то она и власть, чтобы ругаться.

Заходят Владимир Ильич и Коба. Они оживленно разговаривают, ни на кого не обращая внимания.

В.И. – Слушай, Коба, мы будем строить новый мир. Так?

Коба – Так. Ну, и что?

В.И. - А то! Новый мир, новое понимание, новые понятия, новые русские, которых мы назовем «советские». Так? Так. Так. Что им в первую очередь потребуется? А? Все новое. Я тебя, Коба, спрашиваю. Что им понадобится?

Коба – Новый лексикон, я так думаю. Только где они новые слова брать будут?

В.И. - Слушай, а где новые слова Владимир Иванович брал?

Коба- Какой Владимир Иванович? Случаем, это не… (он не успевает закончить фразу)

В.И. - Какой - какой… Знать надо. Владимир Иванович Даль. Автор толкового словаря русского языка. Бестолковый ты у нас, Коба.

Коба на минуту задумался, потом засмеялся:

- Конечно, я бестолковый. У меня же нет «Толкового словаря». Но я так думаю: он ехал в деревню. На глазах у мужиков разбивал пару-тройку графинов с водкой, а потом записывал в книжечку, если, ессессно, успевал спрятаться.

Тут они замечают двух женщин, застывших в позах скульптур из «Летнего сада».

В.И. - Коба! У нас, что сегодня на дворе? Март? Нет, нет. Ты глянь – красотища-то какая?

Коба – Нет, Ильич. Сегодня не март, а октябрь. Хотя надо заметить, что барышня весьма симпатична. Вы, барышня, кто будете? Какого роду-племени?

Секретарша Александра Федоровича продолжала стоять столбом, быстро-быстро мигая глазами. Владимир Ильич направился к ней.

В.И. – Голубушка! Что же Вы молчите? Не переживайте так сильно. Ничего худого с Вами не случится. Вы же в штабе нашей всемирной революции.

Он снимает с лацкана своего пиджака красный бант, делает движение рукой, как будто отряхивает с банта невидимую пыль, и прикрепляет его к платью молодой женщины. При этом он похотливо смотрит на ее вздымающуюся от дыхания грудь. Он гладит женщину по щеке:

- Вот Вы, голубушка, и стали нашей. Коба, угости молодую революционерку своей папироской. Думаю, что вскоре твои папиросы станут знамениты, как и твои усы.

Коба подходит к секретарше Александра Федоровича и вставляет прикуренную папиросу ей в рот.

Женщина автоматически затягивается дымом и приходит в себя. Она резко отходит от Владимира Ильича:

- Вы что себе позволяете? Вы называете себя революционерами, а сами где-то забыли свою совесть, что тыкаете порядочным барышням свои вонючие папироски в рот. А может Вы ее забыли, потому что она у Вас грязная?

Коба – Почему забыли? Почему грязная? А, Ильич? Она смелая - эта барышня.

В.И. – Наша совесть чиста. Мы, просто, ею не пользуемся.

Он смеется. Вместе с ним начинают смеяться и все присутствующие в комнате, включая и секретаршу из «Зимнего».

Действие 4 – Востребованный

В «Зимнем» нервничает Александр Федорович. Появляется секретарша. К ее груди приколот красный бант. Из ее рта торчит папироса «Герцеговина Флор».

Секретарша: Александр Федорович! Была я в Смольном. Ну и место – светло, тепло, кипяток есть… Правда, нам его не дали. Вот, вместо него бумагу прислали. Кстати, Ваше же июльское распоряжение «О разделении Петроградского ЖКХ на управляющие компании

«ЖКХ «ВРЕМЯНКА» и «ЖКХ «РВС СЕРВИС». Вы что, забыли? А еще они просили напомнить, что, если мы им не переведем оплату за предоставленные коммунальные услуги, то они к нам направят судебного пристава – какую-то Аврору… Крейсер. Да, и не Вашими денежными метрами, а золотом или, как они сказали - «откатом… от власти» (дымя папиросой, она уходит).

А.Ф.: Это они так развлекаются. Все в игру играют – «Новый русский буржуй» называется. А еще, судя по их «Правде», плановое хозяйство в жилищно-коммунальном хозяйстве строить хотят. Забыли, что нет ничего более безнадежного, чем плановое хозяйство, - после небольшой паузы, - А я предпочитаю прикрыть реформирование ЖКХ во всем блеске своей славы, чем ждать, когда это реформирование всем наскучит.

Он подходит к окну. Смотрит на Неву, через нее на Петропавловскую крепость.

А.Ф.: Эх, прав был «Буревестник революции» - зачем Герцен своим «Колоколом» Володю разбудил. Спал бы себе и спал, а лучше бы ловил себе рыбу в Волге. Ее там много. Жилкомхоз ему подавай, - задумывается и с легкой иронией, – Этот Володька – надменен, как задира из кабака, и (завистливо) эротичный – вплоть до откровенных призывов. Надо же, выдумал: «Земля - крестьянам!», «Заводы - рабочим!», «ЕВРО – евреям!», «Браки – отменяются! Женщина – наше достояние!»

Заходит секретарша, ее грудь под легкой кофточкой, на которой алеет красный бант, вздымается в волнении. Она подходит к А.Ф. и присматривается к нему.

Секретарша: Александр Федорович! Скажите – а почему Вы постоянно ходите в военном френче, а не носите галстук, как Владимир Ильич?

А.Ф.: Да, беда с этим галстуком. Того и гляди, окунешь его в тарелку с супом… Плюс, еще фанаты будут дергать за него, встречая у дверей…

Секретарша: Они, кстати, Вас там и требуют.… У дверей.

Он поправляет повязку, на которой уложена его рука:

А.Ф.: Я не ранен, нет. Но моя рука парализована от миллиона братских пожатий. Я самый доступный для народа, а посему, раз требуют, так востребуемся! Наши лозунги просты и радостны – никакой идеи в них нет, – смотрится в зеркало. Причесывает «ежик» на голове, - Пришедший к тебе народ – это феерично!

Он идет к народу. Над группой мужчин, вооруженных слесарным инструментом, ярким пятном выделяется транспарант: «Бригада слесарей « ЖКХ «Времянка» ищет работу.

Интим - не предлагать!»

А.Ф.: Эй, мужики! Вы откуда будете?

Голос из группы: Мы? Да мы даже из горла будем!

А.Ф.: (шепотом) Вот они – незаметные герои-коммунальщики…

( из этой группы к нему подходит слесарь с вантузом в руках и «ершом» через плечо, за поясом разводной ключ, из полубеззубого рта вчерашний перегар)

Слесарь: Вот вы, Александр Федорович, еще в феврале говорили, что скоро все граждане России будут свободными. Как это?

А.Ф.: Товарищ слесарь! Брат мой! Ты гражданин России?

Слесарь (ошарашено): Да!

А.Ф.: Иди, товарищ! Иди, брат мой! Свободен!

И тихо, чтобы никто не слышал, произносит: И я свободен…

( слесарь чешет затылок, трясет головой, плюет себе под ноги и, что-то приговаривая, идет в сторону народа)

Слесарь: Их представления о свободе отличаются от моих, и, кажется, я представляю для них угрозу. Ха-ха! Они меня боятся. Хотя для меня они никакой угрозы, сдается мне, не представляют. А, вообще-то, мне с ними скучно и не интересно. Не интересно даже ходить по одному Питеру.

А.Ф. (заходит в подъезд): Так вот, ты, какой, человек будущего! Похоже, здесь все рехнулись!

Действие 5 – Кипяток

В Смольном вокруг телефона ходит Владимир Ильич. Он зол.

В кресле у окна сидит Коба и курит.

В.И.: Замучили ходоки. Там течет, там не течет… Что? Да, когда?

( присаживается, трет под подбородком, поправляет повязку, принимает позу Роденовского «Мыслителя»)

Может в зоопарк сходить? От людей отдохнуть… (Думает)

Эх, Россия, Россия! Этот извечный русский вопрос – что делать?

Страна какая-то погромонеустойчивая.

(обращается к Кобе)

К слову сказать – как тебе из «Зимнего» барышня, которая за кипятком приходила? Слышал? Говорит – холодно, мол, ихнему правительству… Тепла просила…

Коба: Видел, видел, как ты на нее смотрел, как красный бант на ее грудь привешивал. Ты эти «Маевские» штучки брось. За окном октябрь, а не март. Лучше давай думать – что делать будем? Жилкомхозовцы из «Времянки» натуральным рэкетом занимаются.

В.И.: Пойдем, выйдем, а то здесь поговорить не дадут.

(они выходят из здания Смольного и сворачивают за угол)

В.И.: Я тут письмо товарищу Сергею подготовил для публикации. «Как нам реорганизовать Крабжилк». Рабоче-крестьянский жилкомхоз. Нет! Нужны реформы! Нужны! Нужны! Нужны! Вот взять хотя бы ЖКХ. Они же их проводят… Я об этом и пишу.

Коба: Да, ты прав. Только новыми реформами можно поднять старые и очередные реформы. Да, ты прав. Очч-чень грамотное, и, самое главное, очч-чень своевременное решение. Но, Ильич, возникает вопрос – а поймет ли нас народ? А пойдет ли за нами?

В.И.: Да, Коба, и ты прав. Промахнуться в этом вопросе нельзя.

Коба: Правильно, товарищ Владимир Ильич. Только промахнувшись, ты начинаешь понимать – как ты попал!

В.И.: Может, дадим Зимнему кипятку? А то потом не отмоемся. Сашка и его «Времянка», как назло все спецмашины на фронты отправили – дерьмо из окопов откачивать. Война-то – до победного конца! Не хочу обидеть Александра Федоровича, но он не вписывается в рамки нашей революции. ЖКХ ему не по душе. Он так любит комфорт, что не может слушать, как простые рядовые революционеры митингуют о перспективах жилищно-коммунальных услуг – вытирать ноги перед входом в подъезд или не вытирать, производить уборку в подъездах или не производить. Хотя надо заметить, что комфорт есть понятие относительное и субъективное. Диогену, например, нравилась бочка.

Коба: Ты что? Офонарел? Аристократизм свой спрячь! Ветер у тебя, Володя, в голове гуляет. А в этом месте он попутным не бывает. Ты не Диоген, а революция – не бочка. Идею на бабу променять хочешь? Вспомни Стеньку Разина. Чем все для него закончилось? Голову «потерял», понимаешь. А что Казанские пацаны скажут? Как-никак, а образование ты где получал? (отвернулся и тихим шепотом) За что и выперли…

В.И.: Но делать ведь что-то надо. Верхи уже не могут, а низы еще терпят, но уже тоже терпежу нету.

Коба: А ты пошли в «Зимний» бригаду Антона Овсеенко из «ЖКХ «РВС-Сервис» и, этого, как ее? Судебного пристава – Аврору Крейсер. Они их там всех успокоят, лет на 80, как минимум.

Они подходят к центральному входу, возле которого строится отряд моряков.

В.И. обращается к ним: Товарищи! Вы идете в город? Почту не захватите?

Он в руке держит письмо к товарищу Сергею.

Раздается хохот матросов: Может Вам еще телеграф, вокзалы, банки и мосты захватить?

В.И. машет рукой, убирает письмо в карман. Над отрядом матросов разворачиваются транспаранты: «Вперед! Заре на встречу!», «Полундра или смерть!», «У нас не забалуешь!»

В.И. и Коба продолжают ходить вокруг Смольного, не замечая, что за ними, с метлой ходит дворник. Он слегка под хмельком.

Дворник: Ходют тут и ходют. Работа, это, у их такая. Вопрос, это, они, понимашь, решають – что, мол, делать? Тудыть его в качель. Что-что? Что делать, понимашь, что делать? Похмеляться!

А ну, отойди, а то замету! Не вишь, чавэк работает.

В.И.: Вот он, домовитый человек! Гегемон! Ничего его не волнует – ни революция, ни перестройка, ни дождь, ни холод… Воды нет – живет! Тепла нет – живет! Кушать нет – живет! Без зарплаты, а работает! Верю я, Коба, его время еще придет. Жилкомхоз, Кобочка, как бы его не реформировали, акционировали, реконструировали, разгоняли и снова собирали, полировали и ласкали – был, есть и будет есть деньги народа, и останется, и будет продолжаться, как и сама жизнь… Ну, во всяком случае, до второго потопа.

Коба: Я согласен. Но хочу добавить – если наш ЖИЛКОМХОЗ через «окно» да в Европу, то тогда Россия и Евросоюз, ой, оговорился, конечно, Антанта, станут неразделимы, как русская икра и русская водка. Но порой, мне становится страшно, когда люди говорят, что мы – знаменитости и вожди. Потому, что мне кажется, что через пару недель нас забудут. Так что ты прав - дадим «Зимнему» кипятка… (взмахивает сжатой в кулак рукой) Что б ни забыли!

Часы показывают время - 21 час 40 минут 25 октября 1917 года.

Над Невой раздается грохот орудийного выстрела.

Это «Зимнему» дали кипяточка.

В ночном небе Петрограда засияло новое время.

ЭПИЛОГ:

По парку продолжают прогуливаться историк и его оппонент.

Историк: Я, пожалуй, с Вами, молодой человек, соглашусь. Все произошло так быстро, что люди до сих пор пытаются хоть в чем-то, в этом ЖКХ, разобраться.

Оппонент: Да здесь дело не только в жилкомхозе. Ведь наш народ хоть что-то нужное для себя получил после этих дней, которые, как написал господин Джон Рид, «потрясли весь мир».

Возможно, лишь смущенному подростку может показаться, его так в школе учат, что первые двадцать лет двадцатого века – начало и конец всего. Расцвет, одна война, опять расцвет страны, снова война…. Как ни странно, но это двадцатилетие закончилось в октябре1917 года. Часы начали отсчитывать новое время, и у всех появилось отчетливое ощущение, что продолжение следует.

Историк: Правильно, шер ами! Но хочу заметить - Начало первого десятилетия двадцатого века так резко отличается от его окончания, что кажется, будто во второй его половине все перевернулось. Начавшись как-то иронично, на то оно и начало, оно закончилось очень искренне – брат пошел на брата… (листает Библию) Ну, и так далее по тексту… (задумывается) Да, продолжение… ( трет мочку уха) Мы 80 лет приходили в себя, а потом отдали, как вы, молодой человек выразились, «нужное для себя», я бы сказал, нужные для себя завоевания, бывшим комсомольским и партийным работникам, и кооператорам, которые все это начали продавать каким-то американцам…

Они, споря, уходят.

Под кустом сирени проснулся бомж в кожаных джинсах. Он долго протирает глаза и оглядывается по сторонам. Он провожает взглядом удаляющихся от него историка и его оппонента. Он поднимается с травы и чешет голову. Он направляется к ближайшему пивному ларьку: Дайка бутылочку «Жигулевского», а то похмелье из головы не вылезает.

Он открывает бутылку. Делает большой глоток. Вытирает ладонью рот и отходит за угол ларька. Здесь он останавливается в удивлении. Он видит пьющих пиво историка и его оппонента.

Бомж: О, рад видеть любителей пива. Что? Не получается разобраться с ЖКХ? Знаете? От Вас мне кричать хочется!

Историк: Не понял, это Вы к чему – кричать? Видите, мы пиво пьем, а Вы – «кричать хочется»…

Бомж: Конечно, хочется. ЖКХ они разбирают, в историю лезут. Проблема ЖКХ не решится никогда – пока у человека есть деньги, его унитаз будет постоянно ломаться, а краны течь.

Купите мне еще пивка.

Оппонент: Что кризис жанра? Денег остался последний мешок, да, и тот начатый? Зарабатывай, а не спи под кустом.

БОМЖ: Зарабатывать деньги? Я без понятия - сколько я зарабатываю. Бывает, спрашиваю у себя, иногда – нет. Не знаю, на что я их трачу, - они просто утекают через дыры в карманах. (Он выворачивает карманы и через дырку показывает фигу) Так и в ЖКХ – все течет. И говно, и вода, и деньжата…

Вся троица подходит опять к ларечному окошку и покупает еще пива.

Бомж: У меня есть мечта, ребята, что когда-нибудь четверо моих детей (я хочу четверых) будут жить в стране, где вода и говно будут течь куда надо, а в карманах жителей этой страны не будет дыр. И в них будут бряцать и шуршать не какие-то там доллары, а русские рубли. Сегодня у меня есть мечта. Вот ее я и вижу в своих снах под кустом сирени. И нечего на меня глазеть.

Оппонент: А я и не глазею. Ишь, ты, топ-модель. Я думаю, смотря на тебя. Может, ты меня вдохновляешь на решение проблемы неудач жилкомхоза.

Историк (делает глоток из бутылки): Уважаемый! Зарубите себе, где хотите – на носу, на руке и т.п., что там, где кончается полоса неудач, начинается территория кладбища. И, вообще, послушайте, господа. В конце концов, все эти разговоры о нашем несчастном жилкомхозе напоминают мне сюжет некогда популярной песни, которая называлась «Вожак стаи».

Бомж и оппонент хором: В нашей стране не было таких песен.

Бомж: Я помню, пели – Любовь, Комсомол и Весна. Или – Рельсы БАМа уходят в тайгу…

А тут «Вожак стаи». Что за песня? Почему не знаю?

Оппонент: Да-да, учитель, что это за песня? Это не типа – Оле! Оле! Оле! Оле!

«Зенит» - Чемпион!

Историк: Даже близко нет (он икает и делает еще глоток пива). Песня моей молодости. Ее пели три очаровательные девицы, которые называли себя странным именем «Шангри-Ла». Я до сих пор не могу понять, что это обозначает или значит. А сюжет этой песни, ей Богу, напоминает дорогу, по которой шествует, качаясь от пьянства, ЖКХ. Короче – девушка знакомится с юношей – родители не довольны – юноша погибает, разбившись на мотоцикле. Где-то вот такой сюжет. Все, как у нас. Народ выбирает управляющую компанию, администрация недовольна, компания банкротится. Ха!

Они пожимают друг другу руки и расходятся в разные стороны.

Бомж: Хорошие ребята. Сны пытаются разгадывать. Понятливые. Не могут понять только одного, что сны не приходят и уходят, они начинаются и заканчиваются. Даже летаргические. А уже сама жизнь эти сны разгадывает.

Часы показывают 12.00. Над Невой и городом-красавцем раздается гром выстрела.

Историк оппоненту: Хорошо, что не «Аврора».

Отойдя на некоторое расстояние, историк останавливается, оборачивается и окликает своего оппонента:

- Простите меня, дружище! Отвлеку Вас на еще несколько секунд. Хочу Вас предупредить.

Оппонент останавливается:

- Это еще зачем? И от чего?

Историк: От простой ошибки, которую мы часто совершаем, сами этого не замечая. Запомните, друг мой, в историю трудно войти, но … зато легко вляпаться!

Занавес.