Строители

Глава 1 Похороны

Вдруг навстречу мой хороший,

Мой любимый Крокодил.

Он с Тотошей и Кокошей

По Фонтанке проходил.

И мочалку, словно Галину,

Словно Галину, проглотил.

К.И. Чуковский Первая редакция Мойдодыра.

Деревня. Над умирающими полями кружится первый снежок. Непривычный к такой картине заяц, быстро убегает в свою нору. Лиса, высунув в небо нос, нюхает воздух и понимает, что поймать кого-либо сегодня не получится. Желтый осенний лист, срывается с ветки дерева, и, кружась, падает на стылую землю.

Деревня мертва. Провисающие провода гонят электрически ток к черным, покосившимся избам. Веселым, желтым светом оттеняют картину запустения по лету проведенные трубы. Дачников нет. Лишь в двух домах светится по одному желтому окошку.

Около одного дома стоит желтый же, бывший когда-то оранжевым автомобиль. Стекла его покрыты ледяной коркой.

У второго дома автомобилей чуть побольше, чем у первого. Около ворот накатана колея. По веткам срезанной ели, которые примерзают к грязи, сторонний наблюдатель понимает, что здесь были похороны. Из-за приоткрытой двери веранды несется матерный говорок.

Приоткрыв дверь мы входим по деревянной лестнице в избу. В избе еще висят старое пальто, фуфайка прежних, уже умерших хозяев. Еще не стыло. И еще свет проникает через приоткрытую дверь. Но мы понимаем, что дом уже мертв. Уже к вечеру разойдутся последние соседи. Сын хозяйки, похороненной сегодня, закроет ставни. Выключит свет. Запрет дверь. Последний раз глянет на родительский дом. Вздохнет и скажет:

- До лета, - и уедет в свой город.

Он еще не знает, что уже не вернется сюда. Небольшой тромб заберет его вслед за матерью перед новым годом.

И дом останется стоять пустым и заброшенным еще на сезон. Пока его сын, в свою очередь, не приедет из Петербурга, чтобы показать наследство риэлтору.

Но пока мы входим в дом. За деревянным столом сидит пять бабок. Молодой, по сравнению с ними мужик, сын хозяйки, и неопределенного возраста, одетый в пиджак и брюки седой мужчина. На нас почти не обращают внимания. Полуузнают, кивают. Средних лет женщина ставит тарелки и рюмку. Молча накладывает картошку. И вновь смотрит говорящего человека. Он рассказывает что-то интересное. Послушаем, что он говорит и мы.

- Канык-потык, братаны, расскажу историю, сам с которой одуреваю полностью….

К мату его надо привыкнуть. Но если отбросить его, то история затянет и не отпустит. Голос у рассказчика скрипуч, пропитан алкоголем и табаком, но в процессе разговора становится мелодичным и завораживающим.

- Шабашил я в Питере, после войны…

И глядя на этого мужика почему-то веришь ему, и не сразу понимаешь, о какой войне идет речь. О Первой войне с немцем, о Великой Отечественной, об афганской или о бессчетных конфликтах, в которых за последние сто лет принимала участие Родина.

- Пили, конечно, страшно, а из закуски только пискарь да пол пискаря, ну и работали. В центре работали, около Казанского собора, перекладывали трубы старые, еще дореволюционные. А трубы там были в два роста человеческих. Но сделаны на совесть. То ли пайка, то ли клепка, то ли цельные. То есть, понимаешь, нам рассказывают в учебниках, отсталая, мол, страна, ничего не было, ни заводов, ни печей сталелитейных, а в трубы под ливневку закладывали из такого металла, что и мастера с высшим инженерным образованием недоуменно переглядывались. Не придумано, мол, такого сплава. И зачем трубы перекладывать было? Ну, у меня совета никто не спрашивал, ломали, гнули металл помаленьку, выдергивали из земли и взамен клали новые, стальные трубы, меньшего, конечно, диаметра.

Ну, за день наработаешься, доползешь до общаги с развозки. Спать упадешь и так шесть дней без перерыва. Седьмой отсыпной. Но какое тут отсыпной. Помоешься, пиджак с медалями расправишь и на танцы. И вот в предвкушении этих танцев, дорабатываю я последний день. Обкопали трубу. Стальными тросами прикрепили и трактором дернули.

Вышла труба. Все, думаю, шабаш. Но дернуло меня что-то, смотрю на дно котлована. А там блестит что-то. Кричу ребятам: - Догоню, идите без меня!

А сам по лесенке в котлован спускаюсь. Что за чудо. Не блестит ничего. Огляделся. Нагнулся. Рукой пошарил. И наткнулся рукой на шкатулочку небольшую.

Словно светом на меня полыхнуло, когда глину с крышки отер. Хотя свет взяться неоткуда. Огляделся. Смотрю, небо уже серым становится. Трактор не тарахтит больше. Огляделся. Глянул на часы. Два часа в яме простоял. Но делать нечего. Надо вылезать. Своих догонять. Но идти хочу наверх. А ноги сами не идут. И как дрожь в них появилась.

На передовую ходил. Не было страха. А тут есть. Огляделся еще раз. Смотрю. Канава той глубины. А на тросах висят не старые, в земле трубы, а новые. Блестят светом стальным. И не видно колонн и портиков собора, который нависал над нами все время. И шума машин с проспекта нет. А клекот какой-то и шелестение.

Тут совсем мне худо стало. Подкосились ноги. Думаю, что за чудо такое. Где оказался-то. Особенно обидно за колонны стало. Подходил к ним. Гладил трудовой ладонью. И думал, как такую махину предки соорудили? Ведь ни до, ни после не стало, ни колонн таких, ни машин. Все из кирпича делают, и известкой сверху покрыли, вот и красота вся.

Сижу, прислонившись спиной к траншее. Размышляю. Правда, не долго.

Сверху голос:

- Тимоха, быстрее, поднимайся наверх! Тебя только ждут. Придет Рханг худо будет!

Поднял я голову. А там парнишка молодой над ямой склонился, рукой мне машет.

И тут отошли ноги, как приказ получил. Встал и побрел к лесенке. А лесенка, точь-в-точь, как наша. И тес тот же, и шаг.

Выбрался на поверхность. Стоит там шеренга. Мужиков двадцать. Я голову наклонил. И рядом с парнишкой в строй встал. Вовремя успел. Земля как задрожала и идет к нашей шеренге гигант. Метров пять росту. А рядом с ним, двухметровые змеи перекатываются. Ну как перекатываются? На двух ногах идут, хвостом помогают.

Подошел гигант к шеренге. Оглядел нас. И наклоняется к змею двухметровому.

Тот ему на ухо шепчет что-то. На канаву показывает. Сколько, мол, сделали за день.

Кивнул гигант. И по змею, будто переливы пошли от зеленого к серому. Видать, понравилось гиганту, что тот сказал.

Ушел гигант и змеи за ним.

А тот змей, который говорил, к нам подошел. И речь начал:

- Молдшы, рханг, - говорит, - заслушили пайку на сегодня.

Понял я, почему его Рхангом зовут. Выслушали люди змея. Команду отдал старичок, из наших:

- Налево, шагом марш.

Тут я голову приподнял немного. Огляделся. Смотрю, а собора нет. Вместо него огромный котлован, и по краям котлована гиганты устанавливают сваезабивочные машины.

Чуть дальше огромный станок стоит, где обтачивают те же гиганты мраморные колонны. Берут гору гранита, вставляют, прогоняют, и колонна, на загляденье ровная выходит.

Смотрю в другую сторону. Там люди рабочие, со тройки выходят из особняков недостроенных. А особняки все чудные. По пять метров потолки, а где и по десять.

«Все, - думаю, - понял для чего в дворцах и хоромах потолки такие».

Да, братцы, и сестры, не для людей строилось. Идем мы по улице. Часто нашу колонну тормозили. Пропускали мы змеев и гигантов-великанов.

Гиганты то сами шли, а вот змеи ехали в повозках. Только повозки были людьми запряжены. Ну, на манер троек. Впереди сильный мужик, а по бокам послабее. Ну, или баба там.

Ну, к вечеру дошли. Вечерело хотя, а жара все не спадала. Да и темнеть начало. Как-то думаю, не сходится. Если тепло, так тут часов до одиннадцати светло должно быть. А ежели осень, то и холодно. Петербург, что взять-то.

Довели нас до здания небольшого. Огляделся я. Узнал. Место это было рядом с музеем-квартирой Достоевского. И рынок напротив.

Завели нас в подвальчик. Там койки стояли. Кинули мои побратимы котомки на кровати. Я смотрю, куда парнишка вещи кинет. Приметил, и рядом свою сумку кладу.

Кинул сумку. Никто не удивился. Значит, мое место. Парнишка сумку кинул и ко входу в другое помещение. Я за ним. Открылись двери. А там столовая.

Пять лавок стоят. Три стола. Окошко раздаточное. Стол для грязной посуды. Ну, как в лагере у нас, или в казарме.

Бригадир наш, старец отдельно за тол с бригадирами.

Я с парнишкой рядом, к своей бригаде.

Ну, думаю, все как у людей утроено. Не лучше. Не хуже.

Только вошли мы, тут окошко и раскрылось. Повар миски выдает с баландой. И два куска хлеба каждому.

Взял и я свою миску с ложкой. Сели за стол. Разговоров мало кто вел. Кто погоду обсуждал. Кто норму. А кто трубы, которые завтра класть надо будет.

Прикоснулся я ложкой. Еда, как еда, оказалась. Вкусная даже. На мясное пюре с картошкой перемешанной похожа.

Съели пайку. И на выход. Каждый по кроватям разбредается. Спросил я парнишку:

- Помыться бы?

Он так глянул на меня и говорит:

- Дядь Тима, чего ты, баня же в другодень была? А если так, руки ополоснуть, там, - и кивнул на дверь, которая из барака выходит.

- Устал я чего-то, - отвечаю, - благодарствую.

Встал и к двери подошел. И вела та дверь на лесенку из подвала. Поднялся я по лесенке и вышел. Дворик небольшой. В конце дворика пять деревянных домиков сколочено, понятного предназначения. А рядом с ними три лохани. И перед лоханями мужики ополаскиваются. Подошел и я расстегнул робу. Рубаху снял и водой окатился.

Полегчало мне сразу. Еще раз присмотрелся. Дворик был огорожен заборчиком. А в заборчике щели. Огляделся я ненароком.

В щель смотрю. Тут меня второй раз за день пот прошиб. Заборчик зады рынка огораживал. И там, на задах, люди в клетках сидели. Отдельно рассортированные. Дети маленькие. Постарше. Бабы помоложе и постарше. Парни и мужики. А посередине двора колоды стояли. В крови все.

Стою я и смотрю. Пока, чувствую, хватают меня за плечо и голос шепчет:

- Дядь Тима, что ты, не смотри туда. Дядь Тима, чего ты. Опять? Пошли, дядька, пошли.

Полуочнулся я. Дал себя увести. Паренек тот меня в барак завел. Одеяло откинул, и спать уложил.

Подчинился я пацану. Свалилось много за день всего. Тяжело было врастать в реальность новую.

Заснул я без снов. Только всю ночь ворочался. Снились мне шорох крыльев. Змеиное шуршание и голоса на непонятном языке.

Проснулся я утром сам в пять сорок пять. Привычка с фронта еще была у меня выработана. Глаза открыл. Пригляделся. Потолок деревянный. Кровать твердая. Ну, это ни о чем не говорило.

В общаге у нас также все было. И кровать и потолок.

Привстал. Огляделся. Смотрю, вместо Петрухи, болтуна и балабола, рядом на кровати лежит вчерашний парнишка.

Встал я потихоньку. Надел майку. Рубаху. Робу. И к двери туалетной вышел.

А у двери уже дневальные трутся.

- Что, Тимоха, прижало? – смеются, понимаешь.

- Да, ночь такая, что прижмет, - отшучиваюсь.

Вышел я во двор, пока без очереди на оправку.

А там бригадир наш уже умывается. Сам старик, а тело крепкое.

Приметил меня, здоровается.

- Ты с Алешкой хорошо работаешь, - говорит, - сегодня на приемку труб поедешь. Поехал бы я, да мне с Рхангом объемы закрывать надо. Не первый раз, хотя, но говорю тебе. Не робей перед змеями, но и не зли их, как в прошлый раз. Будь вежлив. А то скормят тебя гигантам, - сказал это бригадир и на заборчик кивнул.

Кивнул и я:

- Не подведу.

Тут и побудка пришла. Выходят мужики побригадно. Оправляются. Умываются.

Я пока в бараке тумбочку свою проверил. Не нашел ничего необычного. Комплект белья. Инструмент для починки. Ножик. Ножницы. Бритва опасная. Ни письма, ни фотографии. Ничего не нашел. Тут и Алешка подходит. Спрашиваю я его:

- Лешка, бригадир сказал, что за трубами поедем.

Лексей кивнул. И ответил:

- Хорошо, дядька. Только как в прошлый раз, на змеев не кидайся. Не эти нашу семью убили и сожрали. А до тех нам не дотянуться.

Не понял я всего, но подыграл ему.

- Не могу все одно простить.

- И я не могу. Но тут погибнуть, дело последнее, дядька.

Сказал Алешка и посуровел. Как будто лет ему прибавили. Думаю, загадка тут есть, но пока мне не разгадать ее.

Пока говорили, пока собирались, тут и завтрак готов. Завтрак от ужина не отличался. Хлеб. Пюре с мясом. Выдали еще кружку воды, которая пахла сладким.

Выпили все воду. Выпил и я. Прилив сил от нее по телу пошел. Показалось, дай мне колонну гранитную, сам ее поворочу. Огляделся. Спины, согнутые усталостью, которую не мог изгнать краткий сон, разгибались.

Лица светлели, и под кожей начинали бугриться мышцы. Люди заулыбались, и стали бойчее двигаться.

Бригадир отдал команду. И люди упругими, мягкими походками потянулись к выходу.

Мы вышли на улицу. Хотя еще не было и семи утра, воздух был влажный, жаркий был воздух. Тяжелый. Но то ли напиток обладал волшебством, то ли после холода нашего времени, я соскучился по теплу, мне дышалось легко и я не чувствовал липкого жара, разлитого по улицам.

Бригадир еще раз напомнил мне и Алеше задачу:

- Идете на приемку новых труб. Рханг справил вам пропуск, - бригадир протянул мне свиток, сделанный из добротной кожи. На свитке была красная печать.

Я взял пропуск.

- Не волнуйтесь, Егор Кузьмич, - сказал Алеша, - сделаем в лучшем виде.

Бригадир кивнул:

- Как трубы примите, никуда от них не отходите. Подменят. Ждите наши повозки.

Бригада, выстроилась по двое. Дождалась бригадира. Рханг стоял рядом, нетерпеливо покручивая хвостом, довольно длинным для его роста.

Потом присвистнул, чуть шепелявя: - Поссшли!

Люди двинулись.

Мы проводили их взглядами. И повернули в другую строну. Путь наш лежал мимо ограды рынка, к улице.

Рассказ прервал голос хозяина избы.

- Дядя Тимофей, поздно уже. Иди спать!

Мы вывернулись из жаркого, неземного Петербурга, в показавшуюся тесной избу.

Лампочка горела как будто тусклее. Стол, заставленный тарелками, был прибран. Оставалось две почти пустые бутылки и рюмки.

За столом уже не было бабушек. Только мы. Хозяин и его жена.

Да еще дядя Тимофей, выдернутый из рассказа окриком хозяина.

За окном уже темнело. Хозяин налил нам по последней рюмке, в память о матери.

Тимофей выпил. Выпили и мы. Хозяйка протянула капусту, уже сложенную в контейнер. Хозяин дома осматривал пространство. Задернул шторы. Еще раз проверил печь, которая не топилась второй день и уже не давала тепла. В доме становилось прохладно. И не смотря на выпитое было зябко.

Тимофей отер рот. Поставил рюмку, которую, не ополаскивая, вытерла жена хозяина.

Мы вышли во двор. Под ногами у нас крутился пес, изгибаясь всей спиной, ластясь к ногам. В его глазах не было тоски от потерянной хозяйки. Только недоумение. Куда она могла деться. И зачем сегодня в доме было столько людей.

Вышел новый хозяин. Он посмотрел на свой, родительский дом. Закрыл дверь. Просунул замок в дужки. Закрыл его.

Подошел к нам.

- Прощай, дядя Тимоха. Протянул руку. Нетвердо пожал ее.

- Прощайте, - кивнула его жена.

Мы вышли за калитку. Мужчина повозился с машиной. Завел ее. Мигнул поворотником. - До лета, сказал он напоследок Дождался жену, севшую на переднее сиденье рядом, и уехал.

Пес, проводил его взглядом. Кинулся к крыльцу. Потом застыл и виновато подошел к Тимофею.

Тот, погладил его и сказал:

- Пошли ко мне, горемыка.

Пес понял его слова. И махнул хвостом. Тимофей сгорбился, и теперь он выглядел старым, древним стариком.

-Дядя Тимофей, а что дальше то было? – окликнули мы его.

Он словно не слышал вопроса. Потом оглянулся и сказал.

- Дальше? Дальше было.

Потом осмотрел нас. Что-то про себя решил. Посмотрел на небо. На снег, укутывавший дорогу. Потом еще раз на нас и сказал:

- Пойдем, у меня переночуете.

Мы шли по тихой деревне под падающим снегом. Из множества улиц, теперь в поселении осталась только одна.

Но и на ней, стояли мертвые, неосвещенные электрическим светом изнутри, дома.

Лишь три окошка светилось на ней.

Тимофей с псом шли впереди нас. Пес то убегал вперед, то возвращался назад, добегал до нас, а потом подбегал к Тимофею.

Мы шли. А с неба шел снег.

Глава 2 Трубы

Снег заметал еще полчаса назад проходимую дорогу. Лез под воротник легкого пальто. Бил в лицо той морозной пеленой, которая знакома каждому, кто был зимой в России.

Пес, поджав хвост уже не отбегал от людей. Он жался рядом, нервно смотрел вверх, словно просил защитить его от неприятного снега.

Дядька Тимофей шел ровно. Его спина не сутулилась, и в который раз мы задались вопросом, сколько же ему на самом деле лет.

Вскоре, мы подошли к добротному, выше человеческого роста забору. В нем не было, с виду ни щелочки, ни намека на ворота и калитку.

Однако, когда мы подошли, дядька Тимофей уверенно вставил в монолитную стену ключ, и калитка отворилась.

Он прикрикнул на пса:

- Пшел вперед!

Пес понял его, вильнул хвостом, и пробежал внутрь. Долго просить его войти не пришлось.

Нас же Тимофей оглядел еще раз. Еще раз про себя что-то решил. И кивнул нам с простотой, без ерничанья:

- Проходите, гости, дорогие.

Мы поблагодарили его в ответ, и приличия случаю, сняли шапки, входя в чужой двор и чужую жизнь.

Забор был высокий, и во дворе, мощенном плиткой, снега почти не было. Стояли укрытые по зимнему времени розы, но на газоне еще была видна трава. Трава была аккуратно подстрижена. И было видно, что газоном занимаются.

Трава была зеленая. Яркая трава, словно весенняя.

Двор шел к дому с высоким, залитым бетоном крыльцом. На крыльце была коричневая террасная доска, словно сошедшая со страниц каталогов строительных магазинов.

Дом сам было по началу не разглядеть. Но Тимофей хлопнул в ладоши. Свет загорелся сначала на просторном крыльце.

Мы увидели скамьи и столик, за которым весной и летом хозяин пил чай. Потом свет осветил изнутри окна, открыв на двухэтажный дом, сделанный скорее в американском, чем российском стиле.

Панорамные окна. Серый кирпич стен, черепичная крыша, все свидетельствовало о неожиданном для этого места достатке хозяина.

Мы немного оробели, и хозяин вновь, уже с некоторой долей лукавства повторил:

- Проходите, гости дорогие.

Пес же освоился на новом месте сразу. Он заприметил пустую будку, по правую сторону от крыльца, и с удовольствием нырнул в нее.

Тимофей поднялся на крыльцо, и мы вошли вслед за ним. Там он голосом приказал дери раскрыться, и она отворилась. Мы вошли за ним в просторный холл, язык не поворачивался назвать его прихожей. На полу был серый мрамор, а по бокам стояла дубовая мебель, приспособленная под одежду и обувь. Тимофей снял свою телогрейку, и костюм, казавшийся дешевым, на поминках в деревянной избе, сверкнул здесь золотыми нитками, вшитыми в ткань, и казался уже баснословно дорогим.

Хозяин снял кожаные сапоги и надел удобные домашние туфли. Тапок нам он не предлагал, а проронил:

- Полы с подогревом.

Мы сняли свою обувь, и действительно, прикоснувшись к мрамору, почувствовали не холод, а идущее от камня тепло.

Дом был роскошен. Обои с золотыми рисунками, хрустальные люстры, дарящие сотни лучей. Все было дорогим и роскошным.

Хозяин дома пригласил нас за собой на кухню. В большой, сорокаметровой комнате по одной из стен располагался кухонный гарнитур. По другой стене был камин. Над камином висел телевизор размером почти во всю стену.

Посередине кухни стоял ореховый стол, накрытый узорчатой скатертью. Мы сели на мягкие кресла. Хозяин достал фарфоровые кружки и предложил нам кофе. Мы не отказались. Тимофей, незаметно от нас снял пиджак и накинул поверх рубашки парчовый халат.

- Так вот, - вышли мы с рынка. Все в этом месте казалось необычным для меня. Воздух был теплее, и более сырой. Алешка же почти не замечал ни жары, ни теплого ветра. Все для него было привычным. Он споро шел около ограды рынка. Я же не удержался. Остановился около открытой калитки. Калитка была высокая, сделанная не для человека. Я заглянул внутрь рынка. Там, в клетках, сидело множество людей. Некоторые спали. Некоторые ели пищу, насыпанную в лотки. На лицах некоторых людей была злость. На лицах других безнадежная усталость и желание конца. И таких людей было больше.

Я вздрогнул, почувствовав на своем плече руку.

- Дядь Тима, - скороговоркой запричитал Алексей, - пойдем, пойдем скорее. Не смотри туда.

Я заставил себя не скинуть руку. Не войти внутрь и не открыть клетки. Алешка был прав. Сейчас было еще не время.

Переулок закончился. И мы вышли на большую, мощеную камнем улицу. По бокам стояли новые, отштукатуренные и покрашенные дома. В них были красивые, огромные окна. Солнечный свет отражался в них, падал на мостовую и играл там солнечными зайчиками.

Я смотрел на резные деревянные двери, в рос гигантов. Прижимался к стене, когда проходили сами гиганты, как бы, не замечая меня.

Вдруг меня кольнуло. Я оглянулся. Я вспомнил эту широкую, заасфальтированную улицу в своем времени. И понял, что меня смутило.

На улице в моем времени, окна первых этажей наполовину вросли в землю. Они были скрыты многолетними, как нам говорили, наростами земли. Но здесь же, окна первых этажей начинались выше человеческого роста, и были пригодны как раз для гигантов.

В этот раз опять чья-то рука коснулась моего плеча. Я скинул ее. Вернее попытался. Я коснулся чего-то, напоминающего холодную, шершавую кожу мертвой змеи.

Меня развернули. Я увидел, что надо мной наклонился ящер.

Эта тварь склонила свою голову с вертикальными зрачками ко мне. Зловонное дыхание шло у не изо рта.

- ШШШто ты ссабыл здесь? – спросила у меня тварь.

Тело ее, вернее чешуя переливалась оттенками синего, зеленого, цветов. Я осмотрелся. Алешку держал в лапах такой же ящер.

Один из когтей его длинных пальцев был прижат к горлу Алешки. Тот побелел и боялся пошевелиться.

- Мы здесь по делу, - спокойно ответил я, - документ у меня в сумке. Я чуть кивнул на сумку, простую холщовую сумку, висящую у меня через плечо.

Вопрошающая тварь кивнула:

- Досссстань!

Я потянулся за документом. Как во время критических моментов, моментов боя, например, время для меня остановилось.

Я медленно достал свиток с красной печатью. Протянул его твари. И только тут заметил, что у нее на поясе висит что-то, напоминающее и ножны от меча, и дубинку.

Тварь аккуратно приняла свиток. Ловко развернула его. Что-то прочла.

Прочтенное, видимо, ее удовлетворило. Раздвоенный язык высунулся из пасти. Качнулся вверх вниз.

Будь это существо из нашей плоти и крови, я бы сказал, что так тварь облизнулась.

Минуту, долгие шестьдесят секунд помедлила. Потом протянула мне свиток.

- НЕ задершшивайсся тут! Нечего тебе смотреть, что ссдес…Пропуссск действителен только три чассса. Поймаю позже. Съем!

Тварь потеряла к нам интерес. Алешка почти рухнул на мостовую, отпущенный напарником твари. А я взял свиток, и никак не мог для себя понять. Шутит тварь, или нет.

Алешка теперь не отпускал меня. Он шел рядом, и когда я чуть замедлял свой шаг, брал меня за руку и тянул дальше.

Мы шли по богатой улице. В ней были лавки с фруктами, в которых я опознавал манго и бананы. Там были лавки с одеждой для гигантов. Там были мастерские для непонятных мне механизмов. Вот только людей там не было. За прилавками в лавках сидели проворные ящеры. По улице шли гиганты. Даже мостовую подметали не люди. Проворные, более мелкие, похожие на динозавров твари, держали в своих лапках метлы.

Они скалили на нас свои мелкие, похожие на акульи зубы. Но не подходили и не задирались. Косые взгляды тоже прекратились. Как будто встреча с двумя ящерами с дубинками дала нам какую-то охранную грамоту, невидимую для нас, но вполне понятную для ящеров.

Мы шли по улице уже почти полчаса, когда я впервые услышал мерный рев машин. Подойдя еще ближе, я увидел ворота огромного завода, трубы которого дымили почти до неба.

Там был шум и суета, как на любом действующем заводе. Кто-то отгружал трубы разных диаметров на огромные повозки. Кто-то ругался с отправителем. Кто-то просто слонялся по территории.

Я вошел внутрь двора завода, и даже немного оробел. От шума, от огромного количества гигантов.

Алешка спас меня и здесь. Он потянул меня за рукав, где мы подошли к зданию, стоявшему с правого края. Несколько раз мы увернулись от гигантов, тащащих трубы, несколько раз переждали, пока повозки сами по себе двинутся.

Мы вошли внутрь. И вот там я удивился еще раз. За небольшим письменным столом сидел ни гигант. Ни ящер. А обычный мужчина в костюме по моде и покрою века девятнадцатого. На его руках были даже нарукавники, защищающие костюм от вытирания на локтях.

Он деловито заполнял огромную тетрадь, и поначалу не обратил внимания на нас.

Я кашлянул. Потом поздоровался:

- Здравствуйте. Мы за трубами.

Человек поначалу не оторвал взгляда от тетради. Потом поднял взгляд. Посмотрел на меня через очки. И тут я понял, что ошибся. Все же сидящий за столом не был человеком. Его зрачки были вертикальными. Когда он открыл рот, его зубы были острыми и неровными, а язык раздвоенным. А то, что я принял на фалды пиджака, было хвостом.

- Бумагу, - сказал ящер почти без акцента.

Я второй раз за утро протянул ее.

- Трубы будут через два дня. Можете оставить документ и идти, - мельком просмотрев документ сказал ящер, и опять уставился в тетрадь.

- Как через два дня? Сроки сорвать хочешь? Чтобы через час, чтобы трубы были! – сказал я нависая над столом и приблизившись к сидящему ящеру почти вплотную. Едкий аромат почти валил меня с ног. Но я вытерпел и не отступал.

Ящер приподнял взгляд. Сначала он лишь удивленно смотрел на меня. Потом в его глазах начало проскальзывать узнавание.

- Бригада Р-Хан-Га? – спросил он. В его тоне была сдерживаемая злость.

Я поспешно кивнул, но отступать от стола не собирался.

Сидящий за столом принял решение. Расслабился. Хвост его вильнул и опустился.

- Готовы ваши трубы. Забирайте. Склад номер 4/51. – произнес сидящий. Поставил штамп на свиток, и вернул его мне. Потом отметил что-то в тетрадке.

Сидящий за столом ящер потерял к нам интерес.

Я переглянулся с Алешкой. Мы вышли из склада. За время, пока мы там пребывали, ничего не поменялось. Все также сновали суетливые ящеры. Все также гиганты грузили на механические повозки огромные трубы.

Мы самые маленькие существа на этой площадке, начали пробираться к складам, на которых цифрами, похожими на арабские были отмечены склады.

Наш склад 4/51 располагался посередине бесконечного, уходящего в залив ряда. То есть, склад не уходил в злив. И залива, который я знал как Финский залив не было. Был огромный канал, по которому спокойно шли в несколько рядов чудные, похожие на плоскодонные лодки корабли.

А вокруг этого канала стояли торговые, промышленные, и даже судя по садам, разбитым перед ними дома.

Подробнее рассмотреть все это мне не дали. Резкий свист и хлыст врезался в землю перед моими сапогами, выбив пыль из каменной мостовой.

Я поднял глаза.

Передо мной стоял огромный гигант в причудливо украшенной красно-черным орнаментом одежде. Его воротник был украшен позолоченными пуговицами, в которых я распознал черепа людей.

Его лицо было лишь с виду человеческим. Но, присмотревшись, я понял, что то, что я принимал за волосы, усы и бороду, было лишь шевелящимися щупальцами.

Существо открыло рот, и я упал на колени. Звук, издаваемый гигантом был настолько противен всему нашему существу, что, казалось, от костей отделяется плоть.

Голова закружилась и из носа пошла кровь. Кровь эта, видимо, меня и спасла.

Я получил возможность мыслить здраво. Я вытянул руку, в которой была бумага с печатью ящера.

Гигант закрыл рот, и щупальца на секунду перестали шевелиться.

Стало тихо. Гигант минуту простоял, перешагнул лежащее тело Алеши, и пошел от нас прочь.

Я, все еще не мог встать с колен и подполз к Алексею. Он лежал, раскинув руки и его голубые глаза смотрели в синее, по-летнему теплое небо.

Смотрели глаза, правда, не живо. Такой взгляд бывает у мертвецов.

Я вспомнил, как атакуют самолеты, и какой противный, визжащий звук они издают. И вспомнил, как потом смотрят в небо мертвые. Мертвые, те, кто погиб от пуль, или от взрывов падающих бомб.

В общем, прислонился я к груди Алешки. И ничего не почувствовал. Но меры по реанимационным действиям предпринял.

Задышал Алешка через семь минут. Налилось лицо розовым. Ушло мертвое всепонимание из глаз. Очнулся сел. Огляделся:

- Пошли отсюда побыстрее, дядя Тимоха, - говорит.

Ну, пошли так пошли, сам рад бы был.

Подошли к дверям склада. Там ящер на дверях стоит. Скучает. Хвостиком фигуры на песке вырисовывает.

Протягиваю ему бумагу. Он на нее не смотрит. Не до того типа.

Ну, я не лыком шит, замечаю, что если дверь чуть притворить, то хвост его прищемить можно.

Пячусь назад, и дверь задеваю. Немного, сантиметров на двадцать. Но этого хватает.

Тяжелая, почти в тонну весом дверь легонько проходится по хвостику ящеру.

Шипение его, наверное, было далеко слышно. Но такого эффекта, как голос гиганта не вызвало. Просто неприятно. Как болгаркой по железу провели.

Обратил внимание на нас шельмец. И трубы выдал без ржавчины. Не использованные по третьему разу, а новенькие.

И печать еще одну поставил. И идти указал к гиганту. С погрузкой договариваться.

Искать долго не пришлось. Кружком, около самодвижущейся телеги стояло пятеро огромных гигантов. Но все же щупальца были у них менее подвижные, и поменьше, и от этого лица их были более человеческими.

Протянул я бумагу гиганту, у которого вышивка была из всех более красивой. Посмотрел он на нее. Что-то взвизгнул своим. Те, прекратили разговор и пошли к складу.

Вчетвером, по двое за каждый конец перегрузили трубы. И почти тронулись мы в обратный путь.

Почти, потому, что кинул нам старший повозки нам на телегу. Садитесь мол. А как садиться?

Но, Алешка, не смотри, что только что без сознания валялся, присмотрел подобие лесенки, и ловко подтягиваясь, взобрался наверх телеги к трубам.

Помог он взобраться и мне.

Как только мы сели на краю телеги, вскрикнул гигант, и словно живая, телега закрутила колесами и пошла.

И опять, словно озарило меня. Не словно живая она была, а живая и есть.

Странное, противное природе нашего мира существо начало свой путь.

Кофе был выпит не по одному разу. В окна добротного дома мела метель.

Тимофей прервал свой рассказ, и мы из жаркого города, под неведомым нам небом, погрузились в теплый сумрак деревенского дома.

За окном выл ветер, набрасывал снег, который заметал и двор, и дороги, и деревню.

Тимофей огладил бороду. Сказал:

- На сегодня будет. Пойдем, покажу спальню.

Мы вышли в небольшой коридорчик, где было несколько дверей. Тимофей распахнул правую из них, и мы попали в комнату, где стояла кровать. Из комнаты вела еще одна дверь.

- Ванная, - пояснил хозяин.

Он не желал нам спокойной ночи. Ничего не рассказывал и не показывал.

Но на кровати лежала стопка одеял, чистого белья.

В ванной были полотенца. Зубные щетки. Стояли и маленькие, словно в отелях шампуни.

В комнате было чисто. Но, казалось, что комнатой давно никто не пользуется. И в ней, как и во всем доме, давно не было гостей.

Через полчаса в дверь постучали и голос хозяина нам сообщил:

- Завтрак в семь часов! Не опаздывать!

Мы посмотрели на часы. Казалось, прошла вечность, но время, которое показывали часы было не поздним. Десять минут одиннадцатого.

Снег заметал деревню. Ветер проверял дом на прочность. Но из отопительных щелей шел теплый воздух. Работали и теплые полы, и в спальне было тепло.

И мы уснули без сновидений. Без ящеров и гигантов, без истории гостеприимного хозяина, которую нам предстояло дослушать завтра.

Глава 3 Снег

В такие дни поздней осени, или, вернее, ранней зимы не понятно, когда наступает утро, когда наступает день. Снег идет не переставая целыми днями. Свет не проходит сквозь него, и кажется, что не было никогда ни лета. Ни осени. Ни зимы. Ничего не было. Лишь только эта серая, летящая с неба мгла.

Как не хотелось вставать будильник, поставленный на телефоне, прозвонил ровно в 6.45 утра.

Было холодно внутри, хотя в комнате было тепло.

Наскоро умывшись и надев просохшие за ночь одежды, мы спустились в столовую к завтраку.

Завтрак был подан излишний, неуместный к этому месту и дню. На столе стояла свежая клубника. На фарфоровых блюдцах лежали тарталетки с икрой. Икра была черная и красная.

Вместо простой яичницы нам была предложена яичница с беконом.

Хозяин, на котором был вчерашний, расшитый всеми цветами парчовый халат успел сменить рубашку на красную шелковую. На шее был повязан шелковый же синий шарф.

Вчерашнюю щетину он сбрил, и теперь было совсем не понятно, сколько же ему лет. Он выглядел очень молодо, не старше шестидесяти, но в глазах его затаился опять прожитых десятков, если не сотен лет.

По спине прошел холодок, который стал еще больше от слов хозяина:

- Дороги замело. Пока снег не прекратится, выехать будет нельзя.

- Есть в деревне трактор?

- Есть. У меня. Но я не буду напрасно расчищать путь. На вашей машине проехать все равно не удастся. Да и история еще не рассказана. А пока ешьте.

Мы съели роскошный, приличиствующий пятизвездному отелю завтрак.

Хозяин с удовольствием ел с нами. Он со вкусом брал тарталетки и запивал их кофе, подливая из чайника его по необходимости.

Он не торопил нас. Да и мы не торопились. До конца отгулов, взятых, чтобы приехать на похороны оставалось два полных дня. Я проверил телефон. Индикатор интернета показывал, что его нет. Не было и обычной связи.

Хозяин не замечал этого. Он ничего не сказал нам. Но, когда мы закончили завтрак и помогли ему поставить посуду в посудомоечную машину, сказал:

- Если понадобиться у меня есть спутниковый телефон.

Мы кивнули, но звонить нам было не куда.

Тимофей кинул еще раз и пригласил нас за собой. Лестница из кухни вела в подвальный этаж. Мы проследовали за ним. И оказались в странном помещении, в центре которого стоял огромный камин, в котором потрескивали дрова. Перед камином стояло четыре удобных кресла. И столик, на котором были размещены чашки и пирожные.

Хозяин разместился по одну сторону столика. Мы по другую. Одно кресло осталось пустым.

Тимофей подождал, пока мы устроимся и начал рассказ снова.

- Телега была не телегой, то был черепахообразный, не похожий на земные существа, организм, щупальца которого сворачивались в колеса, и цеплялись присосками за землю, придавали импульс движению.

На него были сложены трубы, и наша процессия двинулась к строящемуся собору. И к нашей, конечно, стройке. Пошли мы не парадной улицей, по которой мы пришли к складам. Мы шли по прямой дороге, по бокам которой не было ни роскошных лавок, ни мастерских. Здесь были покореженные от времени и огня дома, на некоторых из которых висели старинные, но узнаваемые русские буквы. «КАБ..К», гласила одна надпись. «Мастеръ час…», гласила другая.

В разбитых окнах виднелась и покореженная, разбитая человеческая мебель и нехитрая утварь.

Гиганты шли по улице, не обращая внимания ни на покосившиеся, поврежденные дома, ни на наше любопытство. Мерный гул от шагов гигантов заставлял землю трепетать. И я начал, казалось задремывать. Я наполовину, возвращался в свое, в наше время, и в наш мир, где по этой улице радостно ехал трамвай, и вагоновожатый весело звенел в колокольчик, трогаясь с остановок. Мороженщица в белом переднике предлагала пломбир.

Но, одновременно с этим я ехал среди развалин домов и сопровождал трубы для канализации для неведомой стройки.

Алешка, хоть и пришел в себя после клинической смерти, чувствовал себя плохо. Его знобило, и он, прислонившись ко мне плечом, задремал. Я сквозь дрему чувствовал его тепло, но чувствовал еще и другое. Я чувствовал, как меня опутывают вполне ощутимые нити, как они прорывают кожу, и начинают пить мою кровь.

Рывком, я заставил себя проснуться, и заметил, что мои ноги оплетены мелкими, прозрачными щупальцами, через которые проходит моя красная кровь. Я дотронулся до них руками, почувствовал живое биение щупальца и рывком попытался стянуть его.

Телега приостановилась, и казалось, раздался жалобный писк существа.

Старший гигант остановился, посмотрел на меня и сказал голосом на высокой ноте:

- Нельзя! Ты – корм для ….

Он назвал, для кого я корм, но в человеческом языке нет букв и словосочетаний, чтобы произнести имя существа, которое везло трубы.

. Я понял все. Наша с Алешкой кровь была платой, питанием для существа. И вот именно поэтому, бригадир по приказу Рханга направил меня за трубами. Именно поэтому, никто не удивился, что пришли люди без сопровождения ящеров. Я огляделся. Колонны собора были уже не далеко. И я понял, что имел в виду бригадир, когда говорил вести себя поспокойнее.

Он имел в виду не встречу с ящерами по дороге, не ругань с кладовщиком.

А именно это. Не препятствовать кормлению существа.

И даже сейчас, сидя в своем доме, в сотнях лет от рассказываемых событий, смотря на веселое пламя камина, мы видели, как дергается от сомнения и омерзения лицо Тимофея. Он, рассказывая, заново переживал прикосновение мерзкой твари. И ее питание его собственной кровью.

Дядя Тимофей взял пирожное. Осмотрел его. Выбрал сторону и надкусил. Масляный крем на бисквите. Он смаковал пирожное, заедая неприятные воспоминания. Но остановить рассказ он уже не мог. Не в его силах было сделать это.

- Существо довезло нас до остановки. Подошел Рханг. Он что-то сказал гигантам. Потом подошел к нам. Он сказал:

- Ссснимай щупальца. Приехххали.

Я, неожиданно ослабшей рукой, снял себя щупальца, которые не хотели отсоединяться от моего тела. Помог Алешке, окончательно потерявшему сознание.

Подошел Егор Кузьмич с двумя помощниками и лесенкой. Они спустили нас на землю. Подхватили под плечи и повели в барак.

Голова кружилась. И я никак не мог прийти в себя. Мне казалось, что время сместилось, и меня тащат в медсанбат, после ранения и контузии, и сейчас идет наступление, и я должен буду, после перевязки, идти в бой. То мне казалось, что я иду с другом с гулянки, и на боку у меня гармонь, и я должен спеть еще одну, самую замечательную песню.

Провалялся я в бреду до вечера. Я помнил, как ко мне приходили. Давали ложку, и заставляли есть баланду, в которой плавали кусочки мяса. Я помнил, как поднимал ложку и ел предложенную пищу, и как сытость разливалась по моему телу, компенсируя потерю крови.

Вечером, я заставил себя встать. Пойти помыться до прихода бригады. Проверить Алешку, попоить его водой, и дальше лечь. Вечером пришел бригадир. Он дал мне в руку кусок черной, запеченной лепешки. Заставил съесть. И после этого я погрузился в сон. Этот сон был без сновидений.

А наутро, все повторилось вновь.

Вновь жаркое солнце осветило землю. И вновь бригада вышла на работу. Огромные трубы были разложены сверху. И мы, маленькие, по сравнению с гигантами люди, должны были брать трубы за конец, и на веревках спускать в траншею.

Я работал не поднимая головы, но все же мог видеть, как растет собор, как увеличивается число колонн, как гиганты с помощью других существ устанавливают портики его. И как задние приобретает знакомый всем нам вид.

Тимофей кивнул. Потом нажал на пульт и свет подсветил одну из стен, где мозаикой был выложен Казанский собор. Мы пригляделись. Выглядел он немного не так. Перед ним не было статуй, и на куполе не было креста. А на портике был огромный, нечеловеческий глаз, оплетенный жгутами щупалец.

Тимофей встал, подошел к мозаичному панно. Провел по нему рукой. Потом повел руку в левый от него угол. И показал нам:

- Вот здесь мы работали. Вот здесь шли трубы, которые после войны я менял.

Дни шли за днями. Мы работали быстро. И вот уже скоро мы начали засыпать канаву. Грунт, выбранный из нее лежал рядом. Его не хватало, и меня несколько раз посылали за землей, где я опять привозил ее на существе, питая его своей кровью.

Сил на отлучки не оставалось. Но работая, я не переставал думать о страшном рынке, о заброшенных человеческих домах, и обо всем, что видел. Этот мир был странным. Не человеческим миром. По небу летали пеликаноголовые, кожистые летучие мыши. Гиганты носили на своих лицах жгуты. А управляли этим, двуногие ящерицы, которые говорили на нашем языке.

Несколько раз я пытался начать разговор о том, почему все это произошло.

Но Алешка, молчал, потом просил не бередить его раны, хотя я и понял, что у нас была одна семья и я был его родным дядей.

Бригадир отмалчивался, потом отшучивался. А потом сказал мне прямо:

- Не береди раны Тимофей. Хочешь вспоминать. Вспоминай. Но только когда, мы отработаем вахту и вернемся домой.

Так я понял, что у меня есть дом, и есть куда возвращаться. И еще я понял, что мы из одной деревни, либо города, либо села.

Я смотрел в чужое небо. Я смотрел, как строится собор, и почти смирился с тем, что я проживу свою жизнь в этом теле, забыв и свой мир, где у меня никого тоже не осталось. Родители мои умерли до войны. Дом мой родной сожгли. И там, в том мире, меня ничего не держало, как и здесь. В мире этом. Тяжелая работа не располагает к решению загадок. Мир становится однообразным, и дни текут один за другим, старя тело, но не оставляя зарубок ни на сердце ни на душе.

Я почти смирился. Я начал видеть уже сны этой земли. Про гигантов и ящеров. Про металл труб, про канавы, которые опутывали город, как кровеносные системы.

Мы отошли от собора, и двигались дальше, к заливу, вместо которого был широкий канал и сухая земля, застроенная зданиями.

Работали мы каждый день. Но раз в шесть дней был небольшой отдых. Мы выходили на работу на три часа позже. Поэтому, вечером пятого нам раздавали усиленный паек, к которому прилагалось крепкий напиток, веселящий кровь.

Алешка просил меня:

- Сыграй, дядька, сыграй!

И, как оказалось, у меня под кроватью была гармонь, и пальцы мои, вспомнили ее.

Я играл песни, которые знал еще из деревни. И мужики подпевали мне.

Как оказалось, песни, у нас были общие. Общие, для двух миров. Но, иногда, я играл и песни военные, от которых у многих мрачнели лица, и сжимались кулаки. И вот, после одной из посиделок, ко мне подошел невзрачный мужичок.

Я видел его в бригаде. Но он был настолько мал, настолько незаметен, что я не помнил ни имени его, ни обязанностей, которые он выполнял.

Он казался маленьким, слабым человеком, хотя, когда он подошел и обратился ко мне, я заметил под его просторной рубахой веревочные связки крепких жил.

- Красиво поешь, - начал он.

Я кивнул, полуподтверждая его слова. Пел я действительно хорошо. Но я понимал, что не за этим он пришел. Только вот зачем, я не догадывался.

- Если хочешь узнать больше, как взойдет луна, выходи за умывальники.

Он сказал это тихо, как бы и не мне вовсе. Потом тихо, незаметно ушел со всеми.

Я не знал когда восходит луна, потом прикинул, и понял, что восходит она в это время года часа в два по полуночи.

Я прикинул время. Сейчас было около девяти. И через полчаса люди угомонятся, усталость возьмет свое, и все лягут спать.

Я всегда мог проснуться когда захочу. Таково было особое свойство моего организма. И тогда, тоже, ложась в кровать я отдал себе такой приказ.

Проснуться ровно в два ночи.

Дядьку Тимофея прервал бой часов, стоявших в каминной зале. Мы посмотрели на часы. Там было уже двенадцать. С учетом того, что он начал рассказ около восьми, четыре часа пролетели слишком быстро. Но, когда за окном бушует снежная буря, когда солнца все равно не видно, то сказать быстро, или медленно, летит время нельзя.

Дядька Тимофей встал. Он неохотно возвращался в этот мир, но обязанностями хозяина не пренебрегал.

- Прошу пожаловать на обед, - сказал он.

Мы поднялись из подвала, вернее, нижнего этажа, захватив чашки, и прошли в столовую.

Мы помогли накрыть на стол. Фарфоровые суповые тарелки. Тимофей достал из огромного, духдверного холодильника, кастрюлю с супом. На наш немой вопрос он пояснил:

- Не ждал гостей, но привычка одинокого человека, готовить себе на неделю.

Суп был разогрет в небольшой кастрюльке и разлит по тарелкам. Вкуснейших борщ с поданными отдельно салом, хлебом и чесноком, заставил нас отдать должное кулинарным умениям хозяина. Беседу он продолжать не стал. После обеда он пригласил нас, не смотря на снег, выйти во двор.

Это было не легко сделать. Двери были почти на метр заметены снегом, и он вручил нам лопаты, взявшись и за лопату сам. Несколько часов, мы раскидывали с крыльца снег. Сгребали его в один из углов двора, где он должен был растаять, и уйти по трубам в пруд. Но когда мы закончили чистить двор, на крыльце уже вновь вырос значительный слой снега. И нам вновь пришлось чистить бесконечный, падающий отовсюду снег. Но холодно не было. Ветер, казалось, был пропитан не только снегом, но и каким-то странным теплом. А может быть, так только казалось. Одежда была теплой, и теплая еда согревала нас.

Дядька Тимофей работал с нами, даже, где-то опережая нас. Он работал, повинуясь многолетней привычке к чистоте. Его движения не были ни суетливы, ни лишни. Он брал ровно столько снега, сколько мог откинуть без усилий. Его шаг пружинил, и его действия, напоминали старинный боевой танец, одной из школ боевых искусств.

Собака, накормленная и привыкшая к новому дому, сначала бегала за нами, лаяла, крутила всем телом, радуясь компании, а потом забралась в свою будку, и неотрывно смотрела на людей, готовая прийти на помощь.

Кровь разбегалась по жилам, и было радостно работать, не смотря на спину, которая с непривычки начинала болеть, и на мозоли, которые начали появляться на ладонях, не смотря на добротные, толстые перчатки, и хорошо обработанную поверхность лопат.

Наконец, дядя Тимофей, что-то для себя решил, и крикнул:

- Заканчивайте!

Мы встали на крыльце, и смотрели на двор, который расчистили. Новый снег падал, но уже не так уверенно заметая вычищенный двор. Снег, словно стеснялся падать вновь и портить неоднократно выполненную работу.

Но ветер вновь стал холодным. Он выстужал разгоряченное тело, пролезая под расстегнутые полы пуховиков. Ветер, злясь, кидал колючие снежинки на разгоряченное лицо.

- В дом, - скомандовал Тимофей, - в душ, а потом встречаемся через час за ужином!

Тимофей закрыл за нами дверь, а сам двинулся к птичнику. Мы пошли наверх, и через час спустились в столовую, где нас ждал ужин, на котором присутствовали мы и птица, запеченная в духовке с яблоками и картофелем.

Мы ели споро. Труд днем, и интересный рассказ подгоняли нас. Мы хотели услышать, что произошло той ночью, когда Тимофея пригласили на тайное собрание. В том, что это было именно тайное собрание, мы почему-то не сомневались.

И Тимофей нас не разочаровал. Посуда была собрана, и Тимофей вновь пригласил нас в каминную залу, туда, где он хотел продолжить свой рассказ.

Там вновь горел в камине огонь. А на столике в этот раз стояли орехи. Хозяин опять переоделся. Шарф в этот раз был серым, а рубашка стальной. Хотя, халат остался неизменным.

- Заснул я тогда почти сразу. Хотя в голове у меня кружилась мелодия, которую я играл. Руки, все не хотели успокаиваться. Пальцы сами по себе наигрывали ее. Но я приказал телу расслабиться. Успокоил дыхание и заснул. Проснулся я, как и хотел, ровно в два ночи.

Глава 4 Ночные разговоры и приемка объекта.

Проснулся я как и хотел. Я встал и подошел к двери. Барак спал. Кто-то храпел. Кто-то тихо дышал во сне. Никто не шевельнулся, когда тихонечко подошел к двери. Оглянулся еще раз. Приоткрыл дверь. Луна, начала всходить, и во дворе было еще темно. Хотя небо, с той стороны, откуда она вставала, начло светлеть. Воздух был жаркий. Спертый воздух, в котором висели запахи непривычного мне мира. Словно запахи клеток, в которых сидели крупные рептилии, в зоопарке.

Луна была крупнее, и казалось, почти висела над головой. Я знал, что нас не охраняют по ночам. И знал почему к нашей охране относятся так беспечно.

После истории с подвозом труб, я понимал, что первый же гигант, или ящер, разорвет человека напополам, если тот будет без бумаг. Еще страшнее для человека был бы звук, который издавали гиганты. Он плавил мозг человека изнутри. И противостоять такому звуку способов не было. Так, я по крайней мере, тогда думал.

Да и по разговорам, мимолетным фразам, я понимал, что бежать людям некуда. Да и незачем. После полугодовой вахты, нас обещали доставить домой. Туда, где жили выжившие после истребления люди.

Алешка, иногда просыпался в ночи. Бормотал имена своих, и моих родных. Потом садился на кровати. Я успокаивал его. Обнимал.

А он все твердил, вытирая слезы:

- Маленьких, маленьких-то за что.

И постепенно я узнал, что нападение произошло ночью. Тогда, когда человеческие стражи полудремали, сидя на высоких вышках. К утру, когда небо становится темным, и туман начинает выползать из низин, наступает самое сложное, самое тягостное время караула.

Этим и воспользовались ящеры. Ловкие ящеры, десятками пробрались к стенам, пользуясь тем, что их чешуя могла менять цвет. Стены были высоки. Но не достаточно. Затем, прыгнули на высоту ограждения, преодолев в прыжке, немыслимые для человека пять метров. Они появились внезапно. Острыми когтями вскрывали незащищенные шеи людей. Мне рассказывали, что и кольчуги из железа не спасали.

Защитники пали на посту. А дальше началась бойня. Несколько ящеров открыли ворота.

В створки ворот вошли гиганты. Они кричали пронзительным визгом, от которого кровь застывала в жилах. Лежащие в постелях не могли встать.

И по улицам шли гиганты. Они поднимали крыши домов, сталкивая бревна коньков вниз. Ящеры запрыгивали в дома. И ящеры кололи и убивали сонных людей.

Мою сестру, мать Алешки, они съели одну из первых. Это мне рассказал Лексей, в один из дней, когда небо было особенно жарким. И его разговор больше напоминал бред. Слова путались, когда он рассказывал, как скатился и забился под кровать, на которой убивали его родителей.

Теперь, выходя на собрание, я вспоминал все эти разговоры. Смотрел на высокую луну. Луна равнодушно дарила нам свой свет.

Но медлить было нельзя. Лучи почти вертикально освещали двор, и я стоял в лунном свете на крыльце, открытый для случайных взглядов. И сейчас было бы неважно, чей взгляд это был бы. Случайный взгляд собригадника, вставшего ночью по нужде. Случайный взгляд вниз, темных теней, которые кружили в ночном небе, или взгляд стража-ящера, который расхаживал по улице, возле рынка, охраняя человеческих пленников.

Все могло кончиться для меня очень плохо.

Я согнулся, и быстро, но не бегом подошел к умывальникам. Я нырнул в тень, и сначала ничего не увидел. Когда глаза привыкли к сумраку, я понял, что там сидит пять человек. Лица их были скрыты под капюшонами, и по началу, я никого из них не узнал.

Люди не встрепенулись, не вскинулись, увидев меня. Просто продолжили сидеть.

Наконец, встал тот, кто пригласил меня. Я узнал его по фигуре, и походке, напоминавшей походку опытного бойца. Про себя я начал называть его «Жилистый».

- Вот и все в сборе, - спокойно сказал он.

Сидящие, не поменяли своих поз. Но сразу почувствовалось какое-то облегчение. Словно люди ожидали всякого. Например того, что я приду не один, а с бригадиром, или того хуже ящером.

- У нас сейчас есть работа. У нас есть твердое обещание ящеров, отвезти нас домой, - начал Жилистый давний, казалось давно идущий спор-разговор, - и они нас не подводили. Второй раз мы работаем здесь. И они не нарушают своего слова. Только вот что они делают с людьми другими? Сажают в клетки и едят. Как домашний скот. Как неразумных животных.

Шевеление прошло по рядам. Видимо, здесь собрались те, кто много раз передумал про себя эту ситуацию, и высказал, выдал свои мысли либо неосторожным словом, либо действием.

Это были отобранные, проверенные Жилистым люди, в число которых попал и я.

Я понял, что здесь происходит и почему я здесь. Мое поведение было почти вызывающим. Мои вопросы были странными. А спорами с ящерами и тем, что я не боялся их, я приобрел славу смелого, дурного, на иной взгляд, человека.

Один из капюшонов поднялся, и я с удивлением узнал помощника повара. Его лицо горело, а кулаки сжимались:

- Делать то что? Скажи, а уж мы поддержим!

При этих словах несколько человек кивнуло.

Жилистый осмотрел собравшихся здесь, еще раз, и сказал.

- Делать? Пока работаем спокойно, но когда нас переведут поближе к каналу, который ведет к дамбам, мы попытаемся захватить корабли, которые стоят там.

Раздался тихий вздох удивления.

Жилистый ответил и на этот немой вопрос.

- У нас есть человек, умеющий ими управлять.

При этом он выразительно посмотрел на меня. Я сдержал порыв оглянуться, чтобы увидеть, кого Жилистый имеет в виду. Но сдержался. Я понял, что, видимо, кораблями умел управлять я. Ну, или тот, в чьем теле я находился.

Со стороны калитки раздался тихий свист. Жилистый напряг тело. Свист повторился.

- Расходимся. Встреча через неделю, - сказал он.

Люди, пригнувшись, начали расходиться. Двое, в том числе Жилистый, спустились со мной в брак, остальные пошли в соседний подвал, где спала бригада, которая занималась разными работами. От покраски домов, до установки гигантских окон и дверей. Последнее время они помогали мостить улицы и одевать в гранит улицы, которые в моем мире были каналами.

Я нырнул на свое место. Казалось, что никто не заметил моего отсутствия. Алексей мирно спал. На соседней койке. Его дыхание было мирным.

Я думал, что не усну до утра, но сон сморил меня.

Встал я под утро позже, чем обычно. Я окунулся в утреннюю суету. Стояла очередь и к туалетам и к умывальникам. Люди вставали весело, даже радостно, приветствуя солнце, которое еще не было обжигающе жарким. Облаков на небе не было. И утренний ветер принес глоток свежего, не отравленного запахом прелости и гниения, воздуха.

Бригадир шутил, и был весел.

- Кто там застрял, - покрикивал он, - поживей на поворотах!

Сегодня мы сдавали вторую очередь канализации. Бригадир ожидал повешенного питания, и дня отдыха. Я пока не застал такого, но по слухам, и разговорам, в этот день, день приемки очереди, нас везли в кабак, где были танцы. И где были женщины, с которыми можно было танцевать.

Бригадники были на хорошем взводе, предвкушая прикосновение к женским рукам. Тщательно брились, и надевали вытащенные из подкроватных сундучков парадные, вышитые красными узорами рубахи. Гладили брюки, утюгами с углем внутри.

Чистили щетками сапоги. Кто-то подкручивал чубы, на залихватский манер.

Привел в порядок себя и я. Выгладил рубаху. Брюки. Завил седеющий чуб. Сбрил остатки седых волос с подбородка. Осмотрел Алешку, надевшего свою лучшую рубаху. Он подпоясался кожаным поясом. На поясе были потертости, и я, без сожаления, отдал ему свой ремень, с красивой бляхой и наборными кожаными узорами.

Алешка поблагодарил меня:

- Дядька, спасибо!

Я улыбнулся. Ему это было нужнее, чем мне.

Ровно в семь утра, до завтрака мы выстроились все. Около собора и того места, где я появился и начал класть трубы.

Собор был справа. Его колонны сияли отраженным солнечным светом. Гранит был отполирован так, что мы могли видеть свои отражения. Работы, которые велись, пока мы клали трубы, подходили к концу.

Бригадир, весело насвистывая, проходил мимо нас.

Рханг, с блестящей, переливающейся кожей, с невиданным мною на нем доселе, поясом, встал рядом. Его морда лоснилась, язык, признак довольства, выглядывал изо рта.

Он тоже ждал высокое начальство. Немного нервничал, переговаривался с бригадиром, и в его речи от волнения было слишком много шипящих и свисятящих звуков.

- Всссех готвсссо? – спрашивал он.

- Не извольте беспокоиться! Все в лучшем виде, - отвечал бригадир.

И я, да и все мы, могли это подтвердить. Мы последние дни наводили лоск. Граблями выравнивали землю. Сажали привезенные, плотоядные цветы, которые раскрывшись испускали тонкий, манящий аромат. Привлеченные ароматом слетались к цветам пчелы. Наши, земные пчелы, и растения захлопывали свои пасти, сжирая их.

Потом мы мели мостовую, которую укладывала специально привезенная бригада, состоявшая также из людей, которые говорили не на нашем, а на похожем, на английский, языке.

Мы были готовы к приемке, и ящер, казалось, улыбался сам, глядя на несдерживаемые нами улыбки.

Наконец, раздался топот шагов гигантов. И сопровождаемые пятью ящерами, пояса которых были богаче и больше поясов Рханга, появилось три гиганта.

Их волосы-щупальца были почти белыми. И из далека они казались седыми человеческими старцами. На них были расшитые золотом белые балахоны.

И шли они важно, размеренно переступая скрытыми под мантиями ногами. Щупальца на их головах почти не шевелились, степенно лежа по плечам.

Мы поклонились прибывшим. Поклонился и Рханг, почти коснувшись носом земли.

Гиганты и ящеры, окинули нас взглядом. Потом его соплеменники, что-то сказали Рхангу. Мы поняли, что это была похвала, поскольку расцветка ящера стала более яркой.

Рханг позволил нам выпрямиться:

- СССммирно, - скомандовал он.

Мы выпрямились, вытянулись во весь рост.

Гиганты визгливо что-то сказали друг другу. И пошли вперед. Мы пошли за ними.

На улице не было никого. И мостовая была вычищена. Иногда гиганты наклонялись. Один из них открывал рот, и видимо, выпускал неслышимые человеком частоты.

Потом все трое слушали звук. А затем мы шли дальше. Мы шли от собора дальше. Затем спустились туда, где позже будет протекать река. Гранитные стены, как понял я, были украшением улицы, которую строили гиганты. А под гранитной же мостовой, нами были уложены трубы.

Гиганты шли по направлению к заливу. Туда же шли и мы. Наконец, когда мы дошли до конца участка, который возводили, гиганты остановились.

Главный из них, покачал головой, и сказал нам, на нашем, человеческом языке, достаточно чисто:

- Поздравляю с окончанием работ. Выполнено все блестяще.

Потом добавил на свистящем языке ящеров. То, что он сказал, было мне не понятно. Но, видимо, это было тоже, что он сказал и нам.

Гиганты поговорили о чем-то еще с ящерами. Мы стояли и ждали Рханга. Солнце, уже начало подниматься, и нам становилось совсем жарко. Пот начал выступать, пачкая подмышками наши парадные рубахи. Но ни ящеры, ни гиганты жара не чувствовали. Наоборот. Их движения, скованные в утренней прохладе, стали становиться более плавными и быстрыми. Плавными по движениям, быстрыми по их количеству.

Тварям нравилась жара и теплая погода.

Наконец Рханг подошел к нам.

- Ссспассибо за ссслужбу, - начал он, - вот пропуссск на день отттдыхха.

Он протянул бумагу бригадиру, непонятно где спрятанную на его теле.

- Сссегодняя гуляйте, а завтра будете ссстрить дальшшше, - Рханг махнул в сторону дамбы и канал, который расчерчивал пространство будущего залива на две части, застроенные аккуратными домиками.

Бригадир принял бумагу, а затем весело напомнил:

- Ничего не забыл, начальник?

Рханг сначала ощерился, показал зубы и наклонился к бригадиру. Тот стоял не шелохнувшись. Острые зубы ящера были в сантиметрах от его лица.

Но бригадир не отступал, ни на сантиметр.

Потом ящер что-то вспомнил. Пасть закрылась, и он протянул бригадиру другую бумагу, и даже оправдался:

- Сссапамятовал.

Как я понял, то была расчетная ведомость с нашими зарплатами.

Бригадир взял бумагу и поблагодарил:

- Благодарствую, Р-Хан-г. Завтра выйдем без промедления.

Рханг отошел от нас. Присоединился к группе сородичей, и забыл о нас.

Бригадир осмотрелся. Оглядел нас. Вытянул руку с бумагой вперед и сказал:

- Гуляем!

Радостный возглас был ему ответом.

Время терять мы не стали. Бригадир знал короткий путь, и мы, свернув с парадных, мощеных камнем улиц свернули в проулки, и пошли по улице, заросшей буйной, юной растительностью. Здесь были и лианы, и папоротники в человеческий рост.

Середина улицы не заросла окончательно, позволяя нам передвигаться. А вот по бокам стояли разрушенные, где двухэтажные, где трехэтажные, но несомненно человеческие дома. С соразмерными окнами. С остатками занавесок на них. С скособоченными картинами и разрушенной утварью в этих домах.

Все это навевало мысли об упадке. Но возбуждение, перед встречей с женщинами, нарастало. Мужчины, не обращали внимание на разруху. И шли, казалось, быстрее.

Через несколько поворотов улица стала более чистой. Расчищенной от травы. А впереди было красивое, когда-то покрашенное в разовый цвет здание, по фасаду которого неумелая рука написала: «Ресторанъ. Клубъ. КабакЪ».

Около входа дежурил высокий, опрятно одетый человек, на боку у которого была деревянная палка. Весь его важный вид показывал, что он решает, кто может войти внутрь.

В его лице была суровость и строгость.

Но бригадира он узнал. И мы поняли, что Егор Кузьмич еще вчера, предвидя удачную приемку, заказал все заведение только для нас.

Лицо охранника помягчело. Его губы расширились в улыбке, обнажив прореженные в драках зубы.

Его голос стал льстивым, когда он произнес:

- Добро пожаловать.

Бригадир достал мешочек, и щедро что-то сунул охраннику.

- Мордобоя и похабства не допустим, по возможности, не мешай нам, - сказал Егор Кузьмич.

Мордоворот-охранник кивнул. На его лице снова начала проявляться суровость. Но двери он нам открыл и даже попридержал.

Из нутрии здания шел теплый, но не солнечный свет. Как я увидел позже, это были развешанные по стенам масляные фонари.

Мы, чуть толкаясь, вошли внутрь.

Но ничего сверхъестественного я не увидел. По левую руку от вошедшего была расположена широкая барная стойка. За стойкой стояла милая девица. Она была одета в облегающую блузку, подчеркивающую ее не маленькие прелести. Светлые волосы ее были распущены, и мягко струились по плечам. В середине зала, прямо, была танцплощадка, на возвышении которой сидело несколько девушек с гитарами и скрипками.

А справа был накрыт широкий, уставленный едой и напитками стол. За каждым стулом стояла премиленькая девушка. И я интуитивно понял, что если кому-то, почему-то захочется с ней уединиться, поднявшись по лестнице, темневшей за столиками, наверх, то она не будет против.

Но, все это, и танцы, и если будет надо, поднятие наверх, все это будет позже.

А пока Егор Кузьмич, на правах хозяина, пригласил нас садиться за стол.

- Отведаем ребяты, еды, и напитков, чтобы отдохнуть и повеселиться!

Он кинул девушкам на сцене, и они заиграли веселые мелодии, в которых переплетались радостные мотивы русских и иностранных песен.

Тимофей прервал свой разговор. Подошел к камину. Открыл стекло, за которым жарко красным горели угли. Он взял еще несколько полен, лежащих рядом, между камином и стеной. Подкинул их в огонь. Огонь принял подношение. И вскоре дрова занялись веселыми желтыми и красными язычками пламени.

Мы молчали в ожидании, что еще нам расскажет хозяин. Мы погружались в его рассказ, осознавали выдуманность той реальности, но нас не оставляло чувство, что все, о чем Тимофей говорит правда.

Хозяин закрыл каминное стекло, вернулся на свое место. И продолжил.

Глава 5 Бар и завершение миссии

Хотя стол был накрыт, и девочки были приветливы, мне было не по душе. Солнце успело стать жарким, и когда я зашел в помещение бара, здесь было не намного холоднее. Первый восторг накрытого стола и приветливого приема, сменился тоской.

Лица девушек, работающих там, показались то неестественно красными, то слишком белыми. За наигранной радостью скрывался каждодневный труд по приему мужчин.

Бригадир говорил тосты, но бодрящий напиток на меня не действовал. Много есть не хотелось также. Вынужденное ограничение в питании выработало привычку к скромности.

Но мои товарищи были веселы. Много смеялись. Много ели добротную еду. Много пили. Алешка тоже, раскрасневшись, поднялся со своей барышней наверх. Я же сидел и молча смотрел на стол. Тоска, поднималась изнутри, и все больше я ощущал себя запертым в клетке в зоопарке диким животным.

Несколько раз приставленная ко мне девушка пыталась меня тормошить.

Приглашала танцевать задорный танец.

Четыре или пять пар отплясывали на площадке танец, похожий и на кадриль.

Пары кружились, потом менялись партнерами, потом вновь кружились.

Я отнекивался, не реагировал.

Подходил и бригадир. Несколько раз он что-то ободряющее мне сказал, а потом и сам увлекся едой и прочими развлечениями.

Жилистый заметил мою тоску. Подсел ко мне. И мы выпили с ним. Разговоров о важном, волнующем меня мы не поднимали. Не время было для них.

И не место.

Алешка прибегал ко мне, тормошил:

-Дядька, дядька, пойдем!

Но я смотрел на его молодое, радостное, перевозбужденное лицо, и махал только рукой:

- Беги, отдыхай!

Алешка крутился вокруг меня, как восторженный щенок и убегал дальше.

Вокруг никто не обращал на нас внимания. Мы с Жилистым сидели и пили. Перед сценой танцевали парочки. И потом удалялись наверх. Потом спускались.

Менялись партнершами и уходили наверх опять.

Музыка становилась веселее, пока распорядительница в длинном, зеленом платье не подошла, и что-то не сказала бригадиру. Наступало время заканчивать веселье.

Пропуск, выданные нам ящерами скоро заканчивался.

Времени хватало только на то, чтобы добраться до того места, которое стало нам домом.

Завтра с утра, нам предстояло собрать вещи, и перейти поближе. Новое место стройки начиналось около канала, идущего через сухой залив.

Музыка прекратилась. Бригадир негромко, но слышно в наступившей тишине сказал:

- Все, шабаш!

Не было не возражений, ни споров. Все как-то приняли эту информацию. Действительно все. Действительно шабаш.

Подождали спустившихся сверху.

Девушки уже ловко убирали столы. Кто-то подошел к музыкантам, и они заиграли пронзительную, тоскливую мелодию.

Распорядительница, высокая, не потерявшая стройность брюнетка, подошла ко мне, и невзначай, спросила-сказала:

- Здравствуй, капитан. Когда уже?

Она сказала это вскользь, смотря в стену, а не на меня. Я повернулся к ней. С удивлением посмотрел на нее и ничего не ответил.

Она подняла пронзительные, карие глаза и отошла.

Подошел бригадир, хлопнул меня по плечу, сказал в свою очередь:

- Славно погуляли, Тимофей Богданович!

Жилистый тоже посмотрел на бригадира. Подхватил сидящего рядом, почти ничего не понимающего товарища, и пошел к выходу.

- Славно, Егор Кузьмич, - ответил я бригадиру.

Когда мы вышли, было еще не темно. Закатное солнце висело над городом, окрашивая все в оранжевый, нездешний свет.

Наш процессия тронулась в путь. Маленькие человечки среди огромных домов гигантов и ящеров. Но ни те, ни другие существа не обращали на нас внимания. Да и дома пялились на улицу своими изнутри освещенными окнами.

Я смотрел на небо, и не понимал, почему меня назвали капитаном. И вспоминал подчеркнутое, уважительное отношение ко мне со стороны бригады.

Алешка шел рядом. По щенячьи радуясь и хорошо проведенному дню, и наступившему вечеру.

Он то напевал, то пытался рассказать о прелестях подруг, с которыми успел побывать. Я слушал его вполуха. Но тоска, сидевшая во мне, уходила вглубь. Покрывалась пеплом, как угли в костре.

Вечерело, но прохлады не было. Некоторые ящеры начали заглядываться на нас. Бригадир хмурился. Несколько раз показывал бумажный свиток.

Потом просил поторопиться:

- Ходу, братцы, ходу!

Мы ускоряли шаг, и даже самые разомлевшие, теряли свою расслабленную усталость и переходили на быстрый шаг, почти бег.

Несколько раз нам пришлось остановиться, пропуская процессии из гигантов, которые после работы разбредались по своим, вновь отстроенным домам.

На небе начали зажигаться первые звезды. И нам надо было пройти улицу с рынком, повернуть, и тогда мы были бы в месте, которое считали своим, хоть временным, но домом.

С рынка доносился непрерывный плач, шипящая, похожая на гимн, или молитву, песня.

Пение доходило до высоких нот, потом резко обрывалось. Бригадир приказал всем:

- Не смотреть! Идите быстрее!

Многие послушались, но я замедлил шаг и приблизился к забору, где, сквозь дырки, посмотрел на двор рынка.

Там, посередине двора стояли ящеры. К ним подводили людей, и они с напевом перерезали людям горла. Потом отправляли на снятие кожи, и на разделку.

К первому, режущему горло ящеру, выстроилась небольшая очередь.

Кто-то смиренно стоял, склонив голову, кто-то плакал.

Ящеру, делавшему свою работу это было безразлично.

Он повышал голос, затем наклонял человека, доводил пение до верхней точки…

Я отвернулся, и хотел кинуться а забор.

Но чья-то рука оттащила меня. Я, в ярости, оглянулся, и увидел Жилистого.

Ярость моя прошла. Мы успели вернуться домой до того, как ящеры заперли ворота во двор.

Жилистый стиснул мне руку и сказал: - Потерпи, командир, потерпи!

После вечерних умываний я заснул сразу. Не ворочаясь. И во сне увидел черное, звездное небо, которое никогда не видел при своей жизни.

Звезды сияли необычно ярко, отделенные от меня черным стеклом. И, казалось, лишь надо протянуть руку, чтобы дотронуться до них.

Передо мной был пульт управления корабля, со множеством известных мне кнопок. И я нажимал на них, запуская двигатели, которые позволят кораблю ускориться.

Снилось мне, что мы летим в черной бездне, а потом подлетаем к планете.

Синей, покрытой облаками планете похожей на землю.

Утром нас перевели на площадку, которая была расположена рядом с разрушенными домами. Дни потянулись один за одним. Выкопать траншею с помощью огромных, похожих на червей животных. Потом привезти трубы. Потом их сварить. Мы двигались все дальше и дальше по заливу. Мы оставляли несколько человек дежурить около канавы, чтобы утром начать работу с готовыми инструментами.

Выпало дежурить мне и Жилистому.

Жилистый подошел ко мне и сказал:

- Ночью.

Я понял, что все решиться именно сегодня. Я заснул. Но около полуночи меня разбудил Жилистый. Он прикоснулся ко мне рукой. Я привстал. Жилистый указал на место, где были развалины домов.

Пригибаясь, мы пошли туда. По пути мы не встретили ни гигантов, ни ящеров.

Там нас ждала содержательница кабака. Она обняла меня. Но долго стоять мы так не могли.

Только по известным ей приметам, она выбрала развалины и спустилась вниз.

Там, разобрав мусор я увидел лифт. Я приложил ладонь к сенсору, и он поднялся на к нам. Мы сели в лифт, и оказались внутри огромного корабля. Вернее на его мостике.

Камеры и датчики корабля включились после моего прикосновения.

Спутники-разведчики дали связь. И я увидел данные, получаемые ими.

Там была планета. Наша планета Земля. Но очертания континентов были чуть другими. И на континентах кипела иная, чужая жизнь. Сновали ящеры и гиганты. И еще были разрушенные развалины небольших фортов-городов. Явно человеческих.

Женщина подошла ко мне и сказала:

- Капитан, пора сделать то, что мы не успели.

Меня прорезало воспоминание.

Яркая вспышка. Огромная, синяя планета и мраморные, похожие на римские города, с тянущимися вверх колоннами.

Там старик в белоснежной мантии сказал мне:

- Сын, ты должен колонизировать планету, так похожую на нашу. Уничтожь ящеров и гигантов и тогда она будет твоей.

И было еще одно видение. Приземление на планету и создание человеческих колоний. Сначала мы мирно помогали ящерам, но потом, они подло напав, уничтожили нас.

И вот сейчас, наступал час мести.

Я коснулся руками рычагов приборов. Корабль откликнулся. Включились моторы . И корабль поднялся вверх.

Он разметал жалкие остатки строений, которые были над ним. Я ускорил корабль, и направил его она дамбу.

Огромная волна от разрушенного сооружения, неся песок, камни и тонны воды, обрушилась на город. Спящий город ящеров и гигантов.

Тонули они, но тонули и те, кто был там. И я поклялся в том, что никогда не забуду моих погибших товарищей.

Волна смывала ящеров. И замела нижние этажи зданий. Волна превратила сухопутные каналы, в каналы заполненные водой.

И навсегда уничтожила этот город ящеров, сделав возможным, после расчистки, конечно, сделать его столицей новой страны.

Но это были поумеры. Я поднимал корабль вверх. И я должен был закончить то, что начал и по слабости своей, пожалев ящеров, не закончил сразу.

Надо было повернуть ось планеты так, чтобы наступило похолодание, и климат изменился.

Чтобы после землетрясений и потопов ящерам стало холодно плодиться и размножаться на земле.

И достигнуть этого можно было обрушив вторую луну на землю.

Корабль поднялся, и я включил страшное оружие, которое было на корабле.

Вторая луна начала сходить с орбиты. И наконец, врезалась в землю. От страшного удара ось земли сместилась навсегда.

Мы провели в полете примерно половину года. После чего воды начали уходить и перед нами предстала Земля с новыми, современными континентами.

Времени было мало, и мы решили очистить территорию современной Европы, населив ее новыми, нашими растениями и животными.

Тысячи роботов засаживали растения. Поливали ускорителями роста. Тысячи роботов клонировали животных.

Тысячи роботов возводили здания, имитируя тысячелетнюю культуру старой Европы и земли в целом.

При этом мы не забывали и о письменных источниках. Искусственный интеллект писал историю Египта, Рима, Англии и Франции. Мы писали истории Средних веков, и Нового, никогда не существовавшего времени.

Отсчет должен был пойти только от времени примерно двухсотлетней давности, то есть от года 1836, по нашему летоисчислению.

Когда было все готово, мы начали клонировать людей. И постепенно заселять пространства.

На просторах Африки мы делали черных людей. На просторах Азии иных, приспособленных к климату.

На просторах Европы и Северной Америки мы делали людей, которые будут владеть миром.

Случались и смешные моменты.

Мы экспериментировали, создавая сотни видов тропических птиц и лягушек, самых фантастических форм.

Создавали мы и сумчатых животных, создавали мы и иных, вымерших, уничтоженных человеком гадов.

Для каждого племени мы создавали свои легенды, свои сказания и свои священные тексты.

Мы делали это, чтобы через сотни лет, человечество было готово объединиться, и войти в семью иных, человеческих народов. Но войти не как жалкая колония, а как вид, имеющий свою историю.

Войти в мир, очищенный от иных рас. Иных разумных существ.

Часы, стоящие в комнате пробели полночь. Тимофей Богданович посмотрел на часы, вырвавшись из гипноза своей речи.

- Пора спасть, дорогие мои, - сказал он.

Утром, когда мы проснулись, снег перестал падать.

Тимофей Богданович вошел в столовую, где мы сидели и пили кофе.

- Дорогу я вам расчистил, гости дорогие, - сказал он, - пора и честь знать.

Он не стал говорить ни о вчерашнем рассказе, ни о днях, когда он рассказал все это. На наши попытки заговорить он молчал, или хмурился.

- Нечего рассиживаться, - обрывал он разговор.

Мы пожали плечами. Поблагодарили хозяина и вышли со двора. Он нас не провожал. Лишь пес, радуясь выглянувшему зимнему солнцу, бегал от крыльца до ворот, провожая нас.

Мы дошли до своей машины. Дорога была и вправду расчищена. Был мороз и снег блестел тысячью солнечных кристаллов, разбросанных в нем.

Вопреки опасениям, машина завелась почти сразу, и мы выехали на дорогу, ведущую сквозь снежные поля к трассе.

Колея была расчищена хорошо, и мы были благодарны хозяину, что он принял нас в эти морозные дни. Рассказ же его начал уходить, стираться из памяти, как будто кто-то не хотел, чтобы мы его помнили.

До дороги, ведущей в город мы доехали быстро. И уже через два часа были в городе, в своей квартире.

Промелькнул остаток года. Прошли Новогодние праздники. Прошли и февральские и мартовские праздники. Капель, стучала за окном, и с апрельскими морозами сошел, выморожен был последний снег.

Что-то подмывало в душе, и захотелось съездить в деревню. Навестить могилу родного нам человека.

Но довелось это сделать только на майские праздники, которые отметились необычно теплой погодой.

Потолкавшись в пробке на выезде из города, мы поехали по непопулярному направлению. Вскоре, на трассе не было почти никаких, кроме нашей машин, и мы спокойно ехали по зеленеющим полям.

Настроение было хорошим. И солнце ласково светило, освещая наш путь.

К деревне мы подъехали около обеда. Не стали сворачивать в нее, а завернули на кладбище.

Нашли могилку. Посидели. Посмотрели на черный, потемневший за зиму крест и на траву, пробивающуюся сквозь песок могилы. Подышали сосновым воздухом.

И уже собирались уходить. Когда почти рядом увидели еще одну могилу. Она была свежей. С еще не опустившимся, не притоптанным песком.

На могиле не было ни цветов, ни конфет, ни рюмки. Я подошел к простому кресту и прочитал рукописную, расплывшуюся от влаги табличку.

«Тимофей Богданович Саваоф.в 01.01……6 – 08.03.202…».

Это была могила нашего гостеприимного хозяина. И воспоминания зимы нахлынули на нас. Мы вновь увидели жаркий летний день, не нашего мира, и строительство величественного собора. И крушение дамбы, и изменение континентов и создание нового человечества.

Мы ускорили шаг. Я завел машину, дал задний ход, чуть не увязнув в размытой весенними дождями колее.

Выправил руль, и поехал в деревню. Сердце стучало, как сумашедшее, и я несколько раз выкручивал руль, чтобы не съехать с дороги в кювет, из которого бы пришлось долго выбираться. Ведь хозяин трактора, единственного на всю округу, как мы понимали, умер.

Я по памяти вел машину и подъехал к дому, где мы провели несколько вечеров.

Но ни сплошного забора, ни роскошного, по местным меркам, дома не увидел. Забор был из деревянных плашек, покосившийся, местами дырявый. Дом не двухэтажный, кирпичный, а деревянный, покрашенный отвратительной, кричащей зеленой краской, прямо по резным наличникам и облицовке дверей.

Окна в доме были подклеены скотчем, а стекло трескалось.

Мы вышли из машины, подошли к калитке, и открыли ее.

Ни ухоженного газона, ни укрытых роз не было. Заросший прошлогодней травой двор. Сквозь некошеную, пожухлую траву вела к дому тропинка.

По правую строну от крыльца стояла собачья будка, в которой много десятилетий никто не жил.

Ступеньки на крыльце проваливались. А на двери висел старый, проржавленный замок.

Мы развернулись и хотели уже сойти с крыльца, как вдруг из дома раздался звук незнакомой мелодии и хорошо поставленный голос диктора сообщил:

«Работают все радиоприемники и телеприемники планеты Земля. Межгалактический Совет Человеческой Цивилизации вступает в контакт с людьми планеты Земля и приветствует Вас».

В небе раздался какой-то шум. Огромный, закрывающий половину неба корабль начинал снижение и уходил в сторону города.

Мы смотрели на небо и глядели ему вслед. В наше, земное небо. С нашей планеты Земля, где вот уже почти двести лет не было ни ящеров, ни гигантов.