Структурный барьер

Пролог. 1 августа 1994 года. Планета Грендия

Вблизи дирекционного центра корпорации «Дюнитро».

Транспортная линия, питавшая и поддерживавшая этот самый центр – бывший почти точным аналогом столиц в обычных государствах – не знала покоя ни днём, ни ночью. По восьмиполосному шоссе почти всё время кто-либо ехал. Где-то назвали бы это состояние «почти пробкой», но тут относились к подобному явлению совершенно иначе. Регулирование движения подчинялось простой и понятной логике: «как можно меньшая часть поверхности трассы должна оставаться неиспользуемой дольше одной—двух минут». Да, движение было важно, и даже – со всей возможной скоростью, однако ключевое слово тут – именно «возможной». Получится проехать с ветерком – радуйся, а если нет – так будь доволен тем, что едешь с равномерной скоростью. Расположенная рядом железнодорожная магистраль использовалась в точно таком же стиле.

И поэтому Варвис Хинтай, сотрудник сектора резервирования и подготовки кадров «Дюнитро», был крайне удивлён, когда на трассе впереди вдруг начался какой-то хаос. Вроде бы ничего не предвещало подобного, погода не изменилась, сообщений о каких-то ЧП по радио не передавали (даже не мигал сигнальный огонёк на служебной рации, имевшейся в этом – в прочем, как и в каждом другом) автобусе. Хинтаю поручили, как умеющему пользоваться таким транспортом, доставить группу специалистов с одного предприятия на другое. Обычная вроде бы ситуация, но выехать вовремя не получилось: автобус ещё продолжали обслуживать, какая-то неполадка в двигателе была. Потому водитель и опасался, что не успеет прибыть в срок, потому и топил педаль в пол при каждом удобном случае. Сейчас же его планы – и поставленная перед ним задача – шли прахом. Впрочем, в тот момент он ещё не подозревал отнюдь, что проблема гораздо более серьёзная возникла...

При этом оставаться в неведении он продолжал не так уж долго. Внезапно Хинтай увидел, что машины впереди не просто остановились: они разворачиваются, где только возможно, съезжают на обочину и стараются уехать назад на полной скорости. Ещё спустя секунд пятнадцать он, наконец, обнаружил и причину переполоха. Она, эта самая «причина», двигалась навстречу.

1 августа 1942 года.

Войска генерала Германа Гота славились своими успехами и неукротимой волей к победам, способностью быстро перемещаться и прорывать вражескую оборону. Однако теперь они столкнулись с ситуацией, которую совершенно не понимали. Вроде бы впереди – и по всем картам, и по самой логике – должна была быть просто степь, пусть и заселённая сравнительно густо, но никак не та местность, которая в какой-то момент предстала перед ними. Вдали угадывались какие-то горы.

- Не могли же мы по ошибке пройти несколько сотен километров мимо, не заметив этого, и выйти к Кавказу? – вопрошал один из офицеров.

- Верно, - отвечал ему другой. И даже если бы и прошли, что ещё можно в каком-то бреду представить, то отчего эти горы – на востоке, с чем согласны и компас, и солнце?

- И да что это за дорога, которой нет ни одной карте, о которой ни разу не сообщала авиаразведка? – задумчиво говорил один из штабистов.

Тем временем далёкие от всех этих политёсов солдаты по приказу своих начальников стали окапываться и закрепляться на подходах к шоссе. Хотя они и не понимали, что происходит, но не нужно было быть большим знатоком военного дела, чтобы понять – такая магистраль определённо имеет серьёзное стратегическое значение. Соответственно, нужно сделать всё, чтобы прочно удерживать её, чтобы, если не удастся воспользоваться самим, того же не мог сделать и противник.

Спустя минут двадцать разведка обнаружила ещё один, не менее удивительный, факт: попасть на эту странную местность можно лишь, двигаясь с запада. Если дозорные шли с юга, с севера, то оставались во всё той же привычной степи. Соответственно, вернуться «назад» можно было, лишь направившись от трассы на запад, а во всех других направлениях проход отсутствовал. Тем временем, центры управления движением были загружены потоком сообщений о странном происшествии. Первоначально возникла мысль о каком-то массовом помешательстве, но вскоре были получены кадры видеосъёмки с дальнего автоматического разведчика, прошедшего над этим районом. Изучая такие сведения, сотрудники сектора безопасности оказались серьёзно обеспокоены – налицо было действительно крупное нападение… вот только чьё, и что с этим делать, оставалось непонятно.

При этом сама ситуация прозрачно намекала: делать что-то требуется, причём в максимально быстром темпе. Спустя несколько часов Ригер Дилау, который возглавил «меры по поддержанию безопасности в проблемном районе», созвал совещание, чтобы срочно продумать ответ на агрессию.

- Что известно к этому моменту? – спросил он у своего помощника, нервно катая ручку по столу.

- Распознать противника так и не удалось – как и используемый им язык, средства вооружения и боевую технику. При этом вооружён неприятель хотя и достаточно разнообразными средствами, включая бронетехнику и авиацию, но всё это выглядит какими-то музейными экспонатами. По какой причине не применяются сколько-то адекватные боевые средства, пока не установлено. Впрочем, в наших подразделениях, как сообщают начальники отрядов, уже установилось название для врага: «серые».

- Отчего же именно «серые»?

- По цвету неприятельской униформы.

Ригер Дилау помолчал пару секунд, затем откинулся в кресле.

- Отлично. Серые так серые. Обозначим их пока так в наших отчётах, до тех пор, пока во всём не разберёмся. Раз у неприятеля есть бронетехника и авиация, я запрошу, кстати, дополнительную поддержку – потому как наличными силами не удержаться будет.

Один из подчинённых осторожно спросил:

- Так, значит, нам приказано держаться и не отступать?

- Именно так. Слишком важна эта позиция, чтобы дать противнику ею воспользоваться и перерезать путь к нашему дирекционному центру. Разъясни, кстати, всем, что этот самый центр – ещё и ключевой промышленный узел. Если наши отряды отступят, то не смогут получать многие вооружения. Потому, как бы трудно не пришлось, надо стараться удержаться, иначе ещё хуже станет!

- Но у нас нет никакого боевого опыта. Вы же сами знаете, что с момента, когда установился Консорциум, ни единого противника не было, и всё, что мы умеем – это участвовать в разного рода учениях. Которые, несмотря на всю свою замысловатость, не соответствуют ничуть настоящей войне.

- И всё-таки у нас нет иного выхода, кроме как сражаться. И не просто сражаться, но и побеждать!

- Что же будет считаться победой?

- По решению главы Дюнитро сейчас нам необходимо удержать в своих руках этот критически важный район и не допустить продвижения противника далее. Уже это будет считаться полным успехом.

- На какую же поддержку мы сможем рассчитывать?

- Через три часа директора соберутся для обсуждения этой ситуации. Пока решение ещё не принято, но, предполагаю, будут привлечены при необходимости все свободные силы.

Векс Торрен, директор Дюнитро по авиационной и космической отрасли, пребывал в изрядном раздражении. Не только потому что ему пришлось прервать вполне заслуженный отдых, который в его не такие уж молодые годы превращался уже из просто приятного времени в прямую необходимость по медицинским показаниям. Куда больше бесило непонимание того, что будет обсуждаться сейчас. Торрен умел мастерски готовиться к любым совещаниям и докладывать чётко о любой теме, неважно, были то перспективы конкретного проекта, проблемы с доводкой нового образца, стандарты для аэродромного оборудования или меры предосторожности при обращении с новой гидравлической жидкостью. Но сейчас, в условиях полной неопределённости, как можно было подготовиться?

Поэтому-то он и торопился максимально попасть в штаб-квартиру корпорации. Именно там, в комплексе зданий из стекла и бетона, располагался мозговой центр всей, можно сказать, цивилизации – потому как на планете почти не было ничего, что так или иначе не контролировалось бы Дюнитро, не использовалось бы ей. И вот теперь в этот отлаженный механизм попала какая-то грязь, которую следовало… нет, не просто убрать. Плох тот часовщик, который просто протирает детали и забывает о проблеме. Важно понять, откуда она взялась, в чём заключается, и не может ли возобновиться опять. И – быть может, это нечто может оказаться полезным в каком-то ином отношении.

Совещание началось непривычно сумбурно, и в таком же ключе и продолжалось. Прямо во время его было доставлено несколько радиограмм, получив которые, директоры резко посерьёзнели. Противник, кто бы он ни был, нанёс несколько воздушных и артиллерийских ударов – причём не только по войскам, но и по явно, недвусмысленно гражданским объектам. Последнее сообщение гласило:

- Повреждено два жилых дома, в одном разрушен подъезд. На железной дороге артиллерийский огонь применялся по одному из грузовых составов, проходившему через станцию. Из-за произошедшей при этом разгерметизации цистерны с аммиаком пострадали несколько служащих и пассажиры стоявшего в ожидании отправки междугородного поезда.

Поворотной точкой, однако, стало не это сообщение, а доклад главы сектора безопасности Квюллиса:

- Наши специалисты, отбросив все заведомо непригодные версии происходящего, пришли к однозначному выводу. Мы столкнулись с чуждой угрозой, исходящей из заведомо неизвестной нам реальности. Скорее всего – с совсем другой планеты.

Шок оказался крайне силён, но факты говорили сами за себя. Поэтому решение было вполне предсказуемым:

- Нужно не просто удерживаться на месте. Надо ориентировать войска на более активную линию поведения, чтобы они давали интенсивный отпор каждому выпаду врага, по возможности – упреждали его. Если понадобится – переходили в наступление.

На тот момент директора ещё пребывали в уверенности, что это всё – хотя и очень крупный, но всё же локальный инцидент, и что достаточно продемонстрировать свою силу и решимость, чтобы враг прекратил атаки. Ведь казалось бы ясно – любой вменяемый военачальник не станет просто так гнать своё войско на убой, даже не выяснив хотя бы с кем столкнулся. Они ещё и не могли подозревать, насколько важно для противника это направление, и насколько смехотворны надежды заставить его отступить посредством одной, пусть и достаточно масштабной, боевой операции.

Впрочем, именно в этот момент Векс Торрен обрёл, наконец, уверенность и чёткое понимание того, чем ему и его подчинённым предстоит заниматься в обозримом будущем. Поскольку запустить в другой реальности спутники для наблюдения и связи практически нереально меньше чем за полгода, то нужно срочно заняться подготовкой переброски и развёртывания дирижаблей-ретрансляторов, прежде всего стратосферных. Они, судя по тем сведениям, которые имеются о противнике, будут практически неуязвимы, кроме как при взлёте и посадке, а на высоте основной своей работы и вовсе недосягаемы для любых средств поражения. Совещание ещё шло, а Торрен уже «отсутствовал». Он мысленно рассчитывал, сколько понадобится транспорта для переброски аэростатов ДРЛО, сколько инженеров нужно, чтобы обеспечить работу псевдолитов, и так далее.

Глава 2. Начало положено

Полевой лингвист Корен Треллис ещё не был в курсе происходящего, как и большинство других жителей Грендии. Поэтому его немало изумил внезапный вызов к начальнику. По пути в кабинет шефа языковед мучительно старался припомнить, чем же таким особенным – хоть в положительном, хоть в отрицательном смысле – отличались последние дни. Но ничего не вспоминалось, только самая обычная рутинная работа, которая не заслуживает вообще внимания высокого руководства. Да и то в формате: «я тут вам отчёт принёс» - «угу», и нетерпеливое движение рукой, и длинная вереница посетителей, протянувшаяся ещё и в коридоре.

Однако в этот раз Торин Квеллан - заведующий отделом гуманитарных исследований Дюнитро – выглядел крайне взъерошенным. В его кабинете уже находилось три других коллеги Треллиса, и всей их команде, как оказалось, следовало выехать к месту, где разыгрались необычные события. Введя их в курс дела, Квеллан не дал переварить толком обрушившуюся информацию, переведя беседу сразу в практическое русло:

- Вам выдадут новейшие модели диктофонов и видеокамер. При необходимости, ввиду высокой важности вашей задачи, выдадут и замену, но предупреждаю, разбрасываться такой техникой я не дам! С вами поедут ещё двое криминалистов, специализирующихся в области фоноскопии. Но перед тем как отправиться в опасную зону, зайдите в отдел внутренней безопасности – без пропусков оттуда вы на спецборт не сядете.

По прибытии на место Треллис сразу же заметил явные признаки необычности. И они заключались не только в том, что в аэропорту, куда прибыл их самолёт, весь периметр был взят под вооружённую охрану, но и в том, что пришлось идти пешком почти всю дорогу от здания аэровокзала до ситуационного штаба. Ни автомобиль, ни автобус, ни даже БМП попросту не проехали бы по нужной им дороге. На трассе находилась куча дорожной ремонтно-строительной техники, но, вопреки своему названию, она использовалась сейчас для того, чтобы расковырять и испортить шоссе как можно больше. Как пояснил удивлённым донельзя командированным сотрудник службы безопасности:

- Давление на наши отряды резко усилилось за последнюю пару часов. Враг словно обезумел и пытается всеми возможными средствами прорваться вперёд. Нельзя исключать, что придётся всё-таки отходить…

В подтверждение его слов, пока группа шла по улице, навстречу ей в сторону аэропорта проехало два грузовика с надписью «Сапёрный департамент». «Ого», подумал Треллис, «похоже, опасность действительно велика».

Но вскоре эта мысль отступила на второй план, поскольку надо было работать. К концу первого дня на новом месте лингвист буквально выдохся, как и его коллеги, хотя, казалось бы, было сделано всего ничего. Ну узнали они, предположительно, как звучит на странном лающем наречии неизвестных пленников «вода», «почва», «идти», «один, два, три» и ещё несколько простейших и важнейших слов. Для этого пришлось тыкать буквально во всё более-менее подходящее.

И всё равно сомнения оставались. Как выразился один из команды:

- Вот показали мы пленному воду. А точно ли он её обозначил своим словом? Это может быть и всё что угодно другое почти. Например, «не надо мне питья», или «не хочу», или «от вас не приму». Или «будьте вы прокляты». Или «жидкость вообще». А может быть он стакан так назвал? Или конкретно воду в стакане, а в водопроводе, в озере, в облаке и так далее – у них всюду свои названия? Или же, может быть, он имел ввиду вообще «а как это у вас самих называется»? Да мало ли что ещё может быть...

Вечер 1 августа 1942 года, незадолго до наступления сумерек.

В отделе радиоконтроля Дюнитро царила своя привычная атмосфера. Ну, почти. Не понимали тут в этот момент ещё ни одного слова, которое улавливали выдвинутые за «барьер» антенны в радиоэфире. Однако же уже и собранных данных хватило, чтобы заключить: в этом самом эфире присутствуют десятки различных только широковещательных радиостанций, использующих как минимум четыре разных языка. Непонимание сути передаваемой информации не мешало, однако, составлять «характерный поведенческий портрет» каждого источника сигнала. То и дело кто-то сообщал очередной важный вывод:

- На частоте радиостанции №3 обнаружено повторение однотипных звуковых сигналов через идентичные промежутки – вероятно, это сигналы точного времени.

- Радиостанция №8 транслирует какой-то монолог с истерическими интонациями.

- Запеленгованы два передатчика, передающих короткие пакеты данных (вероятно, шифрованных), ориентировочно на удалении 650–700 километров северо-западнее.

Треллис же, пока радиоконтролёры анализировали особенности «поведения» разных радиостанций, не просто отдыхал, но и размышлял о ближайших перспективах. И они обещали крайне напряжённую работу. «Мы должны, именно не можем, а должны в кратчайший срок составить двусторонний список как минимум из 200–300 слов. Пусть мы ошибёмся не раз при его составлении, всё равно. Когда гремит бой, общий результат важнее, чем отдельная ошибка. Такая словарная заготовка может оказаться едва ли не ценнее, чем снаряды или крупные подкрепления. Где-то через месяц или два должен быть уже минимальный рабочий жаргон, который хоть как-то позволит уже взаимодействовать. Для этого нам, лингвистам, надо будет уже изучить не менее тысячи слов и получить хотя бы общее описание грамматики. Если всё пойдёт нормально, через 3–4 месяца сможем уже подготавливать радиовещание. Но сколько же ради этого предстоит приложить усилий...».

Алден Морвей пожала плечами, когда услышала внезапно распоряжение:

- Срочно нужно ехать!

Главный врач отдал приказ не по своей воле: ему, в свою очередь, поступило распоряжение – отправить двух сотрудников в действующую армию. Не долго думая, он принял компромиссное решение: чтобы и войско не обделять, и своё заведение не опустошать. В путь отправилась не только она, совсем свежий новичок, только две недели как защитивший диплом по ультразвуковой диагностике, но и достаточно квалифицированный хирург. В результате баланс между опытными профессионалами и стажёрами в клинике сохранялся пока неизменным. А что будет потом, никто всё равно предвидеть не мог – потому как это явно непредсказуемо выглядело.

Поздно ночью, прямо со скорого поезда, оба прикомандированных к армейским силам прибыли в расположение отряда. Там уже царила суматоха, привычная казалось бы, как при любом ЧП, только с военным колоритом. Но внимательный глаз сразу подмечал явные отличия от всего хоть сколько-то привычного, как бы они малы не были. Морвей лишь слегка мазнула взглядом по незнакомым созвездиям, и сразу заторопилась в полевой госпиталь – дела не ждали.

Сам госпиталь был, внезапно… трофейным немецким. Да, именно так. Прибывших сил Дюнитро хватило, чтобы поначалу оттеснить врага за портал, уже собственно на Землю, и даже занять определённый участок территории. Бой оказался не таким уж лёгким, противник яростно и вдохновенно давал отпор, да и потом не переставал контратаковать. На это посетовал командир, с которым беседовали приехавшие медики.

- Их уже и артиллерия дважды стукнула по голове, и вертушки обработали позиции, и наши стрелки тоже не прохлаждаются, так нет ведь, лезут и лезут, как будто тут у них направление главного удара!

Он и сам не подозревал в тот момент, насколько близок он оказался к истине.

Осматривая госпиталь, Алден Морвей не рассчитывала увидеть, конечно, знакомых аппаратов и вообще какой-либо высокотехнологичной «начинки». Ей уже было прекрасно известно, из объявленной по армии краткой сводки данных о противнике, какой примерно у него технологический уровень. Однако реальность превзошла все наихудшие ожидания начинающего врача.

- Да у них даже моторизация ещё не завершена! – изумилась она, выяснив, сколько гужевых повозок и их «двигателей» найдено при госпитале и в обозе. Но это оказались ещё цветочки. Санитарное состояние как раненых, так и пленных (даже тех, кто остался цел после боя) было ужасающим. Непостижимым казалось, что войска, обладающие танками, артиллерией, авиацией – могут быть настолько запущены в гигиеническом отношении.

- Да у нас уже века полтора назад не было такого вала педикулёза, - только и смогла она растерянно пробормотать.

Тем временем, на участке фронта восточнее царило недоумение.

- С кем же это там немец воюет, между собой сцепился, что ли?

Но даже это объяснение, хоть как-то позволявшее свести концы с концами, вскоре рухнуло. Потому как обнаружилось, что действующие впереди силы – хватило самых кратких докладов лётчиков-наблюдателей и разведчиков – не походили вообще не только на немецкую, но и на какую-либо иную известную армию. Срочный запрос командованию привёл только к невразумительному ответу: мол, сами не знаем пока. Соответственно, отпадала и другая версия – что это свои или даже, предположим, союзнические силы, каким-то образом заброшенные в ближний тыл врага. Потому что в таком случае оставалось решительно непонятным, отчего они не взаимодействуют, а сражаются только сами, и вообще не поставили в известность о своей атаке. Посланные на переговоры несколько человек не вернулись, как говорили наблюдатели, их задержали, хотя и не грубо, и в разговоры не вступали.

Около полудня 2 августа 1942 года к советским войскам, которые самым нелепым образом оказались отрезаны от противника неизвестно кем, пришёл, наконец, долгожданный чёткий приказ. Он был крайне прост: в переговоры пока не вступать, больше попыток связи с неизвестными не предпринимать до особого распоряжения, а самое главное – действовать. Тогда как около трети имеющихся тут сил решили всё же оставить в качестве завесы на всякий случай, мало ли что на уме может быть у неизвестно кого. Остальные 2/3 – должны были перенаправиться на соседние участки фронта, где необходимость в подкреплениях ощущалась очень остро.

Когда они начали срочное перебазирование, поступили новые сведения от наблюдателей: неизвестные силы активизировали натиск на запад, но в то же самое время вермахт и войска германских сателлитов также усиливают напор на этом направлении, стараясь прорваться вперёд и отбить все утраченные позиции. Налицо была классическая картина встречного сражения.

К 16 часам 2 августа Алден Морвей завершила не только личное знакомство с «трофейным» госпиталем, но и подготовку обзора его состояния – который следовало передать для последующей рассылки по всей санитарной службе. Не преминула врач подметить и такую деталь, как условные символические обозначения. И если в документе она просто упомянула об этом, то про себя подумала: «Этот жёсткий угловатый знак, который тут используется, судя по всему, для маркировки медицинских объектов и имущества, вероятно, имеет важное значение в местной культуре. Однако наш грендийский символ всё-таки понятнее. Открытая вверх ладонь, поддерживающая как бы каплю крови и не дающая ей упасть – что может быть яснее?».

Затем пришлось приступить к своей обычной работе опять. Её забрали из полевого госпиталя обратно на Грендию, в ближний припортальный тыл, где разместился, соответственно, госпиталь уже тыловой. Там, благодаря надёжному электроснабжению и другой инфраструктуре, можно было спокойно возить датчиком, обследуя раненых – как своих, так и военнопленных. Поток пациентов не иссякал, поскольку столкновения продолжались, и становились всё упорнее.

До госпиталя, правда, доходили лишь отдельные официальные сообщения, да и те воспринимали только в той мере, которая не мешала работать. За вторую половину дня внимание Морвей привлекли две сводки: в одной говорилось о прибытии каких-то посторонних военных, «возможно, противостоящих также и нашему противнику», и выражалась уверенность, что «сразу после того, как будет устранён языковой барьер, ситуация станет яснее». В другой сообщалось о том, что «пробившиеся вперёд и занявшие один из населённых пунктов наши войска обнаружили факт неизбирательного применения силы противником по отношению к местному населению». Завершалось это сообщение наивным, как окажется впоследствии, тезисом: «по мере возможности, также после налаживания языкового контакта, представители Дюнитро обратят внимание неприятельского командования на подобный эксцесс, и постараются добиться, чтобы командир неприятельской части и его подчинённые понесли ответственность согласно своему законодательству».

Векс Торрен, между тем, узнал то, что успело попросту включить в экстренно выпущенную информационную сводку. Речь шла о найденных при многих из пленных фотографиях, где они позировали рядом со своими жертвами. О заснятых автоматическими разведчиками кадрах трёх как минимум расправ – причём в достаточно разных местах, так что говорить о своеволии отдельной воинской части уже не приходилось. И, наконец, о том, что прямо сейчас, вечером, докладывали пилоты разведывательных самолётов, осматривавших контролируемую противником территорию. А отмечали они, прежде всего, масштабные переброски войск, численность которых даже по самым скромным расчётам, никак не могла быть уже менее миллиона или полутора миллионов человек.

«Во что же мы вляпались», думал он. И далее: «как же выбираться из всего этого… да и с кем, кстати, мы воюем?». Торрен взял в руки недавно переданные фотографии, на которых изображались неприятельские знамёна и нарукавные шевроны.

- Кто же вы? – вслух спросил он, как будто с фотоснимков мог прозвучать ответ ему. – Отмороженные на всю голову авантюристы или приверженцы злобного культа, поклоняющиеся пауку?

Наконец, после минут двадцати раздумий, Векс Торрен принял окончательное решение.

- Раз столкновение всё равно уже идёт, единственный шанс хотя бы попробовать отстраниться от него – и заодно показать неприятелю, насколько мы с ним несогласны, и насколько опасно может быть связываться с нами, это нанесение потрясающего по силе показательного удара, - проговорил он вслух.

В следующие полчаса же – обзванивал по спецсвязи командиров военно-воздушных соединений, которые должны были обеспечить как раз «показательную порку». «Вот врежем крепко по ближайшим вражеским тылам, поймёт противник, что ничего не может противопоставить нашим бомбардировкам, и быстро скиснет. Потому как без превосходства в воздухе ровным счётом никакого успеха добиться нельзя, это все понимают».

Однако же, внезапно, его собственный телефон для связи с другими высшими директорами вдруг забренькал. Это звонил Минс Сорвен, отвечавший в Дюнитро за производство артиллерийских вооружений и водолазной техники (вот такое вот странное сочетание, да).

- Узнал я, что ты решил устроить огненное представление для тех, кто вторгся в Грендию? – без предисловий начал Минс.

- Да, и что.

- А то, что этот приказ тебе придётся отменить. Или существенно скорректировать.

- С чего это вдруг? Я, во всяком случае, не превышаю свои полномочия, в пределах вверенной мне сферы – общей обороны, в первую очередь воздушной, Совет Директоров позволяет мне предпринимать любые шаги, которые не требуют дополнительных усилий сторонних отраслей и служб.

- Дело не в полномочиях, Векс. Дело в том, что выполнить твоё распоряжение как следует невозможно. Что ты знаешь о противнике, о том, с кем он воюет, о нейтралах и прохождении границ, наконец? Ты уверен, что все бомбы попадут хотя бы именно на вражескую территорию как таковую? Как наши пилоты поймут, где армейские тылы, где обычные населённые пункты?

- Я собираюсь атаковать только самые-самые ближние тылы, не далее 20–30 километров от линии фронта. Бить приказал лишь по транспортным узлам и колоннам снабжениям, которые имеют критическое значение для врага.

- А откуда ты знаешь, какие транспортные узлы и колонны снабжения имеют критическое значение для врага?

В трубке повисло молчание.

- И что же предпринять?

- Вести разведку и собирать данные, чтобы точно понимать, что именно делаем и к чему это всё приведёт. Наш супостат, как я знаю, и до нас с кем-то воевал – потрать время, выясни своей воздушной разведкой, где его натиск на этого «кого-то» особенно силён или же попросту наиболее опасен, и бей именно туда.

Торрен, поразмыслив буквально полминуты, так и поступил. Ещё какое-то время ему понадобилось на корректировку приказа. Потом директор в области военно-воздушных сил и авиационного производства принялся было за обычные рутинные дела. Но затем опять вдруг спохватился и вызвал Сорвена уже сам. Важность этого очередного разговора подчёркивалась уже тем, что Векс сознательно выбрал формат видеоконференции по ISDN.

- Признаю, был неправ, погорячился и едва не запорол всё дело.

- Пустое, главное, что ошибка была исправлена вовремя, когда не стало ещё слишком поздно. Но, кстати, отчего ты звонишь, не просто же так, чтобы выразить сожаление?

- Конечно, нет. У меня просто возникла ещё одна мысль, которую я на этот раз решил обсудить именно с тобой, прежде чем дёргаться. Нам же предстоит налаживать контакты с теми, кто по ту сторону барьера, и прежде всего с противниками нашего противника, верно?

- Ну да, но в чём суть вопроса-то?

- Так ведь просто так заявить о себе ударами – недостаточно. Представь себя на месте кого-нибудь другого: вот ты воюешь, а потом неизвестно кто начинает наносить удары по твоему врагу, да притом с необыкновенной силой и эффективностью. Что ты подумаешь?

- Что мне повезло, и скоро мой враг будет стёрт в порошок.

- Но ведь можно подумать и о том, что это только начало, и такая же участь ждёт вскоре и тебя самого?

Минс озадаченно нахмурился. Затем спросил, слегка улыбнувшись краешками губ:

- И ты, стало быть, придумал, что с этой опасностью сделать?

- Да. Чтобы устранить риск, нужно явно показать, что мы не просто атакуем – в том числе, возможно, с целью захвата. А именно что не преследуем при этом никаких специально враждебных иным силам местным целей.

- И как же ты это продемонстрируешь, если мы только через пару месяцев узнаем язык достаточно, чтобы хоть самые первые переговоры начать? Или предлагаешь отложить атаки на эти месяцы вынужденного безмолвия, а то и вовсе отступить и уйти обратно на Грендию?

- Совсем нет. Достаточно пару раз сбросить на парашютах некоторое количество продуктов, а также задействовать десятка полтора санитарных вертолётов хотя бы, чтобы они действовали уже явно в интересах невольных попутчиков наших.

- И опять же, как они договорятся, эти санитарные команды, опять же не зная языка?

- Действием, друг мой, действием. Спецодежду по местному образцу раздобыли вроде бы уже, недостающие комплекты изготовить несложно, остальное зависит от самих специалистов.

Спустя несколько часов эти самые специалисты уже готовились к вылету. Время тянулось томительно медленно. Хотя сами вертолёты были полностью готовы, как и их пилоты, да и медицинская команда собралась сравнительно быстро, но – не было ещё приказа отправляться в рейс. Как пояснили им начальник временного аэродрома, сначала истребители должны расчистить воздушное пространство вокруг, и, только убедившись, что лишней опасности нет, что все сколько-то значительные позиции ПВО подавлены, командование разрешит отправку.

- А то, сами понимаете, всякое может случиться.

Они понимали – ведь и в самом деле добраться до места и выполнить свою задачу куда лучше, чем сверзиться по пути с небес в покорёженной взрывом зенитного снаряда жестянке. Потому сидели и не питюкали.

Внезапно начальник аэродрома спешно, упругим резвым шагом подошёл к вертолётчикам и стал им что-то объяснять. Те загалдели, и из отрывистых реплик Морвей сразу поняла, что в то место, которое было выбрано изначально, они не полетят. Потом пилот того вертолёта, на котором должна была отправиться она сама и ещё двое медиков, подошёл уже к ним, и сообщил:

- Наши войска пробились немного вперёд ещё и отбили временный полевой лагерь для местных военнопленных. Нас перенаправляют туда.

Глава 3. Туман рассеивается

Варвис Хинтай после того случая на шоссе недолго оставался «бесхозным». Ему поручили следующее задание – продолжить водить автобус, но уже в интересах группировки войск. Работа эта оказалась куда более суматошной, чем он мог предположить изначально, несмотря на то, что защита от ударов врага была поставлена вроде бы неплохо. Но никто, включая самых высокопоставленных командиров, толком не знал, как именно действовать в такой ситуации. Приказы поступали один за другими, нередко противоречившие друг другу, причём отменить устаревшие указания многие попросту забывали.

Повезло, однако, в тот момент, когда Хинтая прикрепили к санитарной службе. Теперь он, по крайней мере, твёрдо знал, чьих распоряжений слушаться, а чьи приказы и требования можно смело игнорировать. Правда, при этом пришлось столкнуться с событиями куда более ужасающими, чем он мог ожидать прежде. Специализированного санитарного транспорта не хватало, и часть освобождённых военнопленных пришлось перевозить на чём придётся, в том числе и на подвернувшемся под руку автобусе. Варвис на всю жизнь запомнил, как, не жалея колёс и подвески, гнал по ухабистой дороге, и всё равно не успел в тот первый раз – двое наиболее тяжёлых, оказавшихся в его салоне, прибыли в запортальный госпитальный центр уже без признаков жизни.

Впрочем, и многие другие среди привезённых находились в чуть лучшем разве что состоянии. Смотреть на всю эту картину было крайне сложно. Настолько, что даже на фоне утомления от постоянной езды туда и сюда не утихала ещё и внутренняя буря. Всё это изнурило водителя – и он погрузился в беспокойный сон, прервать который, однако, не смог в течение ночи даже неоднократный низкий пролёт боевых самолётов.

Раннее утро третьего дня событий.

Ночь у начальника отдела контрразведки выдалась не просто бессонной, но и крайне нервной. Но срываться на подчинённых он не стал, потому как понимал – они все находятся в одном положении, и должны просто и упрямо выполнять свою работу.

«Итак, в контролируемом нами временно районе были обнаружен и задержаны три разведгруппы», подвёл он для себя итог прошедших часов, когда солнце только начинало вставать над горизонтом. И сразу же с усмешкой оборвал этот внутренний монолог, сменившийся едким замечанием: «Три задержали, а может быть, кого-то всё-таки упустили, или упускаем сейчас. Интерес к нам уже огромный с обеих сторон, конечно, ведь очень сильно нашумели… то ли будет дальше». Но тут загудел внезапно зуммер полевой радиостанции, и командир со вздохом включил приём. Шестое чувство, основательно развившееся за годы службы, подсказало ему: такие сигналы приходят только в тех случаях, когда приваливает сразу много дополнительной работы.

И в самом деле, забот у контрразведчиков теперь прибавилось ощутимо, причём никто не мог подсказать со стороны, что же делать в сложившейся ситуации. Сначала поступил доклад от службы охраны тыла:

- Неизвестные лица на автомобилях неустановленных марок пытаются проникнуть с востока, предъявляют документы ранее незнакомого образца.

Потом на связь сразу вышел командующий зенитными силами группировки.

- С северо-запада идёт не менее шести самолётов, возможен массовый десант или интенсивная бомбардировка уже через несколько минут. Будьте осторожны.

И в это самое время на западе вновь загремела артиллерия. Контрразведчик поморщился: «Ну, этого следовало ожидать. Враг ведь уже показал, что готов лезть вперёд, несмотря ни на что, не считаясь заведомо ни с какими потерями. Нам остаётся только приспосабливаться».

Пока же дюнитрийские спецслужбы думали, как им поддержать более эффективную работу на занимаемом пятачке, обычный немецкий солдат Дитрих Гюнтер ни о чём особенно не размышлял. Он знал только одно: сюда привела его воля фюрера, а фюрер никогда не ошибается, и даже если враги думают, что он ошибся, то истинные немцы твёрдо уверены, что это лишь ловкий ход на пути к победе. Сколько раз уже было такое, что злопыхатели предрекали окончательный крах немецкому делу, а в итоге сами оказывались посрамлены и позорно разбегались. Вот и теперь точно так будет.

Его сослуживец по взводу Вальтер Рудольф полагал точно так же, и притом был гораздо более многословным. Он старался вдохновить других солдат:

- Что вы верите во всякие дурацкие сплетни? Ну, показалось на передовой кому-то, что дело плохо. Ну представил какой-то поторопившийся командир сообщение, будто по нему бьют орудия необычно крупного калибра. Но ведь ясно совершенно, что самое лучшее оружие, будь то пушки, винтовки, самолёты или бронепоезда, определённо у Великой Германии. И я лично пристрелю любого, кто дерзнёт усомниться в этом!

Впрочем, долго рассуждать о чём-либо им не дали: уже очень скоро после прибытия подкрепления на вторую линию поступил приказ – готовиться к решительной атаке. Солдаты привычно начали растягиваться в шеренгу, потом в длинную редкую цепь, чтобы идти вперёд и заливать тех, кто останется после артподготовки, шквальным огнём из винтовок и пистолетов-пулемётов. Вот только в этот раз всё пошло совершенно не так, как рассчитывали они – и как ожидало их непосредственное командование. Сначала немецкие пушки ударили бодро, но уже всего через минуты две по ним начали прилетать вражеские снаряды, причём быстро начавшие ложиться с какой-то необыкновенной точностью и кучностью.

- Не иначе как среди нас завелись большевистские шпионы, которые выдали расположение позиций, пробормотал Дитрих Гюнтер.

«Или же вражеские снаряды каким-то образом притягиваются к пушкам, возможно, они какие-то магнитные», подумал про себя Вальтер Рудольф. Впрочем, оба они, как и остальные в их батальоне, сохраняли бодрость и готовились к стремительному рывку вперёд. Но, стоило отряду двинуться в атаку, как над ними вылетели из вражеских позиций несколько странных и непонятных штук, вроде бы огоньков. Танки начали маневрировать, однако огоньки непостижимым образом шустро попадали в них всё равно...

А пока на фронте гремел бой, в зданиях дюнитровских дирекций продолжали мерно шелестеть кондиционеры. Но тема, которую обсуждали там сейчас, напрочь контрастировала с привычной уютной обстановкой. Среди попискивающих то и дело факсов, грохочущих, словно прокатные станы, матричных принтеров, раздумывали, как же поступить со всей этой необычной ситуацией. Особенно интересное совещание проходило, конечно, в отделе по мобилизационной готовности. Заглянем туда, за двойные бронированные двери с кодовыми замками…

- Итак, инцидент упорно не желает становиться мелким, несмотря на все приложенные для исправления ситуации усилия.

- Верно. И достаточно крупную наземную операцию мы не потянем. Обычная суммарная численность наших сил безопасности, которые могут быть задействованы в такой операции (вообще всех родов оружия, не только мотострелков и танкистов) – около 250 тысяч. Как вы знаете также, пиковая расчётная численность, на которую мы можем выйти примерно через полгода активных мобилизационных мероприятий, не более 500–530 тысяч. Большее число наша оборонная промышленность попросту не сможет снабжать ни боеприпасами, ни оружием. Математическое моделирование показало также, что при росте численности действующей армии до 700 тысяч у нас возникнут критические проблемы с поставками амуниции и автотранспорта, при увеличении до 1 миллиона – перебои со снабжениями войск продовольствием, при наращивании до 1 миллиона 300 тысяч упрёмся в барьер по возможному объёму выплавки металла и генерации электроэнергии. Все эти расчёты проведены довольно давно, конечно, как вы знаете – но даже если повторить их сейчас, вряд ли итоговая картина изменится так уж принципиально.

- Хм, и как же нам тогда противостоять противнику, располагающему многократным перевесом в наземных силах?

- Прежде всего, не паниковать. Не пытаться заодно охватить недоступные нам пространства, неизвестные доселе к тому же. Вполне достаточно того, что мы удерживаем какой-то важный в рамках того чужого конфликта участок местности. К нему прикованы все усилия атакующих, что позволяет нам методично громить их с использованием тяжёлых и дальнобойных вооружений, общего технологического перевеса. Сосредоточить же достаточно крупные силы, способные сокрушить плацдарм, только против нас противник не сумеет – потому что концентрация войск на таком небольшом отрезке имеет предел, и потому, что таким своим шагом он обнажит другие участки фронта, а этот фронт, судя даже по отрывочным нашим данным, огромный. Нашим силам придётся стоять и принимать на себя удары там, где они находятся, не пытаясь дальше продвигаться без особой необходимости.

- Однако же, мы же, вроде как, собираемся максимально быстро, буквально через пару месяцев, начать полноценно взаимодействовать с теми, кто «там» также ведёт борьбу против нашего врага? И, кроме того, что если наш противник всё-таки решится пойти ва-банк? Тем более это вероятно, что наш плацдарм находится, как вы верно подметили, на направлении стратегического удара.

- Что ж, в таком случае наш противник себе же сделает хуже. Потому как те, кто ему противостоит, не упустят, конечно, случая вцепиться тут же в опустошённые участки фронта.

- Он может подтянуть резервы из глубины или расширить мобилизацию.

- В самом крайнем случае мы отступим на свою территорию и будем держаться там. И тогда уже бутылочное горлышко узкого прохода, заведомая невозможность манёвра и попытки зайти откуда-то ещё начнут работать против врага.

- Кстати, что там наши физики говорят?

- Говорят, что разобраться в феномене быстро не получится, скорее всего даже на понимание механизма его действия уйдут многие годы.

- Да, а если после налаживания контакта – с той стороны начнут добиваться, чтобы мы действовали активнее и участвовали в конфликте более широко?

- Вот когда начнут добиваться – тогда мы и станем думать, что отвечать. Тем более что обстановка к тому моменту может вообще радикально измениться. И не факт, кстати, что эта дыра вообще сохранится столько времени – раз мы ничего не понимаем в ней, значит, можно предполагать и что она простоит очень долго, и что может исчезнуть в любой момент. И, кроме того, у нас есть что предложить той стороне и помимо прямой военной поддержки. Как говорил один из древних грендийских военачальников, «победа плодоносит на поле боя, но зреет у домашнего очага, в полях и кузницах».

- Ну конечно, как я мог об этом не подумать. Имею ведь представление о ситуации по ту сторону, а не подумал. Одна линия автоматической обработки металла или пара тысяч комбайнов может оказаться весомее пяти дивизий…

- Верно, но далеко не только металл и аграрное производство в целом важны. Иной раз думаешь - «мелочь», а это и вовсе не мелочь. Вот я говорил с теми, кто побывал на той стороне, потому как самому интересно стало, что там происходит, что ещё не успело попасть в отчёты – да, может быть, и нескоро попадёт. Те, кто осматривали захваченный вражеский госпиталь, сообщили, что там крайне скудный набор перевязочных материалов, например.

- Точно. Ведь иной раз приличный бинт может оказаться повесомее новейшего оборудования, да и электричества не требует.

- Вы в правильном направлении думаете. И вообще, может быть много незаметных вроде бы, неочевидных сразу сфер, которые прямо влияют на итоговый результат. Например, вероятный союзник едва ли откажется от улучшенных жёстких костюмов для своих водолазов, или от развёртывания видеонаблюдения и средств контроля доступа на периметре своих стратегических объектов.

Непосредственно находящимся на фронте грендийцам, впрочем, было отнюдь не до подобных отвлечённых рассуждений. Они просто старались выполнить поставленную задачу, которая оказалась неожиданно трудной.

- Да сколько же у них этих солдат! – сквозь зубы выкрикнул капитан Зергенс, рота которого уже отбила три мощные атаки. Сам капитан получил в идущем бою лёгкое ранение, и всё-таки не стал оставлять своё подразделение, потому что чувствовал – отправка в стационарный госпиталь деморализует тех, кто остаётся на позициях. Внезапно прямо перед позициями ударил залп: вероятно, какая-то неподавленная ещё вражеская батарея решила проявить себя и обработать непокорный участок местности. Следующий выстрел оказался более удачен для противника: два снаряда попали в цель, и часть дюнитровских позиций были повреждены. Зергенс с радостью и раздражением одновременно посмотрел на маячивший в небе авиаразведчик, экипаж которого теперь, конечно, вычислил с помощью своих приборов, откуда ведётся огонь. Вскоре виновных покарают, конечно, однако это точно не вернёт здоровья нескольким раненым.

Капитан спешно подошёл поближе по ходу сообщения. И тут степень его недовольства резко подскочила – как оказалось, на позиции были не только раненые, но и двое убитых. Несмотря на вёдшийся со стороны врага беспокоящий ружейно-пулемётный огонь, к позициям уже приближались бегом несколько санитаров: рослых и статных, на которых всегда приходилось выдавать сапоги большого размера. Раньше всего медработники обратили внимание, однако, не на тех двоих, кто раскачивались, сидя на земле и обхватив руками голову: они устремились к ещё одному пострадавшему, который даже не стонал, а только тихо, в полузабытьи инстинктивно сжимал плечо.

Зергенс круто развернулся и пошёл назад: его ждала дальнейшая боевая работа. И хотя потерянных солдат было ему, конечно, безмерно жаль, но всё же он понимал, что стоит дать слабину, и тогда ещё большее количество убитых и раненых появится на позиции. Враг только и ждёт, когда начнётся паника и спровоцирует коллапс обороны. Капитан вошёл в блиндаж – тоже можно сказать, трофейный… хотя, наверное, теперь уже следует говорить – ничейный. Крепкая конструкция из брёвен, зарытых в землю, удивляла военного. Он вспомнил, как осваивал науку командования, и как уже тогда, лет пятнадцать назад, говорили, что «время деревянных укреплений окончательно ушло, и на любой, абсолютно на любой позиции следует оборудоваться прилично, заливая всё бетоном».

И вот теперь – оказавшись на куда более крупной войне, чем та, которую когда-либо знала Грендия, Зергенс понял, что далеко не всё так просто. Древесина смотрелась брутально, из неё словно сочилась какая-то необыкновенно тихая, но в то же время неоспоримо мощная гармония. Капитан шагнул чуть дальше, к столику, на котором были сложены найденные в этом блиндаже предметы. Он взял в руки металлическую вещь, в каковой опознал, пусть и не без труда, керосиновую лампу, которую знал даже не по собственному впечатлению, а только лишь по дедовским рассказам.

«Как мало я всё-таки знаю ещё о тех, кто тоже где-то ведёт борьбу с поехавшими сектантами. Что это за люди, чем они живут, о чём думают сейчас? Как они отнесутся – к нам самим?». Затем, словно встрепенувшись, Зергенс вышел из своего оцепенения. Время не ждало…

Глухие удары, раздавшиеся вдали, ясно и убедительно показывали: грендийская авиация (а может быть, и артиллерия – на таком расстоянии всё равно ничего нельзя было понять по звукам) отработала по врагу. Но солдаты, да и сам Зергенс, уже почти привыкли к таким звукам. Нельзя было привыкнуть, впрочем, к другой вещи – к тому, как встретили прорвавшуюся вперёд армию местные жители. Первоначально многие из них были необыкновенно рады, однако затем это впечатление сменилось недоумением, а позже и настороженностью. В самом деле, что можно ждать «непонятно от кого», от войска, которое ни на какое хоть как-то известное не похоже.

И капитан, как ни странно звучит, прекрасно их понимал. «Я бы тоже был настороже, после всего того, что тут захватчики сотворили. Да и увидев грузовики, например, которые чуть ли не больше всего моего дома, тоже был бы изрядно озадачен».

В изрядном недоумении пребывал и лейтенант Медников. Он, оказавшись ранее в полевом лагере для военнопленных, прощался с жизнью, потому как прекрасно знал уже, каковы новейшие немецкие нравы и подходы. Начавшийся внезапно переполох – после того как с востока ударили орудия, а затем стал явно приближаться бой – окрылил его поначалу. Однако затем командир осознал постепенно, что происходит что-то совсем не то. Звуки орудийной пальбы были незнакомы, а когда к лагерю, который было собрались уже уничтожить захватчики, приблизились и боевые машины атакующих, стало понятно, что это явно какое-то непривычное войско.

Потом, когда бывших пленников осматривали явно командиры этого войска и его санитарная служба, стало понятно, что события разворачиваются куда более удивительные, чем можно было себе представить. В самом деле, то, что какая-нибудь армия сумела обзавестись целым рядом неведомых ранее боевых средств, ещё как-то можно было допустить. Но на такое способна, конечно, только какая-нибудь промышленно развитая страна, каковых не так уж много. А это значит… А это значит, что ни к одной из наиболее развитых и сильных армий эти неведомые освободители отношения не имеют! Однако, кто же они такие тогда? От этих тяжких раздумий у Медникова голова шла кругом – что было совсем некстати, потому что она кружилась ещё и от слабости после ранения.

Радовало лишь одно – хотя бы то, что это не враги… по крайней мере пока. И относятся к местным жителям не в пример лучше немцев. Яркое подтверждение тому военный увидел уже на второй день после своего освобождения, 4 августа. Он наблюдал за самой манерой их поведения, общения – и понял, что развязно-циничные захватчики так себя уж точно не ведут.

Старший майор НКВД Филиппов слыл – среди тех, кто его знал понаслышке – человеком резким и склонным к стремительным, решительным действиям. Однако те, кому довелось познакомиться с ним поближе, неизменно замечали, что это ошибочное впечатление. На самом деле Филиппов всегда проявлял бурную активность лишь в одном случае: когда был безупречно, безоговорочно уверен в том, что поступает правильно.

Вот и теперь он, меряя шагами кабинет, напряжённо размышлял, не торопясь предпринять что-нибудь. «Итак, что это за армия непонятная, до сих пор неясно. Совершенно точно – это не англичане, не американцы… и вообще не кто-либо, кого я знаю. Дело даже не в том, что оружие у них иное, униформа и прочее. Любой экспедиционный корпус, определённо, не мог бы попасть сюда без того, чтобы это стало известно ни нам, ни командованию фронта – попросту не делаются такие дела без подготовки. Это вам не в гости к приятелю без приглашения заявиться…

Но что дальше делать? Остаётся только одно – ждать возвращения очередных разведгрупп. Собирать сведения. И да, конечно, вести войну по-прежнему: враг-то никуда не делся. А загадка разъяснится в своё время; до тех пор, пока присутствие непонятно кого не представляет для нас угрозы вроде бы, и, более того, представляет явную опасность для Германии, можно смотреть на происходящее вполглаза».

Тем временем в группе армий «В» царило своё настроение – там усердно искали виновников только что произошедшего неудачного натиска. И в немилость попал, как говорили всё чаще, и сам главнокомандующий группой фон Вейхс. Ведь надо же было назначить козла отпущения, и никто из людей более высокого ранга не желал оказаться таковым. Следовательно, выбор был очевиден – подставить кого-нибудь под удар. Каждый понимал: из столицы всё видится совсем иначе, чем даже из кабинета пусть высокопоставленного, но всё же сравнительно близкого начальника.

Сам фон Вейхс в это время отчаянно пытался использовать уже своё закулисное влияние, чтобы выставить виновниками произошедшего отчасти подчинённых, а отчасти и Манштейна, который не пришёл на поддержку вовремя. В качестве основания для своих претензий он мог предъявить предусмотрительно сделанные в штабе копии радиограмм и отправленных с фельдъегерями запросов. Соответственно, проблема, «что же делать с самой непонятной ситуацией», отступила на второй план по сравнению со всеми этими разборками. Да и о чём тут было думать? Всякому очевидно: из Берлина неизбежно потребуют просто усиливать нажим и продавливать неприятельскую оборону. В ОКХ и ОКВ уже очень сильно недовольны забуксовавшими темпами наступления.

Правда, дело могли бы исправить пленные или вещественные доказательства – но их не имелось. Поле боя пока что оставалось то и дело за загадочным, неуловимым врагом, а следовательно, никаких веских подтверждений, кроме ряда фотографий, перехватов странных радиосигналов на необычных частотах и нескольких подобранных обломков неприятельского оружия, не имелось. Без таких неоспоримых фактов даже массовые свидетельства солдат и офицеров мало что значили. Когда в разговоре с правительственным чиновником по телефону заместитель Вейхса осторожно упомянул «необычные обстоятельства и непонятного врага», его собеседник лишь рассмеялся:

- Коварство и изворотливость чуждых нам рас общеизвестны, и как вы могли попасться на такую глупую приманку? Интересно, вы Фенрира, часом, не видели в рядах вражеской армии?

7 августа 1942 года, полдень.

Корин Треллис с радостью, хотя и несколько вымученно, улыбнулся краешками губ, глядя на результат работы, которую он с помощниками проделал за истёкшую неделю. Вроде бы скромная таблица из 180 «предположительно раскрытых» слов языка местных жителей, но скольких усилий она стоила! И как, например, пришлось добиваться – не собственным убеждением, а только настойчивостью, чтобы в освобождённых населённых пунктах и среди бывших военнопленных записывать фрагменты речи. Потом их тщательно анализировали, сопоставляли с тем, что делали сами говорившие, как они двигались. Очень помогала, конечно, параллельно проводившаяся видеозапись. Её потом анализировали – вместе с психологами, даже с фоноскопистами, помощь которых оказалась почти незаменимой. Порой только эти специалисты в области криминалистической экспертизы обращали внимание на малозаметный жест, позу или детали обстановки, которые заставляли изменить первоначальную версию.

Треллис отхлебнул воды из стеклянной бутылки и, выйдя немного поразмяться, вскоре всё-таки вернулись. Полевой лингвист вновь занял своё место в кунге, сев перед столиком с раскрытым лэптопом. Правда, почти сразу же поморщился: наспех развёрнутая локальная сеть опять барахлила, пришлось вновь выйти наружу и, отыскав администратора, вместе с ним решать проблему. И затем, когда контакт был уже окончательно налажен, Корин Треллис вновь погрузился с головой в работу…

Спустя ещё часа три он оторвал взгляд от монитора. Вернее, его заставил оторваться начавший пищать выданный для этой поездки наладонник. Лингвист нажал кнопку и услышал напряжённый голос начальника гуманитарных исследований Дюнитро. «Надо же, не забыл он ещё обо мне», мелькнула вдруг мысль. Мелькнула – и ухнула куда-то в глубину. Потому что шеф, как оказалось, не просто «помнил», он ещё и приготовил для Треллиса новое задание.

- Сколько, ты говоришь, слов уже предположительно раскрыто?

- На данную минуту – 186.

- Так почему бы тебе и другим не проверить это?

- Как именно?

- Выйдите к местным жителям ненадолго, на полчаса-час. Понаблюдайте просто, и попробуйте вступить в диалог, составив фразу, которую сочтёте уместной. Или ещё проще – если прозвучит, скажем, знакомое вроде бы уже слово, и вы предполагаете, что раскрыли его, то повторите вслух сразу же. В идеале несколько раз, да ещё и с указанием на тот предмет, который, как вы считаете, это слово обозначает. Идите парами или тройками: кто-то один говорит, коллеги внимательно смотрят на реакцию, а ещё лучше – опять же, фиксируют её на видео.

Треллис хлопнул себя по лбу. Мда, как же такая идея не возникла у него самого...

Спустя примерно полчаса у них уже всё было готово к этому импровизированному научно-исследовательскому рейду. Команде лингвистов, правда, пришлось запастись мощными электрическими фонарями, потому что в сгущавшейся теперь тьме они не смогли бы иначе ориентироваться. Да, в той части селения, где они разместились, уже успели поставить полноценные фонари – энергичности начальника тыла в данном случае можно было только позавидовать! Однако в другой части ни намёка на подобные технические средства не имелось, и потому полагаться можно было лишь на тот свет, который специалисты принесли с собой. Конечно, ещё недавно тут имелось электроснабжение, но с недавних пор немецкие войска его перерезали.

Местные жители отнеслись к их визиту, как теперь сложилось, весьма настороженно. Потому как казалось необыкновенным слишком уж поведение гостей, да и странным к тому же. Пришли, смотрят, вмешиваются в обычную повседневную жизнь, светят фонарями, да ещё вдобавок молчат и тычут какими-то штуками повсюду…

Отношение существенно начало меняться, однако, уже в этот же вечер. Начало – с первых же произнесённых – пусть криво и ломано, с дичайше режущей интонацией, вполне знакомых слов. Сразу возникло понимание: немец-то уж точно не снизошёл бы до такого, чтобы вот так ходить и общаться, он бы лучше сапогом да прикладом, а то и пулей «разговаривал». Собственно, германские войска так до сих пор и не оставили попыток вновь вернуться в эти места, о чём недвусмысленно говорила то и дело возобновлявшаяся канонада. И именно такое напоминание тоже укрепляло, конечно, доверие. Тем более что грендийцы, в полном соответствии с данными им приказами, не ходили где попало лишний раз, не старались обшарить каждый дом и награбить всё, что только ни встретят на своём пути.

8 августа 1942 года, после очередной истерики верховного главнокомандования и сразу нескольких грозных распоряжений стало понятно – просто так в Берлине не отступятся. Там твёрдо решили всё же переломить ситуацию в свою пользу. К тому времени, учитывая количество перехваченных, пусть и нерасшифрованных, радиосигналов, а также неуклонно растущий вал свидетельств, которые уже не получалось игнорировать, немецким солдатам пришлось идти в новое решительное наступление. От них настоятельно требовал генеральный штаб – прорваться вперёд, несмотря ни на что. Но, при этом, уже не получалось и отмахнуться от крайней необычности происходящего. Что не повлияло, впрочем, на решительность распоряжений.

- Раз враг добился большого успеха, значит, это вы недорабатываете! – однозначно заявляли берлинские шефы. И добавляли заодно: Пора вообще покончить с этой войной, а вы слишком долго валандались, не можете каких-то жалких шмакодявок устранить со своего пути. Пора разобраться, кто именно из вас истинный ариец, а кто так… притворяется.

Каждый – от последнего солдата до седого генерала – прекрасно знал, как происходят подобные разбирательства. Тем более что цель оставалась крайне сладка: поместья на востоке, где можно будет наслаждаться плодами своей победы, ещё нужно завоевать. И потом могут посмотреть косо на тех, кто станет на это претендовать, не приложив в своё время усилий! Вот поэтому-то Вальтер Рудольф и продолжал усердно воевать; его пулемёт то и дело выпускал в сторону коварного противника новую очередь. В самом деле, ведь обещали, что вскоре к ним на подмогу прибудут новые силы, что у германских солдат появятся дополнительные танки и самолёты, а это значит, что делить плоды победы придётся с куда большим числом жаждущих. Ну уж нет – решил про себя Вальтер – свою долю я никому не уступлю.

Полдень 9 августа 1942 года. Капитан Зергенс с усталой ненавистью смотрел на очередную волну идущих в атаку врагов. «Да сколько же вас будет переть, вы что, настолько в своей секте с ума посходили, или вас какими-то зельями опаивают, что ли». Вслух он, однако, ничего не сказал – да и что тут можно было сказать? Всё, что нужно, проговорила уже его автоматическая винтовка, и продолжали говорить время от времени пулемёты соседних частей. В его-то собственной роте единственный пулемёт оставшийся, хотя и не был подавлен ещё, но имел крайне скудный боезапас сейчас. Ровно на отражение вот этой вот самой атаки. Поэтому пулемётчик получил строжайший приказ: открывать огонь только на расстоянии, когда как можно большее количество выстрелов найдёт себе цель.

«Эту атаку отразим, а дальше будь что будет», подумал теперь капитан, прижимаясь к стенке окопа. Ход сообщения чуть правее оказался раздолбан вражеским снарядом: военный не мог не признать, что, хотя и уступая в силе, враги способны на вполне настырный артиллерийский огонь, причиняющий ужасные разрушения. Хорошо хоть, самолёты-наводчики, прозванные в войсках «конвертами», теперь опасались летать над дюнитрийскими позициями. Однако Зергенс не обольщался: он знал прекрасно, что на весь полк осталось ровно 3 заряда ПЗРК. Обещанный полноценный зенитный комплекс где-то задерживался, что и неудивительно, учитывая, сколько грузов, включая не менее важные, сейчас устремляется к фронту.

У немецкого командования, впрочем, были сугубо свои планы. И оно отнюдь не собиралось наваливаться всеми силами на грендийцев – просто потому, что другой, вполне земной фронт, не переставал тревожить неустанно. Пусть он был заметно слабее в техническом плане, но зато массивнее и протяжённее, и сумел продемонстрировать уже за минувший год с небольшим целый ряд неприятных сюрпризов. Тем более что это был ещё и привычный противник, с которым готовились воевать ещё с тех самых пор многие, когда впервые зашагали по улицам немецких городов, нацепив на себя коричневые рубашки.

И поэтому решили навалиться всеми силами на участок к северу от того места, где происходили непонятные события. Именно там, на расстоянии километров тридцать, в районе Калача-на-Дону, находился, по мнению многих, ключ к решительной победе. Вот займём этот город – думало большинство немецких солдат и офицеров, и даже изрядная часть в войсках германских сателлитов, - и тогда успех у нас в кармане. На пути к главной цели летней кампании не останется никаких серьёзных препятствий; выиграем затем основную битву, и тогда можем смело считать себя и победителями в войне. А всякие малопонятные выкрутасы, что происходят южнее, там и останутся. Толковали об этом так:

- Если бы могли там враги вылезти вперёд и атаковать нас по-настоящему, то уж точно атаковали бы. Но они сидят на месте и даже не думают идти в решительное наступление. Значит, они всё-таки слабы, имеют какой-то изъян, который мы можем и должны нащупать. Значит, и этого противника можем бить, главное проявить неукротимую твёрдую волю. А уж в чём, а в этом никто с немцами тягаться не в состоянии.

Дюнитрийские силы безопасности, тем временем, прилагали максимум усилий, чтобы исправить сложившееся положение дел. Особенно после того, как в течение дня 9 августа 1942 года их самолёты-разведчики – и автоматические самолёты-наблюдатели также – донесли информацию о решительных, массивных воздушных атаках на севере. Оборонявшиеся там силы, основательно обескровленные этим налётом, отчаянно отбивались, но не сумели остановить стремительный наступательный порыв «серых».

Если Зергенс просто ощущал бессилие, понимая, что у него и других командиров в принципе нет средств, которые позволили бы повлиять на тот участок сражения, то Векс Торрен, напротив, сконцентрировался. Задействовав всю свою энергию, загоняв логистов и снабженцев, замучивая директоров заводов и руководителей железных дорог, он всё же добился, чтобы к полудню 11 августа – подразделения Дюнитро имели надёжный зонтик ПВО.

Между прочим, чтобы попытаться переломить ситуацию, командование немецких сил на местах перераспределило свои силы между фронтами: ослабило несколько давление на кавказском направлении и усилило на волжском. Даже верховный главнокомандующий, хотя первоначально и пришёл в ярость, что ранее проработанный план действий посмели изменить самовольно, в итоге всё же сменил гнев на милость, когда осознал, что «вот он шанс – одним ударом одержать всё-таки верх». И, более того, пообещал наградить тех из командующих, которые вложат наибольший вклад в предстоящую победу.

16 августа 1942 года, линия дюнитрийского фронта.

Солдаты и их командиры недоумевали, ощущая, что вот уже несколько дней как давление на них ослабело. Лишь немногие знали, что на фронте с противоположной стороны проведена своеобразная рокировка. Даже не все в полевой разведке, отправлявшейся то и дело на вражескую территорию, большинство могло об этом только догадываться пока. Да и то – командование Дюнитро само не понимало, что за подразделения против них теперь сосредоточены. Оно ведь ещё не знало, что сейчас в атаки пробуют идти те, кто пил воду не из Рейна или Эльбы, а из Тибра или Дуная. Но и сами немецкие начальники не подозревали ещё, что уже буквально завтра очередное их усилие взорвёт ход войны окончательно.

Рано утром 17 августа 1942 года Слимс Крамсет, пилот истребительной эскадрильи Дюнитро – одной из четырёх, которые Векс Торрен приказал перебросить на фронт, оставив ещё две в резерве (долгое отсутствие войн как раз и привело к ослаблению истребительной компоненты ВВС до крайности), привычно сел в свой самолёт. Ну как привычно… ранее-то у него были только учебные полёты и учебные же бои, а теперь предстояло идти в действительно серьёзную атаку. Враги будут лететь вниз, но ведь и самому можно попасть под удар. То, что «серые» могут и умеют воевать очень даже крепко, и горе тому, кто недооценивает их, пилот уже убедился воочию – пролетая накануне над просторами, усеянными разбитой техникой, слушая разговоры других военных. Да и брифинг, который провело командование перед отбытием новой группы лётчиков на фронт, выглядел вполне серьёзно. Одно это убеждало уже в том, что будущие бои простыми не окажутся.

Но, стоило Крамсету набрать высоту, как на радаре у него появилось большое количество точек, и оно всё росло. Пилот даже присвистнул от удивления: он никогда не подозревал, что такое число самолётов одновременно вообще может действовать. Наблюдатели, сидевшие у экранов радаров, напряглись сначала, а потом стали недоумевать – когда вражеские эскадрильи не только не повернули на юг, к ним, но и перелетели основную линию разбитого и разделённого на фрагменты фронта обороняющихся.

- Если они летят не атаковать полевые войска и закреплять тем самым успех, то… куда же они направляются?

На этот вопрос вскоре был дан ответ – простой и жуткий. Уже через считанные минуты первые бомбы начали падать на сталинградские улицы.

Даже довольно искушённый уже в нравах и подходах противника Векс Торрен сначала не поверил, когда ему сообщили о масштабных налётах, направленных на тотальное разрушение столь крупного пункта. Только после того как были доставлены снимки, полученные разведывательной авиацией, последовала драматическая пауза. Наконец, командующий ВВС сухо отчеканил:

- Всем зенитно-ракетным комплексам использовать ракеты, за исключением неснижаемого критического резерва, для отражения этой атаки. Перенацелить туда же, на север, все свободные в данный момент истребители. И ещё – в кратчайшие возможные сроки перебросить на фронт все возможные бомбардировщики и штурмовики, которые у нас ещё не задействованы. Найти и уничтожить все вражеские аэродромы в зоне досягаемости. Те, кто массово уничтожает мирных жителей, не заслуживают права подниматься в воздух.

Но, помимо прочего, эти события отразились не только в воздухе, но и на земле. Ещё не успели в люфтваффе осознать до конца масштаб обрушившегося на них бедствия, ещё пытались немецкие лётчики проскочить, рассчитывая, что именно их не поразит зенитная (или выпущенная из истребителя) ракета, а решения уже принимались.

Ночь с 17 на 18 августа 1942 года запомнилась Дитриху Гюнтеру на всю жизнь. В те часы он, между прочим, поседел – и было от чего. Дюнитрийские силы, доселе копившиеся хаотично, по принципу «лишь бы больше было наших войск для обороны на этом направлении», получили теперь решительный приказ – атаковать во фланг немецкие подразделения. Да, на первом этапе наскоро продуманной и весьма плохо подготовленной, как позднее окажется, операции, непосредственно в атаку пошли всего два танковых и один мотострелковый полк. Мелочь вроде бы, даже с учётом намного превосходящего технологического уровня. Но – никто не ждал нападения именно с этой стороны. Немецкое командование привыкло уже, что дюнитрийцы просто обороняются, в крайнем случае – контратакуют, но не бьют первыми. И удар по растянутым в тонкую «колбаску» войскам оказался очень неприятным сюрпризом. Тем более что приходилось решать – насколько серьёзен этот вызов, действительно ли просто разовая проверка боем происходит, или образуется прорыв, куда войдут крупные силы?

Дитрих Гюнтер об этом, между прочим, не размышлял. И не только оттого что «высокие материи» в немецкой армии тогда оставались уделом высшего командования, а солдат обязан был быть просто заводной куклой для выполнения приказов. Он попросту был не способен сейчас ни о чём думать вообще. Контузия, да и само общее впечатление от массированного удара РСЗО, под который он попал, надломили его.

Однако же существенная перемена происходила и на противоположной стороне…

Слимс Крамсет воспринимал прежде своё необычное приключение – и сам тот факт, что приходится воевать где-то в ранее неизвестном месте, скорее отвлечённо. Нет, он осознавал, что противостоит реальному противнику, что рискует при этом серьёзно и сам. На брифингах до него толково донесли мысль, что нельзя допускать посадки на контролируемой противником территории, что в этом случае участь пилота будет печальна. Однако же… всё равно некий элемент условности во всём этом оставался.

Крамсету казалось, что вот выполнит он боевое задание, собьёт некоторое количество вражеских самолётов, и затем вернётся назад. Будет всё так же летать с чисто учебными и демонстрационными целями. Будет поддерживать в идеальном порядке свой самолёт, помогая техникам на аэродроме. И, наконец, по вечерам, когда обычная лётная работа завершена, станет посещать бар.

Теперь же этот образ мысли оказался для него чужд. Как будто… что-то перегорело внутри. Лётчик видел, как внизу горят и рушатся дома – в том самом районе, который доверили ему прикрывать. Он носился весь день на своём истребителе, словно угорелый, он обрушил при этом на землю четырнадцать гадских машин врага, которые уже никогда не полетят кого-либо бомбить. Но понимал – его выпады, как и усилия многих других людей, тех же операторов зенитных установок, лишь ослабляют разрушительные удары «серых». А их, эти удары, нужно не просто отбивать, нет!

Их требуется – сделать полностью невозможными. Потому как совершенно ясно: те, кто действует подобным образом, не остановятся после частичного ущерба. Наоборот, они залижут раны, построят новые боевые машины, и кинутся опять в бой. Ещё злее и ещё опаснее себя нынешних. И вывод очевиден – это уже не просто «командировка в опасное место», не банальная «боевая работа». Это действительно необходимая и очень важная вещь. Если не выполнить поставленную задачу как следует, произойдёт не просто снижение каких-то показателей, нет! Расплатой будут – потерянные жизни, разрушенные дома, растоптанные судьбы; всего это может не быть, а значит, быть не должно.

И даже по соображениям собственной безопасности – нельзя и думать о том, чтобы «отступить за дырку», укрепить её и готовиться встретить врага там. Ведь и самый враг станет учиться, готовиться, он усвоит уроки, и ринется в атаку ещё более свирепую. Взять хотя бы сбитые недавно зенитчиками Дюнитро – и им самим, да и другими пилотами – неприятельские самолёты. Несомненно, обломки использованных при этом ракет сейчас буквально под микроскопом изучают специалисты «серых». Да, сейчас, в ближайшие год или два это не опасно, слишком велик разрыв. Но потом, когда эти уроды начнут готовиться к новым атакам, они сделают выводы, начнут перевооружаться. И пусть даже явятся через 10, 20, 30 лет – в случае своей победы умело используют подобные находки. Значит… значит, нужно сокрушить их сейчас, чтобы уже никто не мог, не смел даже мечтать о реванше.

Алден Морвей с любопытством смотрела на проносящиеся в иллюминаторе вертолёта пейзажи. Да, среди них тут и там встречались приметы идущей суровой войны: подбитые танки, спешащие вперёд грузовики, марширующие военные, размещённые на укрытой позиции артиллерийские орудия, сбитые самолёты, развороченные бомбами ямы… Но всё-таки это не отменяло необыкновенной прелести степных просторов, поросших буйной растительностью. С высоты тысячи с лишним метров нельзя было, конечно, заметить, как колышется трава под ветром, как шныряют в ней мелкие существа. Однако она прекрасно запомнила эту картину, которую видела постоянно, находясь на земле.

Впрочем сегодня, на 26-е сутки существования странного отверстия, навсегда изменившего жизнь грендийцев на «до» и «после», Морвей вместе с крупной медицинской командой летела, конечно, не рассматривать красоты природы. Сейчас просто не было для этого времени особо; их группу в составе 35 человек решили направить к «соседям по несчастью», туда, где атаки врага особенно сильны и напористы. Решение выглядело совершенно очевидным – раз мы не можем всё-таки сбить все неприятельские самолёты, не хватает для этого ни пилотов, ни зенитных ракет, ни истребителей, значит, нужно сделать всё возможное, чтобы последствия ударов на земле сгладить.

Как объяснили медикам на очередном брифинге, хотя неприятельские ВВС понесли ощутимые потери – и даже пробовали перейти на ночные полёты, не понимая до конца пока, что как раз в тёмное время суток грендийская авиация особенно опасна для них – от своих бомбардировочных замыслов не отказались, и налёты продолжали с прежним упорством. Да, меньшим числом машин, возможно, сидели в них уже отчасти менее опытные авиаторы, но всё же это были боевые средства, которые умело обрушивались на цель, которые убивали, жгли и разрушали.

Перед вылетом каждый из медработников усердно зубрил подготовленное подобие разговорника, пока ещё крайне слабое, конечно. Однако же и это могло стать гигантским подспорьем. Надежду внушало и то, что удалось же как-то договориться, пусть и мучительно, наверное, о размещении специального госпиталя. «Наверное, чуть ли не наполовину пришлось жестами и знаками разговаривать», подумала она. В этот самый момент, впрочем, пришлось остановить подобные размышления: пилоты повели винтокрылую машину на снижение, и спустя уже пару минут предстояло, очевидно, открыть дверь и выбраться наружу.

Вечер 27 августа 1942 года. Алден Морвей вспоминала, как их группу ранее бросили в качестве «пожарной команды» для оказания помощи раненым в том недавнем наступлении. Тогда после первоначальной эйфории от успехов – и, конечно, панических докладов врага своему командованию – всё быстро изменилось. Атакуемые дюнитрийцами силы сумели развернуться весьма оперативно и стали очень больно огрызаться. Штатных военно-медицинских возможностей не хватало, потому и пришлось задействовать санитарный резерв.

В тот момент они действовали среди степи, в сильнейшую жару. Пыль, повсюду пыль. Каких усилий стоило не допустить её хотя бы внутрь палаток, где шли операции – рассказать на словах нельзя, это нужно обязательно видеть или при том присутствовать хотя бы.

Сейчас команда размещалась на окраине города, и тут, вблизи крупной реки, хотя бы пыли было поменьше. Но зато именно сюда устремлялись основные силы атакующих вражеских войск, гремели в отдалении залпы орудий. В самом полевом госпитале не было, вопреки уставу, обычной дюнитрийской охраны – не считая нескольких человек с ручными зенитными и противотанковыми комплексами. Причина оказалась прозаической: если неприятель прорвётся, то даже самое серьёзное подразделение сопровождения не сможет его остановить. Если же не прорвётся, то оно, это подразделение, станет только балластом. А возить приходится и без того очень много: одно топливо для генераторов и расходные санитарные материалы да медикаменты чего стоят…

Да, им приходилось использовать генераторы. И отнюдь не из-за того, что для них не могли или не желали предоставить электропитание. Просто по той причине, что параметры сети – категорически не подходили для госпитального оборудования, и прежде всего для самых важных, наиболее сложных аппаратов.

Очень быстро вокруг госпиталя появилось, однако, внешнее кольцо охраны – из числа местных сил. Всё-таки какая-то надежда на то, что удастся если не устоять, то хоть вовремя уйти в сторону под таким прикрытием, появилась. Да, появилась, но вскоре отступила под давлением совсем иных переживаний. Фронт грохотал, и раненых везли и везли почти без конца. Приходилось уже не пытаться довести до совершенства каждую операцию, каждую диагностику, как их учили в своё время, а пробовать сделать хоть что-то. Это была страшная тяжесть – физическая и моральная одновременно.

На руках у них порой всё-таки умирали, и это были не один-два эксцесса, конечно. К полудню 29 августа Алден Морвей втянулась в этот «санитарный конвейер», понемногу приучаясь двигать своим диагностическим аппаратом экономно, совершая каждое движение скупо, чтобы ещё и меньше утомляться. Потому что вскоре могут доставить ещё больше пострадавших на поле боя, и тогда резерв сил ой как необходим окажется.

А ведь приходилось ещё и вести массу записей, регистрировать по мере сил доставляемых. Неумело копируя то, что написано в их личных документах, или продираясь сквозь пелену слов смутно знакомого языка, что-то фиксировать на бумаге.

Тем не менее, даже в такой напряжённой обстановке периодически то одному, то другому в госпитале давали короткие паузы. Чтобы не сломаться окончательно и не сойти с ума от постоянного водоворота страданий. А 1 сентября 1942 года пришёл новый приказ: перебазироваться в другое, более безопасное место. На противоположном берегу реки. К тому времени контакт стал чуть более плотным, лингвистический барьер ощутимо потрескивал уже. К тому же, под впечатлением от сообщений медиков, обе взаимодействующие стороны сообразили: разумнее всего использовать этот госпиталь для помощи наиболее тяжёлым раненым, которых всё равно приходится вывозить в тыл, не растрачивая его силы на тех пострадавших, кому, в принципе, можно помочь и более простыми мерами.

Оказавшись 2 сентября 1942 года на новом месте, Алден Морвей получила чуть больше свободного времени, хотя пациентов по-прежнему оставалось немало. И там, на окраине небольшого городка, она обнаружила зал, где было кое-что почти привычное для неё. В Грендии тоже знали похожее увлечение. И пусть мяч не резиновый, а тяжёлый, из кожи, и пусть щиты из дерева, а в кольцах нет сеток, всё равно, освоиться удалось довольно быстро. Переутомиться от подобного занятия сверх меры она не опасалась – всё-таки, как специалист по медицине, и границу знала, и понимала, что перемена характера движения как раз очень даже полезна. Правда, всё та же языковая стенка не позволяла изучить пока правила «обычным порядком», выслушивая их. Вместо этого пришлось приноравливаться по ходу состязаний с местными игроками, присматриваясь, оценивая, вникая в суть действий.

9 сентября 1942 года. Одно из военных предприятий на Грендии.

Только что в цеху завершили сборку тактической ракеты – уже одиннадцатой за минувший месяц! Это притом, что прежде такое количество в год считалось очень большим, и даже вызывало обвинения в чрезмерном увлечении военной техникой. Собственно, теперь другого выбора у предприятия не было: нависшая грозная опасность заставляла именно что напрягать все силы, изыскивать малейшие резервы – а не только ограничиваться тем, чтобы постепенно, согласно мобилизационному плану, наращивать производство. И каким же выразительным оказался триумф тех, кто годами настаивал: даже в отсутствие сколько-то явной угрозы нельзя отказываться от изготовления вооружений, наоборот, следует любой ценой сохранять их и усовершенствовать.

Тут, среди гула гидравлики, звонкого щёлкания прессов и штампов, потрескивания электрических дуг, обсуждали происходящее не менее живо, чем в каком-нибудь солидном коттедже или правительственном здании. Даже, пожалуй, это выглядело куда как более колоритно.

- Как думаешь, долго всё это продлится?

- Раньше сказал бы, пусть подольше тянется подобная сумятица. А сейчас нет, понял, что слишком уж кроваво выходит.

- Ну да, если бы просто шли бои, пусть даже очень жёсткие, это одно. А вот эти вот мерзкие сектанты, стремящиеся к тотальному разрушению, совсем другое. Так что радоваться я буду не самому тому, что теперь предприятие загружено, а тому, что наша продукция обрушится на головы подобных нечестивцев.

Одновременно с этим совещались, однако, ещё британские и американские дипломаты. Встреча состоялась за закрытыми дверями, в одном из тех помещений, куда точно не заглянет пресса. И обсуждали эти делегации тему вполне животрепещущую.

- Итак, слухи оказались, как ни странно, вполне реальными. Уже есть неоспоримые подтверждения, что удивительные события в районе Волги действительно происходят.

Произнёсший такие слова «ковбой» в широкополой шляпе и клетчатой рубашке выразительно посмотрел на своего визави, в облике которого угадывался образ подчёркнутого денди. Тот не торопясь, не теряя достоинства, высказался в ответ:

- Да, увы, есть неопровержимые доказательства. Даже самые рьяные спорщики на Пэл-Мэл едва ли найдут что возразить. Но это-то и плохо, ведь когда такой «подарок» достался всяким невежам, бесконечно далёким от цивилизации, это несправедливо.

- В таком случае – раз дикарям достался столь роскошный дар судьбы, нам нет особой нужды более их поддерживать. Поиграли и будет. Все те поставки, которые идут сейчас, нужно аккуратно притормозить. И вообще свести всю эту тему на нет. Хотят они сами бодаться с джерри, так это их дело, не наше.

- А если эти самые… неизвестные гости вдруг вздумают начать экспансию, и что тогда мы сами можем им противопоставить?

- Да ничего особо. Впрочем, не будет большим секретом, что даже вся Земля целиком, столкнись с подобной силой, едва ли сумела бы эффективно противостоять нападению. Так что даже аргумент про «отталкивание в лагерь врага» тут не работает. Скорее наоборот – если те же рудники Урала и поля пшеницы станут, как это… грендийскими, да, то это для нас очень даже приятно может стать. Всё-таки возможность нормальной свободной торговли – великая вещь!

10 сентября 1942 года, раннее утро. Минс Сорвен как раз оканчивал свой завтрак, когда ему позвонил Торрен. Он был серьёзно обеспокоен развитием событий.

- Понимаешь, - начал он, излагая суть своего обращения, - внешне-то всё выглядит неплохо. Пока все кипят бурной энергией и стараются всячески использовать её, это замечательно работает. Но долго держаться в подобном режиме наше хозяйство не сможет. Уже ощутимо просматривается недостаток комплектующих, исчерпание запасов сырья, смежники начинают всё чаще подводить друг друга.

- Я тоже в курсе, - подчеркнул свою осведомлённость «главный по артиллерии». Но что же ты желаешь сделать, и каково моё место в твоём новом плане?

- В том-то и дело, что нет у меня никакого плана… Единичные идеи есть, как подбодрить, как поддержать подольше этот решительный настрой, но что будет, если конфликт затянется, а то и ещё больше усилится?

- В правильном направлении думаешь, но не до конца доходишь. Нужно не «людей обрабатывать», а устранять саму проблему. Пусть наша мирная часть экономики начнёт активнее работать на поддержку союзнических сил. Вроде бы, постепенно, контакт налаживается – так что можно будет спустя 2–3 недели уже начинать полноценное сотрудничество. Первым шагом должно стать предоставление максимального количества информации.

- Но ведь у нас нет вообще агентов по ту сторону, - отозвался Торрен.

- Агенты дело наживное. Но главное даже не в этом – у тебя ведь есть до сих пор «Громобой»?

- Комплекс запуска тяжёлых ракет на железнодорожном шасси?

- Именно. Твои инженеры вполне могут обеспечить выведение на орбиту 5–7 аппаратов с разведывательным оборудованием. И вот этой возможности как раз ни у наших союзников, ни у наших противников нет. Надо ею обязательно воспользоваться.

18 сентября 1942 года Корин Треллис был уже очень рад. Рад, несмотря на то, что ему приходилось работать с минимальными перерывами последние две недели – по 18–20 часов в день. Однако результат вполне стоил приложенных усилий, и проглядывала уже зримая перспектива – в ближайшее время перейти от единичных разговоров и мучительно выстраиваемых диалогов к общению более глубокому и содержательному. Собственно, ради этого лингвистическая группа и действовала с полной отдачей – но только сейчас результат дал о себе знать.

Например, вчера один из помощников Треллиса, ранее вроде бы не выделявшийся особыми дарованиями в области лингвистики, а просто усердный студент выпускного курса, добился успеха, который, пожалуй, стоило засчитать как полноценную дипломную работу. Ему удалось доказать – не предположить по логике, а именно чётко доказать! – что тут существуют различные формы и склонения имён, и даже начать разбираться в том, как именно они образуются. Правда, было очевидно, что это потребует ещё какого-то времени, но в любом случае, начало уже положено. К систематизации корпуса имён Треллис подключил ещё троих опытных сотрудников, потому как понимал – это едва ли не самое важное сейчас направление. Удастся добиться успеха в нём – значит, можно будет ускорить и взаимодействие с местными.

Если лингвисты ломали головы всё-таки и над теорией перевода, над её применением в этих условиях, то вот войска на передовой были далеки от подобных тонкостей. Им требовалось только то, что реально работает, что позволяет добиться большего успеха. Поэтому в тот же день, 18 сентября, к передовой в нескольких местах подъехали автомобили с установленными на крышах громкоговорителями. Из них раздалась записанная с грубым акцентом, построенная на основе изучения речи пленных, фраза:

- Вольфганг отступает! Ты находишь только гробница!

Глава 4. Рычаги перемен

22 сентября 1942 года Варвис Хинтай встретил в кресле самолёта. Нет, не в пилотском, а в самом что ни на есть пассажирском – но оттого его задача не становилась менее значимой. Теперь его возвращали к прежней задаче – курированию работы с будущими сотрудниками тех или иных отделов. Но теперь существенно изменился ракурс, с которым он сам смотрел на каждого из тех, кого предстояло взять в работу. Варвис оценивал уже не одни только профессиональные качества, не только психологическое состояние и отзывы о кандидате. Он старался разобраться – сумеет ли этот человек достойно повести себя в условиях суровой войны. Ведь «отборщика» теперь преследовала неотвязно одна мысль:

- Неважно даже, где именно человек будет работать. Важно то, что на него, так или иначе, падёт тень грозных событий. Напрягаться придётся всем и каждому, и это будет напряжение особого рода, не то, которое связано с требовательностью начальников. Нет, тут поневоле станешь ощущать груз ответственности, даже если ты артист цирка или академический исследователь. В любой сфере теперь уже нельзя действовать точно так же, как прежде. Везде придётся менять подходы…

Но если сотрудник кадрового подразделения Дюнитро просто думал, как улучшить работу, то вот на фронте проблемы были куда существеннее. Старший майор Филиппов ощущал всё это это буквально кожей. Вокруг проблемного района буквально вились немецкие агенты, которые пытались пробираться туда, выяснить малейшую деталь происходящего. Неудивительно, ведь в Берлине осознали, наконец, грозящую им опасность – и начали собирать все данные об активности непонятных «визитёров».

И, кстати, число немецких диверсантов и разведчиков стало стремительно расти и на территории, контролируемой грендийцами. Их хватали, уничтожали, но на смену задержанным и убитым приходили всё новые. Причём некоторым из них удалось уйти даже вполне себе успешно. В том числе успешным оказался и рейд группы под командованием Ульриха Кранца. Среди её трофеев имелись две автоматические винтовки и станковый пулемёт; как именно их добыли лазутчики, едва ли они стали бы рассказывать – однако факт в том, что теперь у немецкой стороны появились образцы дюнитрийского оружия.

Конструктора, получившие эти экземпляры, выглядели крайне довольными. Но сразу предупредили военных и чиновников:

- Сделать «примерно такое же», и даже «вполовину хуже» мы не сможем. Получится… самое большее, использовать отдельные интересные решения, да и то не сразу. Надо будет ещё подумать, как их приспособить, чтобы на наших оружейных заводах могли производить усовершенствованное оружие. Да и то, первые подвижки могут произойти не ранее, чем через год…

- Через год??? – у генерала, возглавлявшего правительственную делегацию, от возмущения даже встопорщились усы. – Значит, ещё не меньше года наши доблестные войска будут мучиться от отсутствия даже подобия нормальных вооружений?

Инженеры не знали толком, что именно ответить недружелюбно настроенному генералу, да и другим чиновникам, смотревшим на них теперь исподлобья. Разве что «ну тогда попробуйте сами что-нибудь создать, раз такие умные и решительные». Но вслух произнести эту отповедь они не решились, потому как понимали: такое высказывание может очень легко привести тебя к приключениям очень даже неприятным. Настолько, что их только злейшему врагу и пожелаешь.

23 сентября 1942 года, немецкие позиции.

Над ними пронёсся очередной вражеский самолёт – пусть и появлявшийся теперь реже, чем ещё неделю или полторы назад. Каждый начальник чётко говорил: вот видите, ненадолго хватило запала врагу, всё-таки мы его основательно потрепали, а значит, более никто Германии страшен не будет. Однако же в глубине души все понимали, что такие беседы лишь маскируют липкий страх.

После этого пролёта он ещё больше усилился. Не от бомбардировки или ощущения явной опасности – все понимали, что самолёт прошёл на разведку. Однако его непомерная скорость служила почти абсолютной защитой от люфтваффе и ахт-ахтов. И именно потому вражеские авиаторы преспокойно носятся на малых высотах, они осознают свою безнаказанность теперь. А раз небо перестало быть немецким, значит, и победа тоже уже не светит.

О подобных вещах не говорили даже с самыми близкими друзьями, но при этом хватало одних взглядов и многозначительного молчания, чтобы понять: остальные думают, в общем-то, всё чаще именно так же. Пусть противник не может пока устроить серьёзного натиска… или не желает – но факт остаётся фактом, считаться с ним всё равно придётся.

В штабах же думали скорее о своём. «Неприятель поразительно быстро учится, вскоре будет говорить на немецком языке практически свободно. Мы же – начинаем серьёзно отставать от него. Как допросить тех же пленных, как и к чему призвать его людей, чтобы повлиять на исход войны».

24 сентября 1942 года, в госпитальном центре на восточном берегу Волги.

И вновь мы переезжаем, - с ноткой лёгкой грусти подумала Алден Морвей. Им действительно приходилось перебазироваться, потому что враг сумел разведать расположение лечебного объекта. Немцам не составило труда сложить два и два, и понять: раз их противник обладает превосходящим оружием, то и в области медицины его возможности куда как шире германских. Потому-то в генеральном штабе решили – и в рейхсканцелярии всячески одобрили – повышенное внимание. В этом районе стали чаще падать бомбы, а особенно артиллерийские снаряды.

Вчера утром начальник госпиталя собрал персонал и с озабоченным до крайности видом подчеркнул:

- Нам придётся покинуть это место и уехать ещё дальше. Да, я знаю, что буквально каждая сотня метров может оказаться фатальной при доставке раненых. Однако другого выбора теперь просто нет: если нас разбомбят, то вообще никто более помощи может и не получить.

- А нельзя ли военным подавить оружие противника, чтобы уж наконец исчезла эта угроза? – с надеждой и волнением в голосе спросил кто-то из медработников.

- Ну ведь и так делается всё возможное. Врага колотят только так… но он слишком силён, чтобы просто уняться после очередного поражения. И слишком нагл, чтобы осознать, что причина неудач в нём самом. Следовательно, он продолжит бить, и ничего сделать с этим в скором времени не получится.

Оттого-то ещё со вчерашнего полудня упаковывали вещи, укладывали и начинали отвозить в нужное место не слишком тяжёлых раненых. Наиболее сложных пациентов поначалу оставили было, но уже ближе к вечеру начальник госпиталя вновь собрал планёрку и решительно потребовал:

- До полуночи все – я подчёркиваю, именно что все наши больные и раненые – должны быть перебазированы в другое место. И любые попытки противодействовать этому, под какими угодно предлогами, отныне будут однозначно признаваться саботажем.

Да, именно так – он и сказал чётко: наши больные и раненые, потому что уже привык, что несёт за них ответственность, за всё, что происходит в госпитале. А уж кто они и откуда прибывают, дело десятое, главное то, что этим пострадавшим требуется очень серьёзная медицинская помощь. И да, начальник понимал, что прерывание терапии во время переезда может оказаться для кого-то губительным – но у него не было действительно выбора, как поступить. Сведения о том, что враг решил во чтобы то ни стало уничтожить их полевой медцентр, уже были совершенно достоверны и не вызывали сомнений.

Сам переезд оказался отдельной историей. То и дело во время погрузки раздавались возгласы:

- Скорее несите энцефалограф!

- Пациентов из третьей палатки в автобус почему ещё не посадили?

- Ну и куда вы так торопитесь, не толпитесь!

- Эй, на этом грузовике наше имущество поедет, куда вы толкаете свои аппараты?

И ведь даже во время погрузки приходилось то и дело приостанавливаться. То инъекцию сделать, то перевязочный материал поменять, то дождаться, пока заправят автомашину… Поэтому, хотя их и подгоняли, да они и сами рады были бы поторопиться, но только незадолго до обозначенного начальником крайнего срока удалось закончить погрузку и отправку последней автомашины. На том месте, откуда они уехали, остались только следы от установленных ранее палаток и пара кем-то забытых в перелеске резиновых перчаток. Ещё на следующий день тут появилось несколько воронок: бомбардировщики люфтваффе, пытаясь взять реванш, сначала сбросили бомбы, и лишь затем пилоты осознали, что атаковать тут более некого и незачем.

30 сентября 1942 года, на окраине Ростова.

Над городом пронеслись узкие, стремительно двигавшиеся в воздухе тени. Грендийские бомбардировщики приступали к новому этапу воздушного наступления – точнее, «кампании воздействия». Да, именно так – ведь теперь и в руководстве Дюнитро гораздо лучше осознали, насколько велик масштаб событий, какие грозные силы противостоят им. И поняли, что надежды на выбивание врага из игры одним решительным натиском изначально были нереалистичны. Потому дней пять назад пилотов и командиров авиационных частей проинструктировали:

- Не стремитесь поразить все цели, которые встречаете по пути. Наносите удары лишь по тем объектам, которые обозначены в полётном задании. Если видите движущуюся к фронту колонну, строящиеся укрепления и так далее – просто доложите об этом, и будьте уверены, с обнаруженными вами вражескими силами разберутся именно тогда, когда это будет возможно и необходимо.

Слимс Крамсет только кивнул. Он пришёл и сам, собственно говоря, к этому выводу. Первоначальны настрой, будто можно будет просто заниматься свободной охотой на цели, уничтожать то, что покажется достойной мишенью, постепенно угас. И пришло понимание – даже в ином мире, который не таков, каков привычный, лучше действовать чётко и выверенно. По крайней мере сейчас, пока идёт вооружённая борьба; это уже затем, в мирное время, может быть, получится расслабиться и стать чуть менее строгим и дисциплинированным… но сейчас это – просто безответственность будет, причём смертельно опасная для себя и других.

Да, самолёты только пронеслись над городом, и, после сброса нескольких бомб с каждого, легли на обратный курс. Потому как именно это требовалось согласно их полётному заданию. Внизу запоздало залаяли зенитки… но лишь в тот момент, когда атака была в разгаре, да и поразить столь быстрые и вёрткие цели удалось бы лишь случайно. И всё-таки германские зенитчики не унимались, не прекращали своих попытой добиться успеха. Потому как этого требовало не только всё более свирепое с каждым днём начальство, но и рядовые чины в других родах войск.

В этот раз после налёта авиации в руины превратились склады, на которых хранилось продовольствие и обмундирование для действующей немецкой армии. Но не только подобные вещи пострадали: пылали ярким пламенем и два резервуара с горючим, которые тщательно маскировали, которые пытались даже укрыть в более безопасном месте. Не помогло нисколько, только на время сохранялась иллюзия, что опасности теперь нет.

Вечером 30 сентября того же года военнослужащие ПВО столкнулись на одной из ростовских улиц… нет, не с проникшими в город партизанами или диверсантами. С самыми обычными немецкими и итальянскими же солдатами и младшими офицерами. Началось всё с упрёков, которые высказывались в адрес «этих мазил с большими пушками, которые не могут пару десятков самолётиков сбить». И поначалу казалось даже, что всё обернётся одной только перепалкой, которая позволит сторонам выплеснуть пар. Однако же ситуация резко изменилась, когда один из спорщиков – экспансивный особенно человек – прокричал в адрес обступивших его пехотинцев:

- Можно подумать, вы герои! Сами также прячетесь и отходите перед врагом, боитесь его. Взяли бы да и атаковали неприятеля как можно решительнее. Кричать-то все горазды, а вот попробуйте одержать победу!

С этого момента накал страстей возрастал неуклонно. Впоследствии никто не мог вспомнить, когда от слов перешли к «делу», и кто кого первый толкнул. Да и не так интересно это, как важно совсем иное – то, что спустя несколько минут уже фельджандармам и комендантскому взводу пришлось побегать и даже пострелять в воздух, стараясь разделить враждующие стороны. И не один десяток носов распух, немало синяков вздулось – без всякого боя с противником.

2 октября 1942 года. Минс Сорвен внимательно наблюдал за ходом испытаний одного из трофейных противотанковых орудий. Командир расчёта не суетился, а деловито, сухо говорил подчинённым:

- Правее.

- Прицел поменяй на столько-то.

- Дистанция двести шестьдесят.

- Отлично, цель поражена.

- Вы промахнулись и ответным огнём уничтожены.

Когда звучала последняя фраза, «условно уничтоженные» с раздосадованным видом отходили в сторону: ради имитации большей реалистичности они далее не принимали участия в учебном бою, и только наблюдали за ним со стороны. Как только всё завершилось, Сорвен с интересом спросил у командира:

- И зачем вы так делаете, зачем меняете и тасуете команду?

- Да затем, чтобы не только саму пушку в деле испытать, но и своих людей поднатаскать. Мало ли что на поле боя приключится, а так они уже будут иметь опыт стрельбы из вражеского орудия.

3 октября 1942 года, на востоке Ростовской области.

Именно здесь наступательный порыв немецкой ярости иссяк окончательно. Но внешне это было не слишком заметно: хотя армия агрессора уже перешла к обороне, то всё равно не оставляла попыток поднакопить силы и всё-таки то в одном, то в другом месте продвинуться ещё вперёд. Противодействовать этим попыткам оказывалось весьма трудно, потому как в такие удары вкладывалась колоссальная энергия – энергия разбойника, который осознал, что вот-вот лишится «заслуженной» добычи.

Но теперь борьба с ними существенно менялась. При очередном вылете Слимс Крамсет услышал в шлемофоне сообщение от командира своей эскадрильи:

- К нам пришла заявка от «местных», обработать одну весьма зловредную батарею. Сумеешь?

- Попробую, ответил пилот, пока штурман начинал уже прикидывать маршрут для захода на цель.

Спустя минут десять они уже были на месте, километрах в двухстах севернее. И действительно, даже с воздуха было видно, как коварно расположена батарея тяжёлых орудий. Они находились именно там, откуда могли эффективно вести огонь и при попытках наступления, и по окопавшимся и обороняющимся войскам, а вот подавить их при контрбатарейной борьбе оказалось бы куда как проблематичнее. Вот только теперь этой батарее резко стало не до стрельбы.

Глава 5. На крутых поворотах

12 октября 1942 года Векс Торрен провёл не в административном здании, а в тихом и спокойном месте – где не гремела оргтехника, не бегали бесконечные помощники и служащие. Там, среди леса, где шумели от ветра только верхушки деревьев, где пели птицы, можно было спокойно сосредоточиться. А для этого – сначала отстраниться на время от накопившихся переживаний и прочего тянущего вниз груза. Когда же наконец наступил момент вернуться к реальным размышлениям, директор буквально встрепенулся, его мысль задвигалась быстрее.

- Что же нам предпринять далее? Какую линию мне отстаивать? Время идёт, а разобраться с этой дырой наши специалисты не могут. Ясно теперь, впрочем, что она сама вряд ли так уж просто закроется, и нам, так или иначе, придётся приспосабливаться к её существованию. Придётся адаптироваться к новой реальности, которая возникла после её открытия. А значит, определённо, надо будет и меняться. Нет, даже не так – мы будем меняться, независимо от того, хотим перемены или нет, даже если станем отчаянно упираться.

Что ж, раз не можем устранить эту ситуацию, «выйти» из неё – постараемся сделать иначе. Пора уже думать, прямо сейчас, не только о том, как что делать во время боевых действий – они-то рано или поздно завершатся. Самое интересное начнётся уже потом, после их завершения. А чтобы принять решения, и как можно скорее, необходимо собирать больше сведений о том, что есть по другую сторону дыры, где что находится и кто чем живёт в той реальности. Потому как, не зная этого, даже на случайное везение рассчитывать нельзя.

18 октября 1942 года, в глубине контролируемой захватчиками территории.

Жители небольшого населённого пункта, где квартировала хорватская часть, проснулись от рёва моторов многочисленных мотоциклов. Впрочем, вскоре этот шум сменился грохотом не менее многочисленных выстрелов. Когда они отгремели, практически все застигнутые врасплох военные оказались уничтожены. Через пару минут растаял вдали и рокот мотоциклетных моторов.

Эту боевую операцию силы безопасности Дюнитро продумали по примеру замеченных ими успешных кавалерийских рейдов.

- Почему бы и нам не попробовать нечто подобное?

- Но у нас ведь нет конницы!

- Зато есть множество различного механического транспорта.

План оказался дерзок и прост одновременно. Перелететь через линию фронта – там, где ПВО слабее или вообще подавлено на время – на большом числе транспортных вертолётов. Устроить быстрый марш по дорогам, стремительно уничтожая застигнутые врасплох незначительные отряды противника. Пока неприятель разворачивается, перераспределяет силы, пытается ловить рейдовую группу и загонять её в ловушку, она продвигается в контрольную точку, откуда её забирают точно таким же образом, как и высадили. Рискованно? Да, довольно рискованно. Но потенциальный эффект точно стоит того. И не только потому что враги несут потери, что они тратят время, силы и ресурсы на бесплодные погони. Не менее важно то, что они начинают ощущать – даже на захваченных вроде бы прочно землях – они не такие уж и хозяева, вообще-то. Да и местные жители получают наглядное подтверждение: захватчики не всесильны. Большинство из них это воодушевит, а некоторое меньшинство – сделавшее неправильный выбор – изрядно огорчит. Впрочем, как раз таких огорчающихся совсем даже не жаль.

23 октября 1942 года. По взлётной полосе полевого аэродрома, оборудованного дюнитровцами, шли три пилот. Казалось бы, самая обычная ситуация… но нет! Потому как они были – из числа союзнических авиаторов. И впервые за всё время событий их занесла сюда не случайная вынужденная посадка, а сознательное решение командования. Буквально накануне удалось кое-как, ещё отчасти применяя жесты и мучительно подбирая слова, договориться о взаимодействии. Вскоре сюда должны были прибыть и авиатехники, потому как специалисты грендийской аэродромной службы, при всём своём оснащении, не были готовы обслуживать подобные самолёты. Они попросту разводили руками:

- Ну нет у нас ни отвёрток таких, ни ключей, ни гидравлических жидкостей или топлива. Да и не готовили нас к подобному отнюдь.

Мотивация же самой переброски была вполне обоснованной: она позволяла сэкономить несколько десятков километров до линии фронта в этом месте. Мелочь? Отнюдь. Это – лишние бомбы, которые можно сбросить на противника, дополнительные минуты разведки над его территорией и так далее. Грендийцы же предпочли не развивать этот аэродром, а приступить к строительству другого, более крупного и основательного, уже глубоко в тылу. Причём у них были свои резоны: для мощных реактивных машин находиться вблизи линии фронта – в какой-то сотне километров от него – просто несерьёзно. Только наберёшь скорость и высоту кое-как, и уже оказываешься над вражеской территорией. Куда лучше сделать это над безопасными местами, спокойно добраться до нужной точки и произвести там решительную атаку.

25 октября 1942 года Алден Морвей находилась не в том переброшенном на новое место госпитале, в котором оказывала помощь раненым. Нет, она и ещё и несколько других специалистов ехали в специально выделенном вагоне поезда, ехали на своеобразную… нет, не конференцию, а скорее – демонстрацию своего оборудования и способов его применения. Алден, смотря в окно, на мелькающие в нём унылые осенние леса, вспоминала реакцию тех, кто впервые увидел подобное. Сначала – полное непонимание, что вообще происходит. Потом – изумление. Потом – очень быстро – стремление вникнуть и освоить.

Кое-что, как ни странно, удалось сделать в этом плане даже в прифронтовой полосе. Но там это было не обучение, а скорее натаскивание какое-то. «Веди руку так, и увидишь вот это, или нажми кнопку, и опять же увидишь… правда, понять всё равно не сможешь, чтобы разобраться, что ты там обнаруживаешь, обязательно нужен помощник». Ни о какой серьёзной организации работы с таким подходом говорить, естественно, не приходилось.

А вот большой город вдали от места боёв – совсем иное дело. Там уже можно без спешки, обстоятельно, с привлечением физиков и инженеров, если понадобится (а понадобится совершенно обязательно! В этом-то сомнений не было), начать готовить действительно владеющих инструментальной диагностикой профессионалов. Правда, пока пришлось даже самим поработать грузчиками и упаковщиками: потому как расположить и зафиксировать аппаратуру в грузовом вагоне – знали только они. Колёса мерно дребезжали на стыках, поезд шёл, и уже через какую-нибудь пару часов он доберётся до нужной станции.

10 ноября 1942 года.

Варвис Хинтай вёл автобус – внеочередной раз, не специальная работа, а именно что единичное поручение. Предстояло доставить важную официальную делегацию, как выяснилось из указаний начальника, то были представители чего-то вроде их собственного департамента безопасности. Ехали эти люди не только для переговоров с «коллегами», но и для дополнительной подготовки. Вели себя они – вполне естественно в автобусе, вообще-то.

По дороге, как только машина пересекла непонятую до сих пор даже ведущими физиками границу, все притихли, обычные разговоры прекратились. Спустя ещё минут десять, однако, возобновились опять. Во время, когда водителю не нужно было сидеть в кабине и крутить руль – так как эта часть пути преодолевалась на речном пароме – к Хинтаю подошёл человек, по которому сразу было видно: большой боевой опыт, пусть и в специальных операциях, у того за спиной. После короткого обмена репликами о погоде и окружающем пейзаже, они перешли к гораздо более важной теме.

- Так какие цели вы ставите в этой борьбе?

- Наша основная цель – прекратить истребление мирного населения, раненых и военнопленных. Это мало того, что чрезмерная, неоправданная ничем свирепость, так ещё и абсолютно идиотская.

- Что вы имеете в виду?

- Даже сейчас, когда враг терпит серьёзное поражение, он не останавливается. Досталось тебе в войне населённое пространство – так склони его жителей на свою сторону, пусть они не в твоих солдат стреляют, а вместе с ними! Но нет, секта такого и подумать не может.

- Отчего же вы тогда воюете малыми силами?

- Сколько можем пока привлечь, столько и привлекаем.

12 ноября 1942 года, одно из автохозяйств в Рязани.

Первые плоды программы «поддержки через мирную деятельность» проявились именно здесь.

- Принимай новую машину!

Шофёр осторожно осматривал лёгкий грузовик, который ему теперь предстояло водить. Рядом топтался инструктор, который думал… нет, не о предстоящих трудностях подготовительного процесса. О том, сколько всего пришлось сделать, чтобы сейчас вот этот вот транспорт стоял на площадке.

И нет, дело было не в конструкторских доработках. Первоначально была такая мысль, например, о кардинальном улучшении подвески. Но затем её отвергли: подобная затея заняла бы не менее года даже в идеальном случае. А машины требовались здесь и сейчас. Зато специалистам пришлось основательно попотеть, чтобы обеспечить снабжение автопарка необходимыми горюче-смазочными материалами, да гарантировать нормальные условия их хранения.

Робость водителя объяснялась очень просто: очень уж непривычно выглядело авто. Крупные колёса, тяжеловесные даже внешне бамперы, внушительного габарита зеркала. В кабине – изобилующая указателями и лампочками панель. А уж то, что руль управляется необычно легко, без приложения больших усилий, казалось ещё более важным.

13 ноября 1942 года, ГАЗ.

Полным ходом шёл монтаж нового цеха, с принципиально иным, чем ранее, оборудованием. Но основное внимание сейчас приковывали не сами станки и аппараты. Не автоматизированная покрасочная камера, которую собирали в самом конце комплекса. Нет, больше всего интерес привлекала та продукция, которую предстояло тут выпускать.

На открытом воздухе, под навесом, стояли «эталонные образцы»: две модификации санитарных автомобилей и командирский микроавтобус. В них необычным выглядело… примерно всё. Взять хотя бы фары прямоугольной формы, большие окна и серебристую расцветку корпуса.

Впрочем, стоило заглянуть под капот, и впечатление сразу усиливалось. Даже модель, укомплектованная «почти привычной» механической коробкой передач, существенно отличалась. Двигатели, подвески, даже запахи – всё иное, и это ощущение только закреплялось, когда начинали вникать в технические тонкости. Естественно, машины «военного выпуска» поневоле делали упрощёнными. Так, системы климат-контроля решили не ставить пока даже на санитарный транспорт и экземпляры микроавтобусов, предназначенные для высшего командного звена. Также отказались от радиоприёмников, магнитол – потому как на первом месте были иные соображения теперь:

- Каждый грамм на счету. Это и дополнительное топливо, а значит, возможность куда-то доехать. Это и резерв по манёвренности, а значит, больше шанс, что машина увернётся от обстрела или бомбардировки. Что лучше какому-нибудь генералу – доехать до места целым или напоследок радио послушать?

Особняком выделялась условно-специализированная модель микроавтобуса. Нет, подвеска на ней была та же самая, что и на исходной, не модернизированной модификации. Двигатель, систему управления – также менять не стали. Настоящие изменения обнаруживались в салоне: машину тщательно адаптировали к эксплуатации 1–2 командирами во время боевых действий.

На Грендии не было прежде подобных разработок. Там существовало чёткое разделение: или ты едешь по трассе (с комфортом), или идёшь пешком через леса, степи и горы (чтобы это был настоящий туризм и подлинное приобщение к природе). Потому и не было подобной машины, которую разработали в спешном порядке – настоящего «подвижного дома». Раскладывающиеся по-вагонному спальные места, портативная газовая плита, небольшой встроенный холодильник, резервуар для воды, выдвижной столик – для работы с документами. По замыслу разработчиков, это решение должно было устроить постоянно колесящих повсюду командиров. Оставалось лишь дождаться непосредственной реакции будущих пользователей.

14 ноября 1942 года, раннее утро.

Вальтер Рудольф с ненавистью посмотрел в небо вслед очередному улетевшему вражескому самолёту. На этот раз он сбрасывал не бомбы, нет, он раскидал листы бумаги. Вальтер, в полном соответствии с приказом, собрал все листки, которые оказались поблизости и сразу отнёс их командиру. Спустя ещё примерно два часа один из подобранных экземпляров изучали в штабе дивизии. Один из офицеров по требованию командующего дивизией генерала прочитал вслух:

«Что было бы, если бы в Германии в 1936 году имелось 800 миллионов жителей?

В тот год в Берлине на 1 квадратный километр приходилось около 5000 горожан. Соответственно, для размещения всех 800 миллионов немцев понадобилось бы построить такой же удобный для проживания город, как Берлин, только занимающий 160 тысяч квадратных километров. Огромная цифра, не правда ли?

Но она ещё заметно меньше иной. В том же 1936 году площадь Германии составляла 470 тысяч квадратных километров. Соответственно, для 800 миллионов человек, живущих в полноценных городских условиях, понадобилась бы треть Германии примерно.

Однако и это ещё не всё. В тот год в настоящей Германии обитало около 80 миллионов человек. То есть, они могли бы «заселить по-берлински» приблизительно 3% территории страны, а остальное оставить для полей, рудников и нетронутой природы.

Немецкий солдат! Хочешь ли ты ещё увеличивать «пространство для жизни», о котором тебе столько говорят?».

Тот же день, около 11 часов утра.

Варвис Хинтай с любопытством рассматривал переданный в его распоряжение новый мотоцикл. Ну как новый… использованный уже некоторое время союзническими силами, да и модель, как он теперь знал, не самая новая – даже по местной мерке. И всё же этот механизм сразу чем-то пришёлся ему по душе.

Может показаться странным, что грендийцы вообще согласились использовать откровенно устаревшую для себя мототехнику. Но на деле они рассудили по-привычному здраво. Раз предстоит воевать, работать, просто перемещаться – в условиях, где нет привычных ремонтных мастерских, знакомых видов топлива и смазки, значит… нужно стать независимыми от всего этого. Нужно использовать то, что позволит ехать куда угодно.

Поэтому-то Хинтаю и достался этот мотоцикл – чёрный «Иж» («хорошо хоть название несложное», подумал он), с широкими колёсами, низким рулём и жёстким сиденьем. Поначалу было… непривычно, но сейчас он как раз входил во вкус, приспосабливался к кикстартеру. Даже раздобыл где-то кожаную куртку, точно такую же, какую видел у других мотоциклистов.

15 ноября 1942 года.

На небольшом участке железной дороги, расположенном поблизости от «точки перехода», только что завершили оборудование нового пути, обладавшего повышенной несущей способностью. Здесь должен был пройти поезд, обладавший поистине исполинской массой. Носитель легендарного в Грендии, но уже начавшего было там забываться «Громобоя». Этот комплекс разрабатывали, ещё когда было неясно, получится ли быстро оборудовать стационарные космодромы. И продолжали использовать даже какое-то время после момента, когда стартовые столы научились строить сравнительно быстро. Привлекательной казалась идея, что можно запускать космические аппараты почти отовсюду, где есть рельсовые пути, а не только из избранных и тщательно оборудованных мест.

И вот сейчас сохранившийся едва ли не чудом пусковой комплекс – впервые после долгого перерыва – вновь работал. Примерно две недели назад с его помощью вывели на орбиту два спутника-наблюдателя (в целях непосредственно военной разведки, скажем честно). Теперь же предстояло произвести запуск ещё двух заатмосферных аппаратов, предназначенных для контроля метеорологической обстановки.

Развлечение в военное время? Отнюдь, очень важная и нужная вещь. Если вовремя уберут сено в каком-то районе, и оно не будет промочено дождём, то через несколько месяцев на фронт поедет больше консервов. Если циклон сорвёт переход морских судов – где-то недополучат важные грузы.

Когда прозвучала, наконец, после долгих проверок, команда «Пуск», инженер повернул рычаг. Именно такой способ запуска, а не привычные уже более новым поколениям кнопки, предпочитали в знак уважения к разработчику этой системы. Рельсы дрогнули, задрожал мелко и весь поезд, даже очень тяжёлый локомотив как будто встрепенулся. В небо медленно, но затем всё быстрее, поднималась мощная ракета.

Вернувшись «домой», вернее, в частный дом на окраине небольшого городка, где он квартировал, инженер с позволения хозяев в очередной раз взял в руки инструмент, оставшийся в память о том, кто погиб под Смоленском. Затем, также в очередной раз сделав паузу, словно его что-то сдерживало, начал аккуратно водить тростниковым смычком, заполняя комнату низким грустным звучанием.

Слимс Крамсет в тот вечер вернулся в свою казарму очень поздно. Он побывал на театральном представлении – которое проходило, несмотря даже на тяжёлую войну. И главное было отнюдь не в смысле сюжета, разыгрывавшегося на сцене. Не в запахе пыли, доносившемся из-за кулис. Не в шёлке и кружевах, при помощи которых изображают старые времена. Главное было в том – что вот всё это возможно. Всё это делают. Несмотря ни на какие трудности и несчастья.

«У этих людей – нет почти ничего. А ещё каких-нибудь пять, семь лет, десять назад даже в разы меньше было. И всё-таки они не сломались, не впали в полнейшую меланхолию. У нас – есть всё. И те трудности, которые приходится преодолевать – ничтожная мелочь, вообще-то. Значит, тем более нет повода унывать и канючить».

Обратно в казарму Крамсет не поехал вместе с остальными – на автобусе. Он предпочёл сначала осмотреть весь городок, где оказался, и ради этого даже на время взял у одного из командированных туда грендийцев велосипед. Велосипед был типичной местной конструкции: тяжёлый, с широкими шинами, широким же приспущенным рулём и тёмно-синей рамой из стали. Только затем, подсев в один из попутных грузовиков (и отдав перед этим велосипед в условленном месте), пилот поехал на базу.

16 ноября 1942 года. Полковник Ланге торопил своего шофёра: тот ехал, по его мнению, слишком уж медленно и осторожно. Офицер не скрывал при этом и своего удовлетворения – удалось отправить на работы в Германию даже больше нахватанных повсюду людей, чем требовало начальство. Так что Ланге с полным на то основанием мог рассчитывать, что вскоре получит награду за свои старания. Может быть, его сделают генералом, а может быть, дадут Железный крест. Он ещё не подозревал в тот момент, что железный крест получит даже быстрее, чем ожидает… только не тот, на который рассчитывал.

Остановившись перед постом фельджандармерии, где проверяли документы у водителя грузовика, ехавшего впереди, полковник услышал нарастающий треск мотора в небе. То, что «марсиане» запускают свои разведывательные самолётики, было ему прекрасно известно, как и то, что немецкие специалисты пока не могут до конца разобраться, как эти штуки летают без участия лётчиков. Но такими тонкостями можно ведь и не заниматься, пусть об них инженеры думают.

Гул и треск двигателя, тем временем, становились всё громче, и Ланге с любопытством стал присматриваться к приближающемуся источнику шума. Тот становился виден всё более отчётливо.

- Оптика, что ли, у них поломалась, и теперь нужно настолько снижаться, подумал полковник. Сам же при этом извлёк из кобуры вальтер, и начал готовиться к стрельбе. То, что происходит что-то не то, и что «самолёт» отнюдь не ведёт разведку, а отправлен с совсем иной задачей, Ланге успел подумать в последние две секунды, когда палец привычно лёг на крючок и повёл его. Грохота взрыва комендант района уже не услышал…

Вечер того же дня, 16 ноября 1942 года.

Капитан НКВД Маслов с интересом осваивал новые «средства для работы». С не меньшим вниманием за действиями инструктора следил ещё добрый десяток человек, зачисленных на эти своеобразные курсы повышения квалификации. Об инструкторе они знали очень немного, даже ещё не выучили как следует его имя. Знали, правда, об его роде занятий – слежке (за умеренную плату) за подозреваемыми в чём-то предосудительном мужьями, жёнами, отдельными сотрудниками – но не за конкурентами (поскольку таковых у Дюнитро не имелось).

Что ж, подумал Маслов. Всё это не так важно, как важно то, зачем теперь будут использоваться разложенные сейчас на столе предметы – крохотные камеры, задерживающие звук приборы и тому подобное. Для абвера и СД всё это станет очень неприятным сюрпризом.

17 ноября 1942 года.

В одном из грендийских городов ехал автомобиль. Опять же, можно было бы сказать, «эка невидаль, что тут, автомашин, что ли, не видели». Однако же главное было в том, что в машине находились двое дипломатов. Прибыли они ранее через «дыру», и какое-то время осваивались на новом для себя месте. Чего стоило, хотя бы, научиться водить незнакомые прежде легковые автомашины.

Как раз на одной из таких они и катились сейчас, проезжая неспешно вдоль длинного бетонного забора. Повернув в проезд, прокатились под поднявшимся тут же шлагбаумом, и затем поехали далее, уже между рядами металлических боксов. Наконец, увидели дверь, на которой масляной краской был выведен неплохо воспроизведённый герб – знак для них. Пока один копошился с ключами, другой с любопытством осматривался по сторонам. Откуда-то долетали запахи бензина и смазочного масла, даже сырости – видимо, из небольшого заброшенного пруда, который, как они знали, находится недалеко. Наконец, загнав машину внутрь и заперев двери опять, они отправились дальше уже пешком – всё равно было идти всего минут десять.

18 ноября 1942 года, одно из помещений грендийского представительства в Москве.

Здесь, в отдельной пристройке, окна которой были закрашены тёмной краской, нельзя было встретить официальных представителей, как в основном здании. Но тем не менее, сама пристройка и прилегающая к ней территория охранялась очень тщательно – потому как тут было что красть иностранным лазутчикам. Корреспондент «Красной звезды», предъявив пропуск и пройдя привычный уже досмотр на входе, двинулся дальше, вскоре толкнув тяжёлую дверь. За ней, также вполне привычно, размещалась ещё пара автоматчиков.

Ещё не повернув за угол коридора, журналист услышал жужжание, громкое щёлкание. Хотя окна оставались непроницаемы для солнечного света, а электрических ламп в помещении не было, он знал: сидящие за столами, расставленными в длинные ряды, видят ровно то, что им нужно. Сегодня редакционное задание требовало, как и в предыдущие дни, собрать сводку новостей из ранее неизвестного мира. Читатели ждали, что именно там делают, какие новые боевые средства вскоре появятся на фронте, какие подкрепления туда могут прийти. Корреспондент спешил занять своё место; но, как бы он не торопился, он уже знал нескольких других завсегдатаев этого помещения лично.

Вот, например, за соседним столом каждый день неукоснительно появляется опытный хирург. Он не упускает случая ознакомиться с очередными переведёнными материалами. Справа сидит убелённый сединами астроном: торопится поскорее обработать собранные обсерваторией материалы, произвести расчёты, и восторженно сообщил как-то:

- Я думал прежде, что большая монография, которую я готовлю уже четыре года, станет моей «лебединой песней», теперь же понимаю – смогу подготовить ещё одну такую же.

Заглядывают сюда и совсем молодые люди: кому-то нужно срочно выполнить учебное задание – опять же расчёты!, другие изучают «потусторонний» язык. Немало и незнакомых, тех, кто слишком погружён в своё занятие, чтобы вступать в разговор.

Корреспондент догадывался, что где-то есть и другие подобные места, ещё более труднодоступные. Там бывают только сотрудники конструкторских бюро и закрытых исследовательских институтов. Но, естественно, расспрашивать о подобных местах тех, кто ходил сюда, или же работников этого заведения, было бы наивно, да и не нужно.

20 ноября 1942 года.

Капитан Петцль со злобой посмотрел вверх. Только что ехавшие впереди грузовики были покорёжены и разбросаны в разные стороны. Его собственный «опель-адмирал» тоже словил ударную волну, так что физиономия капитана оказалась исцарапана осколками стекла. При этом германского офицера дополнительно бесило ещё и то, что теперь придётся давать долгие объяснения в отделе 1Ц. Это не гестапо в собственном смысле, но тем, кто попадёт в эти жернова, если честно, разницы нет.

До Петцля, конечно, доходили слухи о неких «высотных аппаратах» врага, но он напрочь отказывался в них верить. То, что неприятель мог создать отдельные самолёты, гораздо более совершенные, чем в райхе, ещё можно было принять. В конечном счёте, самолёт есть самолёт. Но вот то, что у кого-то есть целая категория техники, совершенно отсутствующая у Германии, переходило всякие пределы. Точно так же, разумеется, думали в большинстве своём и представители контрразведки. Потому каждый успешный и точный удар противника заставлял их напряжённо искать, «кто же разболтал».

И всё-таки им пришлось в это поверить.

22 ноября 1942 года в районе завода по производству артиллерийских порохов в Скржишуве были разбросаны сделанные из космоса фотографии самого завода и некоторых близких к нему объектов. С характерной припиской: «предприятие закрывается до конца боевых действий. Командование ВВС Дюнитро». Спустя пару часов по нему был нанесён сокрушительный ракетно-бомбовый удар, а ещё спустя полдня в том же районе разбросали уже новые изображения – на которых были чётко видны следы разрушений. Так как списать это на «таинственных неуловимых шпионов» или воздушную разведку (отчего-то оставшуюся незамеченной в условиях повышенного внимания после удара) никак не получалось, приходилось признать печальную реальность. Особенную злость вызвала одна деталь: на второй подборке фотоизображений были запечатлены даже автомашины, на которых прибыли военные следователи.

В тот же день 22 ноября 1942 года, поезд «Громобой» вновь активизировался. Он совершил очередной запуск – на этот раз пройдя чуть дальше. И нет, в этот раз запускаемый спутник был не военным и даже не метеорологическим. Он должен был обеспечить надёжную передачу сигнала в Хабаровске и ряде других районов Дальнего Востока. Чтобы была возможность принимать этот сигнал, готовилась инфраструктура понемногу. Точнее, завозились первые телеприёмники, монтировались в нескольких местах понемногу «тарелки». Но сами передачи в любом случае могли начаться только лишь спустя месяц-полтора, не ранее.

Впрочем, было ясно: одними железнодорожными пусками обойтись невозможно. Вечером 22 ноября в Петропавловск-Камчатский вылетела группа инженеров и геодезистов. Они должны были отобрать подходящую площадку для сооружения полноценного стартового стола и другой инфраструктуры. Желательно – в малонаселённом районе, чтобы меньше нарушать обычное хозяйство, но не слишком труднодоступное место чтобы было.

23 ноября 1942 года на одном из спешно обустроенных объектов вблизи от Сочи рядовые морской пехоты Потапов и Магомедов нырнули в бассейн. Нет, они не развлекались отнюдь, не носились с весёлыми возгласами по дорожкам, не шлёпали руками по воде. Наоборот, оба сразу ушли вниз, в глубину, где даже мощные лампы дневного света, установленные в помещении, бессильны были рассеять мрак. Там, вблизи дна, всё время стоял глубокий полумрак, в котором едва можно было увидеть силуэты друг друга. Морпехи начали первую свою практическую тренировку с ребризерными аппаратами – и оба были настроены максимально качественно пройти её. Такой же настрой имелся, конечно, и у нескольких других человек, отобранных в отряд. Если прежде и теперь германским войскам и силам сателлитов райха привычно было тревожно смотреть в небо, то вскоре они приучатся вздрагивать при любом плеске поблизости.

А в Москве, на Таганке, полным ходом готовился к открытию новый торговый пункт. Работы в помещении ещё шли вовсю, но проектировщики и строители твёрдо знали, что где будет расположено. Вот тут – покатятся тележки, почти доходящие до самых полок. Вот тут будет проходить линия бортика полок. Да, технику придётся ещё основательно настраивать. Да, немалая часть программного обеспечения пока толком даже не локализована, а помимо трудностей перевода предстоит столкнуться с массой багов. Да, вместо обычных денежных знаков тут решено использовать карточки специального образца (выпускаемые только для этого района пока – со штрихкодами).

Но никто не сомневался, что пройдёт время, и всё постепенно станет расширяться. Такие объекты постепенно станут обычными, даже, наверное, лет через десять – пятнадцать привычными окажутся в отдалённых местностях. Особенно хорошо пойдёт всё это после окончания войны. Сейчас же мысль была скорее о другом: «штрихованные» карточки лучше защищены от всевозможных злоупотреблений.

24 ноября 1942 года. В нескольких учреждениях рассматривали оригинальную «помощь». Вроде бы самые обычные с виду папки для бумаг, но вот только ни единой завязки нет. Попросту – скоросшиватель. В одном из таких учреждений бухгалтер (подлинный аккуратист, между прочим) старательно подсчитал: отказ от использования завязок позволяет сберечь 1,5-2 часа в год – причём на каждого сотрудника их заготовительной конторы. И это без учёта упрощённого обращения с разного рода черновиками и вспомогательными бумагами при помощи «прозрачных конвертов с кнопкой».

Но в тот же день произошло и нечто гораздо более «высокотехнологичное». Даже два события.

Первое. Догадка корреспондента «Красной Звезды» оказалась полностью правильной, хотя он и не знал всего даже приблизительно. Утром 24 ноября 1942 года только-только начавших привыкать к тому, что самые важные документы и проекты создаются не на бумаге, сотрудников ведущего танкового КБ огорошили новым известием. Теперь им не требовалось лишний раз бегать между кабинетами, чтобы обсудить ту или иную идею, или высказать претензию другому специалисту, выдвинувшему несовместимое с твоим, а то и вовсе негодное, решение. Всю ночь для этого в здании трудились многочисленные монтажники, протягивавшие витую пару. Да, конечно, пока что и сама работа над проектами в подобном формате выглядела, мягко говоря, необычной. Да, конструкторы поначалу испытывали большие трудности, приходилось то и дело обращаться к помощи присланных консультантов. Но каждый быстро понял, что результат стоит того.

И даже в «первом отделе» очень быстро стали горячими сторонниками нововведения. Его начальник резюмировал главную пользу для себя и подчинённых, повертев в руках обыкновенную дискету:

- Ну доставят её в Берлин, и что дальше?

Но если в самой Москве, да и в иных городах, это вызывало радостное одобрение, то вот в Германии и у её союзников такая ситуация порождала дикую озлобленность. Причём самую неукротимую ярость высказывали отнюдь не пилоты люфтваффе.

В солидных гостиных, в номерах шикарных отелей, в ресторанах и тому подобных местах, где собиралась избранная публика, всё чаще высказывалось недовольство:

- Не затем, совсем не затем мы вступили в эту войну, столько средств на неё ухлопали, чтобы не отбить их, а то ещё и потерять слишком многое. Армия может потерпеть поражение, но мы должны минимизировать связанные с этим потери.

Так говорил один из пусть не самых известных, но вполне авторитетных людей, чьё слово очень много значило в финансовом мире дритте райха. И к нему прислушались в очередной раз.

- Но что же нам со всем этим делать? - пробормотал сосредоточенный крепыш в шляпе, который лицом изрядно походил на бульдога. Руки этот человек держал в карманах – и, хотя там точно не было пистолетов, горе было бы тому, на кого он в гневе уставил палец. Ответом ему сначала была тишина, а потом решительный голос ещё одного из «сливок немецкой коммерции».

- Надо постараться, для начала, как можно больше разузнать обо всём этом. И, если удастся, попробовать договориться с новым врагом. У нас есть что ему предложить – доли в промышленных активах и прочем. Ведь, по сведениям, заслуживающим доверия, это – во всяком случае, деловые люди до мозга костей.

- Ага, настолько «деловые», что помогают не нам, а нашему злейшему противнику…

- Ну, во всяком случае, попробовать мы обязаны. Может быть, удастся открыть глаза ЭТИМ на истинное положение вещей.

25 ноября 1942 года Филиппов вводил в курс нескольких новых подчинённых. Их, первоначально скромный, «отдел по безопасности взаимодействия», существенно разросся, и недавно приобрёл статус ни много ни мало нового отдельного управления НКВД. Даже ходили слухи, что вскоре их выделят в обособленное ведомство – потому как масштаб сотрудничества слишком разросся, и много дел, происходивших сейчас, оказывались вовсе даже не секретными.

Но пока что старший майор предпочитал об этом не думать, как не думал он, почти, и об ослепительно ярком солнечном свете, бившем в окна. Гораздо больше заботило «безопасника» иное: как теперь его группа, также увеличившаяся в числе, станет работать далее. Вот, например, тот скуластый архангелогородец, который только сутки назад прибыл в качестве пополнения с Северного флота – и как эксперт в военно-морских делах, в первую очередь, как он встроит в работу.

И вот именно этот человек уже пару часов как о чём-то напряжённо размышляет. «Что же его тревожит», подумал и сам Филиппов. Подумал-подумал, да и спросил. Ответ его поначалу озадачил:

- А вот то меня беспокоит, что я совсем не понимаю, чего эта самая корпорация так нам благоволит? Нет ли в этом какого-то странного тайного замысла? Может быть, они желают нас купить со временем, всеми этими своими действиями сманить, как подачками.

Только на следующий день старший майор сумел дать чёткий ответ:

- Вряд ли они так уж наивны, да и не коварны особо. Уж поверь – я таких «волков» повидал, что сразу раскушу подобную натуру. Нет, их замыслы пусть и не всегда понятны сразу, но уж точно не враждебны.

- Но как такое вообще может быть?

- Очень просто. Я тоже над этим всем размышлял, и пришёл к верному решению, когда изучил карту того мира.

- И что же в ней особенного?

- Там – только один материк. У них никогда не было своей «Америки», огромного «условно-пустого» пространства, которое позволяет рвануть вперёд, опережая всех остальных. Потому там даже и монополия получилась… своеобразная, не разбрасывающаяся, во всяком случае, попусту людьми и ресурсами, как это бывает у нас на Земле.

27 ноября 1942 года Алден Морвей, закончив очередную диагностическую манипуляцию, вышла наружу из госпиталя. Она, хоть и не была привычна к местной осенней погоде – грендийцы в основном жили в несколько более мягкой климатической зоне, но старалась не подавать вида. Всё-таки некоторая зябкость это сущая мелочь по сравнению с лишениями военного времени, которые переживала союзничающая с ними страна.

Да, именно союзничающая… Врач дошла до конца парковой аллеи, ветки на которой покачивались слегка от слабого ветра. Когда же она пошла назад, то на подходе к зданию увидела ещё одного грендийца, присланного неделю назад санитара. Тот рассеянно смотрел себе под ноги и чуть не столкнулся с ней.

- О чём печалишься?

- Да просто в толк не возьму. Вроде бы вот местные жители, как ты знаешь, нас на дух переносить не должны. А с чего это мы не просто им в военных делах помогаем, но и столько всего иного делаем?

- Ты зря так плохо думаешь. Что, наверное, предполагаешь, я, да и многие другие, про все эти плакаты и прочее не в курсе? Очень даже в курсе. Вот только нам это никак не угрожает.

- Отчего же?

- А тут, попросту, слишком много хаоса. Слишком много стремящихся не к гармонии и порядку в нашем понимании, а к тому, чтобы просто всё забрать в свои руки, оттеснив остальных. Потому тут – резкие меры и крутые действия вполне закономерны, реакцией на одну крайность является иная крайность. Грендии удалось пройти по среднему пути. Тут нет почвы для буквально нашего повторения, но и нам нечего опасаться. Кроме того – разве не является отступлением от идеала гармоничного порядка отказ другим людям в возможности вкусить их плоды?

Глава 6. Свежесть

28 ноября 1942 года в Казани уже завершалось обустройство нового здания в университете. Его возвели в рекордно короткие сроки. Но главное даже не в скорости сооружения было, а в том, что внутри находился ни много ни мало – полноценный вычислительный центр. И хотя ради его работы приходилось буквально по крупицам собирать электроэнергию, да ещё и подключать временами мощные дизель-генераторы, результат того стоил.

То и дело по коридорам сновали люди в тёмно-синих куртках. Они деловито обменивались короткими репликами. И среди этих людей имелись уже не только грендийские техники и специалисты. Правда, пока их помощники занимались лишь второстепенными делами, но можно было надеяться, что вскоре ситуация поменяется. Это сейчас им говорят что-то вроде:

- Перенеси ленту в зал №3.

Или:

- Посмотри, все ли лампочки горят.

Но не вызывало сомнения, что спустя короткое время – положение дел изменится.

При этом были и места, где, как будто, ничего не менялось. Где-то в степи, чуть в стороне от точки, где впервые прокололось пространство, ехали верхом два человека. Они двигались, чтобы найти нескольких отбившихся от стада коров. Опасаться особо не приходилось: хищников тут почти не встречали, а немецкие войска – те ещё прожоры – не дошли до этих мест. Пастухи проехали немалое расстояние, поскольку животные, которых они искали, оказались очень уж «блудливы».

Поскольку же поиск стал утомителен сверх всякой меры, возвращаться сразу домой возможности – да и желания – не было. Подобные отлучки в этом краю не были чем-то из ряда вон выходящим, а потому пастухи, собрав стадо как положено, остались до утра на ночлег в одной из хибар, поставленных как раз для такого случая. Сам собой завязался тихий разговор о том, о сём. И неизбежно он переполз всё же и на военные события.

- От Москвы немца отогнали вроде бы.

- Отгонять-то ещё немало придётся. Он и в Смоленске-то держится пока крепко.

- Крепко, да недолго. В этом году ещё придётся драпать ему.

- Хорошо бы в следующем добить этих мерзавцев.

- Может быть, и получится. Ладно, кто первым сторожить в эту ночь будет?

30 ноября 1942 года в одном из недавно отбитых у врага посёлков Ростовской области.

- Это что же такое происходит? Что за ящик?

Возглас был не случаен. Так как часть домов оказалась разрушена, пришлось срочно кое-как размещать возвращающихся в свои привычные места людей. И одним из временных выходов в такой ситуации стало использование контейнерных жилищ. Сначала их приняли в штыки:

- Как это? В железяке переморозишься, ясно же!

Но, когда прошёл день, другой, третий, когда оказалось, что внутри всё же достаточно тепло даже в холодную осеннюю ночь – отношение начало меняться.

Капитан интендантской службы Светлов оглядывался вокруг. То и дело его взгляду попадались следы мощнейшего, напряжённого боя. Вон подбитый танк. Вон цепочка перепаханных артиллерийским огнём окопов. Вон раздолбанная из-за марша тяжёлой техники грунтовая дорога. По ней по-прежнему кто-то двигался, вдали раздавалось характерное звучание мотора. Однако же Светлов не стал прислушиваться, у него было и без того немало своих дел; военный предпочёл юркнуть обратно в палатку и приступить к расчётам. Командир батальона настойчиво требовал, чтобы отчёт о состоянии всего имущества был дан как можно скорее.

- И как же его подготовить, если батальон мотает туда и сюда? - риторически пробормотал капитан.

Впрочем, он знал, что это ворчание – просто выход пара; никуда не денешься, и баланс подводить всёравно придётся. Потому Светлов принялся за дело, и начал рассчитывать, сколько и чего предстоит запросить у начальников. К его огромному удовлетворению, недавно в их полк доставили несколько десятков карманных вычислительных устройств. Эти тонкие плоские аппараты были новейшего, экстренно подготовленного выпуска – с арабскими цифрами, с привычными символами степеней и логарифмов. Пока их было мало, и никто не мог сказать, когда же ситуация изменится кардинально; у обоих сторон имелось и без того множество хлопот.

1 декабря 1942 года, Томск.

Уже и до этого старого университетского центра добрались представители Грендии. Приехали они, правда, не с привычными деловыми целями, точнее – не только с ними. Позади были целых два дня знакомства с научно-техническими достижениями, с видными специалистами и исследователями в разных областях. Но последние 5–6 часов перед тем как вновь сесть в поезд и отправиться назад, несколько участников делегации решили провести прямо на улицах, прогуливаясь, куда пожелают, любуясь красотами природы и достоинствами местной архитектуры. И как раз в одном из самых элегантных мест Томска между ними завязался негромкий разговор:

- Как думаешь, что дальше будет, к чему мы придём?

- Пока сказать не могу. Но уверен, что мы, Грендия, как и этот мир, впрочем, уже никогда не станем прежними. Даже если буквально в эту минуту «дверь» захлопывается, назад возврата нет. Мы станем чуть менее прагматичными, наверное, а здесь будут пытаться подражать нам. Успешным – всегда подражают.

Далее беседа проходила примерно в том же духе, затем незаметно переключившись опять на окружающие пейзажи и архитектуру. Как удивились бы «гости», узнав, что несколько местных профессоров в это самое время также находятся на грендийской земле, прибыв туда в рамках уже своей служебной командировки! А ведь именно так и было…

Правда, сама цель поездки оказалась мало связана с чисто научными изысканиями и теоретическими интересами. Наоборот, от делегатов ждали совсем другого – что они ознакомятся с методиками преподавания, со структурой научно-исследовательских организаций в Грендии. И, как ни странно, немалое внимание этой команды привлекли самые распространённые приспособления для письма. Отношение они вызвали, прямо скажем, разнообразное. Если о гелевых ручках высказались скорее отрицательно («что за пачкотня постоянная», то шариковые, более удобные, заслужили явное одобрение.

3 декабря 1942 года, в двадцати пяти километрах восточнее Смоленска. Только что перестала греметь артиллерия, и вслед за прекращением её огня вперёд пошла пехота. Так как вражеские позиции оказались основательно перемешаны артогнём, орудия и пулемёты – разбиты полностью, сопротивление не особенно повлияло на этот удар. Вскоре немецко-итальянским частям, державшим ранее этот участок, пришлось поспешно отступить.

Печально известный Гудериан рвал и метал, крики раздражения то и дело раздавались во всех офицерских дискуссиях. Легко представить ту степень раздражения, которая возникла у далёких от салонной эстетики фронтовых вояк. Но если эти люди просто срывали злость друг на друге или на отдельных, не в добрый час, подвернувшихся местных жителях, то в германской столице строили планы куда более глобальные. На очередной встрече явных и неявных тузов немецкой коммерции прозвучала чёткая мысль:

- Пора как можно скорее искать соглашения на западном фронте. Пусть мы потеряем даже там что-нибудь, но можем сохранить самое главное – свою мощь и влияние.

- Не «что-нибудь» потеряем, а очень даже немало, меланхолически заметил один из участников встречи.

- Так в том и дело, что если не сделать что-то как можно быстрее, то потеряем всё. Думаете, раз в этой самой Грендии «такие же как мы», то обрадуются нам и восторженно обнимать кинутся? Да ничего подобного! Просто съедят и ещё добавки попросят, и не пикнешь, против такой-то силы. Хоть самый минимальный шанс – это договориться с янки и Островом о заключении мира.

- Ну, пока наше текущее правительство на коне, ни о каком мирном соглашении ни с кем речи идти не может.

- В таком случае – ему пора в отставку. А если оно этого не понимает, значит, нам нужно найти людей, которые смогут эту простую истину до него надёжно донести.

Об этой встрече не писали в газетах, никто из её участников не упомянул об этом в своих мемуарах, конечно – да и самих мемуаров тоже не было. В те суровые дни мало кому до этого было дело – потому как судьбы стран и целых континентов решались в иных местах. И решались – средствами куда более грубыми.

Вечером того же дня, 3 декабря 1942 года, один из людей, реально, а не посредством закулисных интриг, действовавший, находился на госпитальной койке. В старшего лейтенанта Каладзе враги накануне умудрились всадить сразу две пули – в плечо и в подвздошную область. Произошло это при отражении попытки немецкого прорыва, когда брошенные в отчаянную атаку вражеские войска пытались внедриться между наступающими клиньями. Занятие вроде бы и гиблое, безнадёжное – но не становящееся от этого менее опасным, оттого и госпиталь пополнился пятью дополнительными ранеными… а сколько их поступило в другие места, вообще умолчим.

Каладзе, как и другие раненые, с большим интересом слушал, как недавно прибывший моряк, которого ранило при вражеском артобстреле, читал получаемые из дома письма. И всеобщее внимание привлёк рассказ о недавно появившихся в одной из школ-интернатов далеко на юге Урала – новейших машин для стирки.

- А особенно впечатлил меня – ультрамодный утюг с каплевидным наконечником. Лёгкий, всего около полутора килограммов, притом гладит божественно.

Правда, в то же самое время, вечером 3 декабря 1942 года, на очередном заседании совета директоров Дюнитро приняли решение – прекратить дальнейшее наращивание поставок. Как заявил ответственный за транспортные сообщения:

- Мы делаем всё возможное, чтобы обеспечить пропуск необходимых грузов. Но их оборот уже подошёл к пределу самой странной штуки, которая соединяет две реальности. Протолкнуть ещё больше не получится, сколько бы грузовиков и вагонов мы не подогнали туда.

- Может быть, физики смогут разобраться, как повысить пропускную способность?

- Ну, это ещё даже и сами физики обещать не берутся. А значит, тем более нет ни малейшего смысла сваливать кучи и горы имущества, которое только бесполезно займёт место вблизи точки перехода. Это лишь деморализует, кстати, наших новых соседей, вместо того чтобы воодушевить их. Считаю необходимым впредь, по крайней мере до окончания боевых действий, воздержаться от отправки всякого второстепенного и чисто бытового имущества.

- И как это воспримут «по ту сторону»?

- Скорее положительно. Потому как всё-таки повседневным комфортом можно будет заняться потом, когда устраним основную угрозу.

- И для устранения её нужно наращивать всё-таки поток грузов? Мда, ну и задачка…

- Ничего наращивать не требуется! Хватит уже и того, что поставляем, надо лишь менять структуру поставок. Больше полезных для реального дела товаров, меньше всего, что связано с развлечениями.

- Вот только надо как можно чётче разобраться, что именно – полезное, а что нет.

- Ну, с этим сами профессионалы разберутся.

4 декабря 1942 года, на подступах к Смоленску.

После только что отгремевшего тяжёлого боя уже унесли раненых, собрали наскоро убитых, растащили повреждённую технику. По полю недавнего сражения ходили сапёры со своими миноискателями. Однако большое внимание привлёк у них отнюдь не банальный фугас, а большой грузовик, в кузове которого обнаружился сейф, туго набитый штабными документами, написанными готическим шрифтом. Их сразу же отправили чуть дальше в тыл, где размещался пункт с необычным названием - «Позиция изучения книг и текстов». Там, в каких-нибудь двадцати пяти километрах позади фронта, двигалась вслед за ним мобильная лаборатория по оперативному сканированию трофейных материалов.

Первоначально мысль об её отправке вызвала резкие возражения.

- Вы что! Неужели хотите, чтобы такая сложная техника попала в руки врага? Да при любом внезапном прорыве она может стать его трофеем. Более того, если об этом узнают, то, без сомнения, отправят подготовленных диверсантов.

Однако в итоге всё же поняли – польза от такого шага, от возможности не только сохранить захваченные бумаги для последующего академического изучения, но и быстрее передать их в руководящие центры армии – перевешивает все возможные риски.

6 декабря 1942 года, в Архангельской области.

Только что построенное здание было уже полно народу. Нет, тут не проходила выставка, не демонстрировался кинофильм и даже не выступало какое-либо ответственное должностное лицо. Наоборот, тут занимались делом вполне спокойным и звонким одновременно. Визжала непрерывно циркулярная пила, сновавшие туда и сюда люди только успевали, что складывать во дворе доски, за которыми должны были вот-вот прийти два грузовика. Проехать им было бы не слишком просто: прямо в середине двора громоздилась гора опилок, мимо которой пришлось бы маневрировать.

Старый, опытный столяр с одобрением рассматривал рамы из сухого лиственничного бруса, филенчатые двери, простую с виду мебель. Он понимал, что именно за этим стоит, сколько сил пришлось бы потратить прежде, чтобы всё это изготовить. Один вот тот штабель досок сколько пилили бы… Теперь дело пошло гораздо веселее, и нет, это не просто «сделать то же самое, но быстрее». Сейчас, когда гремят орудия, очень важно хотя бы так поддерживать людей… и фронт.

Вечер 6 декабря 1942 года. Четвёрка Ил-2 шла над временно оккупированной территорией, и целью полёта являлся склад горючего, который питал одну из ключевых вражеских армий. Ту, которая, по сведениям разведки, должна была вскоре перейти в наступление. Что ж, значит самое время устроить ей «весёлую жизнь»: пусть при этом наступлении моторы грузовиков и танков встанут на сухой привал!

Спустя какую-нибудь четверть часа рыхлый фельдфебель уже надрывался, крича в полевой телефон:

- Алярм! Алярм!

Но было слишком поздно – пилоты уже выжимали максимум из усовершенствованных недавно моторов, и в тот самый момент, когда охранник начал взывать о помощи, увидели чётко – на экранах инфракрасных приборов, как раз то, что было им нужно. Бомбы начали одна за другой сыпаться на ёмкости с топливом.

В тот же самый момент машинист Николаев, следовавший с грузом угля из Кемерово в Новосибирск, увидел вдали огонёк нового семафора. «На светодиодах», как говорили путейцы, закончившие обустройство участка этими приборами. Подъезжая к очередной станции и останавливая плавно состав, Николаев мягко улыбнулся. Он вспомнил, как его сыновья между собой обсуждали – какое из «ультрамодных» занятий более перспективно: программирование или же создание полимерных материалов.

8 декабря 1942 года. В одном из волжских портов.

В большом помещении доков сверкала электрическая сварка – это развёрнутый за последнее время дюнитровцами мобильный цех готовил к выпуску на воду баржу новейшей конструкции. Она была оснащена, по замыслу проектировщиков, не только усовершенствованным дизельным двигателем, но и всеми положенными системами безопасности. Начальник порта в это же самое время, когда выдался краткий момент отдыха, перелистывал полученную ранее брошюру с красочными снимками мощных танкеров, стремительных судов на подводных крыльях.

- Будет. Обязательно будет. Спустя несколько лет, но появится. Вот только одержим победу в войне, и тогда...

Мысль начальника устремилась вперёд, в момент, когда все эти белоснежные красавцы встанут на рейде. Плавучие краны станут их загружать и разгружать, диспетчеры – отдавать по своим рациям распоряжения.

9 декабря 1942 года. К западу от Смоленска

Гефрайтер Шульце в очередной раз испытал разочарование. Только вчера утром их часть прибыла на фронт – и уже подверглась сокрушительному удару. Проклятые «адские быстряки», как называли вражеские бомбардировщики, выследили их и обрушили свой смертоносный груз с убийственной точностью. Сам Шульце уцелел только потому, что находился не на основных позициях, а чуть поодаль – его послали на конной повозке доставить воду для батальонной кухни. Доставил, что называется… когда готовить пищу было уже, можно сказать, не для кого.

Пока гефрайтер изрыгал страшные ругательства в адрес противника – над Томском поднялся в воздух вертолёт. Вообще его задачей являлась доставка срочных военных грузов, но в этот раз винты стали раскручиваться для совсем иной задачи. Далеко на юге, на Алтае, прорвалась река зимним половодьем, и требовалось срочно вывозить жителей из затапливаемого района.

В то же самое время далеко в противоположную сторону, на севере, в океан уходили две доставленные специальными поездами по частям (и сваренные на особом оборудовании) подводные лодки. Так что вскоре у немецких моряков и подводников, базирующихся на севере Норвегии, неизбежно должны были начаться очень плохие времена. А намного восточнее, на Ямале, снимали показания своих приборов метеорологи. От результатов их работы зависело, доберутся ли вовремя до назначенного места те же подлодки, тот же вертолёт.

Эпилог

26 сентября 1944 года. Свет стал резким, лишённым полутонов. Звёзды напрочь перестали мерцать, а само небо, на котором они виднелись, превратилось в абсолютно чёрную массу. Далеко внизу прокручивался большой шар, точно такой же, как глобус практически. На всё это смотрел лейтенант Тихоокеанского флота Комов – один из трёх человек, отобранных для этой важнейшей миссии. Двум другим предстояло подняться вверх ещё через некоторое время, так что ему довелось быть первым из землян, оказавшимся столь высоко.

Смотрел он, впрочем, не без цели: требовалось фотографировать проплывающие на удалении в несколько сотен километров пейзажи. Эти снимки потом отдадут для публикации в издательства, в газеты, и они станут лишним доказательством крепнущего сотрудничества. Не только сам вид местности был интересен, бьющие вверх из облаков молнии тоже, конечно, привлекут внимание аудитории.

Когда намеченное на сегодня число снимков было сделано, Комов перешёл из лабораторно-наблюдательного модуля в жилой. Гул вентиляторов, насосов и других систем оставался ровным, и это было прекрасным знаком – говорившим о том, что полёт проходит полностью стабильно.

Пока космонавт переключался на новую задачу, далеко внизу, в аудитории медицинского факультета МГУ начиналась лекция. Преподаватель объявил тему:

- Итак, сегодня предметом нашего внимания станет применение новейших методов инструментальной диагностики, прежде всего ультразвуковой и ядерно-магнитно-резонансной, в характеристике состояния пострадавших в результате травм. Богатейший опыт такого применения дала, как вы знаете, недавно завершившаяся война. Ещё до окружения Берлина в сентябре 1943 года – уже имелось около тридцати военных госпиталей, где работали необходимые специалисты. Сейчас среди них появляются уже не только присланные с той стороны инструкторы, но и наши собственные медики. С одним из таких практиков, осваивавшим ЯМР-методы под руководством внеземных врачей, вы познакомитесь на ближайшем практическом занятии, а пока изучим, каким образом можно выявлять при помощи звука высокой частоты инородные тела и сосудистые нарушения.

Вечером того же дня в главном военном госпитале проходила практику очередная группа специалистов. Они вживую знакомились с теми методами, о которых столько слышали раньше. И вот теперь могли сами попробовать работать при интраоперационном мониторинге, с циркуляторной поддержкой.

А где-то сверкала сварочная дуга – зажигавшие которую не могли нарадоваться на облегчённые инверторные аппараты. Огромные экскаваторы разрывали карьеры. Запустивший Комова космодром готовился ко второму пуску. Уже в четвёртом аэропорту страны посадочную полосу переоборудовали для посадки сверхзвуковых лайнеров.

Жизнь неумолимо шла вперёд. Несмотря на пережитую войну.