Стрелец и корсар

Пролог

Стрелец и корсар

Ливония, январь 1573-го года от Рождества Христова…

Всего несколько месяцев назад отгремела битва при Молодях. Огромная татарская орда, сопоставимая по силам войску Батая (а возможно, и превосходящая его!), угрожала самому существованию Московского царства… Но была уничтожена, буквальновырубленау небольшой деревеньки Молоди. Девлет-Гирей, мнивший себя ханом вновь возрожденной «золотой орды» и господином Руси, позорно бежал с остатками своего воинства…

Потеряв в бою своего сына, внука и зятя. Не говоря уже о корпусе турецких янычар — и турецкой же артиллерии!

Южная угроза исчезла — исчезла на долгие годы. Конечно, горячие головы в Москве вновь вернулись к обсуждению завоевания Крымского ханства, некогда предложенного «избранной радой»… Но Иоанн Васильевич проявил мудрость — и Москва приступила к повторному освоению древнерусских земель, некогда принадлежавших Рязанскому княжеству. Южная граница — иначе «крымская украйна» Московского царства — сдвинулась на сотни верст южнее. А главный оборонительный рубеж был перенесён с «Берега» на Большую засечную черту…

Фактически, началась повторная колонизация древнерусских земель. И в районе Куликова поля впервые с тринадцатого века появляются русские поселения!

Однако же царь не желает вести большой войны на два фронта. Ведь Иоанн Васильевич прекрасно понимает, что в случае реального вторжения в Крым за татар неминуемо вступятся турки… Чьи города расположены на месте ромейских и генуэзских крепостей. Нет, Грозный государь рассчитывает завершить войну в Ливонии. И время для этого выбрано идеально — ведь в Польше, незадолго до битвы при Молодях, умер король польский и литовский Сигизмунд II Август.

Последний представитель династии Ягеллонов на польском троне — и первый государь Речи Посполитой (образованной в 1569 году), Сигизмунд умер бездетным. Польская и литовская аристократия, иначешляхтанадеется выбрать достойного государя на единый трон. Но соглашения промеж магнатов нет — и в качестве будущих претендентов на престол выступает сам Иоанн Васильевич!

В конце концов, Ягеллоны ведь были Рюриковичами — пусть и по женской линии. Ибо матерью великого князя литовского, а затем и короля Польши Ягайло была Иулиания Тверская… Сторону Иоанна Васильевича держит часть православных магнатов Литовского княжества. А также его активно поддерживает господарь Молдавии — Иоанн Водэ «Лютый», некогда бывший на царской службе.

Однако, помимо царя Московского в выборах участвуют и король шведский Юхан III Ваза, и эрцгерцог Эрнест Габсбург (сын императора Священной Римской империи), и трансильванский князь Стефан Баторий… И даже французский принц Генрих Валуа.

Тем не менее, сам факт «бескоролевья» в Речи Посполитой исключает активное участие поляков и литовцев в войне за Ливонию… Собственно, сам Ливонской орден перестал существовать ещё в 1561 году — а последний магистр его Кетлер, став герцегом Курляндским, не спешит воевать с русскими.

Более того, на территории павшего ордена в 1570-м году создаётся Ливонское королевство во главе с датским принцем Магнусом, союзником Москвы. С одной стороны, вокруг Магнуса сплотилось ливонское дворянство, с другой — Иван Грозный рассчитывал, что участие Магнуса в войне укрепит военный союз с датским королем Фредериком II.

Ведь годом ранее (в 1569-м) датский флот блокировал занятый шведами Ревелль (Колывань) с моря, ведя артиллерийский обстрел…

Однако, когда Магнус осадил старую «Крепость датчан» в Колывани (от этого названия и пошёл топонимТаллин), датский флот на помощь так и не прибыл. В том же, 1570-м году датчане и шведы заключили Шеттинский мир. И Фредерик II вместо того, чтобы помочь флотом Ивану Васильевичу, арестовал царского капера Карстена Роде — располагавшего, кстати, эскадрой из шести кораблей.

Так вот, все эти корабли датчане просто присвоили себе…

Тем не менее, единственным реальным конкурентом в Ливонии остались шведы. «Свеи» цеплялись за бывшие датские крепости и замки, включая Вейсенштейн (Пайде), Каркус, Лоде (Коловерь), Габсаль — и Ревелль.

Однако же древний замок и порт датских крестоносцев, перестроенный в современную (на шестнадцатый век) крепость был очень и очень «крепким орешком». Его укрепления включали как замок Вышгорода (укрепления на ключевой высоте — холме Тоомпеа), так и каменные стены нижнего города. Последние же усилили мощные артиллерийские башни («Толстая Маргарита», Кик-ин-де-Кёк) и земляные бастионы, прикрывающие ворота. Гарнизон Ревелля обладал значительным артиллерийским вооружением — а шведский флот обеспечивал осажденных провизией и боеприпасами. В итоге Магнус в 1570-м году так и не смог добиться успеха…

Впрочем, зимняя кампания Ивана Грозного в начале 1573-го года была лишь подготовительным ударом. Государь осадил и взял крепость Вейсенштейн — при штурме которой погиб Малюта Скуратов. После чего царь разделил свое войско — очевидно, сказались логистические проблемы со снабжением в разоренной Ливонии. Большая часть царской рати отправилась назад в Новгород — в то время как мобильный отряд касимовских татар Симеона Бекбулатовича (Саин-Булат хана) захватил замок Каркус. Также под Ревеллем успешно действовал и отряд Михаила Андреевича Безнина, крепко разоривший окрестности шведской твердыни — и разбивший сильное шведское войско в районе Ниенгофа (всего несколько километров от Ревелля). Там же были захвачены и осадные шведские пушки…

И, наконец, на северо-запад двинулся полк правой руки — сильный отряд под началом Ивана Андреевича Шуйского (дальнего родственника тезки и героя битвы при Молодях). В том числе в полк правой руки включили и стрелецкий приказ Сергия Гольтяева… И в первом же бою у замка Лоде Шуйский разгромил ливонских немцев, перешедших на шведскую службу — после чего князь приказал разбить лагерь.

Не зная, впрочем, что неподалёку от Лоде также расположился крупный шведский отряд Клауса Окессона Тотта — главнокомандующего шведами в Ливонии…

Глава 1

… — Ну что? Богатую добычу взяли?

Казачий атаман, однако, лишь рукой махнул:

— Да какой там! Сухари с червями да солонина… Твердая, словно подошва сапога! Разве что пива у немчуры было в достатке. Но… — тут донец огорченно махнул рукой. — В походе казакам нельзя, сухой закон!

— Так вы нам отдайте. Хоть для сугрева немного…

В разговор вклинился Матвей Иванович — стрелецкий сотник и мой давний товарищ ещё с тех самых пор, когда я впервые пришёл в десяток. И учитель мне, и наставник — и закадычный приятель, отчаянно сватавший мне младшую сестру, когда мы в Москве квартировали… Но не в обиду товарищу будет сказано — однако местные стандарты женской красоты, где наиболее притягательными видятся девушки с пышными формами, меня не шибко прельщают. Да и как-то диковато мне «сговариваться»

— Да пива на всех хватит. Удивительно даже — солонины с сухарями, да крупы совсем немного. На один, от силы два дня… Зато пива три дюжины бочонков — да здоровых!

— Действительно, странно…

Я ответил меланхолично и устало, на автомате перебирая ногами… И пожалуй, что также механически, словно заведенные игрушки, топают и прочие стрельцы да пикинеры. Вот детям боярским да конным казакам хорошо! За них ступают лошади — впрочем, также уставшие от длительного и кажущегося таким бесцельным сейчас марша…

Хотя в те мгновения, когда налетает сырой и промозглый ветер, я всадникам не шибко завидую. Пехота идет, пехота устала — но она хотя бы согревается собственным шагом. А вот кавалеристы наверняка задубели и продрогли до самых костей… Зима — промозглая, сырая, паршивая! Ну что тут скажешь?

Ливония…

Не знаю — правда не знаю, какая там сейчас зима у нас на Руси. Я «провалился» в прошлое накануне битвы при Молодях — в самый разгар лета и летнего зноя. Мне даже довелось в речке искупаться, ага! Только как-то не хочется вспоминать, при каких обстоятельствах случились мои отчаянные заплывы по Оке… Татарские стрелы тогда не настигли меня лишь чудом.

А вот последующее ранение в битве вывело меня из строя недели примерно на три. Когда же я поправился, то Сергию Гольтяеву — моему товарищу и приказному голове — дали добро на создание этакого «экспериментального» приказа (полка, если на современный лад). В этом приказе стрельцов чуть больше половины — но они учатся залповому огню по шеренгам, то есть тактике «караколя».

А еще в этом приказе была сформирована первая рота пикинеров — за обучение которых я и взялся… Все-таки мне пригодился армейская шагистика, всегда казавшаяся мне древним пережитком! Правда, пришлось «провалиться» в шестнадцатый век, чтобы по достоинству оценить ее плюсы… Ну, а как сражаются пикинеры, я худо-бедно знал благодаря собственному увлечению военной историей.

Готовились мы до начала октября — и с первым снегом, выпавшим буквально в первых числах, продемонстрировали государю этакие «показательные выступления» на строевом смотре. Иоанну Васильевичу понравилось, он дал добро нашей задумке — пообещав реорганизовать стрелецкие приказы по образу и подобию, если мы покажем себя в грядущем походе…

Так вот, кусочек настоящей русской зимы мы зацепили, следуя уже от Великих Лук к Пскову — зимы с трескучими морозами, заиндевевшими от инея деревьями и первыми снегопадами! Но как ни странно, мне более всего понравился именно этот период похода… Ведь выпавший снег тогда еще не достиг высоты «до колена» (а там и по пояс!), и на трактах вытаптывался следующей впереди нас конницей. И морозы достигали градусов десяти-пятнадцати, и вроде бы не так сильно ощущались… Зато солнце, зато иней, посеребривший деревья — и мягкие, словно бы сказочные снегопады с мерно валящим с неба снегом, опускающимся на землю крупными хлопьями!

Понятное дело, что если бы на марше мы попали бы во вьюгу или буран, если бы снега навалило по пояс и пришлось бы всем миром сквозь него пробиваться, если бы морозы опустились к отметке в минус двадцать и ниже… То воспоминания об этом периоде похода были бы совершенно иными.

Но вступив на Ливонскую землю и все дальше забирая на запад, мы столкнулись с оттепелями — и развязшими в грязную, густую жижу дорогами, и постоянной сыростью, и постоянно промокшими ногами… Да резким, пронизывающим до костей ледяным ветром! Морозы здесь куда меньше, чем на Псковской земле — но вот ветер… Кажется, что в Ливонии сейчас куда холоднее, чем на Русской земле!

И если этого мало — то вот что имеется добавить: бывшая некогда разбогатевшей, тучной и жирной землей со значительной прослойкой зажиточного населения, зарабатывающего торговлей и транзитом товаров… То сейчас Ливония — это пустая, разоренная земля, встречающая нас лишь пожарищами на месте многочисленных сельских поселений. Встать на постой негде — вместо домов мы видим лишь обглоданные огнем, торчащие из грязи и снега развалины, где живого человека уже не сыскать.

А значит, не сыскать и животины, и зерна! Купив которые (или реквизировав), мы могли бы приготовить себе нормальную, горячую еду — и как-то разнообразить ставший со временем довольно скудным рацион.

Ныне же жизнь в Ливонии теплится лишь у замков и крепостей — да их ближней округе. Причем и у тех укреплений, что состоят в «Ливонском королевстве» Арцимагнуса Крестьяновича… Видать отца датского принца, коему просто взяли и подарили целое королевство (!), звали Христианом или Кристианом, не иначе. Вот что значит, правильное происхождение — всегда есть возможности! Порой самые неожиданные… Хотя, как я слышал, государь Иоанн Васильевич ставит Магнуса в один ряд с удельными русскими князьями, вроде Михаила Ивановича Воротынского — и совершенно справедливо считает его своим подданным и вассалом.

Интересно только, доволен ли сам принц (а теперь и цельный «король»!) своим настоящим положением?

Впрочем, мне ли об этом думать⁈ Нет, конечно… Думаю я лишь о вечернем привале и ужине! И даже обрыдшая мне перловка, столь популярная в Новгородской земле, в настоящий момент видится не такой уж и отвратной… Еще бы приготовить ее с салицем, да какими-нибудь овощами (лук и морковка отлично подойдут) — а то и вовсе со свежим мясом! С жирными говяжьими ребрами, например — особенно, если последние немного опалить на огне, чтобы дымок был во вкусе… И закусить кулеш не сухарями — а черным хлебом, пусть даже и зачерствевшим в дороге. Но все равно ведь хлебом!

Мечты, мечты…

Впрочем, дрянную еду и коварную, промозглую погоду можно было бы еще как-то пережить и перебедовать. Если бы у нашего похода была бы внятнаяцель! И ведь вроде бы она была, и целью этой считался Колывань — иначе Ревель, иначе современный мне Таллин… Не знаю, правда, кто там планировал поход и какой «генштаб» при Иване Васильевича смог обосновать целесообразность именнозимнегонаступления.

Головокружение от успехов после победы при Молодях? Сомнительно… Из того, что я услышал про осаду Ревеля в позапрошлом году, у меня сложилось впечатление, что царь делал ставку на более-менее успешную осаду в условиях, когда затрудненная зимой навигация не позволит защитникам крепости получить требуемые подкрепления — а главное, провиант. Вот когда Магнус в первый раз подступил к крепости, шведы успели перебросить в нее морем и запас еды, и боеприпасов, и подкрепления — вот Ревель и устоял.

Причем, судя по тому,

Хотя, быть может, все дело в умелой «контрминной войне» защитников. Слышал я когда-то про искусство ведения встречных подкопов — когда минные галереи осаждающих срывали или подрывали вместе с саперами врага… Как например, это делали защитника Смоленска под руководством воеводы Шеина — защищая город от поляков в годину Смуты.

В общем… В общем, собрав тысяч шестнадцать воинов — с учетом, что во всей Ливонии у свеев-шведов не наберется и половины подобной рати, государь выступил в поход. В поход, что споткнулся о первую же, встреченную нами крепость — Вейсентшейн.

И нет, дело вовсе не в героической обороне защитников, коих оказалось на удивление мало. И даже не в героической (и довольно глупой на самом деле) смерти Малюты Скуратова, имевшего недобрую репутацию царского палача… Не знаю, что толкнуло царского приближенного лично возглавить штурм после шести дней осады — но Малюта первым взобрался на вражескую стену! Не иначе как прочитал про личные подвиги Александра Македонского, также лезшего вперед во время штурмов крепостей… Ну, так и погиб Малюта, словив пулю во время первого же залпа немногих шведских солдат!

Хотя, быть может, дело было вовсе не в честолюбии — а в проснувшейся совести и сознательном поиске смерти на поле боя…

Судить не берусь, тут важно другое — Магнус так и не сумел толком обеспечить войско провиантом. Увы, но и протяженность плеча поставок из Пскова до Вейсентшейна в значительной степени осложняла своевременный подвоз продовольствия… Кроме того, в условиях начавшейся с оттепелью антисанитарии стационарного осадного лагеря, вспышки дизентерии стали косить касимовских татар, а затем и детей боярских.

Это не говоря уже о простудах, очень быстро перерастающих в острую воспалительную фазу, и простуженных почках — благодаря которым ночью по нескольку раз бегаешь до ветра! Короче, я человек не шибко злой — но иногда даже я невольно желал «штабисту», продвинувшему идею зимнего похода на Ревель, оказаться на царской плахе…

А заодно я пришел к выводу о том, что создание Балтийского флота (пусть даже каперского!) прямо сейчас, в шестнадцатом веке есть обязательное условие победы в Ливонской войне. По крайней мере, закрыть вопрос со шведами — и взять Ревель при помощи морской блокады именно летом!

Вот обязательная программа минимум, пока ляхи не избрали королем Стефана Батория…

Однако все это лишь мои мечты — в общих чертах изложенные в челобитных к государю. Вот только Иоанн Васильевич, если и ознакомился с ними, пока никакой реакции не изъявил… Да и переподготовка стрельцов в «полки нового строя» крепко тормозит — ибо даже возможности показать себя в деле нам пока что не представилась!

Ведь в штурме Вейсентшейна стрельцы участия не принимали — разве что палили по стенам, но не более того. А пикинеры сильны в полевом бою — но вот в сече на стенах бывшие крестьяне, неплохо научившиеся колоть длинным копьем, вряд бы себя проявили… С лучшей стороны. Нет, на штурм пошли спешившиеся дети боярские и казаки, исконно сильные в сабельной рубке — да ведь и защитников в крепости было кот наплакал! Повторюсь, главным нашим врагом была оттепель и болезни — ну, и еще немного крепостные стены из известняка…

Но последние совершенно очевидно уступают укрепления Колывани-Ревеля — тут к бабке не ходи!

Слава Богу, что царь сделал правильные выводы из этой осады. Большую часть пехоты и половину кавалерии детей боярских сразу после штурма развернули в Россию. Собственно, под Новгород отправился и сам государь, разделив оставшиеся силы на три части… Один отряд, под началом Михаила Андреевича Безнина двинулся к Ревелю — и одновременно с падением Вейсентшейна разбил довольно крупный шведский отряд, захватив несколько осадных орудий. Как выяснилось со слов пленных, шведы и сами планировали зимнюю кампанию, рассчитывая захватить резиденцию «ливонского короля», замок Оберпален…

Мобильная же татарская кавалерия под началом Симеона Бекбулатовича двинулась на юг, к замку Каркус, решив «подрезать» кусок шведских владений, удаленных от побережья… А вот третью группу — вернее сказать, полк «правой руки» едва ли не в полном составе, двинулся как раз к западному побережью Ливонии. Вроде бы для осады и штурма местных замков — хотя мощных «пробойных» пушек по типу «Павлина», отличившегося при осаде Полоцка, нам никто не выделил.

Хотя бы потому, что многотонную дуру мы по раскисшим дорогам мы бы и не протащили…

Но поход вышел откровенно дрянным. Мало того, что мы отмахали добрую сотню верст пехом да по бездорожью! Так ведь и шведы, заперевшись в небольших, но очень хорошо укрепленных замках (чьи каменные стены оказались не по зубам полевой артиллерии средних калибров), наотрез отказались сдаваться. Ну, просто наотрез! И хотя гарнизоны их невелики, но ушли мы несолоно хлебавши и от побережья, где безрезультатно обстреливали Габсаль, и от Леаля, и под Лоде не добились ровным счетомни-че-го… Серьезно, после всех этих бесконечных маршей, холода и вечного недоедания, и бессмысленных перестрелок, я битву при Молодях вспоминаю с настоящей ностальгией! Пусть меня там и ранили, и трупная вонь сводила с ума, и пить все время хотелось, и жрали мы волокнистую конину… Но все равно было лучше — быстрее, активнее и как-то даже веселее! Всего несколько дней от первого столкновения на Сенькином перевозе до решающей сечи — и вот, мы уже победители, обласканные царем!

Да и сама битва была стоящая — где все ратники понимали, что дерутся за правое дело… А вот бесцельные мотания по Ливонии, честно сказать, мужиков просто вымораживают.

И именно поэтому, когда казачьи дозоры заметили колонну вражеского войска — это было просто как глоток свежего воздуха! Все как-то приободрились, и даже обнадежились предстоящей битвой — ведь полноценное же дело! И вдруг с победой что-то да измениться в лучшую сторону⁈ Хотя бы трофеи возьмем… Тем более, что воевода наш, Иван Андреевич Шуйский (дальний родственник славного командира сторожевого полка, отличившегося при Молодях) послал приказ Гольтяева вперед!

Ну, точнее как? Вперед выскочили конные казаки, провоцируя врага боем из луков. И ведь небольшой кавалерийский отряд

В итоге до пикинеров никто не доскакал — врага буквально уполовинила совокупная мощь залпов стрельцов и пушкарей! А остальные ливонцы (ливонские наемники-«гофлейты» на шведской службе) просто бежали… Бросив своих кнехтов на произвол судьбы. И последние, не рискнув испытывать судьбу, просто бежали — благодаря чему нам и достался трофейный провиант.

Вот только скудны наши трофеи-то со слов Даниила…

Казачий атаман уже порысил вперед. Но я с ноткой какой-то даже теплой ностальгии посмотрел вслед рослому, крепкому казаку… Даниил Черкашенин, сын лидера и вождя донских казаков Михаила — он ведьдолжен былпогибнуть. В известном мне варианте истории Даниил, после битвы при Молодях явившийся на нейтральный азовских торг, был схвачен татарами. В ответ Михаил Черкашенин напал на окрестности Азова и захватил нескольких знатных турок — включая шурина самого султана! Казачий атаман предлагал честный обмен — но обозленный гибелью при Молодях собственного сына и внука, Девлет-Гирей приказал казнить Даниила… В ответ на что казаки также перебили своих пленников.

С тех пор Азов потерял свой нейтральный статус — и стал целью регулярных нападений наших донцов…

Однако, как говорится, предупрежден — значит, вооружен. Я случайно вспомнил про Даниила, когда именно донские казаки пришли нам на выручку в бою за стену гуляй-города. И успел попросить Сергия упредить атамана о грозящей сыну опасности… Как я понял, казаки пока еще посещают «нейтральный торг» под Азовом. Но крепкими, способными дать отпор отрядами — и без видных, важных донцов, кто может стать целью ханской мести.

Как бы то ни было, сын Михаила Черкашенина покуда жив — а славный атаман твердо пообещал дать нам опытных казачьих мореходов, уже выходивших на «промысел» в Азовское и Черное моря… Если, конечно, царь «утвердит» новую челобитную.

— Привал!

— Ну, наконец-то…

Громкий окрик откуда-то со спины отвлек меня от мерно текущих в голове мыслей. И ведь вовремя! А то я дошел уже до того, что горячая перловка с мелкими кусочками жесткой даже после варки солонины теперь кажется мне самым желанным блюдом…

Глава 2

…- Давайте, братцы, быстрее! Да не ленитесь вы, скоро уже и кулеш поспеет!

«Братцы» внимают приказному голове Гольтяеву — и стараются из последних сил. Буквально изпоследних… Одни сцепляют промеж собой обозные телеги, другие продолжают тележную «стену» противоконными рогатками — это когда в прямоугольный деревянный брус вставляются древка бердышей, склоненных во внешние стороны рубящей частью бойка. Они обретают устойчивость, потому как бердыши вставлены в брусы крест-накрест — причем «рогатка» служит как препятствием для прорыва конницы, так и оружейной «пирамидой».

Но проще всего поступают донские казаки. После Молодей донцы разжились татарскими лошадьми и вопреки своему обыкновению, воюют верхами. Хотя, конечно, конец шестнадцатого и весь семнадцатый век донские казаки — это, прежде всего, моряки и морская пехота (плюс речная «судовая рать»)… Но и на лошадях донцы неплохо действует в качестве иррегуляров.

Так вот, обозных телег у них нет, все имущество и припасы перевозятся заводными лошадьми. Ну и естественно, также нет у казачков и древкового оружия — за исключением незначительного числа копий… Из которых нам удалось собрать одну единственную рогатку. Однако же, поступают казаки весьма остроумно — невысоко, не достигая даже колена, они забивают в землю деревянные колышки, и над самой землей натягивая крепкую веревку. При плохом освещении (в Ливонии световой день в январе часов шесть от силы) или же в пылу драки даже пеший не заметит этих канатов — что уже говорить о конном?

Ну, казакам-то несколько проще — хотя я бы не сказал, что стрельцы Гольтяева как-то уж сильно перенапрягаются, окружая стояку приказа телегами да рогатками. Вот гуляй-город да, он конструкция сложнее, этакая модульная стена… Просто люди устали. Нет, даже не так — люди УСТАЛИ! И я их очень хорошо понимаю, просто прекрасно… И наверное, не имей бы мы перед собой цели как-то отличиться в походе (раз уже реальногоделане предвидится), то и на сооружение укреплений стоянки вокруг приказа забили бы также, как и дети боярские… Коих в трех личных полках самого воеводы Шуйского, а также князей Мстиславского и Морозова наберется под две с лишним тысячи ратников.

Вот у донцов есть всего несколько правил — что выполняются, однако, неукоснительно. Одно из них — сухой закон в походе. Другое — обязательно окружить себя заграждением из веревок на ночь, коли уж вступили на вражескую землю… И привычка у них эта столь сильна, что даже отсутствие вблизи мало-мальски внятного противника не расхолодило казаков.

Чего не сказать о прочих ратниках…

Моим пикинерам отчасти везет — фортификационные работы их ограничились выставлением телег со стороны дороги да поля. Теперь мои подчиненные кашеварят — ведь еще с Молодей, когда я впервые приготовил стрельцам русский аналог плова, «кашу по-купечески», меня считают за одного из лучших кашеваров. И эта же слава также распространилась на моих солдат-копейщиков… К слову, пикинеров с моей подачи официально называют солдатами даже в разрядных книгах.

Впрочем, я сейчас ни сколько кашеварение контролирую (ибо мои орелики давно уже набили руку), сколько слежу за тем, как стоянку приказа с трех сторон окружают телеги, рогатки и канаты. С четвертой же стороны, с тыла, нас прикрывает довольно-таки густой лес… Вроде бы надежно? И все же сердце мое отчего-то не на месте.

— Сергий, разреши слово молвить?

Снедаемый каким-то не очень добрым предчувствием, я первым подошел к приказному голове — на что тот выдавил из себя пусть и вымученную, но искреннюю улыбку.

— Друже! Ты всегда можешь сказать мне все, что посчитаешь нужным!

Я благодарно кивнул товарищу, после чего негромко произнес:

— Пугает меня то пиво, что взяли мы добычей у ливонцев. Слышал я, будто немцы специально травят питие, оставляемое врагу.

И это действительно правда — разве что слышал я о подобных случаяхотносительно Великой Отечественной… Но несмотря на гигантскую разницу во времени, потомки тевтонских крестоносцев точно не далеко ушли от исходного «оригинала».

Гольтяев, однако, лишь выразительно и чуть удивленно выгнул бровь — после чего улыбнулся уже шире:

— Ты о хмельном ливонцев? Так не переживай, Микита. Дети боярские вон, уже отведали напиток сей — и ни один из них до селе

Я машинально кивнул — но не стал отступать:

— Пусть так. Перепьются мужики с непривычки, а вот завтра с трудом встанут — и весь день будут вялыми ходить, как в воду опущенные. Бери нас, хоть голыми руками!

— Да кому брать-то? Шведы и немцы по замкам попрятались, носа наружу не кажут!

Судя по нахмуренным бровям и часто-часто заходившим крыльям носа, Сергий возмутился уже не на шутку. Однако, не успел я и слова добавить в свою защиту, как Гольтяев уже другим тоном, примирительно добавил:

— Давай так — ни тебе, ни мне. Разольем стрельцам и пикинерам хоть по половину чарочки да под горячую кашу — а утром разрешим еще добавить, здоровье поправить… Тут вроде бы и без запрета — но с умом. Но разливать сам будешь — и пиво охранять от самых жадных да ненасытных!

Гольтяев подмигнул мне с явной насмешкой — и я невольно рассмеялся, представив себе красные от негодования лица тех самых «ненасытных стрельцов». После чего согласно кивнул, легонько хлопнув товарища по плечу:

— Добре. По полчарочки можно разлить… Но не дозорным. Стража ночная пусть утром со всеми «поправляется».

— Добре! За стражу я разговора и не вел — тут святое дело в трезвости себя хранить и дозор нести…

Спал я плохо. Не только из-за простуженных почек и постоянно сырого у побережья воздуха — просто сказалась уже усталость последних дней и не слишком успешного похода… А может, все дело в скачке адреналина — и том напряжении, что неминуемо сопровождает даже самые рядовые столкновения, вроде вчерашнего?

Как бы то ни было, всю ночь мне снились то брызгающие слюной стрельцы, требующие пунша (вот почему именно пунша⁈). В путанных кошмарах они хватали меня за грудки с криком: «дай, дай!», и брызгали слюной в лицо… То эти самые стрельцы хватались за бердыши — но бердыши почему-то превращались в протазаны, и сами ратники оборачивались ливонскими гофлейтами… Те пытались меня зарубить, а я отчаянно уворачивался, отбиваясь саблей — и звал своих на помощь.

— Сюда братцы, враг! Быстрее, на помощь! Ливонцы нападают! Да что же вы… Сюда!

Но пикинеры лишь молча и мрачно смотрели на то, как меня пытаются зарубить. Наверное, обиделись за половину чарки…

— Ливонцы! Враг!!!

Открыв глаза, я сперва даже не понял, где нахожусь — и что происходит. Ибо разбудивший меня крик был столь созвучен моим собственным кошмарам, что сперва подумалось, будто я все еще нахожусь во сне… И лишь грохот выстрела пищали дозорного привел меня в чувство.

— Пикинеры, подъем! Нападение! К бою!!!

И вот-то тут случилось то, чего я сам вчера так опасался… Донельзя уставшие и хватившие вечерком хмельного мужики уснули беспробудным сном. Ни крик часового, ни даже выстрел пищали их толком не разбудили; попытались солдатики проигнорировать и мою команду… Но не тут-то было.

— Селезень, вставай! Подымай своих!

Чувствительный пинок по ребрам полусотника, за внешнюю привлекательность и успехи в амурных делах прозванного «селезнем», заставил того вскочить и глупо захлопать глазами.

— Ваня, подымай своих, ливонцы напали!

— Сейчас…

Но я уже не слушаю ответа; подскочив к ближайшему десятнику, также пинком выдернул его из сладких сновидений:

— Подъем, лапти! Облачаемся в броню — и строимся! Быстрее…

— А-а-а-а-а-а!!!

Если у нас на отшибе пока еще «спокойно», то на стоянке детей боярских, отделенной лишь ограждением из телег да рогаток, творится форменный хаос… В предрассветных сумерках мечутся бегущие люди, не успевшие толком облачиться в броню — а кое-где вспыхивают короткие, отчаянные схватки… Но вражеская кавалерия одним умелым рывком прорвалась к выпасу стреноженных коней — и отрезала детей боярских от собственных лошадей.

Одновременно с тем загремели выстрелы — множество выстрелов! Ударили рейтары противника, развернувшись широким фронтом — и поскакав от выпасов навстречу ратникам, бегущих к своим коням… И словно вторя им, с северной оконечности лагеря, от дороги раскатисто грохнул залп мушкетеров.

Нет, это не ливонцы — их кнехты слишком бедны для огнестрельного оружия. Это уже сами шведы…

— Пикинеры — строимся!!!

На детей боярских рассчитывать уже не приходится — только наш приказ да казачки… Битва на реке Пьяне* два ноль, чтоб ее! Однако в форменном хаосе, охватившем наш лагерь, сейчас наиболее важна роль командира — как никогда важна! Ведь когда растерявшийся солдат, вдруг слышит знакомую и давно отработанную им команду — команду командира, сохранившего самообладание! — он ее ивыполняет…

Несмотря ни на что.

Вот и сейчас мои пикинеры, разобрав пики из «пирамид», строятся в шеренги — по полусотням. Первая полусотня щеголяет кирасами-зерцало — чаще круглыми или восьмиугольными пластинами, что крепятся на груди поверх тягиляя, на ремнях. Вторая полусотня облачена уже в кольчуги-«пансыри» из плоских колец — третий же просто в стеганки-тягилии. Зато у всех моих ореликов есть шлемы — в основном шишаки, но встречаются и остроконечные «шеломы» с длинным шпилем.

— Правое плечо — вперед! С левой ноги… К рогаткам! Ногу не сбивать!!!

Стрельцы пока еще возятся — Сергий, употребив с вечера хмельного, попал в общую для всех западню. И теперь скорость реакции чрезвычайно опытного головы уступает моей — потому мне и приходится брать управление боем на себя… По крайней мере, в текущий момент.

— В лини-и-ию!

Знакомый крик раздается справа — со стороны казачьей стоянки, объединенной с нашим стойбищем единой линией разномастных укреплений. То Даниил строит своих казачков-пищальников по полусотням, подсмотрев стрелецкую «караколь»…Великая вещь — сухой закон в походе! Я-то в принципе алкоголь не употребляю — но до идеологического неприятия алкоголя и появления «обществ трезвости» в России еще около трехсот лет.

А вот сухой закон на войне оправдал себя прямо сейчас…

Враг уже обратил внимание на изолированную на отшибе стоянку. Сумерки рассеялись в достаточной степени для того, чтобы шведы могли разглядеть неровную линию телег и рогаток — а к телегам, к слову, бегут немногие уцелевшие дети боярские и дворяне, подныривая под них или просто перелезая… Но начав преследовать беглецов, один из рейтарских эскадронов вскоре изменил направление — и бодро порысил именно на донцов, обходя «стену» справа. Ветер донес до меня отголосок чужих команд — и короткую, рьяную мелодию, отыгранную боевыми трубами:

— Ну же… Ну же, братцы!

Атака разогнавшихся до галопа рейтар, облаченных в вороные латы (часть

Они же сомнут казаков одним таранным ударом! Господи, помоги…

Шведы бросились атакуют, словно полноценные кирасиры — впрочем, разница между ними и рейтарами лишь в тактике. Но тактику от случая к случаю ведь можно и изменить… Интересно, а смогут ли мои пикинеры устоять на месте? Не дрогнут ли они, если на нас также полетит тяжелая кавалерия⁈ Ведь еще ни разу не бывшие вделемужики могут и не выдержать напряжения… И просто побегут, побросав пики.

Побегут, подставив спины под вражеские клинки…

— Левое плечо, разворот! Идем на помощь казакам!

Стрельцы сбили ногу от неожиданности, стали кучковаться, ломая строй — на что я яростно заорал:

— Полусотники! Равнение в шеренгах!

— А-А-А-А-А-А!!!

Дикий крик рейтар и отчаянное ржание лошадей отвлекли меня от «ореликов»… Не заметили шведы растянутых над самой землей веревок — как и их скакуны, разогнавшиеся до галопа! Но цепляя «канаты» копытами, лошади полетели наземь — и в них сходу врезаются скачущие следом всадники… У сорванных веревок мгновенно образовалась жуткая мешанина из тел людей и животных, бьющихся в грязи.

И именно в этот миг раздалась отрывистая команда Даниила:

— Первый ряд — пали! На колено! Второй… Пали! На колено… Третий! Пали…

Все четыре шеренги казаков, вооруженных бывшими стрелецкими аркебузами, отстрелялись в считанные мгновения. Даниил не стал испытывать сейчас «караколь» — и казаки его дали четыре залпа подряд, полностью разрядив пищали… Впрочем, вряд ли вражеские кавалеристы рискнут повторить маневр с таранной атакой. Хотя бы потому, что в качестве преграды на их пути окажутся тела лошадей — и сослуживцев…

— На месте стой! Правое плечо — вперед! К рогаткам!

Я разворачиваю своих пикинеров — уверенный в том, что казаки справятся теперь сами… И чутье меня не подвело:

— Вперед! За мной братцы, годай-а-а-а!

— Гойда-а-а!!!

Даниил, выхватив из ножен саблю, повел донцов в рукопашную — добивать рейтар. Рискованно — но свой сермяжный смысл в этом риске имеется… А вот в сторону стенки из телег и рогаток уже бодро марширует шведская «фаланга» — баталия или терция, назови как хочешь. Я в этих построениях, честно сказать, не сильно разбираюсь — разве что в терции были и стрелки, а вот в баталии воевали только пикинеры… Возможно, я не прав**. Но тут важно другое — вражеская пехота нацелилась именно на наш приказ!

И вперед побежали именно шведские мушкетеры…

Я замер на месте, словно вкопанный — и под ложечкой предательски засосало. Вот сейчас мушкетеры перестреляют моих пикинеров — как испанцы швейцарскую пехоту! — после чего разберут рогатки. А там уже враг сметет и стрельцов, просто задавив их числом… Но уже секундой спустя я упрямо закусил губу и двинул вперед. У Молодей, в бою с янычарами мне удалось провернуть один тактический прием — попробую его и снова…

— Становись!

Моя пикинерская рота замерла у самых рогаток. К ним, правда, уже побежали и стрельцы — разбирать свои бердыши… Но я мгновенно осадил служивых:

— Куда⁈ Под пули лезете, дурни! Становитесь к телегам — и на телеги пищали ставьте… Пикинеры — копья на изготовку, втоком в землю! Ждем моего приказа!

Краем глаза я заметил, что помор уже разворачивает оба своих тюфяка слева от рогаток — а его артиллеристы чуть бестолково суетятся вокруг маленьких пушечек… Но вряд ли они опередят залп шведских мушкетеров. Те вон уже, строятся в две шеренги:

— Мускёт и вихьтен!

Не уверен, что правильно воспринял слова незнакомой команды… Но первая шеренга вражеских стрелков уверенно положила мушкеты на сошки, прижав приклады к плечу.

— Лагер ан!

На моих глазах шведы принялись быстро и сноровисто открывать пороховые полки — все последовательно, как на учениях. Вон, и фитили у них уже дымятся… Расстояние-то между нами плевое, всего полсотни шагов — можно и дымок рассмотреть!

У меня в животе все в узел скрутило, а сердце замерло в заледеневшей груди; понимая, что уже сейчас по нам хлестнет свинцовый град, я поспешно заорал:

— На колено! Головы склонить!

— Сальва, йер фюр!

— Огня-я-я!

Два залпа ударили практически разом, слитно — и над нашими головами (защищенных шеломами, подставленными под вражеский огонь) засвистели пули… Что, впрочем, моим пикинерам вполне привычно. А вот со стороны шведских мушкетеров вдруг ударил отчаянный, протяжный крик:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Хотели накормить нас свинцом, твари? А каменного дроба не желаете⁈

— Пикинеры, не встаем!

— Стрельцы, к телегам… Пищали на борт ставь! Прикладывайся с колен!

Вот, наконец-то и наши стрельцы поспели… Но Гольтяеву еще нужно время, чтобы организовать дружный залп своих ратников. А каменный дроб тюфяков хоть и проредил вражеских мушкетеров — но большинство шведских стрелков уцелело.

Тут к бабке не ходи…

И именно поэтому я запретил своим пикинерам подниматься с колен — отчаянно надеясь, что вторая шеренга врага пальнет сквозь дым! Что шведы не будут целиться в припавших к земле солдат… Увы, мой расчет не оправдался: очередная вражеская команда раздалась лишь после того, как налетевший вдруг порыв ветра развеял дымную пелену.

— Бакрэ хальврэ рута лагер ан!

Твою же ж… Дивизию! Что делать-то⁈

— Пикинеры! На живот! Легли на живот, быстро!!!

— Сальва, йер фюр!

Неприятно, конечно, самому окунаться в грязную жижу — но командир должен подавать пример подчиненным. Особенно, если хочет жить! Зато подчиненные молодцы — безропотно нырнули в грязь… За секунду до того, как грохнул залп — и над нашими телами вновь засвистели пули!

А спустя еще секунду послышался зычный крик Гольтяева:

— Пали-и-и!!!

Мощно грохнул первый стрелецкий залп — а за ним послышалась новая, хорошо заученная ратниками команда:

— Смена! Вторая полусотня — к телегам!

Все! Теперь-то дело пойдет веселее…

Сквозь дым, однако, же послышался мерный топот — вернее сказать, печатный шаг солдат, марширующих в ногу. Пикинеры…

— Братцы, подымаемся! Первая и вторая полусотни — пики к бою, положение на укол! Третья — пики на готовность…

Дым рассеялся — и мы воочию узрели вражеских солдат, с отрешенными лицами марширующих вперед… А граненые

— Коли, братцы! Целься в головы… Коли! Еще раз… Коли! Разом коли!!!

* Битва на реке Пьяне от 1377 года — пример просто абсурдного поражения русского войска по причине банального разгильдяйства… А возможно, что и пьянства.

Итак, в 1377-м татары жаждали осадить «зарвавшихся» русских князей за удары по Волге — и прежде всего, за успешный поход Дмитрия Донского на Волжский Булгар от 1376-го года.

Целью татар были земли нижегородского князя Дмитрия Суздальского, тестя Великого князя. О грядущем нападении было известно заранее — и Дмитрий Иоаннович отправил на помощь тестю своего сына Ивана Дмитриевича с большой дружиной… Но нижегородская и московская рать, выступив навстречу татарам, врага не застала — войско Араб-шаха (царевича Арапши) отступило на границу Новосильского княжества, избегая битвы.

Дружины, однако, распускать не стали — но дисциплина в отсутствии наиболее сильных и авторитетных вождей быстро упала: «начаша ловы за зверми и птицами творити, и потехи деюще…». Дозорная и караульная служба не были толком налажены, упоминается и пьянство ратников — в то время как мордовский князь Алабуга подвел к русскому лагерю татар из «мамаевой орды». Те ударили внезапно, разгромив не ожидавшие нападения дружины; в сражении погиб и сын Донского, Иван…

На следующий год Мамай решит закрепить успех. Но карательное войско мурзы Бегича Великий князь уничтожит на броду реки Вожи — тем самым, предвосхитив тактику защиты «Берега».

Финальный же раунд схватки Донского и Мамая состоится еще через два года, на Куликовом поле…

** На самом-то деле в терции помимо аркебузиров/мушкетеров и собственно пикинеров, были также и мечники-«родельерос», вооруженные тяжелой шпагой и круглым щитом. Однако превосходство над швейцарской баталией, прежде всего, достигалось за счет массового применения стрелков — сметавших первые две линии швейцарцев, закованных в латы.

После чего в ближнем бою участвовали не только сами испанские пикинеры, но и родельерос — в какой-то мере возрождая тактику боя римских легионеров с македонской фалангой… А ведь швейцарская баталия в сущности, как раз и была «переизданием» македонской фаланги — и создавалась как средство борьбы с рыцарской конницей, появившись на свет еще в четырнадцатом веке.

Однако за две с лишним сотни лет «баталия» не претерпела особенных изменений, и в шестнадцатом веке окончательно «устарела»…

Глава 3

…- Коли!

— А-А-А-А-А!!!

Кричит кто-то из пикинеров — и не один человек, а десятки разом, с обеих сторон… Мои «орелики» несут потери с самого начала схватки — кого-то вражеская пика ударила под горло, мгновенно оборвав земной пути, кому-то глубоко впилась в незащищенное плечо… Да, шведские пикинеры защищены куда хуже рейтар — и все же кирасы их полностью закрывают корпус солдата. В то время как кираса от «зерцало» оставляет плечи открытыми.

Впрочем, пикинерский шлем-кабассет не имеет забрала. И копейные наконечники русских пик также находят свои цели, длинным махом вонзаясь в лица шведских «зольдат»…

Однако врагов слишком много! Если в нашем приказе стрельцов в полтора раза больше, чем пикинеров, то в шведской «терции» было лишь две шеренги мушкетеров — и восемь шеренг пикинеров… А это человек восемьсот, не меньше! Размениваясь в бою даже один к одному, я вскоре потеряю всех своих «ореликов» в неравной схватке… Хотя какой один к одному⁈ На моих глазах место выбывшего бойца из первого ряда дисциплинированно занял ратник в кольчужном панцире.

И в ту же секунду в грудь его ударило граненое острие шведской пики! Причем оно без всякого труда пробило плоские кольца «пансыря» так, словно поверх стеганого тягиляя ратника и не было кольчужной брони…

Конечно, какую-то роль защита все же сыграла. Мой солдат отшатнулся назад с вскриком, зажав рану на груди левой рукой — но не упал. Значит, комбинированная броня все же «смягчила» вражеский укол и снизила урон от удара… И ведь в следующий же миг раненый боец дико закричал, перехватив пику — и всем телом подался вперед, нанося длинный укол! Вот только пика его ударила прямехонько в грудь врага — и хотя швед пошатнулся, но даже граненый наконечник не смог пробить его крепкой кирасы.

Тут нужен таранный удар крылатых гусар, чтобы броня поддалась копью… А уже в следующей миг все было кончено — сразу две шведские пики пронзили тело храбреца, поразив одновременно его живот и грудь.

И это стало для меня последней каплей:

— Назад! Пикинеры — шаг назад, с правой ноги! Еще шаг назад! Еще…

— Огня-я-я-я!

Ну, наконец-то! Наконец-то вдоль правого фланга шведской колонны хлестнул дроб картечи — и практически без паузы, следом же грохнул стрелецкий залп… Почему так долго-то⁈ Но бросив взгляд по левую руку, я понял причину задержки — Гольтяев распределял стрельцов по ближним к нам телегам так, чтобы каждый выстрел полусотни нашел свою цель…

Ну, теперь-то дело пойдет на лад! Если стрельцы откроют беспрерывный огонь — да еще ведь и практически в упор! — то шведские пикинеры кончатся довольно быстро… Впрочем, из задних рядов «терции» уже потянулись вперед мушкетеры врага, успевшие перезарядиться.

— Стоим! По моей команде — два шага вперед! Бьем тех, кто рискнет разобрать рогатки!

Расчет мой прост: хоть баталия, хоть терция, хоть фаланга или шилтрон — любое построение копейщиков эффективно «работает», пока воинов первых рядов защищают пики товарищей… И пока солдаты держат строй. Но шведам сейчас никак не прорваться за линию рогаток — а разбирать ее придется, именно что сломав строй…

Что же — я угадал. С вражеской стороны прозвучала протяжная команда — и вперед, к рогаткам, поспешили сразу несколько десятков солдат, бросивших наземь свои пики:

— Вперед! Шаг вперед! Еще шаг… Коли!!!

А вот и еще один залп стрельцов — сопровождаемый воем увечных…

Обозленные потерями товарищей, мои орелики бьют пиками беспощадно — уже без всякой синхронности, зато прицельно… Едва ли не каждым уколом выбивая шведских добровольцев! Последние отчаянно хватаются за рогатки, пытаясь перевернуть заграждения — но вес брусов с бердышами и развернутые к врагу секиры серьезно мешают смельчакам… Хотя более всего им мешают граненые наконечники пик, нацеленные в лица шведов! Кто-то из вражеских зольдат силится поймать копейное древко или отклонить его в сторону; одному ловкачу это удалось — но в руку его тотчас вонзилось другое копье… И ведь оставшиеся шведы не могут помочь товарищам — они же собственными телами закрывают пространство для укола пикой!

И еще один залп…

— Брэккер ав! Ритрит!

По команде офицера поредевшие мушкетеры подались назад, уходя от очередного залпа — очевидно, заметили уже смену стрелецких полусотен… Вот она, тактика пешего «караколя» во всей его красе! Мы уже умеем в залповый огонь по шеренгам — а вот враг его пока не освоил… Однако, не успели еще мушкетеры оттянуться в тыл «терции», как послышался зычный крик помора:

— Огня-я-я-я!!!

Мне кажется, или залп тюфяков действительно прогремел на сей раз быстрее, чем раньше⁈ А ведь следом, словно догоняя пушкарей, прогремели выстрелы стрелецкой полусотни… Гордо реявшее до того знамя шведов с крылатым грифоном вдруг рухнуло наземь — и пикинеры дрогнули! Возможно, погиб или был ранен командир, на чьей воле и авторитете держались солдаты — но теперь, бросая копья, побежали пикинеры правого фланга… Да еще бы им не бежать, когда товарищей в упор расстреливают — и в голове бьется лишь одна мысль:я следующий!

Однако же дурной пример, как известно, заразителен — и видя бегство соратников, спешно подались назад и большинство прочих копейщиков… Очередной залп стрельцов хлестнул уже по спинам бегущих — практически слившись с выстрелами казаков, нестройно грохнувшими справа.

Я был слишком увлечен боем, чтобы хоть как-то наблюдать за донцами — но теперь воочию убедился, что у Даниила все идет «гладко». Ближний бой с уцелевшими рейтарами, судя по всему, был успешен — ибо сейчас казаки заняли полосу «мешанины» из павших коней… Павших, тем не менее, на линии заграждения из веревок. Причем донцы, ничтоже сумлеваясь, залегли за конскими тушами — и отстреливаются прямо из-за них!

Дикость? Вовсе нет… Подобные «живые крепости» из тел лошадей (и верблюдов) активно использовали степняки Средней Азии — причем в куда более поздние времена… Так что донцы, возможно, оказались первопроходцами этой тактики.

И она дает свой результат! Шведские кавалеристы, не вполне поняв даже, что случилось с первым эскадроном, отказались от кирасирского тарана в пользу рейтарского караколя… Но они прогадали: казаки, догадавшись залечь за мертвыми лошадьми, практически не несут потерь от пистолетных выстрелов! Не шибко-то и метких: кавалерийские пистоли эффективны против плотного пикинерского строя — причем в упор, всего с нескольких шагов… Однако против хаотично залегших донцов, успевших перезарядить пищали, пистоли бесполезны — зато казачки успешно сокращают поголовье шведских кавалеристов!

Ведь судя по гремящим вразнобой выстрелам и падающим из седел рейтарам, донцы стараются бить именно прицельно…

Запоздало меня догнала простая догадка: рейтары не стали бы атаковать моих «ореликов» в лоб, «по-кирасирски». Нет дураков лететь во весь опор на выставленные вперед пики! Против нас шведы использовали бы именно «караколь» — с пистолетными выстрелами в упор. И моим солдатикам крепко повезло, что в начале боя с кавалерией врага схлестнулись именно казаки — а не пикинеры без стрелецкого прикрытия…

Вновь заиграли кавалерийские трубы. Разрядив пистоли и откатившись от «живой крепости» казаков, рейтары спокойно и без всякой спешки перестроились — после чего подались назад, сохраняя равнение в поредевших эскадронах. Видя это, постепенно остановили бегство и пикинеры, принявшись вновь сбивать строй… А я, уже готовый было поздравлять своих «орлов» с победой, огорченно закусил губу — бой, увы, еще не закончен.

— Стрельцы, разбирай бердыши!

Ратники Сергия поспешили к линии «рогаток», что мы все-таки удержали — а я нашел взглядом Селезня:

— Ваня! Посчитать потери и доложить мне! Помогите увечным — да пошли кого посмышленнее к казакам, пусть коней седлают… Придется нам еще повозиться со шведами.

Полусотник понятливо кивнул — а я со вздохом принялся наблюдать за тем, как с земли у рогаток подымают раненых.Моих раненых…Я хотел было внедрить медицинские наборы для каждого из солдат — еще одно «новаторское» ноу-хау… Вот только ничего у меня не вышло.

Да, вместо бинтов я хотел сперва использовать чистую и нарезанную лентами ткань, что изначально кипятилась — но если той храниться в солдатских сумах (а где еще?), то про стерильность можно забыть. Еще я подумывал про настой прополиса в качестве средства дезинфекции — но если бинты в нем замачивать для дезинфекции, то спиртовая составляющая вызовет ожог открытой раны… А раз так, то нет и никакого преимущества перед местным «запиранием» раны через прижигание — когда на рану высыпают пороха из натрусницы, и подпаливают его.

Конечно, ожог подвержен инфицированию не меньше, чем открытая рана — зато кровотечение прижигание действительно остановит…

— Кирасы со шведов снимайте! Клинки их также можете взять… И шеломы сменить — если кому надо! Да швытче, швытче, братцы, кажись снова в атаку пойдут!

Вот только в атаку пришлось идти вовсе не шведам…

— Строимся! Стрельцы — по полусотням становись!

— Пикинеры — строимся! Скорее!

Мы с Сергиим орем, срывая горло, пытаясь как можно скорее построить приказ для атаки — ибо часть рейтар спешились на наших глазах, двинувшись к захваченным пушкам… Нашим, твою дивизию, пушкам — орудиям полка правой руки государевой рати!

И пусть обычные рейтары не смогут бить из пушек прицельно — но общий принцип боя из огнестрельного оружия они прекрасно понимают.

А уж там, поправить прицел — дело времени… И пары-тройки пробных залпов.

Опережая нас, к «батарее» с гиканьем ринулись казаки — но наперерез им мгновенно ломанулись рейтары… И что-то мне подсказывает, что бронированные «черные всадники» вскоре возьмут реванш за первое столкновение с донцами!

— Данила, заманивайте их на нас! Вентерь!!!

Не знаю, услышал ли атаман мой крик или нет — но в лобовой схватке у казаков просто нет шансов… Легкие пищали, что после Молодей периодически выдаются донца (вроде временно), есть простые фитильные аркебузы — а вовсе не кавалерийские карабины с дорогущим колесцовым замком! В конном бою казачки используют лишь привычные им лук и стрелы, да сабельку. А вот с пищалями они воюют лишь спешенными — перевозя их в походе на заводных лошадях.

Причем у рейтар и кони крупнее, и броня… И все те же пистоли, что шведы наверняка успели перезарядить! Дело для легкой казачьей конницы — простошвах…

— Вперед!

Наконец-то Сергий отдал команду — и приказ двинулся на врага… Прямо по трупам павших шведов. Причем некоторые из распластавшихся на земле еще живы — увечные стонут и

— Не замираем! Кто ногу сбил⁈ Пикинеры — левой, левой, раз-два-три! Левой… Держим равнение!

Я веду вперед своих солдат, перестроив уцелевших пикинеров в две шеренги. Мы потеряли больше тридцати «ореликов», и часть ратников я также оставил с ранеными… Для ровного счета. Впрочем, продлись столкновение со шведами чуть дольше, то и потери бы наши были бы несравнимо выше.

— Гойда-а-а-а!

— Йер фюр!

Впереди гремят крики казаков, так не успевших прорваться к пушкарям — а вот вторит им четкая команда рейтарских офицеров… И тотчас загремели выстрелы.

Много выстрелов…

Донцы ожидаемо отхлынули назад, развернув коней. Но, как кажется, атаман меня все же услышал — либо казачки итак все поняли на счет вентеря… Ибо скачут донцы прямо на нас, на наши пики — но при этом визуально заметно, что легкие всадники стараются по большей части оттянуться на фланги группы… Кроме того, и сами казаки, и преследующие их рейтары пока что закрывают нас от новоиспеченных шведских пушкарей, мешая тем целиться.

Как все-таки грамотно Черкашенин уводит противника…

— Сергий, уже скоро! Готовь стрельцов к бою!

— Идем! Пока идем!

Гольтяев видит все не хуже меня — он держится чуть в стороне от стрельцов, справа… В то время как я иду слева от пикинеров — и теперь обеспокоено оборачиваюсь назад, ища взглядом пушкарей помора. Но, увы, люди Даниила все-таки оторвались…

— А вот теперь — стоим! Первая полусотня — прикладывайся, полку крой! Вторая — ждем! Проверить фитили в жаграх!

— Пикинеры, стой! На колено! Все на колено… Пики склонить! Отражаем конницу… И головы — головы опустить!

Головы пикинеры наклоняют для того, чтобы защитить лицо от вражеской пули. Нехитрый прием может спасти жизнь — ведь достаточно прочный шлем с высокой долей вероятности остановит снаряд пистоля… Но испытать это практически мы пока не успели. Вот мушкетная пуля вполне благополучно пробивает и шелом, и зерцало — как и пуля аркебузы, выпущенная с близкой дистанции. А ведь рейтары палят практически в упор — проносясь вдоль пик вплотную, едва не задевая наконечники… Впрочем, пистоли куда короткоствольней — а значит, и пулю разгоняют хуже.

— Приготовились!

Я и сам опускаюсь на колено, покрепче сжав рукоять трофейной татарской сабли. Ношу ее с Сенькиного брода… Все мое внимание сейчас приковано к казакам — летящим на нас во весь опор! И расстояние ведь между нами сократилось практически до предела… На мгновение сердце мое остро кольнул страх — а вдруг донцы реально не понимают, что происходит? Что, если их просто разбили — и, потеряв голову, казачки теперь летят назад, не разбирая дороги⁈

— Разойдись!

Словно в ответ на мои мысли, справа вдруг раздался отдаленный крик Даниила… И казаки умело рванули в стороны, открывая врагу склоненные к ним пики!

Да ряды стрельцов, уже готовых к залпу…

— Пали-и-и-и! Вторая полусотня — смена-а-а!

Грянул один, потом второй залп, третий… Темный пороховой дым мгновенно затянул и моих «ореликов». Так что и пробирающую до дрожи «картинку» летящей во весь опор тяжелой конницы, несущейся прямо на нас, скрыла теперь непроглядная завеса… И это даже хорошо — не так будет ратникам страшно.

Хотя дрожь земли под копытами тяжелых коней ощущается вполне отчетливо…

— Пали-и-и-и! Смена-а-а!

— Пикинеры — стои-и-им!

— А-а-а-а-а…

Все, грохнул пятый залп стрельцов — теперь последует небольшая пауза… Я искренне надеялся, что рой свинцовых пуль остановит атаку рейтар — но земля все еще продолжает дрожать. Причем даже сильнее и явственнее… Несмотря на вполне отчетливый крик увечных людей и животных, знакомый мне по Молодям.

Вдруг сквозь редеющий дым показались неясные очертания каких-то мифических чудищ, не иначе… Что мгновенно разорвали завесу — и обернулись шведскими рейтарами.

— Стоим!!!

— А-А-А-А-А-А!!!

Треск копейных древок, ржание лошадей и крики людей — все это мгновенно слилось в бессвязную, но до дрожи пугающую какофонию чего-топотустороннего… Рейтары так и не остановили своего бега. Возможно, всадников первых рядов смели стрелецкие залпы — а затем нас затянул дым, мешающий врагу разглядеть опасность…

Склоненные вниз пики вонзаются в разогнавшихся лошадей, поражая их грудь или шею. Отчаянно визжа, смертельно раненые животные с размаху падают наземь… Вместе с наездниками. Хотя одного рейтара просто выбросило из седла вперед — словно из катапульты! Он умудрился даже перелететь через копья — и рухнул где-то среди стрельцов, быстро добивших врага…

Кроме того, пара всадников каким-то чудом прорвала «ежа» пикинеров — отчаянно рубя всех, кто окажется на их пути! Однако скорость разбега они уже потеряли — и сбив конской грудью пару-тройку стрельцов, шведы оказались в кольце окружения… Где бердыши русичей буквально вырубили рейтар из седел!

Получилось не хуже, чем у хускарлов Гарольда Годвинсона… Чьи бродексы крепко проредили норманнских рыцарей при Гастингсе!

Наконец, несколько шведов обогнули приказ слева — пролетев всего в нескольких шагах от меня. Запоздало грохнул один, и другой выстрел пистолей — но пули ударили уже в стрельцов… Впрочем, разгуляться рейтарам так и не дали — ибо ворога встретила картечь тюфяка.

— Перезаряжай!

Стрельцы спешно готовятся к новым залпам — а мои солдатики испуганно смотрят на меня, сжимая в руках обломки копейных древок. И таких, к слову, большинство в первой шеренге — и не меньше половины во второй…

— Орлы, братцы! Вы настоящие орлы! А теперь — назад! Все, чьи пики сломаны — назад, отступаем за спины стрельцов… Так, ты — стоять! И ты… Все, у кого копья целы — остаются! И я с вами…

Некоторые ратники бросают в мою сторону огорченные, обреченные — или откровенно злые взгляды. Но я «держу» их с ледяным спокойствием — ибо для вчерашних крестьян солдатская жизнь и положенное им жалованье есть предел мечтаний. При этом все же знали, что придется воевать… Просто сегодня кто-то вдруг понял, что война — это не про убивать.

Это, прежде всего, про умирать…

— Гойда-а-а-а!

Справа вдруг дважды раскатисто грохнули пушки. Но ответом им стал боевой клич донцов… Дым пороховых залпов рассеялся — и я смог воочию убедиться, что уцелевшие рейтары (коих осталось меньше эскадрона), откатились назад… В то время как Даниил, воспользовавшись сумятицей, налетел-таки на завладевших орудиями шведов!

Засверкали в первых лучах багрового солнца казачьи сабли, мгновенно окрасившись красным. А кто-то из казачков уже спешился, принявшись разворачивать пушки в сторону шведских пикинеров… Несколько мгновений спустя ударил

А за пехотой потянулась и кавалерия шведов, оставляя за нами поле боя…

Глава 4

Спустя три месяца после битвы при замке Лоде.

Туман…

Густой туман накрыл прибрежные воды — так, что приходится плыть на ощупь! Не знаю, как ориентируются сейчас новгородские лоцманы, севшие на струги в Невском устье — но, тем не менее, они как-то ориентируются… Я же могу разглядеть лишь размытые силуэты двух соседних стругов, да неясное очертание идущего впереди судна. Картина, кажущаяся сейчас совершенно мистической! Если учесть практически полное безмолвие экипажей… Ни смеха людей, ни разговоров — лишь изредка раздаются приглушенные команды, да краткий всплеск воды.

Хотя не факт даже, что это именно кто-то из гребцов неловко опустил весло в воду — народ у меня тертый, бывалый. Скорее всего, в заливе плещется крупная рыба…

Невольно я вздрогнул (в который раз!) и поежился от холода — пусть наступила уже поздняя весна, как-никак май на дворе… Да и сам я облачен в стеганный тягиляй, неплохо согревающий при прочих равных — а на трофейную кирасу поверх его накинут плотный кафтан. Но пока солнце не взошло, и над водой держится туман, воздух в заливе очень сырой и студеный — словно зимой в Ливонии!

Хотя кажется, что сейчас еще холоднее…

Как бы то ни было, но непроглядная белесая пелена есть наш лучший помощник. Благодаря ей шведские дозоры до последнего не заметят приближение малой флотилии русских судов… Если только в городке на месте будущего Питера не было вражеского шпиона, успевшего упредить вражеский дозор — что, впрочем, маловероятно.

Ведь не ждали же свеи появления на Балтике казацкого флота, не могли его ждать! По крайней мере, я на это крепко рассчитываю… Главное теперь, чтобы лоцманы все же не сбились с пути. Конечно, на Котлине нет каких-то особых скал — а речные казацкие струги и струги вятчан вполне способны пройти по мелководью. Да и ночь была хорошая, звездная — так что лоцманы не должны были ошибиться с направлением… И все же тревога невольно заползает в душу, терзает сердце. Вдруг мы промахнемся мимо острова — а шведский дозор успеет заметить нас и уйти морем?

Эх, а ведь как хорошо все начиналось…

Н-да… Ведь действительно же, хорошо! После битвы при Лоде, где в самом начале атаки шведов погиб князь Шуйский — а оставшиеся воеводы были ранены и бежали, царь буквально обласкал Сергия и Данилу Черкашенина! Гольтяев получил вторую золотую «медаль» — и дворянское звание с прилагаемым к нему поместьем где-то на юге, за Окой. Правда, новоиспеченный помещик, к слову, там еще ни разу не был… Даниила же и казаков наградили «премиальным» жалованием. Плюсом атаман получил от царя наградной панцирь — полный зерцальный доспех! Что, правда, неминуемо наводит на сравнение с Ермаком Тимофеевичем… Однако на деле царь довольно часто жалует подобные награды отличившимся воеводам или дворянам — так что прочь поганые мысли!

Просто в плавания царский панцирь Данила брать не будет, вот и весь сказ…

Но самое главное — государь признал эффективностьновогообучения стрелецких приказов, где залповый огонь и смена шеренг «пищальников» сочетается с защитой пикинерского «ежа». И Сергий получил новое назначение — если простыми словами, то он теперь главный, «генеральный» инструктор. А его стрельцы и мои пикинеры (э-э-эх, орелики!) выступают в качестве малых инструкторов на уровне десятника или полусотника… Так что разошлись наши пути с верным товарищем — он и большинство ратников приказа направились в Москву, готовить «полки нового строя».

Ну, а я… Челобитные, что мы подали государю еще на осеннем смотре, были представлены якобысовместно— как от лица стрелецких командиров, так и казацких атаманов. Причем, не желая выпячивать себя вперед (после легенды-то о сыне «репрессированного» опричниками новгородского купца!),официальноя уступил главную роль Михаилу Черкашенину — и челобитная была составлена от его лица.

Так вот, значилось в ней следующее — в море, неподалеку от городка «Невское устье», есть большой остров. Остров сей стоит на пути торговых судов, идущих по Балтике в Невское устье — и через Невское устье в Ладогу… И если расположить на сем острове крепость, то она сможет прикрывать русский порт на материке от возможных шведских нападений. А если в крепости сей расположить также и донских казаков, да умельцев-вятчан, прошлым летом курсирующих по Оку на «струзях»! Да еще и опытных мореходов-поморов (это помимо постоянного гарнизона стрельцов и пушкарей)… То сии «охотники» под началом опытного атамана и сами смогут нападать на шведские торговые корабли, идущие в Выборг.

А уже если удастся захватить несколько судов покрупнее и вооружить их, то география ударов по торговым коммуникациям врага расшириться до Гельсигфорса и Або… Да и на Сигтуну можно замахнуться, повторив подвиг новгородских ушкуйников двенадцатого века! Правда, столица шведов давно уже перенесена в Стекольну (Стокгольм) — но ведь это даже ближе.

Кроме того, действуя даже на стругах, можно крепко ударить по рукам шведских пиратов, активно охотящихся на русских купцов — да иностранные корабли, идущие в Нарву…

Предложение было выгодным государю и заманчивым со всех сторон — однако требовало и определенных капиталовложений. В любом случае, зимой оно было неактуальным — зато после битвы при Лоде и той значимой роли, что сыграл Черкашенин-«младший», царь дал зеленый свет «казачьему» начинанию. И в конце апреля в Ладоге собрались уже довольно значимые силы — сотня стрельцов (официальным командиром которой я и значусь), пушкарский «наряд» под началом помора Данилы (около сотни артиллеристов), собственно донские казаки (две сотни)… А еще полторы сотни моряков-поморов — и аж три сотни вятчан!

А ведь «вятчане»-то и есть прямые потомки новгородских ушкуйников, бравших Сигтуну!* И воевавших на Балтийском (Варяжском!) море столь успешно, что свеи в четырнадцатом веке свернули нападения на русских купцов… После чего новгородские пираты переключились с морского разбоя на речной — и основали собственную «вольную республику» в Хлынове, что на Вятке.

И конечно, я был очень рад, что нам выделили целых восемь с половиной сотен ратников — привычных к морским, или хотя бы речным походам. Вот только и проблемы начались также в апреле… Сперва запаздывали обозы с провизией и порохом — а после выяснилось,

А когда мы получим затребованную артиллерию?

Но самое поганое выяснилось уже в Невском устье — нашей последней стоянке перед выходом в море… К слову, малый городишка и небольшая деревоземляная крепость, прикрывающая пустующую корабельную пристань, меня не особенно впечатлили. Но именно в Невском устье вдруг выяснилось, что Котлин вовсе не пустует! Нет, ранее там располагалась новгородская застава и перевалочный пункт, где на идущие в Новгород ганзейские суда садились русские лоцманы. Лоцманы, способные провести немцев по Неве, Ладоге и далее до Ильменя — если требовалось. Там же могла осуществляться и перегрузка товаров с морских судов на речные… Но теперь, с началом войны со шведами, свеи захватили старую заставу — и разместили на острове собственный дозор. Кроме того, на Котлине есть и рыбацкое шведско-финское поселение…

Так что в море пришлось выходить ночью — и делить силы уже среди островов в дельте Невы. Если я сумел правильно сориентироваться (что крайне непросто с учетом, как мало похожи заросшие диким лесом, заболоченные острова на ландшафт столь любимого мной Питера!), то мы разделились у Васильевского острова. Мой отряд (вятчане) прошел по Большой Неве — и направился к старой новгородской заставе, расположенной у юго-восточной оконечности Котлина. В то время как вторая группа судов (казацкие струги под командованием Даниила) двинули по Малой Неве, рассчитывая обогнуть Котлин с севера — и блокировать расположенную на северо-западе рыбацкую деревню.

Стрельцы же и поморы вместе с пушкарями остались покуда в Невском устье — нечего рисковать будущими матросами и постоянным гарнизоном еще не построенной крепости… Тем более, что имеющегося числа ратников должно хватить за глаза.

…Струг наш неожиданно царапнул что-то днищем — возможно, цепанул камни? Близость берега — или просто неровное дно? Я невольно обернулся к кормчему, Степану Дмитриевичу — но последний невозмутимо смотрит вперед, едва-едва шевеля рулевым веслом. Кормчий держит наш струг строго по курсу впереди идущего судна — и никак не реагирует на удар… Значит, и мне волноваться не о чем — благо, что течи вроде бы не наблюдается.

— Корабль по правую руку.

— Что?

Хотя я отчетливо расслышал негромкие, произнесенные с хрипотцой слова немолодого уже, и очень опытного «ушкуйника» — но смысл их дошел до меня не сразу… Тогда седобородый кормчий нехотя обернулся ко мне — и легонько ткнул узловатым пальцем вправо:

— Огонек фонаря… В тумане.

— Понял… Вижу.

Действительно, сейчас я и сам разглядел едва заметный, тусклый «светлячок» фонаря, что расположен заметно выше нашего струга… Сердце вдруг забилось часто-часто, да и горло сдавило от волнения — но все же я твердо приказал:

— Поворачивай к нему… Илья, готовь ватагу — берем свеев на меч.

— Понял, голова…

Мне отвечает крупный и широкоплечий малый, чем-то напоминающий молодого медведя. Когда в «лесном хозяине» нет еще лишней тяжести и грузности — но молодая, свирепая сила словно переполняет зверюгу! Вот и вожак ватаги вятчан производит схожее впечатление.

— Без нужды живота не лишайте… Может статься, моряки свеев нам еще послужат.

— Кровь людскую без повода грех проливать…

Мне послышалась скрытая насмешка в приглушенном голосе ватажника — но повторять свои слова я не стал. Оно и понятно, что мне только предстоит заслужить уважение вятчан… Да и прочих ратников! С удивлением узнавших, что заправляет ими не только славный сын Михаила Черкашенина, но и обычный стрелецкий сотник. Тем более, что очень молодой!

За какие только заслуги назначен, да⁈

Наверняка именно такие мысли бродят в головах новоиспеченных «каперов». Но немного уже поняв жизнь, я осознаю, что уважение нужно заслужить не склоками и разборками с подчиненными — и не пустым криком. Нет, уважение нужно заслужить, показав себя в деле…

Ведомый рукой опытного кормчего, струг заворачивает вправо — к соседнему судну. Там сперва не поняли нашего маневра — но, когда я уже был готов прикрикнуть, соседи «проснулись», и принялись заворачивать вправо… Очевидно, также заметили огонек фонарика на вражеском корабле.

И еще один струг, идущий вслед за нами, также безмолвно отклонился от курса… Интересно только, хватит ли нам имеющихся сил?

Каждый струг вятчан — это средних размеров ботик или шлюпка, называй как хочешь. «Экипаж» наш всего двадцать три человека — включая меня, кормчего и ватажного голову; на прочих «струзях» воинов примерно столько же. Вот казацкие струги как-то покрупнее — там и по тридцать человек помещается… Пока что мы идем на веслах — паруса не ставили. И ветра нет, и вероятность быть замеченными без мачты не столь высока… В Невском устье нас предупредили, что дозор на Котлине несет сравнительно небольшой шведский отряд на парусном судне с тремя мачтами. Однако корабль сей вооружен несколькими орудиями — и уже не раз нападал на малые купеческие суда и рыбаков.

Подплывали свеи и к городку, издали паля из пушек… Увы, я совершенно не разбираюсь в разновидностях судов шестнадцатого века, и в голове у меня крутятся лишь три названия: галера, хольк и каравелла. Первое судно чисто гребное — хотя может ходить и под парусом. «Хольки» строили уже в десятом веке — и в разные исторические периоды это вообще разные типы судов, с разным количеством мачт… Объединенные лишь общим названием.

А вот каравелла — это не только «она прошла как каравелла по волнам», но и одно из самых узнаваемых европейских судов эпохи Возрождения. Парусный корабль для дальних морских походов — так что вряд ли мы столкнемся именно с каравеллой и ее многочисленной командой… А с учетом же того, что свеи палили из пушек именно с бортов (так нам рассказывали), то это и не галера. Опять же, если мне память не изменяет, орудия на галерах размещались лишь с носа и кормы, но никак не вдоль бортов.

Хотя, конечно, могу и ошибаться…

Огонек постепенно вырастает в размерах — и я, скинув с себя отсыревший кафтан, быстро проверил замки трофейных пистолей, что покоятся в нагрудной кобуре… Двух кобурах, если быть точным — этакой рейтарской перевязи. Казачий трофей — и подарок Даниила после памятной схватки у Лоде… Тогда нам досталось значительное

Порох на полке вроде бы не отсырел — впрочем, палить я буду лишь в крайнем случае… Просто привык за время службы в стрельцах к огнестрельному оружию. Однако, как я надеюсь, стрелять мне не придется — ведь скорее всего, на судне дежурит лишь небольшая стража. В то время как большая часть шведского экипажа отдыхает на берегу, в укрепленном новгородском острожке.

И хотелось бы захватить его без лишних потерь — так что шум поднимать точно не стоит… Проверив пистоли, я водрузил на голову шлем-шишак — броня в сече лишней не бывает!

— Табань.

Негромкая команда ватажного головы прозвучала неожиданно — и как-топо-современному, что ли… Но сперва я даже не понял, что она означает. Пока струг, подошедший уже вплотную к борту вражеского судна, явственно проступившему из тумана, вдруг изменил направление движения на «реверс».

— Суши весла…

Вот оно что! Выходит «табань» — это команда обратного хода. И сейчас опытный ватажник отдал ее для того, чтобы погасить скорость струга перед самым столкновением… Чтобы мы не ударились о борт шведского корабля, поднимая шум.

А так нос нашего судна лишь мягко ткнулся в деревянную обшивку холька…

Предположительно холька.

— Крюки.

Илья отдаёт все команды негромко — но что меня удивляет, так это совершенно спокойный, какой-то даже будничный тон ватажного головы… Так, словно ватага уже не в первый раз идет на абордаж! И явно не второй — только где и когда могли успеть? Вроде бы до меня никто не предлагал использовать вятчан и казаков на Балтике! А Черное море есть вотчина разбоя донских да запорожских казаков… Волга? Но она ведь целиком под контролем Москвы. Хотя… Хотя черемисы и казанские татары недавно подняли восстание — покуда еще не «замеренное». Да и Астрахань взяли лишь в середине 50-х годов — а до того у ушкуйников было пространство дляманевра.

И кстати — далеко не факт же, что Степан Разин спал первопроходцем разбоя на Каспие! Самый известный — да, бесспорно. Но атаман воровских казаков мог идти проторенной ранее дорожкой. Больно все ладно и гладко у него получалось в Хлыванское море…

Просто масштаб разбоя вятчан был наверняка меньшим.

От размышлений меня отвлек глухой удар крюка-«кошки», перелетевший через борт — и секундой спустя зацепившейся за планширь холька. Тускло сверкнул металл — в руках вятчан вдруг появились небольшие топорики-клевцы с узким лезвием и граненым шипом на бойке. Очень удобная вещь в ближнем бою… У кого-то секиру «дублирует» и длинный кривой кинжал в качестве парного оружия.

Впрочем, многие ушкуйники оголили привычные татарские сабли…

Один за другим ратники двинулись на нос струга, начав подъем на борт шведа. Но одновременно с тем в воздух взлетели ещё две абордажные «кошки» — и спустя секунду струг вдруг ощутимо дернуло! Я едва удержался на ногах… Оказалось, что вятчане резко и без предупреждений рванули канаты на себя — притягивая наше судно бортом к противнику.

— Ну что, голова — пойдёшь?

Илья вновь обращается ко мне с легко уловимой издевкой, на что я лишь молча кивнул головой — и шагнул к канату одновременно с ватажником… Не упустив возможности легонько так поставить его на место — и начать подъем первым! Короткий и чрезвычайно быстрый подъем с учётом того, что борт шведа возвышается над нашим всего на полтора человеческих роста… Ну, может два — но не более того. Покрепче схватиться за верёвку, да упереться ногами в деревянную обшивку — и ловко перебирая руками по канату, я спустя полминуты оказался на палубе холька.

Вражеский корабль (не такой, кстати, и большой) встретил меня совершенным безмолвием. Лишь тени ушкуйников бесшумно скользят сквозь туман; словно призраки из кошмаров, вятчане осторожно подбираются к люку, ведущему в трюм… Но меня сразу насторожило отсутствие вахты на палубе. Фонарь ведь для кого зажгли?

Впрочем, на дворе шестнадцатый век, устава караульной службы со всеми его строгостями ещё не существует***. А скучная и унылая служба шведов в этом дозоре, помноженная на промозглую сырость и самый пик «собачьей вахты», когда спать хочется более всего… В общем, я практически уверен — вахта на судне есть, просто караул позволил себе короткий отдых.

Сперва я также сделал пару шагов в сторону люка, ведущего в трюм — и мягко потянул саблю из ножен… Но после замер, оглядевшись назад. Фонарь горит именно на корме — где расположена палубная надстройка. Если мне память не изменяет (и «пиратские» романы не врали!), эта надстройка называется «квартердек». И в бою она выполняет функцию боевой башни — ведь стреляют с неё сверху вниз…

Так вот, что-то мне подсказывает, что если вахта на корабле и присутствует — то вахтенный офицер разместился именно в капитанской каюте, находящийся под площадкой квартердека.

Поколебавшись еще пару секунд, я осторожно двинулся назад — сперва в одиночку, но после одумался, и жестами подозвал ещё пару ушкуйников. После чего мы уже втроём приблизились к квартердеку, стараясь как можно меньше шуметь… Я еще успел разглядеть в свете фонаря ствол лёгкой пушки-фальконета, закрепленной в вертлюге на планшире. Но тут на носу послышался быстрый топот многочисленных ног, спускающихся в трюм… И тут же приглушенные вскрики под палубой, и какой-то неясный шум!

А в следующий миг дверь капитанской каюты распахнулась — и в проёме показался подсвеченный изнутри, рослый детина-швед.

Он также увидел меня — не мог не разглядеть. И всего на миг — один удар сердца! — мы испуганно замерли друг напротив друга, не зная, что делать… Всего на миг — но после швед рванулся назад, схватившись за рукоять клинка. И я среагировал рефлекторно, рубанув вдогонку от себя — как и учил Матвей Иванович.

Сабля встретила сопротивление плоти — что отдалось в кисти неожиданно резкой болью…

— А-а-а!

Раненый швед вскричал, отступая назад, в каюту — но я уже бросился вслед за ним… Врезавшись в моряка прямо за дверью — и полетев вместе с ним на пол! Не рассчитал силу и инерцию удара… Враг мгновенно сориентировался, схватив меня за горло — и крепкие, ледяные пальцы сдавили мою гортань так, что стало трудно дышать. Но я, не имея возможности рубить, просто прижал лезвие сабли к груди шведа… И с силой рванул клинок вниз — «пластая» человеческую плоть режущим с «протягом» движением.

— А-А-А-А-А!!!

Швед закричал куда громче и страшнее — но, заглушая его крик, слева вдруг грохнул выстрел. Каюту тотчас заполнил сизый,

Но впереди вдруг что-то гулко рухнуло на пол. Вернеекто-то, а не что-то…

— Кто стрелял⁈

Дым ещё не успел рассеяться, как в дверях показался тяжело дышащий Илья. Но, стоило ему окинуть взглядом каюту и тела погибших свеев — а заодно и меня, склонившегося над раненым ушкуйником в попытке «затворить» рану — как тон головы изменился с рассерженного на несколько даже восхищенный:

— Это и есть «живота не лишайте»?

Проигнорировав привычную уже издевку в последних словах ушкуйника, я чиркнул огнивом; коротко вспыхнул порох на груди раненого, заставив того вскрикнуть от боли — а я требовательно приказал:

— Доложить потери — наши и шведов. Сколько моряков было на корабле?

И вот тут-то ватажник невольно поддался — доложившись в том деловом тоне, в котором и отвечают командиру «правильные», уважающие его подчинённые:

— Не считая Степана — тут последовал кивок в сторону моего «подранка» — потерь нет. Внизу было с десяток свеев… Но драться они не рискнули — сдались сразу.

Впрочем, уже мгновением спустя Илья вернулся в «норму»:

— Так что, голова — теперь их всех по твоему примеру… Того?

Ушкуйник выразительно провел пальцем по шее — остёр на язык паршивец… Что вызывает даже невольную симпатию. Однако внешне я остался все также невозмутим:

— Свеев не трогаем. Что с острожком, не слышно ничего? Наши выстрелы врага не переполошили?

Илья отрицательно махнул головой:

— Вряд ли… Они грохнули довольно глухо, внутри корабля. Да и наши должны были уже высадиться.

— Хорошо. Тогда оставь на корабле с десяток человек — и возвращаемся на струги.

— Понял…

Мы успели покинуть захваченный корабль и развернуть струги к острову. Но стоило нашему судну заскрежетать днищем по камням у самого берега — как впереди вдруг послышался протяжный рев рога… И до поры державшее меня напряжение стало постепенно отпускать.

Это ведь условный сигнал — а значит, в острожке уже все закончено… Причем ни выстрелов, ни лязга железа, ни криков сражающихся слышно не было — а значит, шведов взяли сонными, без боя.

Что не может не радовать…

* Да и не только Сигтуну — в начале четырнадцатого столетия от ушкуйников пострадал и Або, где удалые молодцы захватили церковный налог, предназначенный для Ватикана. Добрались новгородцы и до Финнмарка, и Холугаланда — в качестве «ответки» шведскому морскому разбою! И эти удары подтолкнули свеев подписать с Новгородом Ореховецкий мир.

А когда шведский король Магнус мир нарушил, ушкуйники вновь напали на Холугаланд, где захватили замок Бьяркёй в 1349 году…

После скандинавы уже не пытались разорять новгородские земли и нападать на новгородских купцов. И ставшие вдруг «ненужными» ушкуйники перебрались на Вятку — уже в 1374 году захватив и разграбив столицу золотой орды!

** На самом деле для того, чтобы перекрыть Кронштадский фарватер, Петру Первому пришлось строить отдельный форт Кроншлот с артиллерийской башней на отсыпном острове. Но Никита об этом просто не знает.

*** Стоит сказать больше — в начале шестнадцатого века у шведов вообще не было флота. Никакого, даже торгового — ибо торговля велась через ганзейских посредников. И только король Густав Ваза, поднявший восстание против датского владычества, приступил к созданию флота… Причём начал он с покупки подержанных немецких кораблей за баснословные деньги — в 1522-м году.

И эти лоханки пошли на дно всего через пять лет…

В итоге Густаву пришлось строить флот на «свои». И строительство это шло через столкновения с обложенной налогами церковью, да через многочисленные крестьянские восстания — ибо пахарей обложили неподъемными податями! Но что самое забавное — подавив мятеж, восставших отправляли на флот, «исправляться»… Так что с дисциплиной у шведских моряков все было отнюдь не столь гладко.

Тем не менее, к Ливонской войне шведский флот насчитывал уже шестьдесят восемь боевых кораблей и галер. Но все это была лишь морская «замена» лошади — вооруженные транспортники, не более того! А вот реальной боевой силой шведский флот станет в восьмидесятых годах семнадцатого века — только через сто лет после описываемых событий…

Глава 5

…- Веселее, братцы! Веселее! Как швед придет, времени уже не останется!

Что же — «братцы» из числа стрельцов, пушкарей и вятчан стараются изо всех сил. Даже пленные шведы вынуждены работать — что, впрочем, неудивительно. Должны же они отработать свой хлеб? Вернее сухари и кашу с солониной, но все же…

Кто-то рубит лес, кто-то роет землю, кто-то таскает с побережья камни — все при деле. Камнем, к слову, мы стараемся набить деревянные срубы, что ставим в основание земляного вала — хотя огромные, обтесанные морем валуны приходиться тащить на волокушах целыми ватагами. Булыжники поменьше пока используются для отделки порохового погреба — и будущих ледников. Кроме того, мы используем также смесь песка и глины, заполняя им щели промеж камней непосредственно в срубах.

Тяжело? Очень! Но мы стараемся! Правда, стараемся…

А между тем, все завидуют поморам и казакам. Ибо поморы в настоящий момент учатся у пленных шведов ловить ветер прямоугольными парусами холька — и косым «латинским» парусом на квартердеке… Не сказать, к слову, что это дело им в новинку. Со слов пушкаря Даниила, наиболее крупные поморские кочи имеют уже по две мачты.

Но все же суда поморов заметно уступают хольку. Да и управление кораблем посредством штурвала для наших кормчих дело небывалое — хотя и не особо сложное… К тому же интуитивно понятное.

Но если поморы активно тренируются в качестве матросов, то казаки всей ватагой ушли на свободную «охоту» в район Выборга. Их струги крупнее, чем у вятчан — и лучше приспособлены к морским переходам. Хотя Финский залив не отличается особенно глубокими водами, да и маршрут к Выборгу проложен вдоль побережья.

К тому же путь в него прекрасно известен новгородским кормчим…

Собственно, вятчане пытались использовать сей аргумент, чтобы также отправиться на морской разбой — но тут уж я уперся: мне люди нужны крепость ставить! А двух сотен донцов итак избыточно для захвата торговых судов — нападать же

Впрочем, есть у меня справедливые сомнения на счет именно боевых кораблей в Выборге…

Однако возведение укрепления — дело не слишком быстрое. Сперва заполнить срубы камнем и глиной, затем засыпать сверху землей — образуя деревоземляную стену вроде тех, что раньше возводили в качестве валов древнерусских крепостей… Такие валы, к слову, стоят столетиями — взять городище «Старая Рязань» на месте столицы Рязанского княжества образца тринадцатого века. После того, как татары Батыя ее сожгли, город уже не возродился — а современная Рязань есть древний Переяславль-Рязанский.

Но валы древнерусской крепости и по сей день возвышаются над берегом Оки…

Вот только строим мы нечто для Руси небывалое — пока небывалое. Речь идет про бастионную крепость — ибо я уверен, что нам придется держаться под огнем вражеской артиллерии… Стены будущей твердыни будут сравнительно невысоки — хотя с учетом широкого рва, грунт которого мы и будем насыпать на деревянные срубы, термин «невысокие» довольно относителен… Зато ширину стен я рассчитываю довести хотя бы до четырех-пяти метров — так, чтобы ядра даже мощных осадных орудий буквально увязали в них!

Впрочем, бастионная схема строительства крепостей инженера Вобана* (да-да, я помню это имя!) задает не сколько параметры толщины и высоты стен, сколько ихконфигурацию. И главная фишка тут — выдающиеся далеко вперед бастионы на углах укрепления, что с высоты очень похожи на копейный наконечник. Выступающие вперед «лезвия» его, если память мне не изменяет, называются «фасами» — а две короткие стенки, что соединяют бастион с основной стеной (иначе именуемой «куртиной»), вроде бы именуются «фланками»… С них можно стрелять точно вдоль куртины — возможно, именно поэтому огонь с флангов называются «фланкирующим»?

Еще, вроде бы, есть какие-то «горжи» — но хоть убей, не могу понять и вспомнить, что это такое… Ага, а еще равелины — небольшие укрепления треугольной формы, вынесенные вперед ворот, и ворота защищающие. В равелин можно попасть, кстати, по подвесной лестнице — как в фильме «Тобол»… И да, воспоминания именно об этой кинокартине вдохновили меня строить земляную крепость бастионного типа! Конечно, если исключить тот факт, что изначально именно такой крепостью была и Петропавловка на Заячьем острове, и шведский еще Ниеншанц.

И я об этом прекрасно помнил…

Конечно, по размеру и масштабу укрепление, что мы возводим довольно далеко от берега (выбрав для того наиболее плоскую и широкую возвышенность), куда ближе к Ниеншанцу. Ну, если сравнивать с Петропавловской крепостью… Наверное, вся наша твердыня может вместиться в один из ее бастионов.

А если и не вся, так большая часть наверняка…

И, тем не менее, работа нам предстоит просто грандиозная по масштабу! Причем я совершенно точно уверен в том, что шведы обязательно попробуют выбить нас с Котлина. Да, у нас есть некий запас времени — все-таки заставу мы захватили вместе с кораблем, и деревню блокировали, не пропустив в море ни единой лодки… Крестьян с острова, к слову, мы депортировали в Ладогу — и для конвоя пришлось выделить пять «струзей» с вятчанами.

Но рано или поздно кто-то из рыбаков найдет способ пробраться на север, в тот же Выборг — где и поведает о случившимся… Хотя я уверен — в близлежащем Выборге всполошатся куда раньше, как только хватятся пары-тройки купеческих судов!

Ну, или на Котлин прибудет грузовой корабль с провиантом для дозора… Правда, пленные шведы даже под угрозой смертной кары не смогли называть точных сроков прибытия — зачастую поставки продовольствия для гарнизона крепко задерживались. Что в целом, вполне вероятно… Однако в любом случае, это случится не ранее, чем через месяц — и мы уж постараемся сей «сухогруз» не упустить! Но даже если все пройдет гладко — потерянного корабля на фоне разбоя у Выборга наверняка хватятся.

Так что враг рано или поздно пожалует к нам на «огонек»… С учетом времени, что неизбежно потребуется на формирование эскадры и десантного отряда, я ставлю на осень — незадолго до закрытия навигации.

И именно поэтому к осени мы просто обязаны закончить строительство укреплений, а заодно и теплых жилищ — и запастись провизией, а заодно и порохом. Короче говоря, времени у нас не столь много, как хотелось бы…

— Корабль! Вижу корабль!

Я едва не выпустил из руки канат, посредством которого мы тянем валун в сруб. А ведь это самая сложная часть операции: к стенке сруба приставляется широкие и крепко сбитые «сходни» (раз уж мы переходим на морскую терминологию!), по гладкой поверхности которых валун и затаскивают наверх. Кто-то тянет его с помощью канатов — остальные же толкают сзади… И если бы я отпустил сейчас канат — то уверен, что глыба просто съехала бы вниз, как по горке!

Подгребая собой вятчан…

— Давай братцы! И-и-и раз! И-и-и два! Еще чуть-чуть! И-и-и три… Давай!

Валун наконец-то показался над краем сруба — и отчаянно рванув его вперед, мы перебросили его вниз последним напряжением сио! Камень упал с глухим грохотом — а я невольно рухнул на спину, не сумев удержать равновесия… После чего, отчаянно ругнувшись сквозь стиснутые зубы, поспешил к наспех сколоченной дозорной вышке — навроде тех, что ставят казаки на засечной черте.

Но как же болит бок — и мышцы живота… Блин, как бы грыжа не вылезла из-за бесконечного подъема тяжестей! Б удет слишком обидно отойти от дел просто потому, что из-за грыжи дееспособность упадет до минимума…

— Ну, кто там?

Стараясь не обращать внимания на боль, я быстро взобрался на вышку по грубо сколоченной лестнице.

— Вижу паруса, голова. Да вроде еще и лодки рядом идут…

Молодой востроглазый дозорный из числа стрельцов («юнга», елки-палки!) ткнул пальцем куда-то на север. И спустя пару секунд я также заприметил на приличном еще удалении от нас косые корабельные паруса. Мое тело-то не сильно старше, чем у юнги — и зрениеносителя, не испорченное книгами да телевизором, не уступит глазам часового…

Сперва стало до жути страшно — неужели кто-то из островитян был в море в момент нашего нападения, в такой-то туман⁈ И сумел уйти в Выборг, поведав все о нападении… Возможно ли, что в это же самое время в порту находился боевой корабль?

Маловероятно — но возожном… И если так, то нападение состоится здесь исейчас.

Еще более острый страх пронзил меня, как только в поле зрения показался трофейный хольк. Хотя пушки с него не снимали, но сейчас на корабле нет ни стрельцов —

Но теперь поморам придется срочно спасаться бегством по направлении к Невскому устью… Только справятся ли они сейчас с кораблем?

Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы заорать «к оружию»! Но тут мое внимание привлекли лодки, что кажутся на расстоянии столь крошечными… Не сразу, но я зацепился взглядом за какое-то странное движение вдоль бортов. И только после до меня дошло, что это ряды весел, синхронно опускающихся в воду.

— Никакие это не лодки, паря. Это ж струги! Казачьи струги… Выходит, взяли наши корабль! Атаман Черкашенин еще один корабль взял, братцы!

— ДА-А-А-А!!!

Ответом на мой крик послужил восторженный вопль ватажников и ратников, уже бросившихся за оружием…

— Ну, друже, рассказывай!

Я с радостью обнял словно сияющего изнутри атамана, крепко сжавшего меня в ответных объятьях:

— Да что рассказывать, друже⁈ Все, как ты и говорил! Островов в заливе оказалось бесчисленное множество! Есть, где устроить засаду и развернуться…

Мне осталось лишь согласно кивнуть. Честно говоря, я не настолько хорошо знал местную географию — но многочисленные острова Выборгского залива упоминали лоцманы. А дальше все просто! Любые пираты, хоть донские казаки, хоть знаменитые карибские головорезы, начинали одинаково — с засад на небольших суденышках, вроде стругов. И на Карибах пираты повторяли казачью тактику точь в точь: готовили засаду у островов вблизи оживленных маршрутов — и ждали наиболее удобную добычу. А дождавшись, преследовали её до самой ночи на грани видимости… И, наконец, ночью корсары догоняли жертву на веслах — после чего брали на абордаж.

Это уже потом каперы начнут ходить на трофейных галеонах и фрегатах…

Между тем, Даниил продолжил рассказывать, активно жестикулируя от переполняющих его чувств — всё-таки охота на море атаману в новинку:

— Рыбаков местных, правда, пришлось ловить… А самых непонятливых и шустрых отправить на дно морское — но дело того стоило! Струги вытащили на берег с полуденной стороны; где в камышах схоронили, где под сень деревьев спрятали… Ждать-то пришлось всего пару дней — как раз все оселедцы, что у рыбаков взяли, успели поснедать. Я уж думал, что придется и самим уже промышлять ловом — и тут корабль! Да какой!

Даниил, все также широко улыбаясь, указал рукой на одномачтовое судно с косыми парусами — а я едва смог сдержать легкий вздох разочарования… Как-то издали судно показалось мне чуть более крупным и основательным, что ли. Увы, кораблик меньше даже холька — и размерами превосходить казачий струг от силы в два раза. Мачта с парой косых и одним прямоугольным парусом заявлена в единственном числе — а ведь обилие парусов и сбило меня с толку… И квартердека нет — но, в отличие от стругов, имеется хотя бы палуба и трюм.

— Пытался уйти — или драться?

Явно довольный собой атаман (ну еще бы — первый удачный абордаж!) лишь отрицательно махнул головой:

— Нет. На нем нет даже пушек — хотя у команды и было при себе несколько пищалей… Но увидев, сколько стругов устремились вдогонку, свеи да чухонцы драться не решились. А на одних парусах им уйти не удалось — мы тоже мачты поставили, да на веслах разогнались куда быстрее!

— Понял, понял… Что с командой?

Даниил только пожал плечами — одновременно с тем вскинув изогнутые полумесяцем брови:

— А что с командой? Свеи и сейчас на корабле — разве что под присмотром казаков.

— Так… А груз? Каков был груз?

— Да оселедец там соленый в бочках… Неплохая рыбка — только вот жирка еще не нагуляла**.

— Жирок-то дело наживное… Ну, с победой, друже, с победой!

Легонько хлопнув товарища по плечу, я широким жестом пригласил его подниматься к крепости — но сам вновь зацепился взглядом за торговую посудину… Не фрегат, конечно, и даже не бриг — но не столь уж и плохое судно, если подумать. Ежели поставить несколько вертлюг вдоль бортов, закрепить в них тюфяки — а корму чуть нарастить… Как турами гуляй-города — чтобы разместить там стрельцов с гаковницами! То ведь получится не такое уж и слабенькое абордажное судно.

Вот на хольке я планирую разместить хотя бы дюжину стрельцов с затинными пищалями — и абордажную команду из тридцати казаков с аркебузами… А на новое судно можно посадить хотя бы одну ватагу вятчан да десяток стрельцов. Немного, конечно — и совокупная артиллерийская мощь оставляет желать лучшего… На хольке помимо пары фальконетов имеется лишь четыре пушки средних размеров — но все они разных калибров! Если стрелять картечью — ничего страшного, но если палить ядрами… То к каждой пушке свои ядра — причем к двум из них, как раз наиболее мощных, этих ядер осталось всего-то по пять штук! Когда пушкарский голова Даниил впервые поднялся на борт холька и осмотрел орудия, он натурально за голову схватился… Впрочем, ядра нам обещали отлить в Невском устье — но кроме гаковниц и тюфяков, второй кораблик мне вооружить просто нечем.

С другой стороны — если свеи в Финском заливе настолько уверены в себе, что выходят в море вообще без артиллерийского вооружения! А «боевые» корабли их оснащены горсткой орудий совершенно разных калибров… В общем, вряд ли Карстен Роде настолько далеко заходил на восток со своей эскадрой.

А значит, у нас есть неплохие шансы увеличить счет где-нибудь в районе Гельсингфорса — где нам может попасться не только рыбацкий «баркас», а хотя бы и еще один хольк. Про каравеллу, впрочем, лучше даже не загадывать… Но ведь чем больше судов я смогу собрать под свою руку — тем лучше, разве не так⁈

И потом — встревоженные пиратскими рейдами торговцы вполне могут повлиять и на шведского короля… Карстен Роде, если мне память не изменяет, навел на Балтике шороха в свое время! Хотя и пиратствовал всего лишь год. Но если мы сумеем парализовать вражеское судоходство в Финском заливе, а затем хорошенько так «погуляем» у берегов самой Швеции — тогда, быть может, Юхан Третий будет «лояльнее» на переговорах с Иоанном Васильевичем?

Все может быть… Но нам еще нужно время — команды натаскать, да хоть со срубами дело закончить. Так, чтобы полностью замкнуть контур будущей крепости — и чтобы Матвею Ивановича осталось лишь землю поверху насыпать… А заодно пустить поверху небольшую деревянную стенку иль плетень

В общем, месяц-полтора мы еще на Котлине провозимся… А вот потом в рейд.

* Никита знает имя — но даже близко не помнит, в каком веке жил Себастьен Ле Претр де Вобан, с личностью которого ассоциируется строительство звездно-бастионных крепостей.

Однако же на самом деле Вобан жил во второй половине семнадцатого столети я . И хотя бастионные крепости начали строить еще в пятнадцатом веке—но некоторые инженерные решения, что рассчитывает воплотить при строительстве Никита, будут в новинку не только для русского оборонительного зодчества…

** Шведский Выборг стал первым крупным центром добычи салаки (балтийской сельди) в Финском заливе. Наравне с пушниной и лесом это был один из ключевых экспортных товаров Выборга в шестнадцатом веке.

В тоже время импорт был дольно жестко завязан на торговл ю с Россией — ибо Выборг являлся ближайшим к Неве шведским портом. Причем торговля с русскими купцами могла вестись и в период открытых конфликтов — контрабанду никто не отменял, а из Невского устья до Выборга умудрялись добраться даже на лодках! Впрочем, под «лодками» наверняка понимаются именно струги и небольшие ладьи…

Глава 6

…Качка.

Первое ощущение после пробуждения — мерная, лёгкая качка, что ощущается всем телом и даже немного убаюкивает… Но уснуть из-за бьющих в лицо лучей солнца просто невозможно. Прерогатива капитана и старших офицеров — спать в каюте с настоящим окном! Точнее окнами, их тут всего три штуки, стоящих в ряд… И да, они полноценно застекленные — что для Руси в настоящий момент является большой редкость. В Москве, к примеру, чаще используется слюда. Да и то, в дворянских да купеческих теремах! А тут такое богатство… В шестнадцатом веке вроде бы Венеция являлась центром стеклоделия — и вот интересно даже, в моей каюте действительно установлено знаменитое «муранское» стекло?

Поднявшись с лежака, я не отказал себе в лёгкой прихоти подойти к центральному окну, легонько коснуться мутноватого стекла — все же вряд ли венецианского… И посмотреть на море, бирюзовые волны которого легонько бьются в борт холька «Елец».

Есть такая рыбка на Руси из семейства карповых. А ещё одноименный водоём — небольшая речка, впадающая в приток Дона, в Быструю Сосну… И носящий точно такое же имя родной мне город — из той ещё, прошлой жизни.

Сейчас-то Ельца нет и в помине — после разорения Тамерланом город-крепость возродится лишь в самом конце шестнадцатого века…

Легкая ностальгия о прошлой жизни (в которой меня, впрочем, всерьёз ничего не держало) подтолкнула дать кораблю привычное мне, но не слишком поэтичное название. Впрочем, команде оно понравилось, а я… Я впервые вышел на «Ельце» в открытое море.

Чтобы к концу первого же дня плавания почувствовать себя совершенно крошечной песчинкой на просторах неподвластной человеку стихии!

И совершенно неважно, что идём мы вблизи берега, не теряя сушу из вида — и что курсируем в водах небольшого, казалось бы, Финского залива. Это он на карте небольшой — а отойди от берега чуть подальше и потеряй его из вида, как почувствуешь себя совершено одиноким и беспомощным среди бескрайних вод, что кажутся совершенно бесконечными!

А ведь это мы ещё в непогоду не попадали — не говоря уже о штормах…

— Уже поднялся?

Я обернулся. Неужели я так крепко задумался, завороженный морской гладью — что даже не услышал скрипа двери? В проёме замер помор Даниил, командир пушкарей, второе лицо после капитана… Коим является его дальний родич — помор Михайло Селянин. Последний ранее водил кочи, и довольно шустро освоил управление хольком, набрав себе команду из знакомых матросов-поморов.

А я? А я при нем цельный адмирал — раз уж мы вышли в поход на двух кораблях…

Последний месяц прошёл в активных приготовлениях к дальнему походу — и рейдах к Выборгу, что попеременно совершали ватаги ушкуйников и казаков. Вятчане захватили ещё одного торговца с грузом рыбы и меха, а также крупное рыболовецкое суденышко навроде баркаса (это если я хоть немного понимаю названия кораблей). А вот казаки… Донцам повезло напороться на курсирующую в заливе боевую галеру свеев.

Вряд ли шведы хватились ушедших в плавание торговцев — скорее всего, слухи просочились в Выборг вместе с рыбаками, сумевшими уйти от преследования вятчан, или просто заметивших «москитную флотилию» наших стругов…

Бой вышел жаркий — с полноценной перестрелкой и абордажем! Галера вела огонь из носовых орудий, разбив два струга на сближении — а вдоль бортов палили из мушкетов шведские солдаты. Так что и потери мы понесли немалые — только убитвыми и утонувшими тридцать человек! Да ещё десятка два раненых в большей или меньшей степени… Неудивительно, что во время абордажа рассвирепевшие донцы буквально смели шведов, не оставив в живых ни одного солдата!

Зато там же, на галерах, нашлись и наши военнопленные, коих посадили не весла. Несколько стрельцов и поморов из экипажей Карстена Роде! Оказалось, что их захватили ещё до ареста царского корсара — в бою на Борнхольме, где Роде догадался сбывать груз, награбленный же у шведов. Свеи пригнали свои суда и блокировали большую часть каперской флотилии… Принудив их сдаться огнём и с берега, и с моря. Тогда ушёл лишь Карстен и пара его подручных — остальных взяли в плен и посадили на галеры…

Да, выручить своих было хорошо, а вот потери казаков оказались чрезвычайно большими — для отряда всего-то в две сотни человек! Рейды в сторону Выборга я пока запретил — раз уж отправили боевой корабль на патрулирование, то положение с морским рвзбоем местный комендант счел самым серьёзным. Правда, со слов освобожденных в порту Выборга боевых судов больше нет — но это ведь только пока нет! Отправят гонца в Гельсингфорс, и явится эскадра уже из трех или пяти судов… Т

И тогда нашим точно мало не покажется.

А с другой стороны — теперь, после пропажи боевой галеры, купцы или не осмелятся выйти в море, или же выйдут только караваном, постаравшись как можно сильнее вооружиться…

Посовещавшись со старшими командирами, мы решили выйти в рейд лишь на двух судах. Рыбацкий баркас при всем желании невозможно использовать как боевой корабль — разве что как судно разведки, что не вызовет опасений и подозрительности… На втором торговце, что сами пленные шведы именуют «буером», команду подготовить мы уже просто не успели. А галеру коллигеальным решением оставили на Котлине —

Но суть-то в том, что вскоре уже должен прийти корабль с провиантом для шведской заставы — и галера потребуется для его перехвата, это с одной стороны. А с другой — три орудия галеры с солидным запасом ядер при случае кратно усилят гарнизон крепости, стены которой уже начали засыпать землёй…

Я бодро кивнул товарищу в ответ:

— Конечно поднялся! Денёк-то солнечный намечается, верно?

Даниил, однако, как-то необычно хищно и жёстко усмехнулся:

— Солнечный, солнечный… И не только. Паруса по левую руку, в море!

Последние слова помора заставили меня аж подпрыгнуть на месте:

— Один корабль, два?

— Вроде один…

— Ладно… Ладно! Разворачиваемся к нему, попробуем разыграть погоню!

Меня всего аж затрясло от возбуждения. Накинув на плечи тягиляй и облачившись в кирасу, а также перекинув через плечо перевязь с пистолями и закрепив на поясе парные клинки (саблю и кинжал), я поспешил выбраться из каюты — буквально взлетев на квартердек!

— Михайло, разворачивай! Курс на шведский корабль!

Капитан лишь сухо кивнул — в то время как я принялся напряженно вглядываться в сторону открытого моря… Увы, сколько у неизвестного судна матчт, и каковы его размеры, на такой дистанции разобрать сложно — а подзорной трубы, неизменного атрибута пиратских капитанов, у меня нет. И судя по распросам пленных, а также бывших каперов Роде, оптика пока ещё не успела проникнуть на море*.

Зато понял я и другое — при повороте на северо-запад, мы поймаем ветер не только косыми «латинскими», но и всеми парусами холька! И, если идущее встречным курсом судно не начнёт бегства, у нас есть все шансы с ним сблизиться… А там или уйти в сторону, подняв шведский флаг (если враг окажется кратно сильнее), или же рискнем рвануть на абордаж.

Первый настоящий в моей жизни абордаж!

Осталось лишь только понять, стоит ли нам разыгрывать погоню за идущим впереди буером? По идее два наших судна можно принять за торговца — и корабль сопровождения… Что не должно вызывать у встречных особых подозрений.

Но обсуждался также и сценарий преследования — на случай, если мы встретим боевой вражеский корабль. В этом случае мы надеялись изобразить погоню пирата за торговцем, чтобы швед подпустил буер поближе, закрывая его от «разбойника» — и чтобы абордажная команда последнего успела бы беспрепятственно высадиться на борт врага!

Вот только подобная подстава вряд ли проканает, если шведы успели заметить вполне мирный конвой в лице двух наших кораблей…

Однако прежде, чем я решился бы наконец, принять хоть какое-то внятное решение, вставший справа Даниил негромко произнёс:

— А он ведь в нашу сторону заворачивает… Значит, военное судно, будет досматривать.

— Что же, пусть досматривает… Стрельцы! Зарядить затинные пищали и мушкеты, подняться на квартердек — и спрятаться за фальшбортом!

Некоторые известные мне словечки из морской терминологии я понемногу внедряю в обиход — так что стрельцы Гюргия поняли мою команду прекрасно.

— Даниил, пушечные порты до поры не открывать — но тюфяки на палубе зарядить картечью. Только при сближении пусть твои орелики также за фальшбортом схоронятся для верности…

Помор молча кивнул, двинувшись в сторону лестницы-трапа, ведущей на палубу — а я уже возвысил голос:

— Абордажная команда — облачиться в брони и приготовить пищали да пистоли к бою! Но спускаемся в трюм, на палубе не отсвечиваем… И без моей команды не высовываться! Боцман!

На мой крик обернулся кряжистый помор Иван Харитонович, обратив в мою сторону красное, обветренное ещё в Белом море лицо:

— Поднять шведский флаг! И придержи матросов! Поморам в драку лезть только в случае крайней нужды… Без вас, братцы, нам с «Ельцом» не управиться!

Боцман, отвечающий за матросов, согласно, энергично кивнул — после чего заорал во всю мощь луженой глотки:

— Все слышали? Топоры и ножи за пояс, без нужды в драку не лезть!

— Спаси и сохрани нас, милосердный Господи…

Последние слова — негромко, но отчётливо раздавшиеся вдруг слева, заставили меня невольно вздрогнуть. До того чуждо они прозвучали на корабле, охваченном радостным, восторженным предвкушением… Я обернулся к капитану, ответившему мне совершенно спокойным, рассудительным взглядом — и в глазах честного и прямого, как меч, помора я вдруг отчётливо прочитал тревогу. Не страх боя или смерти, нет — именно тревогу, тревогу за результат абордажа и жизни людей, коих Михайло Селянин знает уже много-много лет… Для него грядущая схватка есть не первый боевой опыт и желанный успех — для него это лишь испытание, что необходимо пройти.

Испытание, провал которого означает гибель…

Невольно я почувствовал какую-то странную и неуместную сейчас вину — словно совершенно бессмысленно рискую жизнями людей, для собственной славы и потехи! И, едва разлепив внезапно пересохшие губы, я негромко заметил:

— Не для личной же наживы идём грабить. Волю государеву исполняем, врага бьём.

— То знаю. Но разве Божья помощь в брани не потребна?

Михайло Иванович человек очень набожный — в правильном смысле этого слова, без всякого лицемерия. Как, впрочем, и большинство поморов — и многие казаки… С одной стороны, такое время — для большинства русских людей вера есть не что-то абстрактно-теологическое и далёкое от обычного человека, нет. Вера для них — фундамент духовной жизни, да и жизни в общем, она определяет их модель поведения и является морально-нравственным ориентиром. И знаете что? А мне местные ребята нравятся куда больше моих современников — потому как они честнее и отзывчивее, и порядочнее в большинстве своём. Они открыты и бесхитростны… И я уверен — окажись простые русские мужики из шестнадцатого века на той самой остановке, где я в одиночку сцепился с шакальем из мигрантов… Они бы не прошли мимо.

Они бы пришли на помощь…

А сейчас я просто понял то, о чем говорит капитан. Не бывший особо набожным в прошлом (хотя атеистом никогда не являлся), я и сам все чаще обращаюсь к молитве — пусть только в самые трудные мгновения… Но для меня и это большой погресс!

— Экипаж, тихо!!! Капитан читает молитву! Михайло Иванович…

Селянин благодарно, с достоинством кивнул:

— Отче наш…

Боцман мгновенно подхватил не столь и громкий, хотя сильный голос капитана — и за ним уже вся команда

— Ижи еси на Небесех!

…По мере приближения свейского судна, в груди моей постепенно холодеет. Корабль, судя по всему, военный: вдоль бортов заметны орудийные стволы — не один и не два. Причем торчат они как и на верхней палубе, так и вторым рядом в хвосте снизу. В то время как у нашего холька орудийная «палуба» находиться внизу-сзади под квартердеком, и совмещена с трюмом… Ограниченным «вторым дном». Под ним ещё есть немного пространства до днища, заполненного балластом — но в целом, конечно, бардак. Никогда бы не подумал, что пушечные порты могут быть разбросаны хаотично, на разном расстоянии друг от друга!

А мешки с порохом будут соседствовать с гамаками команды и бочками с солониной…

Впрочем, все это можно объяснить тем, что наше изначально купеческое судно шведы переделали в боевое. А вот навстречу нам идёт довольно низкий трехмачтовый корабль с косыми парусами — и снующими по палубе моряками, сжимающими в руках мушкеты и короткие абордажные сабли. Флаг-то вроде шведский — но если мне зрение не изменяет, то неизвестные моряки облачены кто во что горазд и даже отдалённо не похожи на королевских солдат.

Но особо красноречиво выглядит толстенные такие «гарпуны» с прекрепленными к древку канатами — что вставлены прямо в стволы фальконетов на фальшборте. И интуиция подсказывает мне, что последние предназначены вовсе не для китобойного промысла…

Словно подслушав мои мысли, поднявшийся на квартердек Даниил сухо заметил:

— Не иначе как кирки для пролома бортов… Выстреливает такая гадина в борт, прошибает его — и застревает в проломе. А потом можно подтащить к себе загарпуненый корабль воротом…

— А у нас почему таких нет?

— А у нас таких нет, потому как королевские моряки к разбою в открытом море непривычны… Эти же ребята — головорезы явно бывалые.

— Хм… Так может, это даны? Как те каперы, что Карстену служили?

Но помор только языком цокнул, недоверчиво вскинув бровь:

— То вряд ли. Каперы данов у Борнхольма нашли бы добычу — а эти слишком далеко ушли на восход. Нет, на таких судах свеи наших купцов добывали…

— Допустим. Тогда почему к нам пристали? Мы же не на ладьях идем — и флаг у нас шведский.

Однако артиллерист лишь равнодушно пожал плечами:

— Дык а я почём знаю? Может, заметили, что мы к ним повернули — теперь вот спросят, с чего бы… Может, «помощь» какая нужна? А заодно высадят команду, трюм осмотреть. Что понравится, себе загребут, а там и дальше поплывут. Хотя… Хотя новгородский купец в море теперь гость редкий. Такие живчики вполне могут своих же свеев на меч взять — да на корм рыбам пустить, раз другой добычи не найдётся.

— Понятно…

И стоило лишь нам с Даниилом закончить столь познавательную беседу, как впереди грохнула пушка-фальконет — с носа неизвестного корабля. Я мгновенно напрягся, готовый уже приказать повернуться бортом — и открыть артиллерийский огонь с нижней палубы! Но Даниил, положив руку мне на плечо, с неприязнью процедил:

— Холостой… Требуют причалить и пустить команду на досмотр.

— Слушай — ну а ты-то откуда все это знаешь⁈

Помор немного помолчал, помялся — а потом нехотя сознался:

— Я был в команде Карстена в первых двух его плаваниях. Но когда сошли на берег в Нарве, закусился я с одним урманином… Звали его Ханс Дитрихсен — корсар лихой, да человек подлый. Ну я ему, стало быть, в морду сунул разок-другой, он за шпагу — а я за топор… Тут правда, нас разняли — а Роде после попёр меня из экипажа.

Сменив тон, пушкарь добавил с печальным вздохом:

— Тот ещё подлец был, скажу я тебе! Разбойник и душегуб, клейма ставить негде — хотя смелый и хитрован, тут не отнять. Но человека живота лишить ему было все равно, что кружку водицы испить… И грабил он хоть под каперской грамотой Государя — но нападал на всех, кто встречался ему ради наживы. И всю ту наживу по большей части складывал себе в карман…

Так вот оно что! У меня аж глаза на лоб полезли от удивления — но Даниил, выговорившись, весь побагровел, словно от стыда. Я, правда, ничего постыдного в его речах не услышал — но мало ли? Человек молчал ранее — значит, не хотел вспоминать изгнание из команды или конфликт с норвежцем. Возможно, что и урманин крепко приложился по лицу нашего «цейхмейстера».

А может, все глубже и страшнее? И Даниил не желает вспоминать расправы каперов над пленными — свидетелем и невольным соучастником которых стал сам помор?

Между тем, последний негромко добавил:

— Хотят ли они нас досмотреть, или пустить на корм рыбам — но не будет лучшего момента для абордажа, чем когда мы притремся к свеям бортом, а они кинут трап между судов.

Я согласно кивнул:

— Так и сделаем! Михайло Иванович, бери левее — встанем к свею левым бортом. А с правого пусть вятчане причалят…

Селянин молча кивнул, и чуть докрутил штурвал. После чего хольк, безропотно повинуясь этому легкому со стороны движению, пошёл на сближение со свеями…

*Подзорные трубы появились на море лишь в начале семнадцатого века. По одной из версий первый рабочий образец собрал сам Галилео Галилей в 1609 году. Хотя ровно за 100 лет до того Леонардо да Винчи уже представил чертежи «зрительной трубы» — тогда, впрочем, не нашедшей интереса у моряков и вояк.

Глава 7

Шведское судно приближается к хольку с неумолимостью штормовой волны, накатывающей на берег. Теперь я уже вполне отчетливо могу оценить размеры «пинка» — именно так охарактеризовал его Даниил, теперь нервно тискающий боек секиры… Нервничает! Так и я нервничаю, чего скрывать?

Кстати, со слов помора, именно на пинке начинал свой боевой путь Карстен Роде…

Вот только корабль царского корсара был поменьше, да и команда его была около трех-четырех десятков пиратов. Встреченное же нами судно лишь немного ниже холька по линии борта — однако оно длиннее, и на палубе торчит не менее полусотни вояк! Внутренне холодея, я быстро окинул взглядом мачты вражеского судна — но «корзины» для дозорного-юнги, иначе именуемой «воронье гнездо», не заметил. Что удивительно, вантами (веревочными корабельными лестницами) обустроена лишь дальняя от нас мачта на самом квартердеке; если не ошибаюсь, это бизань-мачта… Так вот на ней все же есть площадка для дозорного

Как и ванты… Запоздалый страх, что матросы на мачтах вражеского судна разглядят засевших за фальшбортом стрельцов и пушкарей, отпустил также быстро, как и накатил. Пронесло… Хотя у нас самих ванты заняты поморами — коих я решил поберечь от схватки, спрятав на самый верх. Задним числом, правда, пришла дельная мысль: вооружив поморов аркебузами, я получил бы преимущество в огневой мощи — ведь они стреляли бы сверху вниз!

Но с другой стороны — как матросам управляться с фитильными пищалями на веревочных лестницах, да без страховки? Ежели только на реях засесть (поперечном мачте брусе, удерживающим полотнище паруса), да спиной к мачте — чтобы не сбросило отдачей вниз…

Но у нас хотя бы есть реи простых прямоугольных парусов. На пинке же все паруса косые — и брусы рей скошены под углом… А в общем-то, мне просто повезло, что на мачтах пирата не оказалось дозорных! Очень крупно повезло… В следующей же раз не повезет — так что нужно все хорошенько продумать, и продумать заранее.

Правда, прятать стрельцов на квартердеке еще сложнее, чем пушкарей за фальшбортом палубы… Но чтобы ратников Гюргия не разглядели с борта вражеского корабля, мы с Даниилом стоим на квартердеке плечом к плечу — закрывая пищальников живой стеной. Благо, что у цейхмейстера нашего плечи — косая сажень!

Он и в одиночку закрыл бы собой всю стрелецкую дюжину…

— Страшно тебе, Данила?

Помор машинально огладил круглую защитную пластину на груди, украшенную рельефным изображением львиной морды с пушкой во рту– ее называют «аламом». После чего голова артиллеристов совершенно спокойно ответил:

— Еще как.

— Вот и мне страшно…

Быстро оглянувшись назад, я нашел взглядом буер Ильи. Ватажный голова стал капитаном вспомогательного судна — настояв, чтобы вятчане целиком сформировали его команду. И в этом был свой резон — именно отряд «матросов»-поморов, назначенных в мое «войско», был самой малой его частью. В то время как ушкуйники-вятчане — самой многочисленной… И потому я согласился. Ведь такое решение разом подняло боеспособность абордажной команды «Ошкуя» — именно так незамысловато назвали его вятчане.

Не иначе как в память о былой славе речных разбойников из Хлынова!

Так вот, «Ошкуй» держится вслед за нами на расстоянии, не превышающем выстрел мушкета. Именно этот порядок мы обговорили заранее, еще перед выходом в море… Если не разыгрываем погони, условным сигналом который был бы холостой выстрел тюфяка — то второй корабль держится за кормой «Ельца» на небольшой дистанции.

Чтобы после, с началом абордажа, подойти к открытому борту вражеского судна в самый разгар боя…

— Понимаешь, что кричат?

Только что с квартердека пирата раздался сильный, громогласный крик; рубленные, едва ли не лающие слова чем-то напомнили мне немецкий язык. Но одновременно с тем, подсознательно навеяли ассоциации о викингах из фильма «Русь изначальная»… Прочем, шведские пираты на них вполне похожи. Поголовно русые или блондины, да с голубыми глазами — они громко и радостно заржали, заслышав крик капитана. Что-то видать, оскорбительное бросил, с издевкой… Но помор только головой покачал — после чего сдавленным от напряжения голосом добавил:

— Подними руку. Вроде как соглашаешься.

— Сейчас…

Прислушавшись к совету пушкаря, я вскинул правую руку в приветственном жесте — и даже помахал ей, вызвав лишь еще один взрыв хохота на палубе пирата. Впрочем, гогочут там не все. Вон, например, стрелки с мушкетами, столпившись на квартердеке пинка, сосредоточенно раздувают тлеющие фитили…

— Гюргий, слышишь меня?

— Да, Микита.

Старый товарищ по десятку — и ветеран Молодей, когда-то спасший мои разбитые в мясо ноги — отвечает так же сдавленно, как и помор. И куда только улетучился весь наш боевой задор — охвативший команду при виде парусов на горизонте⁈

— Первый залп из простых пищалей. Бейте по квартердеку, там вражеские мушкетеры… Знаю, что без сошек отдача сильная — так что цельтесь в ноги, тогда попадете в живот или грудь.

Или в голову… Если повезет.

— Понял.

— Хорошо, что понял… Михайло Иванович — а вы, как начнется, уж не сочтите за труд, ложитесь прямо на палубу, за штурвалом! Без капитана нам судно не увести…

Ответа Селянина, впрочем, я уже не расслышал. Наши судно поравнялось носом со свеем — а затем начало проходить бортом вдоль борта пинка…

— Спустись паруса!

Наверное, именно эта команда раздалась сейчас и на вражеском корабле — потому как на пинке также заскрипели канаты, а реи быстро устремились вниз… И еще одна команда противника — властная и жесткая, оборвавшая на палубе пирата всякий смех. Впрочем, шведы скалятся теперь уже хищно, в предвкушении — и голубые глаза их горят торжествующими, злобными огоньками…

Готовятся к абордажу, не иначе.

Я оказался совершенно прав. Едва нос пирата поравнялся с нашим квартердеком, как на пинке послышался еще один резкий, рубленный приказ — и в воздух взвились абордажные кошки! Мгновенно цепляясь за планширь нашего фальшборта…

И в этот же самый миг кто-то из моих пушкарей, схоронившихся у заряженных тюфяков, неловко дернулся. Видимо, абордажный крюк вцепился в борт совсем рядом, а то и задел тело ратника… Но это движение заметили на квартердеке шведа — потому как напряженную тишину вдруг разрезала знакомая уже команда:

— Йер фюр!

— Гюргий, пора!

Я судорожно рванул помора вниз — понимая, впрочем, что не успеваем… Ибо с вражеского корабля уже ударил залп! Вот только целили шведы вдоль борта, в наших пушкарей… И одновременно с тем, практически слитно с мушкетами грохнули фальконеты пинка — картечь которого ударила в фальшборт холька, вырывая из него куски дерева!

И еще чего-то красного — что разлетелось рваными ошметками по палубе Ельца…

— Пали-и-и!

Над головой гулко грохнул залп дюжины стрельцов… Но грохот сей тотчас потонул в отчаянном реве пиратов — уже рванувших на абордаж по мосткам-трапам, мгновенно переброшенным с пинка!

— А-А-А-А-А!!!

— Казаки, пора!

Вскочив с колен, я бросился вниз по сходням, ведущим с квартердека на палубу — и одновременно с тем в гущу свеев на пинке ударила картечь тюфяка! Всего одного из четырех — однако отчаянный вой покалеченных больно резанул по ушам… Уцелей бы остальные пушкари, нам бы и драться не пришлось!

Но заметили их — слишком рано заметили…

И словно вдогонку, с квартердека ударил второй залп стрельцов — резанувших из гаковниц. И снова по палубе шведа… Еще один удар сердца — и вот уже каменный дроб, леденя душу, засвистел

Но не менее дюжины пиратов уже проскочили на палубу холька абордажными трапами… И навстречу мне метнулся первый из свеев, замахиваясь абордажным топором.

— Жри!

Выхватив пистоль, я разрядил его в ощерившееся лицо крепкого детины, яростно сверкающего глазами. Еще и секира в мускулистой руке… Натурально же викинг! Аж страшно стало… А вот удар сабли второго свея мне пришлось принять на лезвие татарского шамшира. Этот пират оказался довольно низким и щуплым — словно карикатура на первого противника… Наши клинки словно вгрызлись друг в друга — не расцепишь. И я, безуспешно рванув саблю на себя, тут же врезался плечом в шведа, оттеснив его к фальшборту… После чего инстинктивно впечатал рукоять пистоля в его голову.

Открытую голову… А потом ударил еще раз, и еще — целя в висок. Рукоять рейтарского пистоля венчает противовес-«яблоко» — что внушительным размером напоминает навершие булавы. Так что после третьего удара противник рухнул наземь с проломленным черепом… А меня буквально отшвырнуло назад — ибо в грудину врезались ноги пирата, перемахнувшего через борт на канате!

— Тварина…

— Швайн!

Кираса защитила меня от удара, но толчок вышел сильным. Меня столь тяжело бросило на доски палубы, что пальцы невольно выпустили рукоять сабли… В то время как швед (или немец в пиратской команде?) уже вскинул короткий и широкий тесак — надеясь добить меня одним ударом!

В такие мгновение срабатывают лишь рефлексы и инстинкты. Не будь позади Молодей и Лоде (и короткого боя в капитанской каюте холька!), я бы наверняка растерялся… И погиб. Но сейчас, при виде взлетевшего над головой клинка, я не «застекленел» — а быстро рванул второй пистоль из кобуры!

Впрочем, выстрел его грохнул, когда тесак уже полетел вниз…

Отчаянным рывком я все же уклонился от удара — но сверху на меня рухнул хрипящий противник, заливая кровью из широкой раны… Ненависть к врагу (и брезгливость!) в этот миг достигли своего пика! Яростно сбросив с себя раненого, я схватился за рукоять упавшего на палубу тесака — и едва распрямившись, обрушил его на затылок пирата, сцепившегося с казаком… Свей бездыханно рухнул вниз — а донец, благодарно кивнув мне, тотчас рванул к следующему противнику.

В то время как я прижался спиной к стенке собственной каюты…

На палубе царит форменный хаос — в котором мало что можно разобрать сквозь густые клубы дыма; он также забивает нос и саднит горло, отчего я невольно закашлялся… Поднявшись из трюма, донцы стреляют — и много стреляют! Сперва казачки разрядили аркебузы — а затем в ход пошли трофейные пистоли, доставшиеся им от рейтар… К тому же мои абордажники облачены в кирасы — и являются отменными рубаками сами со себе. Так что сабли их куда чаще находят цель…

Пусть и короткие, абордажные клинки свеев удобней в ближнем бою.

Обагрившись красным, хаотично мелькают сабли и тесаки, с лязгом сшибаясь под яростные крики противников — но казаки уверенно теснят шведов за счет большего числа и лучшей выучки. Так, ближний ко мне казак умело перекрылся саблей от рубящего удара — и вражеский клинок словно соскользнул по ее лезвию вниз… А мой абордажник рубанул в ответ с протягом, наискосок через корпус свея! Другой же донец просто нырнул под летящий к шее тесак — чтобы легким, скользящим движением полоснуть саблей навстречу, по животу пирата… А третий встретил удар топора на ствол пищали — и хотя аркебузу рвануло из цепких рук казака, он сумел ее удержать.

Чтобы спустя секунду обрушить массивный деревянный приклад на голову противника…

— Сарынь на кичку!

Боевой клич ватажного головы вятчан раздался уже с пинка. Следовательно, «Ошкуй» подобрался к пирату с правого борта — и Илья повел людей на абордаж… Спустя еще десяток секунд клубы дыма над палубой окончательно развеялись — и на мгновение мне стало дурно. Ибо все пространство под ногами залито кровью, завалено телами свеев — да отсеченными конечностями пиратов. К тому же кислый запах пороховой гари сменил тяжелый смрад парной крови… Среди павших, впрочем, попадаются также наши пушкари и казаки. Но свеев уцелела лишь горстка; пираты прижались спинами к разбитому фальшборту. И стоило одному из них обернуться назад, да увидеть разъяренных вятчан (уже спускающихся в трюм пинка!), как на палубу полетел брошенный свеем клинок.

— Ви зер руп!

— Это они сдаются…

Над самой головой раздался голос невредимого помора — а я вдруг понял, что очень, очень тяжело дышу. Словно загнанная лошадь… Хотя собственное участие в абордажной схватке длилось всего десяток-другой секунд.

— Пусть сдаются. Глядишь, и нам пригодится обменный фонд… Посчитать потери и помочь раненым! Мертвых свеев — за борт!

…Захват пиратского пинка дался недешево — из восьми пушкарей, обслуживающих тюфяки, я потерял пять человек убитых и троих раненых, причем один ранен тяжело. Иными словами, выбыла вся группа… Казаки потеряли пятерых — троих убитых, еще двое раненых. Опять же, поправятся ли, не скрутит людей лихоманка?

Да еще семерых рубак не досчитались уже вятчане…

Груза на пинке не оказалось никакого — от слова «совсем». Ну, если не считать грузом солидный запас пороха, пуль и ядер для пушек, а также парусину и доски для ремонта. Видимо, свей совсем недавно вышел в море на «промысел», и подготовился к поиску основательно! Что, в общем-то, вполне бьется с едва початыми бочонками солонины и пресной воды.

Но сам пинк — разве это не добыча? Как и десяток мушкетов, и множество абордажных клинков да топоров — куда более удобных в тесной палубной рубке!

Нет, добыча хорошая… Но когда смотришь на тела наших ребят, завернутых в парусину и бережно опускаемых в море под короткую, заупокойную молитву капитана, добыча кажется несоизмеримой потерям. И с тяжелой действительностью меня примиряет лишь тот факт, что каждый захваченный нами корабль увеличивает возможности зарождающейся эскадры… Эскадры, способной оказать помощь нашим при захвате Ревеля.

— У вас с Роде… Каждый раз так было?

Я кивком головы показал на очередное тело, бережно спускаемое в море на канатах — на что помор отрицательно махнул головой.

— Нет. Карстен не очень-то любил драться с равным противником… Или противником, способным дать сдачи. Бывало, конечно, захватывали мы и военные суда свеев… Но ведь если царь нанимал Роде

Помор энергично махнул рукой так, словно топором ударил — но после уже чуть спокойнее добавил:

— Впрочем, я даже рад, что Роде попер меня из флотилии. Так бы и сидел сейчас прикованным к веслу на свейской галере… А то бы и рыб кормил в чужих водах.

— Ну, может статься, что тебе все это еще предстоит!

Я невольно усмехнулся, шутливо подмигнув пушкарю — но Даниил очень серьезно ответил:

— Нет,новик… Ты из другого теста. И даже если нас припрет, как некогда Роде на Борнхольме — то ты будешь драться до последнего… И своих не бросишь.

Я едва кивнул, распираемый изнутри вдруг накатившей гордостью — после чего, стараясь не подать виду, задал нейтральный вопрос:

— Вот только как передать приказ в подобной схватке, когда у тебя несколько кораблей? Скажи, Данил — а Роде пытался передавать указания капитанам посредством сигнала из флажков?*

Пушкарь вновь отрицательно махнул головой:

— Нет… В первых рейдах Карстен делил эскадру на отдельные корабли, действующие самостоятельно. Затем, как я слышал, он напал на ганзейский караван из пяти судов тремя собственными кораблями. Но там капитаны наверняка действовали по собственному разумению… Конечно, флажки можно использовать — пока их еще можно разглядеть. Но расстояние и клубы дыма… Нет, только вблизи.

— Понял. Значит, нужно еще что-то думать… Может, звуковые сигналы…

— Это ты о чем, Микита?

— Да вот, думаю — как быть, если враг нагрянет на нас с несколькими кораблями? У нас уже теперь целая эскадра — хольк, пинк, два буера, галера… И еще баркас — да бесчисленное множество стругов. Последние, кстати, можно использовать в качестве брандеров**…

Лицо помора невольно вытянулось:

— А это еще что такое⁈

— А это… Это, друг мой, будет очень неприятный сюрприз для свейского флота — если враг рискнет подойти к нашему острову. Очень неприятный сюрприз! Только бы государь поскорее прислал нам пушек… Тогда, может, сумеем наладить плавучую батарею***?

— Загадками говоришь, купеческий сын…

Но я уже ничего не ответил помору, крепко погрузившись в собственные мысли.

* Никита сильно забегает вперед. По крайней мере, стандартизация сигналов, подаваемых флажками, относиться ко второй половине семнадцатого века. И очевидно, что подобная система связи стала возможной лишь с появлением оптики на кораблях — пусть даже и такой примитивной, как подзорные трубы.

** Брандер — небольшое вспомогательное судно, набитое горючими материалами или взрывчаткой. Обычно их использовали ночью, подводя к вражескому кораблю под покровом тьмы. Небольшая команда брандера поджигала свой корабль и уходила на лодке. Так что брандерами зачастую пользовались в прибрежных водах… Известны с античности — но пороховые брандеры впервые применили в 1585 году при осаде испанцами Антверпена. Современные водные беспилотники также можно назвать «брандерами».

*** Плавучая батарея — это морская (реже речная) платформа для размещения орудий. Своего хода не имеет и изначально буксировалась гребными судами — но за счет высокой устойчивости способна нести довольно большое число пушек. Появилась в восемнадцатом веке — сперва как артиллерийские «плоты» датчан при осаде Копенгагена в 1700 году, а затем уже «полноценно» при осаде Гибралтара в 1782-м. Изобретателем считается испанский генерал-лейтенант Антонио Барсело.

Глава 8

…Закат.

Я замер у самой полосы прибоя, вслушиваясь в мерный плеск воды — ударяющей в громоздящиеся на берегу, самые тяжёлые и громоздкие валуны, обтесанные морем… И какое-то совершенно незнакомое мне, неизвестное ранее восхищение захватило сердце при виде закатного неба, словно разрезанного надвое багровой полосой.

Что-то смутно знакомое зашевелилось в душе, какой-то отзвук из прошлого… При виде птиц, взметнувшихся над уцелевшим к западу лесом, при порыве ветра, зашелестевшего кронами деревьев. При взгляде на тонкую ещё, прозрачную полоску тумана, встающего над водой… И снова взгляд мой устремляется к небу — царственно величественному и прекрасному, поражающему воображение.*

Я любил смотреть на небо в детстве. Свободном от экрана смартфона или планшета в детстве, когда родители разрешали посидеть у телевизора от силы полчаса — и основной формой досуга были книги да прогулки с друзьями. И мы действительно часто любовались небом, успевая порой узреть какие-то совершенно фантастически красивые мгновения… Например, столбы солнечного цвета, вдруг пронзающими облака в холодную, ненастную погоду — они рассекали тучи словно небесный клинок, направленный вниз прямиком из Царствия Божьего! И тогда возникало по-детски наивное ожидание того, что сквозь эти чудные солнечные лучи на землю спускаются ангелы, предзнаменуя Второе пришествие Иисуса Христа, Сына Божьего. По крайней мере, именно такие ассоциации вызывали подобные картины, очень схожие с замечательными иллюстрациями детской Библии… Увы, мне не хватит таланта описать все их величие и красоту — но увиденное мной в шесть лет ещё зрелище и сегодня стоит перед глазами, стоит лишь вспомнить об этом чудном видении.

А закаты? Мягкие, ласковые закаты, что как кажется, бывают лишь над Русской землёй — покрывая её царственным багрянцем и подсвечивая редкие облака ярко-алым… А загадочное и таинственное звёздное небо в ясную погоду — и сотни, тысячи звезд, усеявшие небосвод⁈

Увы, много лет спустя я уже очень редко поднимал свой взор к небу. А вот сегодня — поднял. И замер, пораженный и восхищенный увиденным… Невольно поймав себя на мысли о том, что ровно такой же прекрасный закат могут видеть сейчас и в Ладоге, и в Новгороде — и наверное, где-то в Твери… А может, даже и в Москве?

И над будущим Ельцом, коему ещё только предстоит возродиться из пепла тамерланового пожарища?

Наверное, так и есть… Хотя это лишь моё предположение. Но чувства родства со всей Русской землёй, восторг перед необъятным — и одновременно с тем сопричастностью этому необъятному! — невольно заполняет душу… Почему-то вдруг подумалось, что именно сейчас и именно в этом миг не только я смотрю на небо, устремив к облакам свой взор. Но и на меня сейчас смотрят откуда-то сверху… Вон, Михайло Иванович говорит, что усопшие также молят Бога за Россию, за нашу общую с ними Родину — одновременно с тем присматривая за потомками в надежде, что

И что пока эти самые потомки обращаются к Богу с молитвой, пока они не отвернулись от Него, Россия будет жить… Может, именно сейчас на меня и обращены их взоры — тех, кто был ранее, но ушёл?

Как знать…

Но пока я здесь созерцаю, в крепости нашей не смолкает стук топопов — поморы под началом Селянина ставят церковью. Для поморов и стрельцов — постройка обязательная, жизненно необходимая… Так, словно будущий храм примирит небо и землю над только что законченной на Котлине «твердыней».

Впрочем, я не в претензии, пусть ставят. Лето пока ещё не перевалило за половину, и времени поставить зимние жилища в виде крепких внутренних казарм у нас есть… А пока можно хоть немного перевести дух — наблюдая за тем, как воды Финского залива бьют в прибрежные камни.

И вновь я погружаюсь в задумчивое созерцание — отстранённо размышляя над тем, что эти самые булыжники стояли здесь и тогда, когда ладьи Рюрика и его варягов-ободритов впервые шли в Ладогу. И также мимо них проходили драккары урман, явившихся на зов князя Владимира — добывать для него Киевский престол… Здесь же проходили когги ярла Бергера, желавшего ударить на Новгород вместе с немецкими крестоносцами! И также мимо них прошла судовая рать новгородских ушкуйников, собравшихся в ответный проход на свеев — «добывать» Сигтуну…

Преданья старины глубокой, убеленные сединой полулегендарные былины… Впрочем, пройдёт ещё лет так четыреста пятьдесят, и седой, «былинной» стариной для моих современников станут и «Грозные годы» Иоанна Васильевича. Но вот что важно — и тогда, при Рюрике, и при Владимире Красное Солнышко, и при Александре Невском, далёком его потомке… И сейчас, при Иоанне Васильевиче, прямом наследнике Невского — и через те самые четыреста пятьдесят лет!

Все это время Котлин будет Русской землёй, одним из самых западных её форпостов… Причём про форпост ныне — это уже буквально.

Оборачиваясь к возведенной на холме крепости, я испытываю лишь глубокое удовлетворение — и одновременно с тем чувство невольной гордости. Небывалая ещё для Руси, полностью бастионная крепость готова! Разве что равелин осталось возвести, для прикрытия ворот… Но все равно результат впечатляет.

Особенно если вспомнить, что на работах в последнее время было задействовано от половины, до трети личного состава…

В то время как остальные вышли в море.

После того, как мы захватили пиратский пинк, прошёл месяц — за время которого нам удалось совершить ещё один рейд к Гельсингфорсу… И вновь вернуться с добычей! Причём, на сей раз все прошло настолько гладко — что даже несколько скучно.

Как и у Выборга, в акватории будущей столицы Финляндии достаточно островов. На одном из них, помнится, свеи уже в восемнадцатом веке построят крепость Свеаборг… Ну а пока что эти самые острова стали для нас отличным местом для засады — засады на пути торговых маршрутов ничего не подозревающих купцов!

Дождавшись первый же торговый буер, мы вышли наперерез — подняв шведский флаг на Ельце и дав холостой выстрел… Приказ купцу лечь в дрейф и пустить команду на досмотр. Дисциплинированные шведы послушно выполнили приказ — даже не предполагая, что их рискнуть грабить, когда башни Гельсингфорса ещё видны на горизонте! Но когда «досмотровая команда» в лице казачьих абордажников поднялась на борт, все было кончено… Нет, резню торговцу никто не устраивал — часть шведской команды заперли в трюме, оставив лишь несколько матросов и шкипера в помощь поморам и «призовой» команде. Предварительно разоружив свеев — и перевезя все клинки да огнестрел торговца на Елец…

Впрочем, оружия было немного — да и груз так себе: опять рыба (!) и ткани. Куда больше повезло казакам Данилы Черкашенина — ибо те сперва взяли баркас с грузом провианта для шведской заставы, догнав его на стругах… А вот после, пересев на трофейную галеру, донцы сумели-таки перехватить торговый караван, идущий из Выборга!

О последнем мы узнали от местных рыбаков-корелы. Они не шибко-то жалуют шведов, но заходят в Выборг по делам торговым — продать туже сельдь. А звонкое серебро, как известно, умеет развязывать языки получше ножа у горла…

Так вот, пока мы ходили к Гельсингфорсу, маящийся без большого дела Даниил снарядил галеру в поход. Он выступил едва ли не в последний момент — но успел перехватить караван уже в горле Выборгского залива. А торговцы сперва даже не поняли, что происходит, увидев шведскую военную галеру под свейским же флагом… А когда поняли, было поздно — Данила догнал самый крупный из торговых судов и взял его на абордаж! Хотя пострелять донцам пришлось, и нескольких казаков срубили отчаянно отбивающиеся свеи… Но в итоге нам достался также и торговый хольк с грузом пушнины — что мы целиком направили в Москву, в дар государю.

В очередной раз напомнив о просьбе прислать пушки и подкрепления… Ведь число моих кораблей выросло уже до шести! Два холька, два буера, пинк и галера — не считая пары баркасов… По сути, если вывести в море всю эскадру, то в крепости оставлять уже некого — едва три десятка стрельцов да полсотни вятчан наскребется! Ну, и дюжина-другая пушкарей… Хотя бы ещё сотни две поморов в экипажи, стрельцов сотенку да столько же артиллеристов. И вот уже совсем другая история вырисовывается…

Я развернулся от берега и уже начал подъем к укреплению, когда на остров и прилегающие к нему воды легли густые сумерки, а на берегу разожгли сигнальные костры для наших моряков. Не маяк, конечно, но хоть что-то… Однако стоило мне осилить не более трети привычного уже подъёма, как вдруг носовое орудие дежурящего в гавани Ельца грохнуло холостым выстрелом.

Судно… Неизвестное судно в поле зрения дозорного с нашего «флагмана»… Ночью редко кто плавает на больших кораблях — возможно, дозорный баркас, дежурящий в районе Выборга?

Я задержался на подъёме, внимательно наблюдая за морем — и вскоре действительно разобрал крошечный огонёк небольшого фонаря, постепенно приближающийся к Ельцу… Ждать пришлось по меньшей мере с полчаса — причём за это время к гавани спустились и пушкари, и матросы с абордажниками. Все они напряженно замерли на берегу, у вытащенных на песок стругов — готовые при необходимости отплыть на корабли.

Дело-то небывалое! Обычно дозоры меняются днем, да и время сменять дозорную сторожу ещё не пришло… Значит, что-то случилось.

Сердце кольнуло какое-то недоброе предчувствие. И когда баркас поравнялся с хольком, а на Ельце забил вдруг набатный колокол, я

Набрав лёгкие в воздух, намереваясь начать говорить, я вдруг замер — ибо с моих губ едва не сорвалось показавшееся вдруг уместным «товарищи офицеры». Потом я едва не исправился на «господа офицеры», что в целом также не соответствует ситуации и времени… Спустя секунду взгляд мой вдруг упал на образа — Спаса Нерукотворного, Владимирской иконы Божьей Матери, Николая Чудотворца, покровителя моряков… И недавно прославленного в лике святых, благоверного князя Александра Невского**.

Икон в просторном срубе ещё не законченной (и естественно, не освященной) церкви всего четыре — все, что взяли с собой поморы, то и разместили в будущем храме. Но именно сейчас, посмотрев будто в живые глаза Спасителя (так мне показалось, пусть и на кратное мгновение — но ведь показалось!), я нашёлся, что сказать:

— Братья… Все уже сами слышали. В Выборг сегодня прибыло пять военных кораблей, флагман которых — хольк с тремя мачтами и десятком орудий на один только борт… Наверняка по наши души.

Я обвел взглядом собравшихся — после чего невесело продолжил:

— Шансов в морском бою у нас не очень много — вы должны это понимать. После того, как Даниил напал на торговый караван под шведским флагом, свеи уже точно знают, что мы используем их корабли и знамена перед абордажем. А значит, враг не подпустит нас на дистанцию абордажа, нет — шведы будут маневрировать, поворачиваясь то одним бортом, то другим, расстреливая нас из пушек. С учётом же, что у врага все корабли боевые, и несут не менее чем пять орудий на один борт… Шансов, повторюсь, у нас немного.

Прервавшись на мгновение, обдумать внезапно залетевшую в голову мысль, я продолжил:

— А даже если бы и удалось подойти поближе, то что с того? Враг будет готов — фальконеты заряжены картечью, а мушкетеры откроют огонь с предельной дистанции боя… Тем более, что обеспокоенный нападениями на купцов комендант Выборга наверняка предоставит морякам часть солдат гарнизона. В таких переделках на море мы не бывали, и потери будут просто огромные…

— Что же ты предложишь, Микита? Сдать крепость и бежать?

Первым из собравшихся, кто нарушил угрюмое молчание, стал Даниил Черкашенин — на что, можно сказать даже, я и рассчитывал.

— Ни в коем разе! Крепость мы строили не для того, чтобы сдать ее при первой же опасности… Я останусь здесь — сняв с кораблей пушки, всех стрельцов и абордажные команды с Ельца и Ошкуя. Со мной также останется Даниил — тут я кивком головы указал на помора, утвердительно махнувшего головой в ответ. — А вот ты, казаче, поведешь корабли к Ладоге.

— Чего-о-о⁈

У атамана аж глаза на лоб полезли от возмущения, но я ждал такой реакции — и среагировал мгновенно:

— Даниил, только ты с этой задачей способен справиться, понимаешь⁈ Нужно ведь не просто провести парусные суда по реке и озеру, вытянув их галерой и стругами. Твоя задача — стребовать в Ладоге и в Орешке сколько возможно пушкарей, орудий и стрельцов, и посадить их на наши суда! Ведь именно ты в глазах воевод голова всей нашей пиратской ватаги… А после ещё и вернуться к нам на помощь, внезапно ударив по шведам!

Казачий атаман мгновенно осекся, подавив возмущенный возглас. Ну естественно! Позорное в глазах Черкашенина бегство превратилось в сложный победный маневр — сродни тем, что воплотили при Молодях Дмитрий Хворостинин (своим ложным отступлением к русской засаде), или даже Михаил Воротынский… Удививший татар внезапным ударом в тыл.

— А ежели свеи мимо острова пройдут — и сразу за нами погонятся? Тогда как нам быть — как отбиваться от свеев-то совсем без пушек и тюфяков?

Вопрос Михайло Ивановича, прочно держащего лидерство среди наших капитанов, вполне резонен… Но я поспешил успокоить помора:

— Мы не пустим. Более скажу — ещё неизвестно, пойдут ли свеи именно к Котлину и Невскому устью, знают ли они про нас наверняка, или только догадываются… Но даже если знают, и если уже завтра выступят в поход! То все одно на большом корабле мимо острова да к Неве пройти можно только одним путем — вдоль полуденной его оконечности. А следовательно — и мимо нас… Ночью на больших судах они идти не рискнут, вы же выведете корабли засветло, с первыми лучами солнца… Ну и потом, нам есть, чем встретить врага — и чем его задержать.

Селянин, однако, лишь скептически вскинул бровь:

— На плотах и стругах?

Я утвердительно кивнул, украдкой бросив взгляд на главу наших пушкарей:

— Именно так. На плотах и стругах!

Даниил невозмутимо кивнул, тотчас добавив веса моим словам. Хотя, признаться честно, мы провели одни лишь пробные учения — с весьма посредственными результатами…

Я обвел взглядом оставшихся членов совета, лишь насупившихся — и молчащих… Матвей Иванович собран и сосредоточен, но не особенно подавлен. Стрелецкую сотню с самого начала готовили на случай обороны крепости — а что его ратникам приходилось также биться в морских сражениях, так то им было дело непривычное, и порой мучительное.

Одна только морская болезнь чего стоит!

Цейхмейстер же меня только что публично поддержал… Мне вообще кажется, что Даниил втайне ждал и надеялся на подобный ход развития событий, надеясь опробовать мои задумки! На самом-то деле никакие не «задумки», а чистый плагиат — но ведь формально-то мы первопроходцы!

Остальные же капитаны из числа поморов и вятчан просто нахмурились, в целом будучи солидарны с Селяниным — хотя во взглядах их читается и скрытое облегчение. Получив приказ, все они без исключения пошли бы в морское сражение… Вот только много бы навоевали — когда на половине судов из пушек лишь лёгкие фальконеты и тюфяки⁈

Однако я остановил свой взгляд на знакомом ватажнике вятчан:

— Илья, ты с нами? Дело предстоит не шуточное, если захочешь остаться на Ошкуе, я пойму.

Но непривычно собранный ушкуйник только твёрдо кивнул — позволив себе лишь возмущенно сверкнуть глазами:

— Мы с тобой, голова!

У меня чуть-чуть потеплело на сердце — так что закончил «собрание офицеров» я уже немного веселее:

— В таком случае — по кораблям, други. Нужно успеть до рассвета подготовить суда к походу — и сгрузить на берег пушки, запас пороха, ядер и провизии…

— Погоди, погоди, голова… А как же крепость?

Если честно, вопрос Селянина поставил меня в тупик.

— А что крепость-то, Михайло Иванович?

Капитан же, посмотрев на меня очень

— Имя. Имя нашей крепости мы так и не дали.

— Имя?

Несколько растерявшись, я словно эхом повторил за помором его вопрос. Действительно, я тянул с названием до самого последнего момента — в надежде придумать что-то звучное, запоминающееся… Вроде «Свеаборг» или «Раковор»! Только на русский манер, понятное дело… Но вот, как кажется, этот самый «последний» момент и настал.

Застигнутый врасплох, я не нашёлся, что ответить сразу; сперва в голове промелькнуло привычное «Кронштадт»… Вот только хоть убей, не помню я и не знаю, откуда вообще взял это название Пётр Первый!*** Как-то непонятно оно будет простому русскому человеку — да ещё и современнику шестнадцатого века… И вновь взгляд мой упал на импровизированный иконостас.

Решение пришло сей же миг…

— Александр Невский разбил свеев ярла Биргера совсем неподалёку, у Невского устья… Так что и мы в память о подвиге святого благоверного князя назовём её Александровской. И да поможет нам выстоять наш святой покровитель — и победитель свеев!

Заметно просиявший Селянин даже встал из-за стола, торжественно присовокупив:

— Да будет так… И да поможет нам Бог — представительством святого князя Александра!

Тут уже вскочили из-за стола все офицеры, разом — как один, дружно и торжественно выпалив:

— И да поможет нам Бог!

Мне осталось лишь повторить вслед за ними — в горячей надежде, что на Небесах нас сегодня действительно услышат:

— И да поможет нам Бог…

* Данный отрезок текста был написан под большим впечатлением от прекрасной песни «Русь называют Святою» архидиакона Романа. Очень рекомендую послушать это прекрасное произведение в исполнение архиерейского хора Нижегородской Епархии.

** Святой благоверный князь Александр Невский был прославлен в лике святых в 1547 году на церковном соборе, собранном митрополитом Макарием при участии Иоанна Васильевича. К слову, в том же году государь венчался на Царство — и, таким образом, стал первым Русским царем.

***На самом деле название Кронштадт с голландского переводится как «Коронный город» или «Город-венец».

Глава 9

Я молчаливо замер, наблюдая за тем, как в сторону берега идет караван наших судов — небольших парусников, по большей части не приспособленных к морским боям… Их строили как торговые суда и уже на коленке переделали в боевые — точнее, вооружили на случай атаки пиратов.

Но в итоге они сами стали пиратами…

Вернее сказать, каперами. К тому же эпоха линейных кораблей, несущих по сорок и более орудий, и выстраивающихся в единую артиллерийскую линию перед каждым сражением, еще не наступила — а для абордажей сойдут и бывшие торговцы.

Шесть судов… На самом-то деле — это отличный результат с учетом, что мы пиратствовали всего лишь два с лишним месяца. И даже если нам не повезет… Что же, при должной сноровке архангельских корабелов, они сумеют разобрать на детали ту же галеру — а потом на ее основе построить собственную флотилию! По крайней мере, именно эту идею я изложил в челобитной, что вручил Даниилу.

При всех достоинствах казачьего атамана, читать он не умеет, и в суть не вникнет — а то ведь ни за что бы не покинул Котлина… С другой стороны — есть пусть и небольшой, но все же шанс, что Черкашенин действительно сумеет подмять под себя воевод Ладоги и Орешка, и вновь вооружить корабли. Конечно, если бы изначально планировали операцию с учетом, что командующий крепостью и флотом на Котлине автоматически подчиняет себе северо-западный «военный округ», включающий в себя крепости Корелу, Невское устье, Орешек и Ладогу… Тогда бы все это реально могло сработать.

Но я боялся разгневать государя чересчур завышенными требованиями… Вдруг не дал бы добро на мой каперский эксперимент?

А вот теперь что-то менять уже поздно…

И все же как-то тоскливо стоять на месте и смотреть, как постепенно удаляются в сторону берега паруса нашей флотилии. Пройдут ли они по Неве, не сядут ли на мель? Кормчие у нас, конечно, опытные — да и Нева река судоходная. Но все же, все же я очень и очень волнуюсь… И сердце не на месте из-за бесконечных тревог. Знаю, наверняка знаю, что поступил правильно!

И все же тоскливо так и тревожно — хоть волком на луну вой…

— Дым.

Я сперва не понял даже, что именно пытается донести до меня помор — пока Даниил не толкнул меня в плечо, кивком головы указав на северо-запад:

— Дым дозорный. Свеи уже подошли к острову.

— Быстро они, однако… Впрочем, у нас ведь все готово?

Цейхмейстер молча кивнул — впрочем, особенной уверенности в его глазах не угадывается… Я оглянулся по сторонам, глубоко вдохнув влажный, прохладный поутру воздух. На песчаной мели вытянулись в ряд пять широких, громоздких плотов, что держатся на пустых бочках, словно понтоны — и на каждом установлено по три пушки за невысоким фальшбортом. Плоты буксировались стругами до самой отмели, где мы и вытащили их на песок… Сама же отмель тянется в сторону Невы — и наверное, где-то здесь и располагался Кроншлот Петра Первого.

Ну, а мы пока без форта попробуем справиться…

Что может показаться куда более необычным — помимо обычных каменных или железных ядер и бочонков с порохом, на плотах также установлены металлические жаровни, полные раскаленного угля… И у последних суетятся пушкари, раздувая угли небольшими кузнечными мехами! Правда, нашли мы всего четыре подходящих жаровни — да под самые маленькие ядра, что у нас есть… И да, мы все прекрасно понимаем, что сочетание близости пороха и углей (да еще и воды!) — смесь, мягко говоря, взрывоопасная.

Но все-таки решились рискнуть…

— Тебе не стоит находиться здесь. Коли у свеев парусники, по Неве они сами не пройдут — а отход наших мы прикроем, не сумлевайся. Возвращайся-ка ты крепость,новик— все равно же ведь не пушкарь. Тебе здесь делать нечего…

Я, однако, лишь невозмутимо пожал плечами — отметив, впрочем, что Даниил пытался обо мне пусть неуклюже, но позаботиться:

— Как нечего? Задумка с плавучей батареей моя? Моя. Да и мало ли, вдруг понадобятся лишние руки? В крепости Матвей Иванович сидит — он голова опытный, бывалый… Сдюжит, если что. Но разве я могу пропустить все веселье?

Тут я криво, неестественно улыбнулся — и подмигнул нахмурившемуся, собранному и сосредоточенному товарищу. И куда делась привычная жизнерадостность и неисправимый оптимизм Даниила⁈ Впрочем, понятное дело,

— Как-то они быстро показались… Неужто сумели столь спешно остров обойти⁈

Я махнул рукой в сторону парусов, внезапно показавшихся с южной оконечности острова — пусть пока и у самой линии горизонта… Но все же! Как ни крути, но берег Котлина тянется километров на десять, не меньше. Неужто наши сторожи зевнули? Или…

— Свеи к острову ночью подошли, только держались подальше от берега… Выходит, не зря мы корабли еще в тумане из гавани вывели. Успели!

Даниил улыбнулся в первый раз за все утро — в то время как я вдруг почуял, что горло мое внезапно пересохло.

— Да больно ходко идут свеи, поймали ветер… Как бы наших не догнали.

— А мы на что⁈

Вот удивительно — пока не увидели противника, помор грустил, а я старался поддержать его с деланным оптимизмом. Враг показался — и роли тотчас поменялись…

— Ну что, голова — не передумал в крепость отплыть, пока не поздно⁈

— Ну уж нет! С тобой останусь, друже… Скажи лучше — снился тебе сегодня какой сон? Пушкари бают, что ты победу при Молодях предсказал — да еще прежде, чем татары на Сенькин брод сунулись!

Но Даниил лишь отрицательно мотнул головой:

— Не, без сновидений спал…

Корабли шведов действительно растут в размерах очень и очень быстро. Видно, еще не все премудрости матросского дела переняли у пленных моряков поморы… Хотя скорее всего, дело в попутном ветре — и лучшем парусном оснащении боевых кораблей.

Нас, верно, еще пока не заметили… Но это толькопока. А между тем, пушкари уже принялись заряжать свои «пищали» под деловитые окрики «командиров орудий». Или там распоряжаются «наводчики»? Не знаю, честно не знаю, как распределяются сейчас роли в артиллерийских расчетах — и как они называются. Впрочем, ведь и наводить пока не на кого!

Только зарядить — и ждать…

Ждать, впрочем, пришлось не столь и долго: шведы заметили наши плоты — а самое главное, разглядели и орудия. Корабль, идущий впереди вытянувшейся в линию эскадры, дал холостой выстрел из носового орудия… Возможно, с целью уточнить, а не шведы ли мы с заставы? Впрочем, убеждать врага в последнем было бы просто глупо — да и условный сигнал свеи подали наверняка для проформы, на всякий случай.

— Ну, что скажешь, Даниил? Не промахнулись мы с меткой? Не снесло ли буй наш в сторону, а?

Помор словно бы даже с изумлением посмотрел в мою сторону:

— Да куда он денется-то с якоря? Не переживай, на месте буй — ровно на том же, где мы его оставили… Сейчас, подпустим свеев поближе — а уж там вжарим, как следует!

Это была моя собственная задумка — отметить точку на фарватере, докуда долетают ядра плавучих батарей, бочонком-«буем». На буй мы не пожалели якоря с одного из стругов… Однако мне действительно показалось, что его снесло! Впрочем, глазомер у помора развит все же лучше — или он просто лучше держит стресс?

— Понял… А ты точно уверен в том, что каленые ядра нам помогут? Зальют их водой, да и вся недолга…

Я начал невольно сомневаться в придумке помора — но Даниил лишь дружески хлопнул меня по плечу:

— Много думаешь, новик! Когда и по делу, но сейчас же явно во вред… Вот как тв думаешь, мы ливонский флот под Ригой пожгли*? Только калеными ядрами и управились!

Мне осталось только головой покачать:

— Ты и там был⁈ Ну, силен…

Помор же лихо ухмыльнулся:

— Знай наших!

Впрочем, чуть посерьезнев, Даниил добавил:

— Я тогда еще только пальщиком служил, самое начало ратного поприща… А каленое ядро — оно ведь как? Ежели в сруб угодило, то потушить пожар можно, лишь выковырнув ядро ломом или заступом. Но ежели выковырнуть несподручно, то огонь зачнется и во второй раз, и в третий — как бы ты его не тушил… Это я к чему — коли попасть в борт судна, как ядро-то выковыривать? Вот и вот…

Мне осталось только глубоко вздохнуть — и ждать. Ждать, когда же вражеский корабль подойдет поближе — и над плотами наконец-то разлетится долгожданная команда помора…

— Первая пятерка… Огня-я-я-я!

Время перед дракой пролетело неожиданно быстро — и прежде, чем с вражеского судна ударили бы первые выстрелы, с плотов уже грохнул слитный залп пяти орудий… Едва швед успел поравняться с меткой-буем!

И вновь мы пошли на ухищрение… Памятуя первые, не самые успешные стрельбы, Даниил выделил пятерых лучших наводчиков из числа своих людей. И вот теперь эти самые наводчики, распределенные по плотам, дали залп каменными ядрами — чтобы после, скорректировав огонь по первому выстрелу, броситься к оставшимся пушкам! И уже с учетом корректировки, дать второй залп — как только дымную завесу снесет ветер…

— Готовы?

— Да!

— Да-а-а…

— Тогда пали-и-и-и!

На нашем плоту помор наводит пушки лично — но даже первый его выстрел ушел в молоко. Однако после того, как грохнул второй залп, я увидел два фонтана щепы — что разлетаются при ударах каменных ядер по обшивке судна!

Да только и пушечные порты последнего уже окутались дымом — под грохот корабельной артиллерии…

— Мимо! Мажут свеи! А картечью-то до нас не добить!

Ядра шведов действительно бесцельно вспороли морскую гладь — с явным недолетом… А Даниил разошелся не на шутку, бегом кинувшись к третьему орудию! Что только теперь зарядили каленым ядром — уложенным на деревянный пыж, заранее смазанным глиной.

— Ну, с Богом… Огня-я-я-я!!!

Грохнул наш третий залп — и одновременно с тем, ударили выстрелы второго корабля свеев… Одно вражеское ядро даже долетело до отмели, но бесцельно зарылось в песок — в то время как каленые ядра, оставив инверсионный след в нагретом воздухе, уткнулись в борт передового судна.

Всего два из четырех… Но эти два «брандскугеля» угодили в борт холька выше ватерлинии.

— Есть!

— Да-а-а-а!!!

Попадания видели все пушкари, отчаянно возликовав — но Даниил быстро утихомирил людей:

— Чего радуетесь? Теперь только каменные да чугунные ядра остались — а у свеев еще четыре корабля! Заряжай…

Команду помора заглушил звук залпа передового вражеского судна; как-то рановато мы списали корабль, ведущий огонь разом из пяти пушек… А ведь шведские артиллеристы

Одно ядро просвистело прямо над моей головой, толкнув волной сжатого воздуха — так, что я едва не потерял равновесие! Однако пушкарю с соседнего плота повезло куда меньше — ядро ударило в его голову, буквально оторвав ее от тела… Но страшнее всего то, что на четвертом плоту вражеский снаряд, разорвав ногу одного из пушкарей (как же страшно тот завизжал от боли!), перевернул жаровню с углем.

И угольки эти докатились до порохового мешка-«картуза», оброненного покалеченным артиллеристом…

По глазам моим ударила яркая вспышка — и тотчас грохнул взрыв! Четвертый плот тотчас затянуло густой дымной пеленой — сквозь которую раздаются теперь отчаянные крики увечных…

— Не мешкать! Заряжайте пищали! Порох с подбитого плота перетащить — и к стругу его цепляйте… Быстрее!

Поражаюсь я выдержке Даниила… Сам я смотрю на все происходящее словно со стороны — парализованный ужасом и не в силах сдвинуться с места! Потому-то и просто смотрю, пытаясь собрать волю в кулак… А помор ничего, командует, покрикивая на собственных заряжающих — да «огневиков», успевших уложить очередную смену чугунных ядер в жаровни, и принявшихся спешно раздувать жар мехами.

Однако прежде, чем мы успели бы перезарядиться, разом грохнули залпы второго и третьего судов…

Что-то тяжелое вдруг с жутким треском врубилось в наш плот. Меня от сильного толчка бросило на колени — и ведь вовремя… Еще одно ядро просвистело совсем рядом, сшибив с ног незадачливого пушкаря. При этом раздался какой-то странный и незнакомый мне, чавкающий звук — но едва скосив глаза к его источнику, я поспешил отвернуться…

Отвернуться от искалеченного тела пальщика, в груди которого вдруг образовалась широкая, сквозная дыра… Впрочем, куда страшнее то, что удар ядра, проломившего днище плота, опрокинул также и жаровню.

— Твою же ж!

Как ни странно, но я первым бросился к жаровне, опрокинутой к «фальшборту». Сгоряча чуть не схватился за нее голыми руками! Но едва почуяв неистовый жар от светящихся багровым углем, как тотчас отдернул пальцы — после чего догадался-таки сорвать с себя шлем-шишак, и начать черпать им воду за бортом… Заливая ей и угли, и жаровню.

— Огня-я-я-я!!!

Плавучая батарея отозвалась недружным залпом на команду быстро звереющего помора — но, как кажется, ударили лишь три орудия… Ответом же послужил залп ведущего корабля свеев — хорошо так пристрелявшегося к отмели и плотам.

Да когда он уже сгорит⁈

— А-а-а-а-а-а!!!

Кого-то вновь достали вражеские снаряды — свеи бьют по неподвижной батарее уже прицельно… И как-то сразу я понял, что порауходить.

Эту артиллерийскую дуэль нам точно не выиграть…

— Эй, стрельцы! Подгоняйте струги, уводите нас!

— Заряжай!!!

Даниил словно не слышит меня — и метнувшись ко второй пушке, он принялся спешно наводить ее на цель. Однако стрельцы сноровисто подгребли к отмели за считанные секунды… А следом за ними показались и рыбацкие баркасы.

— Куда⁈ Илья, назад! Назад!!!

Бесполезно… Ловко поймав ветер, вятчане пошли вперед на утлых, плоскодонных суденышках прямо через мелководье — наперерез свеям. Мне осталось лишь бессильно выдохнуть… Да принять перекинутый кем-то из стрельцов канат.

— Вяжу, братцы, сейчас!

И вновь грохот выстрелов — что с моря, что с батареи… Очередной толчок сотряс наш плот, кто-то протяжно закричал — а я, выронив конец каната, неловко перевалился через фальшборт.

И с шумом плюхнулся в воду…

Хорошо еще, что здесь мелко! И что я догадался оставить кирасу в крепости…

— Привязал! Все, тяните!

— Давай, браты! И ррра-а-аз!

Упругий толчок мгновенно сорвал плот с мели; несмотря на два попадания, плавучесть наш понтон не потерял… Разве что невредимый помор (слава Богу!) ожег меня злым взглядом, так и не успев в пальнуть по свеям в очередной раз.

Ничего братец, еще поквитаемся мы с ворогом…

А вот сейчас продолжать бой бессмысленно. Все преимущество первых, более-менее прицельных залпов и каленных ядер мы реализовали — но перестрелку нам никак не вытянуть… У врага больше пушек, враг лучше защищен — но самое главное, каменные ядра не наносят особого урона вражеским кораблям.

Утешает меня лишь то, что экипаж холька, словившего в борт два «брандскугеля», уже почуял неладное — когда по борту вдруг потянулись вверх стремительно густеющие струйки дыма! Матросы теперь пытаются залить очаги возгорания — да куда там! Все, как и говорил помор — вода не может остановить пожара, вызванного калеными ядрами…

…Выглядящая психической атака всего двух рыбацких баркасов сперва лишь удивила шведов. Но затем они все же перенесли огонь на утлые суденышки… Выходит, Илья неспроста бросился в самоубийственную атаку — он сознательно дал нам уйти с мели, выиграл время! Впрочем, бедовый ватажник вятчан решил довести дело до конца. Ибо с носовых фальконетов (единственных пушек на баркасах) вдруг ударили выстрелы!

Конечно, вряд ли они могли хоть как-то навредить боевым кораблям — или даже просто напугать шведов… Пока последние не поняли, что в борт их ударили проломные «гарпуны»-кирки. Но ведь и сейчас свеи наверняка не поняли, что происходит! И зачем с набитых деревом баркасов, на которых-то и команды всего пять человек, вдруг пальнули абордажным орудием?

Впрочем, многое прояснилось, когда вятчане принялись спешно прыгать в воду — а над баркасами (где уже застопорили руль, надежно закрепив паруса!) поднялись вдруг густые клубы дыма… Но откуда свеям было знать, что сухое дерево набрандерахмы обильно полили конопляным маслом и смолой? И что с помощью пороха эта огненная начинка занимается просто мгновенно!

Конечно, свеи вскоре догадались, что происходит — и зачем нужны были выстрелы «гарпунов»… Вслед плывущим к мели вятчанам ударили выстрелы мушкетов — а в сторону брандеров грохнул очередной залп корабельных пушек.

А потом и еще один — разбив-таки одно из легких рыболовецких суденышек…

Но вот второе, подгоняемое попутным ветром, вскоре врезалось в борт шведского судна — третьего по счету в колонне. Стиснутый узостью фарватера швед не успел (да и не смог) вовремя развернуться, и уйти от столкновения… И пламя, что уже столбом поднялось над баркасом, мгновенно перекинулось на паруса вражеского холька! А затем и на такелаж, и ванты — а после и на палубу обреченного корабля…

Я замер у самого фальшборта нашего плота — завороженно наблюдая за огнем, пожирающим два судна свеев… Да заодно пытаясь разглядеть вятчан на отмели. Пока что тщетно… И тут за спиной вдруг раздался заполошный крик:

— Свеи! Свеи на берегу! Конники с пистолями…

* Флотилию ливонского ордена сожгли прямо на рейде Дюнамюнде

Глава 10

На берегу творится страшное… Непонятно, откуда вообще взялись рейтары! Но они сумели внезапно налететь на уцелевших пушкарей — и стрельцов струга, буксировавших несчастный «четвертый» плот… Тот самый, где рванул пороховой «картуз»; его же первым отбуксировали в гавань.

Конечно, наши стрельцы не безоружны. Они вооружились саблями и легкими аркебузами — оставив тяжелые мушкеты, бердыши и гаковницы казакам, да оставшимся в форте вятчанам. Но фитили, естественно, заранее никто не разжигал — ведь врага на берегу просто не ждали… Вот только сейчас именно рейтары палят из пистолей в упор!

А многие всадники уже пустили в ход прямые клинки-райтшверты, обагрившиеся кровью моих ратников…

— Ну, твари… Данила! Достанешь до этих черных выродков⁈

— Дотянусь!

Помор отвечает мне со злым азартом, уже наводя на берег заряженную пушку; вроде как восьмифунтовую медную «пищаль», если брать в учет вес самого ядра… Орудие стоит с правого края плота — так что выстрел его не должен задеть экипаж «буксира».

— Огня-я-я!

По команде помора пальщик прислонил к запальному отверстию «пищали» крюк с тлеющим фитилем — «пальник». Мгновенная вспышка пороха ударила по глазам — и тотчас грохнул выстрел!

Коему вторит угрожающий треск плота, итак поврежденного корабельными пушками…

Ядро цейхмейстера улетело чуть ниже цели — но срикошетив о землю, оно перебило переднюю ногу рейтарского коня! После чего и скакун, и всадник полетели на землю… В то время как разгоряченный дракой помор уже азартно закричал:

— Заряжай!

— Данила, погоди! Наш понтон лопается от отдачи… Пусть пальнут с соседних плотов!

И вновь я заработал яростный взгляд пушкарского головы — что впрочем, тут же сменился задумчивостью, а затем и пониманием в глазах цейхмейстера… Быстро оглядевшись по сторонам, помор громко воскликнул:

— На втором и пятом плотах — заряжай правое с борта орудие! Огонь по готовности, в сторону берега! Отгоним выродков…

Спустя всего с полминуты с наших «понтонов» вразнобой грянул жиденький залп. Впрочем, полетевшие к берегу ядра все же заставили рейтар попятиться от кромки воды… Еще один плот, к сожалению, держится прямо за нами — и огонь с него вести невозможно, не задев нас. Но даже редкие выстрелы пушек позволили уцелевшим стрельцам и пушкарям выйти из схватки — и броситься в воду, вплавь направившись навстречу стругам.

— Стрельцы, суши весла! Фитили пали-и-и…

Это уже командует своими молодцами Матвей Иванович; верно оценив скорость «буксиров» и близость берега, он подгадал момент, когда можно взяться за пищали, отложив весла в сторону. Ведь набранной стругами скорости и инерции все равно хватит, чтобы ткнуться носом в песок…

— Матвей, не дай стрельцам разрядить пищали в один залп! Иначе налетят на нас рейтары — и порубят в капусту! Раздели людей хотя бы по бортам!

— Понял, голова… Все слышали Микиту Василича?

— Да-а-а-а!!!

— Тогда так — левый борт бьет первым, правый — вторым! И подпустите свеев поближе — издали не палите…

Вскоре наши «буксиры» действительно ткнулись носом в прибрежный песок. Стрельцы принялись спрыгивать в воду (тут море буквально по колено), вытаскивая струги за собой… А заодно и плоты.

В то время как рейтары, перестроившись в три шеренги, замерли в сотне метров от берега — деловито перезаряжая пистоли. Из крепости их пока не достать — даже из затинных пищалей. Однако из форта вдруг ударил дружный залп гаковниц! Но что самое поганое, казаки палят не в сторону рейтар — а куда-то на северо-запад… Выходит, свеи перехитрили нас!

Высадили десант на берег еще в тумане…

Возможно, рассчитывали ворваться в укрепление лихой кавалерийской атакой? Вроде, что-то подобное происходило и в годы Ливонской…* А вслед за кавалеристами, получается, топает и пехота⁈ Плохо, очень плохо… Если не успеем отогнать «черных всадников», вражеский десант может запросто отрезать нас от форта.

— Давай, братцы! Нужно пушки как можно скорее сгрузить!

Я первым спрыгнул в воду; рановато конечно, еще по пояс… Но времени нет! Принявшись толкать плот, я подал пример остальным пушкарям — и Даниил, а затем и прочие артиллеристы встали рядом, уперевшись руками в фальшборт.

— Навались! И-и-и ррраз! И-и-и два-а-а!

Понтон куда веселее подался к берегу — вот только впереди уже загремела отрывистая команда стрелецкого сотника:

— Все братцы, становись! Прикладывайся-я-я…

На мгновение отстранившись от плота, что мы практически дотолкали до песка, я замер прямо в воде — с бешено бьющимся сердцем наблюдая за тем, как вражеские всадники, разгоняясь, поскакали на стрельцов… Команды наших «буксиров» выбрались на пляж — но еще не успели перестроиться в единую «коробочку» из четырех шеренг. Вместо этого разделенные пока экипажи встали каждый в две линии (по числу бортов), и вскинули аркебузы к плечу…

А ведь где-то нечто подобное я уже видел.**

— Ждем! Ждем…

Матвей Иванович командир опытный — и сейчас призывает стрельцов держаться, не палить заранее… Когда пуля запросто уйдет в молоко. Однако же, выдержка может изменить даже самым опытным и умелым ратникам — при виде летящей на тебя тяжелой конницы! Когда сама земля дрожит под ногами — а стремительно растущий в размерах вражеский конь (экая громадина!), вот-вот тебя стопчет…

— Левый борт… Пали-и-и-и!

Расстояние сократилось до полусотни шагов — и только теперь Матвей позволил стрельцам дать первый залп! Экипажи мгновенно огрызнулись огнем, а дым сгоревшего пороха затянул ратников… Закрыв обзор и мне.

Однако с вражеской стороны явственно послышалось отчаянное ржание полетевших наземь лошадей — и крики увечных наездников…

— Левый борт, на колено! Правый — прикладывайся… Жде-е-ем!!!

В теории, выстрелы четырех десятков стрельцов (да на малой дистанции!) должны были погасить инерцию кавалерийского «наката». Но, увы, это еще не точно…

— Пали-и-и-и!!!

Второй залп ударил, когда дым развеялся — а рейтарам осталось шагов двадцать до стрельцов, не больше… Вот это выдержка у Матвея! Серьезно, у меня бы сейчас подштанники отсырели бы от страха, не иначе… Однако сотник выбрал момент идеально — ибо сейчас каждая пуля пошла в цель! Ряды стрельцов вновь затянуло дымом — но ответного залпа рейтарских пистолей так и не последовало… Как и таранного удара свеев — что должен был опрокинуть стрельцов, вставших в центре! Зато крик увечных людей и животных стал куда более громким…

И жутким.

А еще кислая пороховая гарь вытеснила у берега густой запах соли и йода — давно ставший привычным мне ароматом моря…

— В сабельки, братцы!

— Да-а-а-а!!!

Вот ведь… Перехвалил я стрелецкого голову! Сейчас бы перезарядиться стрельцам, и добить ворога из аркебуз… Но опытный, прирожденный рубака, Матвей не стал уклониться от сечи.

Впрочем, он наверняка выбрал лучший момент для собственного удара…

— Все, братцы! Стрельцы теперь точно справятся! А нам потребно пушки сгрузить — да как можно быстрее…

Моя команда, впрочем, несколько запоздала — Даниил и так начал разгрузку понтона; бросившись на помощь помору, я перехватил ствол тяжеленной восьмифунтовки, подмигнув товарищу:

— Ну что? Выходит, и мои руки сгодились, а?

Уже поостывший цейхмейстер утвердительно кивнул — но ответ его заглушил мощнейший взрыв, грянувший за нашими спинами! Испуганно оглянувшись, я успел увидеть, как расходится по водной глади ударная волна сжатого, горячего воздуха… Расходится от эпицентра взрыва — буквально пополам расколовшего горящий корабль свеев! Я не смог сперва даже поверить своим глазам, оторопело вытаращившись на огромный столб пламени, еще не успевший опасть — и мачту корабля, стрелой взмывшую в воздух… На десяток метров в высоту — не меньше!

Совершенно фантасмагоричное зрелище — пугающее даже самых смелых… Но одновременно с тем и невольно завораживающее.

— Крюйт-камера рванула.

Поймав мой удивленный и вопросительный взгляд, помор с легкой, понимающей усмешкой добавил:

— До хранилища пороха огонь добрался…

Теперь я согласно кивнул — логично же. Ведь как иначе передовой корабль свеев рванул бы с такой силой? Просто мы на судах пороховой погреб как-то специально не называли… А все-таки на славу сработали каленые ядра — еще как на славу!

Да и брандер, кстати, неплохо себя проявил — вон, пожар на втором судне уже и не пытаются тушить… Нет! Сейчас команда его спешно спускает на воду спасательные боты; иные же матросы прыгают в море прямо с планширя — выгребая к спасительной отмели! Оставшиеся же невредимыми корабли спустили большую часть парусов, одновременно с тем бросив якоря; их экипажи теперь пытаются развернуть свои хольки назад… Прежде, чем огонь с пылающего судна доберется и до них.

И это им еще повезло, что передовой корабль вырвался вперед — и горящие обломки его лишь бесцельно рухнули в море…

А ведь будь у меня еще три парусных брандера — и я бы сжег всю шведскую эскадру прямо на фарватере! Но близок локоток — да не укусишь…

— Ну, что замерли⁈ Давайте братцы, скорее из воды! Нужно пушки как можно скорее в крепость поднять…

Надрывая жилы последним усилимем, мы все же дотащили на руках восьмифунтовку — дотащили до чистого и сухого прибрежного песка. Лишь мельком я взглянул на место побоища, где стрельцы Матвея добивали рейтар… Конечно, жутковатое зрелище изрубленных трупов меня не сильно прельщает — но навскидку, на берегу лежит не меньше трех десятков свеев. Оставшиеся же всадники — человек двадцать, не больше — откатились от нас далеко в сторону… И вряд ли битые рейтары рискнут напасть еще раз.

— Смотри-ка, Микита! Уцелели наши вятчане!

Помор легонько толкнул меня в плечо, указав на воды залива — и я с облегчением разглядел нескольких пловцов, дружно гребущих к берегу… А среди них — и черную как смоль голову ватажника Ильи.

— Слава Богу… Уцелели.

Уцелели, конечно, не все — я насчитал только шестерых вятчан из десяти. Но ведь мысленно я успел уже похоронить экипажи обоих брандеров, расстреливаемых из мушкетов… Так что теперь на сердце действительно полегчало — и даже чуток потеплело.

— Догонят… Теперь догонят! А нам братцы, пушки толкать в гору… Ну, навались, дружно!

Пушкари навалились на свои «пищали», толкая их вперед на примитивных колесных лафетах. Но, когда к нам на помощь двинулись стрельцы, я остановил их предупреждающим жестом:

— Матвей, прикройте нас справа! А то ведь пешцы свеев могут уже показаться!

— Понял…

Пехота свеев действительно показалась в поле нашего зрения. Но к тому моменты мы уже осилили половину подъема… Ученые горьким опытом, вражеские мушкетеры и пикинеры не рискнули двинуться вслед за нами — в зону досягаемости гаковниц. Так что пушки мы подняли наверх беспрепятственно — и только в крепости обнаружили, что три орудия с четвертого понтона шведы заклепали гвоздями…

И все же это была победа — не такая, к слову, и маленькая! Ведь мы не пустили шведов по фарватеру, вдогонку нашим экипажам — сумев поджечь два из пяти судов. Практически половину… И хотя вражеский ход со скрытой высадкой десанта я оценил по достоинству, но внезапно ударить по крепости и захватить ее шведы так и не смогли.

Так что да — первая партия за нами. Однако же следующий ход — за врагом…

Или нет? Или не стоит отдавать противнику инициативу, даже сев в оборону?

Спустя пару часов после боя я неподвижно замер на самом острие юго-западного бастиона. И все мое внимание сейчас приковано к шведам, спешащим завершить высадку…

Вражеские шлюпки крайне часто снуют между берегом и кораблями — а лагерь врага растет с каждой минутой. Свеи уже успели обнести его противоконными «гишпанскими» рогатками, и выставить по периметру несколько пушек… Укрепив позиции последних «габионами» — плетеными корзинами, что сейчас быстро набивают грунтом.

Одновременно с тем шведы ставят палатки — стараясь при этом соблюсти даже какое-то равнение! И продолжают перегружать со шлюпок бочонки с провизией и порохом, и все новые пушки… Впрочем, большая часть артиллерии наверняка останется на кораблях — да и матросов свеи в бой не отправят.

Так что нам придется иметь дело с абордажными командами и мушкетерами из корабельных экипажей — а также отрядом солдат из Выборга… Коий, очевидно, сегодня утром и высадили на берег.

Отряд этот, к слову, был не очень большим — полсотни рейтар, столько же мушкетеров, сотни две пикинеров. Причем конники крепко попали под раздачу на берегу («одарив» нас пятью десятками исправных пистолей!), а пехоту казаки неплохо проредили из гаковниц… Так что отряд сей сократился до двух с половиной сотен — но к нему прибавилось также сотни полторы солдат корабельных команд. Ну и, пожалуй, где-то под сотню спасшихся моряков из числа экипажей сгоревших кораблей… Артиллеристов, как я думаю, будет столько же.

Это против восьмидесяти семи стрельцов, сорока двух моих абордажников — и семи десятков пушкарей… Так что у шведов нет даже трехкратного «победного» преимущества, необходимого для успешного штурма форта! А два с половиной — это, как известно, меньше трех… И пересидеть нас в осаде враг также не сможет. Не хватит свеям корабельных припасов с учетом,

Следовательно, у врага остается только один выход — отправить за помощью (и припасами) в Гельсингфорс как минимум пару судов… Впрочем, если шведский командир честолюбив, он может рискнуть и на штурм — прежде, чем уводить корабли с Котлина! Но в любом случае, если шведы приведут подкрепление и усилят свой отряд до размеров, обеспечивающих успешный штурм, нам придется худо…

— Думаешь о вылазке?

Я обернулся к едва слышно подошедшему сзади помору, легко кивнув головой.

— Понятно… А ведь корабли-то свеи слишком близко к берегу подогнали. Нешто так и на ночь оставят, а?

Мне осталось лишь невесело усмехнуться:

— А какой у них выбор? В море все равно далеко не уйти, фарватер здесь один… И потом — стоят они на достаточном удалении от берега, чтобы не сесть на мель.

— Все равно очень близко… А ведь струги наши они так и не тронули.

— Еще бы! Путь к гавани теперь под огнем крепостных орудий — и так легко проскочить, как это сделали рейтары, у них уже не получится. Да и фарватер пока перекрыт пошедшими на дно судами… Но погоди-ка. Ты ведь неспроста же про струги-то заговорил?

Даниил широко — и весьма довольно! — улыбнулся во все тридцать два целехоньких, крепких зуба. Впрочем, чему тут удивляться? Зубными «метелками» на Руси уже пользуются*** — я и сам такой обзавелся в Новгороде…

— Запас конопляного масла да смолы у нас еще имеется. И дерево также найдем… Хотя бы и с разбитых плотов снимем! А ночью подгоним струги прямехонько к бортам свеев — да запалим! Вот и останется ворог без кораблей да без жратвы…

— Угум… А мы без гребцов. Струг ведь не баркас рыбацкий — и подходить придется на веслах, без паруса… Парус-то вахтенные свеев обязательно заметят — даже в темноте! Но пусть мы и без парусов подойдем — так гребцам все одно придется в воду нырять… В ночи. И плыть к прибрежным камням в кромешной темноте… А если поднимется хоть даже небольшая волна? Она ведь просто размажет охотников о валуны! Тем более, что весь берег в том месте занят свеями…

Даниил смущенно умолк и даже покраснел — но я не стал «добивать» друга:

— Просто я уже обдумывал идею воспользоваться брандерами… Она ведь действительно кажется очевидной! Но в ней хватает своих минусов, незаметных на первый взгляд.

Помор молча кивнул, соглашаясь с моими словами… Но сам я, вновь оглядев корабли, вставшие на рейде, вдруг вспомнил наше первое появление у берегов Котлина.

— Впрочем… Впрочем у меня все-таки есть одна мыслишка.

* Такой эпизод действительно имел место быть в декабре 1577 года. Тогда отряд немецких и польских кавалеристов в две сотни всадников ворвался в Венден внезапной ночной атакой… И внезапность их удара обеспечила врагу успех! Причем именно после этих событий под Венден направилась царская рать — брать крепость повторно… Но местничество царских воевод с «худородным» Дмитрием Хворостининым и потеря времени предопределили катастрофу октября 1578-го года — ставшую точкой перелома Ливонской войны.

** Речь идет о тактическом приеме, известном как стрельба «плутонгами» – введенном в русской армии Петром Первым. Рота выстраивалась в две или четыре шеренги, разбившись на четыре взвода — причем первый ряд (иди два первых ряда) сразу становились на колено.

Однако же стреляли не по шеренгам, а именно взводами-плутонгами — сперва первый взвод, затем второй, третий и четвертый. Таким образом, линия огня «перекатывалась» вдоль строя всей роты… После чего солдаты, вооруженные фузеями со штыками (или багинетами), бросались вперед — в русскую штыковую!

И да, изначально в плутонгах еще оставались пикинеры. В этом случае копейщики (их ставили только в первый ряд) чередовались через одного со стрелками.

*** По одним данным, прототип зубной щетки появился на Руси как раз при Иване Грозном. Хотя ведь и до нее существовали народные средства для ухода за зубами…

Глава 11

…Ночь сегодня хоть и лунная, однако ветер гонит по небосводу облака — то и дело закрывающие «волчье солнце». И это нам на руку…

Струги мягко идут по водной глади, без лишнего шума и всплеска. Весла в уключинах обмотаны тряпками, чтобы не скрипели — а стрельцы наловчились грести за время переходов по Ладоге, Неве и Финскому заливу. Сейчас они идут на веслах практически без всплесков — что у новичков сопровождают каждый удар весла по воде.

Конечно, негромкий плеск неизбежен — когда лопасть весла вспарывает поверхность моря, вырываясь из воды. Но он вполне может сойти за удары небольших волн в борт судна — или о прибрежные камни… Так что у нас есть шансы подойти к шведским кораблям вплотную, оставаясь при этом незамеченными.

Увы — но в противном случае нам придется прорываться сквозь плотный вражеский огонь. Сквозь ядра и картечь судовой артиллерии… И возможно — сквозь плотные залпы мушкетеров.

Впрочем, последних на кораблях должно остаться не столь и много. Разве что командующий вражеской эскадрой предвидел возможность ночного абордажа — и уже под покровом тьмы вернул солдат на суда! Что все же маловероятно… На его месте я бы в большей степени опасался атаки брандеров. Вот только свеи встали на якорь в зоне видимости из крепости. Они не стали уводить хольки в море — или на другую оконечность острова… Из чего я могу сделать вывод, что мой противник буквальноуверенв отсутствие русских брандеров.

И это, кстати, вполне логично. Ведь идеальный момент для атаки «зажигательными судами» (когда шведские корабли столь неуклюже и медленно разворачивались на фарватере) был безнадежно упущен…

Но как бы то ни было — я совершенно точно уверен в том, что вахтенные прилежно бдят. И потому главное сейчас — подойти к врагу как можно быстрее и ближе, чтобы очутиться в мертвом для вражеских пушек пространстве… А уж там мои абордажники себя покажут!

По крайней мере, я на это очень надеюсь…

Чтобы незаметно подойти к вражескому флагману на четырех стругах, мы решились сделать большой крюк — по широкой дуге обойдя ближний к нам шведский хольк. Благо, что легкие «струзи» вятчан не особо-то и боятся мелководья… По изначальному замыслу, зайти мы должны с кормы — что враг так учтиво подсвечивает фонарями! Впрочем, без опознавательных огней ночью, да еще и в составе эскадры просто не обойти.

Ох, как же я волнуюсь… Сердце бьет в груди, словно набатный колокол, пальцы рук совершенно онемели — и тело одеревенело так, что я вынужден согнуться на носу струга! Кому-то может показаться, что от холода… Пусть на дворе и самый разгар лета, но места у нас северные.

А на море-то ночью и вовсе очень «свежо»!

Но дело ведь вовсе не в холоде, нет. Дело в страхе, что крайне рискованная задумка — при идеальном воплощении сулящая нам убедительную победу! — обернется в итоге полным провалом. И боюсь я даже не гибели или позорного плена… Но куда страшнее то, что в случае нашего провала остатки гарнизона обречены на неизбежное поражение! А там и гибель… И крепкий, полностью готовый форпост на Котлине достанется свеям.

Так что теперь наша вылазка кажется мне совершенно напрасным риском…

А ведь можно же было дождаться штурма! Я специально строил крепость с учетом, что ее будет расстреливать осадная артиллерия. Да и ратников, и припасов еды, и запасов «огненного зелья» нам хватило бы выдержать и один, и два штурма, и продолжительную осаду… Вон, Стефан Баторий осаждал Псков несколько месяцев к ряду — имея как минимум пятикратное численное превосходство! Как минимум пятикратное…

Ну, подтянули бы шведы подкрепление. Ну, дождались бы осени под стенами Александровской крепости! А там все равно бы ушли не солоно хлебавши…

Впрочем, подобные рассуждения вызывают у меня обоснованные сомнения даже сейчас — а уж днем они казались и вовсе шапкозакидательными! Осадная артиллерия — это ведь не только кулеврины и гаубицы, это еще и мортиры, метающие зажигательные снаряды навесом… Хорошо, мы могли бы зарыться в землянки, разобрав недостроенный храм — минимизируя риски при обстреле брандскугелями. Но стены нашего форта все одно уязвимы к штурму с применением обычных осадных лестниц! Пусть и высоких… Да и ворота мы ведь не успели прикрыть равелином. А это значит, что артиллерия шведов могла бы запросто выбить их ядрами — нацелившись на створки прямой наводкой… В то время как запас собственных ядер для имеющихся в наличии восьмифунтовок (ну и пары шестнадцатифунтовых пушек) все-таки ограничен — и рано или поздно мы бы проиграли артиллерийскую дуэль.

Вывод? Нужно было вовремя построить равелин — и подготовить больший запас собственных ядер!

Ну, а если без шуток — то у шведов были очень приличные шансы взять форт, получив подкрепления… Более того! В случае усиления вражеской эскадры, возможный удар Черкашенина обернулся бы полноценным морским боем — а там и поражением Даниила, и гибелью зарождающегося на Балтике флота… Хотя я крепко сомневаюсь, что воеводы Орешка и Ладоги поделятся с казаком пушками и стрельцами! И опять же — усиление шведов двумя-тремя боевыми галерами позволило бы им расширить географию ударов и по Невскому устью, и по той же Ладоге с Орешком… В то время как успех нашей вылазки однозначно купирует всякую опасность.

Нет, все-таки рискнуть определенно стоило…

Последние безмолвные размышления (ибо на стругах сейчас царит полная и строжайшая тишина!) несколько поумерили если не страхи — то хотя бы сомнения и зарождающееся чувство вины. А невольно вспомнив про вечно собранного и сосредоточенного Михайло Ивановича, я одними губами зашептал:

— Господи, спаси и сохрани! Не ради славы и богатства идем в брань, но чтобы защитить Отечество наше… Господи, помоги нам…

Молюсь я как могу — в общем-то, особо и не зная православных молитв… И видимо, именно поэтому собственная мольба сейчас показалась мне какой-то неубедительной. Словно я какой-то ребенок, что канючит у родителя сладости — не умея Его даже вежливо попросить!

И вот эта мысль вдруг обожгла мое сердце каким-то непривычным стыдом… Так, что я уже не посмел обращаться к Спасителю напрямую — но мысленно обратился к нашему Небесному покровителю:

— Святый Александре Невский! Молю тебя о заступничестве перед Богом, молю тебя о помощи в брани! С этим же врагом и ты сражался — но вновь он угрожает Русской земле и твоему народу… Знаешь ты сердце мое, знаешь мысли мои — ведь не за себя же молю, а за товарищей, за воинов православных! Помоги нам, укрепи в брани, сохрани жизни ратников… Умоли милостивого Христа Бога, да поможет нам Господь твоим святым представительством!

На этот раз получилось как-то естественнее, проникновеннее что ли. Может потому, что на сей раз я молился о самом сокровенном — и всем сердцем молился? Как бы то ни было, но из груди по телу вдруг разошелся внутренний жар — и истово перекрестившись, я наконец-то выпрямился, обратившись лицом к кораблю свеев.

До флагмана вражеской эскадры осталось не более сотни метров… И я глубоко вдохнул свежий морской воздух — все также терпко пахнущий солью и йодом. А еще немножко деревом и смолой — но это уже от струга… Порыв ветра всего на мгновение разорвал облака — и, оглянувшись назад, я успел разглядеть своих стрельцов, мерно работающих веслами. Конечно, непривычно видеть наших ратников в трофейных рейтарских шишаках — а то и в кабассетах! Так, словно и не русичи мы, а какие-нибудь испанцы в Новом свете…

Первая пришедшая на ум ассоциация.

Как бы то ни было, снаряжение стрельцов дополняют также трофейные, вороненые кирасы — и нагрудные перевязи с пистолями. А на поясах их покоятся абордажные сабли, тесаки или топоры… Промеж стрельцов же, под гребными скамьями уложены заряженные аркебузы — осталось только фитили запалить, да закрепить их в жаграх.

Сотня метров. Нам осталось пройти всего сотню метров!

Миг, когда бледный лунный свет посеребрил мох ратников, был недолог — разорвавший тучи ветер сам же и скрыл луну очередными облаками… И хотя сердце мое вновь часто-часто забилось в груди — все же я не услышал со стороны флагмана взбудораженных криков часовых. Правда, мне тотчас представилась картинка того, как шведские мушкетеры прячутся за фальшбортом, готовясь встретить нас дружным залпом! Но также быстро сие видение померкло перед внутренним взором… Слишком уж все сложно.

Куда проще вот прямо сейчас пальнуть из кормовых орудий…

Спустя еще пару минут, впрочем, голоса на корабле все же послышались. Но это спокойные голоса негромко переговаривающейся вахты, пока еще не подозревающей о враге… И пусть это совершенно точно хороший признак — да только в груди моей вновь захолодело и заныло.

Впрочем, перед боем это естественно…

Вот только слишком громким и чувствительным вышел удар о вражеский борт!

— Крюки!

На судне уже послышался испуганный, встревоженный возглас — так что таится нет никакого смысла. В воздух мгновенно взмыли абордажные кошки — что уже секунду спустя зацепились о планширь.

— Пошли!

Я первым схватился за ближний канат, уперевшись ногами в обшивку судна. Перехват правой рукой — и я рывком подтягиваю свое тело вперед, перебирая ногами по дубовым брусам холька. И еще рывок — уже левой! И еще один…

Кто-то свесился с фонарем через планширь — пытаясь понять, что там вообще происходит⁈ Решение не самое лучшее — со струга мгновенно ударил выстрел! Что впрочем, ушел в молоко — ибо швед успел с воплем отпрянуть назад…

А спустя еще удар сердца кто-то резко и с силой ударил топором по канату, за которой я держусь.

— Твари!!!

Перерубить толстую пеньковую веревку с одного удара не получилось. И прежде, чем второй бы обрушился на канат, я вырвал из ножен кинжал — с силой вогнав его в стык промеж брусов! Вовремя… Спустя мгновение сверху послышался-таки отчетливый треск, канат чувствительно вздрогнул — и я отчаянно вцепился в него левой рукой… Однако веревку тут же дернуло вниз под весом карабкающегося следом стрельца — и ладонь мою буквально обожгло страшной болью, от которой я отчаянно взвыл!

Все-таки выпустив обрывок каната…

— А-а-а!

Идея моя была не самой блестящей; стрелец рухнул вниз — впрочем, падать было невысоко. А вот я остался висеть на обшивке, вцепившись в рукоять пугающе вибрирующего кинжала… Но прежде, чем он переломился бы, я успел разглядеть слева (у самой головы) четко очерченный прямоугольник — отчетливо выделяющийся в обшивке холька.

Спустя еще удар сердце до меня дошло — это же пушечный порт! Временно позабыв о боли (канат же содрал кожу с ладони), я вцепился пальцами левой в едва видимую щель — и ведь получилось же зацепиться! Постаравшись схватиться покрепче, я сместился левее — чтобы вырвать кинжал… И продеть его в зазор между обшивкой и люком — отчаянно напрягая трясущиеся уже пальцы!

— Ну же, давай… Да-а-а!!! Братцы, сюда — здесь пушечный порт!

Распахнув-таки люк, я рыбкой нырнул внутрь — благо, что порт оказался внушительных размеров… И едва успел присесть под летящий в голову тесак!

— Нна-а-а!

— А-а-а-а-а!!!

Тело сработало рефлекторно; выпрямляясь с колен, я одновременно с тем подался вперед — и вогнал кинжал в живот свея, по самую рукоять! После чего толкнул раненого на второго противника, чья тень метнулась ко мне в полумраке артиллерийской палубы… И рванул левой рукоять пистоля. Швед успел отпихнуть раненого товарища в сторону, но потерял драгоценную секунду — выстрел грохнул в упор!

Вот только вспышка пороха выхватила из темноты еще одного моряка, набегающего слева с воздетым для удара топором…

— Твою ж!

Я реагирую рефлекторно — швырнув разряженный пистоль в лицо противника; глупость! Но короткий болезненный вскрик свея сигнализирует, что я попал — и выиграл еще секунду перед вражеской атакой… Мне хватило этой секунды, чтобы рвануть из ножен короткую абордажную саблю — и едва ли не вслепую, коротко ткнуть ей в живот свея.

— А-а-а-а-а…

Клинок почуял сопротивление плоти — и враг отчаянно вскрикнул от боли… Но все же рубанул топором по голове! Шишак вроде бы выдержал столкновение с секирой — но ремешок перекосившего шлема болезненно впился в подбородок… А сам я полетел на доски палубы, оглушенный тяжелым ударом.

Но уже распластавшись на них, я вырвал из кобуры второй пистоль — чтобы встретить выстрелом очередного свея, бесцельно вспоровшего воздух ударом тесака! Вовремя же я упал — иначе короткий, но широкий тесак развалил бы ничем не защищенную шею…

Очередного ворога встретила пуля, влетевшая в распахнутый порт. А следом за ней на артиллерийскую палубу проник и кто-то из стрельцов… Тотчас яростно зазвенели клинки — да мгновенно лязгнула кираса, приняв вражеский удар! Но я уже вскочил на ноги — практически вслепую ткнув саблей в свея, заходящего ко стрельцу со спины…

И вновь сопротивление плоти, и вновь короткий, отчаянный вскрик… А позади меня в трюм проник еще один ратник — и в очередной раз грянул выстрел рейтарского пистоля! А потом и еще один, и еще… Заполняя артиллерийскую палубу холька тяжелым запахом сгоревшего пороха — и криками раненых свеев.

Именно на этом и строился расчет абордажа — что лучше вооруженные и защищенные, стрельцы получат подавляющее преимущество за счет огневой мощи. Недаром же пистоли с колесцовыми замками стоят так дорого! Детище Леонардо да Винчи, колесцовый замок не знает осечек — и также благодаря ему пистолет можно зарядить сильно заранее… А сейчас оружие элиты европейской кавалерии — рейтар! — служит моим бойцам неоспоримым преимуществом, что неуклонно переламывает ход боя в нашу пользу. Ибо стреляя в упор промахнуться крайне сложно… Причем каждая вспышка пороха успевает высветить ближайших к нам свеев — позволяя стрельцам скорректировать свою стрельбу!

А мне благодаря столбу пламени, что вспыхнуло на дуле пистоля справа, удалось вовремя поймать руку вражеского артиллериста — замахнувшегося для рубящего удара тесаком… И коротко пырнуть саблей в ответ — пользуясь лишь незначительной кривизной ее изгиба и малой длиной клинка.

— Ура-а-азь!!!

На палубе гремит дружный боевой клич стрельцов — заглушая стоны раненых и лязг железа… Впрочем, звон абордажных сабель вскоре сходит на нет — разве что откуда-то с верхней палубы раздаются еще крики сражающихся, но и они тонут в канонаде частых выстрелов… А ведь большая часть вражеских матросов и пушкарей находилась именно в трюме — что уже практически целиком зачищен от врага!

— Ви зер уп!

— Сдаются! Не рубите, пусть сдаются!

Разгоряченные дракой стрельцы остановились не сразу — но уцелевшие шведы (их совсем немного, не больше дюжины) прижались к сходням, ведущим на палубу. Они уже побросали имеющиеся при себе тесаки и топорики — а многие и простые ножи… И теперь в неясном свете чудом уцелевшего фонаря нам видны обескураженные, испуганные лица уцелевших свеев.

— Вяжите их!

К вздрогнувшим морякам бросилось сразу несколько стрельцов — в то

— Корабль наш, голова!

Что же — никакой хитрой засады на случай абордажа свеи нам не приготовили… Как я изначально и предполагал, на судах оказались лишь матросы — да часть пушкарей.

— Что там с брандерами? Видел их?

Мой старый приятель утвердительно махнул головой:

— Уже подожгли!

— А вятчане с казаками?

— Да вроде к нам плывут…

Прозвучало не очень уверенно — впрочем, в такой-то темноте пойди, разбери! Но расстояние между шведскими судами было не столь и велико — и налегке мои абордажники должны доплыть до флагмана прежде, чем мы отойдем от берега… Без товарищей, впрочем, мы не уйдем — так что я очень надеюсь, что казаки с вятчанами действительно столь хорошие пловцы!

Впрочем, ушкуйники Ильи успели наглядно продемонстрировать свои способности…

— Что пушкари?

— Только что причалили, Микита Василич!

— Понял… А на берегу как?

— Копошатся свеи. Вроде бы уже лодки на воду спускают — но видно плохо…

— Ясно… Стрельцы! Возвращайтесь на струги — да не забудьте про канаты! И пищали к бою готовьте — может статься, что придется нам все же отбиваться… Но смотри, Гюргий — пока вятчане и казаки до нас не доплывут, мы не уходим! Только разворот!

— Понял, голова, понял… Стрельцы, за мной!

Мой давний товарищ вновь скрылся в люке, ведущем на палубу — в то время как по обшивке борта уже застучали ноги карабкающихся вверх пушкарей… И я тотчас бросился к раскрытым портам:

— Братцы, сюда давайте, прямо сквозь пушечные люки… Да быстрее вы, не мешкайте!

Вовремя я спохватился. Уже практически поравнявшись с люками, пушкари послушно потянулись к портам — в то время как я бросил взгляд на соседние суда свеев… У бортов которых уже вовсю разгорелись брандеры! Языки пламени их жадно облизывают обшивку свеев — пока матросы заполошно мечутся по палубам, пытаясь хоть что-то предпринять… Да что тут можно сделать? Снять якорь и поднять паруса в надежде, что попутный ветер поможет уйти от брандера? Так ведь на это еще нужно время…

Впрочем, поднимать паруса оказалось не лучшей идеей. Едва этот фокус провернули на хольке справа от нас — как пламя с брандера тотчас перекинулось на легкую льняную парусину!

Жалко, конечно, эти кораблики — они бы стали отличным дополнением к нашему флоту. Но… Я был реалистом. Взять на абордаж три корабля разом — а после еще и отвести их от стоянки свеев? Располагая отрядом всего лишь в сто двадцать человек?

Увы, такими силами это было просто невозможно…

— Данила! Как я рад тебя видеть… Дай мне трех человек, поднять якорь — и давай уже быстрее готовь пушки к бою! А то ведь плывут свеи по наши души…

Действительно, при свете пламени с брандеров и вспыхнувших уже хольков, уже можно разглядеть десяток больших лодок — гребущих в сторону флагмана. Но вместе с тем я вижу и головы казаков да вятчан над морской гладью — товарищи наши уже практически доплыли до стругов пушкарей…

Да, именно таков был мой план — шесть стругов выходят из гавани, и два из них — брандеры, куда посадили самых опытных пловцов. Еще два со стрельцами — коим на сей раз досталась роль абордажной команды. И два с пушкарями, державшимися на удалении — им должно было причалить лишь после того, как стрельцы пойдут на абордаж…

И вот, первая половина плана реализована вроде бы успешно. Осталось только поднять якорь, и отбуксировать флагман на четырех стругах… Одновременно с тем отбившись от неминуемого преследования, что шведы организовали на лодках!

— Ну, Микитка, ну… Голова!

С трудом проникнув на палубу сквозь пушечный порт (косая ведь сажень в плечах!) помор с чувством сгреб меня в свои объятья — да так, что ребра затрещали! Но, услышав мой сдавленный стон, Данила опомнился — и зычно закричал:

— Первый и второй десяток — к пищалям, заряжаем их ядрами! Третий и четвертый — на палубу, к тюфякам на вертлюгах! Из них бить картечью… Да поможете Миките Василичу якорь поднять!

Тюфяки на вертлюгах — это, стало быть, про фальконеты идет речь…

Благодарно хлопнув друга по плечу, я поспешил наверх — а следом затопали по сходням и отряженные мне в помощь пушкари… На палубе же три человека поспешили к вороту якоря, расположенному на носу — в то время как остальные направились к фальконетам.

— Ну, братцы, взялись! Дава-а-ай…

Сгоряча я схватился за ворот обеими руками — и едва не завопил от боли! А ведь в горячке боя про ожог совсем забыл… Впрочем, усилий трех крепких пушкарей итак вполне достаточно. И уже после нескольких поворотов ворота, якорь нас показался из толщи воды… В то время как стрельцы как раз успели опустить весла в воду:

— Гюргий, давай! Разворот!

— Понял… Давай братцы, греби! И-и-и ррра-а-аз…

Под размеренные команды десятника, ратники умело орудуют веслами — и вскоре корабль, прежде стоящий на месте, медленно и неуклюже развернулся бортом к берегу… А заодно и к плывущим в нашу сторону шлюпам! И практически сразу после разворота, на нижней палубе вдруг гулко грянул залп десятка корабельных пушек… Чугунные ядра устремились к лодкам, прекрасно различимым в яростном пламени, охватившем вражеские суда. Сама ночь отступила перед огнем — и тьма ее сменилась багровым светом двух гигантских плавучих костров!

И мне вполне хватило этого света чтобы разглядеть, как разлетаются в клочья два головных шлюпа свеев… Только щепа в воздух и брызнула от точных попаданий наших пушкарей!

Впрочем, ликование мое быстро сменилось острым беспокойством. Жар чудовищного пламени дотягивается уже и до нас… Кожу на лице обдает так, будто я стою подле открытого очага! Но ведь если пожар доберется до крюйт-камер прямо сейчас — то и наш флагман окажется в зоне досягаемости горящих обломков.

— Илья! Слышишь меня⁈ Давайте, быстрее вяжите канаты — и поспешите на помощь стрельцам! Нам нужно отойти как можно дальше, пока хольки не рванули!

— Понял, сейчас…

Голос строптивого ватажника раздается приглушенно — крики тонущих и рев пламени заглушают прочие звуки… Впрочем, вятчане меня прекрасно поняли. Струги их резво подались вперед, буксировочные канаты стремительно натянулись — и хольк наш стал понемногу набирать ход.

Догоняют нас, однако, и шведы. Я

Впрочем, их все же встретилидостойно. Сперва раздалась команда младшего пушкарского головы — и с планширя огрызнулись картечью десяток фальконетов! А следом грохнул слитный залп стрельцов с ближнего к ворогу струга… Спустя еще несколько мгновений добавил жара и Даниил. Впрочем, на сей раз ядра «главного калибра» накрыли единственный шлюп, замыкающий вражеский отряд…

Неужели все-таки доплывут⁈

Но словно в ответ на мои мысли, чудовищный взрыв дальнего от нас холька разорвал пылающий корабль на куски! И горящие куски обшивки и планширя накрыли шлюпы шведов вслед за ударной волной — что перевернула сразу несколько вражеских лодок…

— Быстрее, братцы, быстрее гребите! Сейчас ведь и второй рванет! Пушкари — бросьте ветрлюги, готовьте ведра с водой…

Глава 12

…- А вот и наши голубчики… Как думаешь, пришли сдаваться — или все-таки попробуют ворваться в открытые ворота?

Помор, только-только завершил расставлять своих артиллеристов — и страшно запыханный, поднялся на стену. На мой вопрос он только усмехнулся — да с сомнением покачав головой:

— Что у свеев на уме — того я знать не знаю и знать не могу… Но на их месте я бы не рискнул. Уж больно все попахивает ловушкой — открытые ворота, горстка людей на стенах с бердышами… И без пищалей. Нет, я бы точно не рискнул.

— Ну что же… Скоро уже узнаем, настолько ли умны свеи, как ты — мой друг. И насколько хороша у них чуйка!

И ведь действительно — час, когда мы получим ответы на все вопросы, вскоре настанет. В настоящий момент основные силы шведского десанта (сотни три с лишним человек) уже обходят наш форт по широкой дуге, явно опасаясь пушечного огня — но «пищали» молчат… Как и было уговорено. Ведь передав послание через пленного, мы гарантировали молчание крепостной артиллерии…

И да, если противник действительно примет условия капитуляции, обещание мы выполним.

Но с другой стороны… Если моя нехитрая комбинация все же сработала — то враг убежден, что пороха у нас кот наплакал! И тогда шведы могут рискнуть атаковать — замаскировав внезапный удар под попытку сдаться нам в плен…

К слову, история знает немало подобных случаев. Вот например в 1937-м, во время гражданской в Испании, марокканцы-«регулярес» Франко как-то изобразили, что сдаются в плен. Но, когда бойцы республиканской армии к ним приблизились (если не ошибаюсь, это были добровольцы интербригады), регулярес закидали их гранатами — после чего успешно контратаковали противника и разбили!

Жаль, конечно, что про войну в Испании написано так мало художественных книг… Все-таки события ведь крайне интересные! Тем более, что именно в Испании впервые сошлись в бою советские военспецы — и нацисты из легиона «Кондор»

Где набирались опыта кадровые офицеры вермахта…

А внезапно ударить сквозь открытые ворота, воспользовавшись мнимым предлогом (вроде переговоров) — это вообще «неувядающая классика»! Первое, что приходит на ум — взятие Москвы Тохтамышем в 1382-м году… Но наверняка ведь есть и другие примеры в Европе, известные шведам.

Но как бы то ни было, после уничтожения двух хольков и захвата флагмана, у свеев вариантов немного. Имеющихся припасов им вряд ли хватит надолго, тут или сдаваться — или пытаться взять «Александровскую фортецию» штурмом… Где можно запастись припасами — и пересидеть ответные атаки в надежде, что эскадру все же хватятся, и пришлют помощь.

Кстати говоря, флагман-то мы отбуксировали на версту от прежней стояки — но в противоположную сторону от крепости, показательно разделив силы! И когда мы закончили с буксировкой, я быстро прикинул в голове варианты… И принял единственное, на мой взгляд, верное решение — что при любом раскладе сулит довольно быстрое решение проблемы вражеского десанта.

В соответствии с ним, мы уже на рассвете прошли мимо лагеря противника на единственном струге, высадив на мелководье пленника — финна по происхождению, вроде бы неплохо понимающего русский язык. Парламентеру сказали прямо: мы предлагаем шведским солдатам честный плен, гарантируя сохранить им жизни и кормить их — пока военнопленных не заберут в «Московию»… С целью в дальнейшем обменять на русских ратников, попавших на шведские галеры.

Условия сдачи были крайне простыми — явиться всем отрядом под стены крепости, оставив все оружие и коней в лагере… И именно в этом случае я пообещал, что орудия будут молчать — сдающихся в плен мы пропустим беспрепятственно.

Однако уже на лодке двое стрельцов, заранее мной подговоренных, затеяли негромкую беседу неподалеку от пленного. Сперва они вполне искренне радовались тому, как лихо мы захватили корабль — и сожгли еще два судна… А вот потом уже вскользь заметили, что если бы не успешный абордаж, дела бы наши приняли скверный разговор. Уж больно рисковал «голова», приказав использовать остатки пороха для брандеров, чтобы сжечь хольки!

И оставив в фортеции лишь горстку защитников… Что, кстати, чистая правда.

Причем говорили стрельцы вроде бы и негромко — но сели они рядом с пленником, буквально через скамью. «Услышав» же отрывок разговора «разгильдяев», на стрельцов рассерженно цыкнул Гюргий… После чего мои «простачки» испуганно и пристыжено затихли.

И вот в чем тут самая соль? «Дезу» я слил специально, провоцируя врага на активность — однако уверенности в том, что финн понял ратников, и что он передаст услышанное командиру вражеского отряда, нет никакой… Но разве британцы в 1943-м, провернув операцию «Мясной фарш», могли быть уверены в ее успехе? Ведь сколько тогда выскочило всяких «если» и «но», что невозможно было просчитать!

Достаточно сказать, что тело «штабного офицера», подброшенного к испанцамморем(а ведь к руке покойного был пристегнут портфель с «секретными» документами и планами о вторжении в Грецию), вполне могли разорвать акулы. Или же недавно почившего бездомного, коего и использовали в качестве «куклы», просто разбило бы о прибрежные скалы… Или же унесло в открытое море!

Не говоря уже о том, что немцы могли и не купиться на фальсификацию…

Конечно, британцы исполнили все красиво — «подлинные» личные документы, крайне реалистичные «секретные» планы, плюс фотокарточка невесты (или жены, точно не помню), плюс письма любимой… И запрос англичан к условно нейтральным испанским властям выдать тело погибшего в автокатастрофе офицера — а также заметка в

Сам же я все-таки уверен, что пленный финн прекрасно понял стрельцов. А если так — то обязательно поделился дезой со шведами! Не может не поделиться — в Суоми никогда не дружили с русскими… И вспоминать тут стоит даже не Великую Отечественную, когда финская армия наступала вместе с немцами на Ленинград и душила его блокадой. И даже не зверства финнов по отношению к военнопленным бойцам и командирам Красной армии… Хотя отрезанные уши и выжженные на теле звезды были еще, можно сказать, «безобидной нормой». Добрые и культурные европейцы, финны также любили попрактиковаться и с вырезанием языков, и выкалыванием глаз — а в качестве пытки использовали огонь или «завертывание» в колючую проволоку… Впрочем, зачастую наших раненых или пленных просто добивали ножами и прикладами.

Но опять-таки, это все «цветочки». На войну ведь многое можно списать, верно? А про Женевскую конвенцию 1929-го маленький балтийский народ наверное, просто не слышал. Ведь через Финский залив новости идут долго — и за двенадцать лет так и не дошли… Однако «ягодки» случились еще в 1918-м — когда финны начали истреблять вполне себе мирное, русское гражданское население. Самый громкий пример тому — «Выборгская резня», где расстреливали всех русских без разбора, и счет шел на тысячи убитых.

И, наверное, тут все же стоит напомнить, что до 1918-го Финляндия была частью Российской империи, пусть и с определенной автономией — и русские жертвы финнов жили-то у себя дома… Что домом вдруг внезапно быть перестал.

Но шут с ним, с пленным финном… Решение будет принимать командующий десантом — во время нашего абордажа находившийся на берегу. Он ведь уже пытался захватить крепость внезапной атакой — и именно его рейтары, как позже выяснилось, перебили слишком поздно заметивший врага дозор… Так что теперь все зависит от попранного честолюбия вражеского командира, от его жажды реванша и склонности к авантюре — когда офицер, словно заядлый игрок, ставит все на карту в надежде, что ему выпадет нужный расклад.

Впрочем, разве прошедшей ночью сам я не сделал подобной «ставки» на сверх рискованный абордаж⁈ Однако же мой пример может замотивировать самого шведа… Ладно, чего гадать — вон, свеи уже понемногу приближаются к крепости.

— Смотри-ка, вроде носилки тянут… Будто с ранеными, да?

Помор напряженно кивнул. Ни коней, ни оружия у свеев действительно не видать — что не мешает рейтарам и пикинерам оставаться в кирасах и шлемах. Но в целом, это можно объяснить беспокойством за собственную жизнь — да и про броню финну я ничего не говорил… Наконец, на самодельных носилках действительно можно разглядеть парочку раненых — в то время как остальные, однако, полностью завешаны испачканной бурым дерюгой. И это действительно может быть кровь, тут не спорю — но дюже крупными выглядят спрятанные от наших глаз «раненые»!

— Ставлю на то, что на носилках — холодное оружие и пистоли.

Даниил, однако, лишь недоуменно вскинул бровь:

— Что ставишь?

— А-а-а… Забудь. Штурм говорю, сейчас начнется.

С этими словами я высоко вскинул руку в приветственном жесте:

— Эй, свеи! Заходите! Не бойтесь, мы не тронем!

Что же, я все еще готов выполнить свое обещание — если враг действительно решил сдаться…

Но над безмолвной стеной и напряженно замершими стрельцы, отчаянно стиснувшими древка бердышей побелевшими пальцами, негромко разнеслась короткая команда Матвея:

— Фитили пали…

Вряд ли ее услышали за воротами — тем более, что за парапетом стены торчат лишь головы стрельцов и бойки их бердышей; разглядеть, как они один за другим зажигают фитили и крепят их в жаграх, шведам невозможно…

А между тем пикинеры, узнаваемые по высоким шлемам-кабассетам, уже двинулись вперед — осторожно, напряженно! Нескоро они поравнялись с распахнутыми воротами, внимательно рассматривая пустующий двор фортеции.

И рискнули сунуться внутрь уже после того, как стрельцы уложили мушкеты себе под ноги…

Вот и момент истины.

Шведы прошли вперед еще несколько метров — и я уже было поверил в то, что противник действительно решил сдаться… К моему вящему облегчению. Но стоило свеям увидеть на стенах лишь горстку воинов (стрельцов меньше сотни), как идущий впереди пикинер вдруг вскинул руку со сжатым кулаком!

И тотчас носилки с «толстыми» ранеными полетели наземь, а дерюгу сорвало в сторону, являя множество клинков — кои спешно расхватывают вражеские солдаты… И доселе медленно тянущаяся колонна врага вдруг с яростным ревом бросилась вперед:

— А-а-а-а-а-!!!

— Я же говорил, что на носилках уложено оружие… Все-таки не столь умны свеи, друг мой — ни чета тебе!

Данила, впрочем, меня не слышит. Шагнув в сторону от парапета, он лишь зычно заорал:

— Ждать! Без команды не палить! Жда-а-ать!!!

Проникшие в крепость пикинеры (в чьих руках вдруг появились короткие клинки) даже шарахнулись от столь яростного рева! Блин, Данила так всю шведскую атаку сорвет… Но нет, пронесло.

Прущие вперед свеи, чьи глаза округлились от возбуждения, слышат лишь собственный визг!

Первые десятки врага уже проникли в «фортецию». Но Матвей Иванович спокойно наблюдает за происходящим — выжидая, когда внутрь втянется большая часть вражеской колонны… Вскоре, впрочем, часть свеев уже ринулась к бастионам — те открыты с внутренней стороны-«горжи», и пологий спуск-«аппарелью» сейчас совершенно открыт.

Однако бег их невольно замедлился, когда свеи разглядели пушкарей Даниила — вроде бы неспешно разворачивающих стволы корабельных орудий внутрь крепости… Орудий, заряженных каменным дробом.

Миг промедления, впрочем, был недолог. В проеме ворот (самому безопасному месту для атакующих!) послышался вдруг чей-то властный окрик — и свеи с еще более отчаянным, громким ревом рванули на стены:

— А-А-А-А-А!!!

— Матвей Иванович, пора!

Голова лишь молча кивнул мне — после чего его зычный голос разнесся над всей крепостью:

— Стрельцы! Прикладывайся… Пали-и-и-и!

— Огня-я-я-я!!!

Крик помора догоняет команду стрелецкого сотника — и в ответ практически сразу загремели выстрелы! Сперва ударили мушкеты и легкие тюфяки, выкашивая атакующих бастионы — а затем раскатисто грохнул залп орудий, обращенных в крепостной двор фортеции… И лишь после в узких бойницах недостроенного храма (его не успели освятить), показались стволы затинных пищалей — и жерла легких фальконетов.

Спустя секунду они добавили грохота, огня и «жеребья» — рубленную свинцовую картечь, коей зарядили гаковницы. И картечь ударила в самую гущу свеев… После чего, словно ставя точку в разыгравшейся трагедии, я ударил абордажной секирой

Ибо одни еще пытались ворваться в крепость, в то время как другие в ужасе рванули назад…

Когда бревна перестали греметь, я на мгновение свесился вниз — посмотреть на результат их падения. Что же, результат меня вполне устроил: обтесанные сосновые стволы замерли хаотично сваленной, громоздкой кучей — надежно перекрыв врагу путь к отступлению.

— Лег ни дина воупэн!

Теперь уже я во всю глотку проорал заранее заученную фразу — одну из немногих, что освоил из шведского языка. Наверняка ведь получилось коряво…

Но меня поймут. Обязательно поймут, что я требую сложить оружие…

Дым в крепостном дворе уже практически рассеялся — в то время как стрельцы и пушкари спешат перезарядить мушкеты и пушки. Самый опасный момент! Ведь если уцелела хотя бы треть свеев, они еще могут отчаянно ударить наверх, сшибая немногочисленных ратников… По крайней мере, численно мы будемравны.

Ну что же… Свеев действительно уцелело несколько десятков. Несколько десятков людей, забрызганных кровью товарищей, деморализованных и сломленных… Это уже не солдаты — ибо солдатская гордость и честь исчезли в тот самый миг, когда со стен вдург густо ударил каменный дроб да свинцовые пули… Так что никто из них не побежал наверх, в надежде отомстить за товарищей — и последним отчаянным усилием вырвать победу из моих рук.

Вместо этого наземь полетели выпущенные из рук клинки…*

Спустя месяц. Выборгский залив.

Ох, как приятен свежий морской бриз! Еще бы, правда, от него не разило вонью рыбьих потрохов — чей «аромат» неминуемо преследует каждый средневековый порт… По крайней мере те порты, где активно заготавливают рыбу.

— Ну что, Данила, готовы твои молодцы?

— Всегда готовы, Микита!

Я удовлетворенно кивнул, распираемый внутри от ликования; внутри меня живет твердая вера, что сегодня у нас все точно получится!

Хольк-«флагман» идет впереди, гордо подняв шведский флаг; мы прозвали его «Орлом» — в то время как позади нас, и на некотором удалении держатся «Елец» с командой Данилы Черкашенина, и «Хлынов», третий оставшийся у нас хольк… На котором в нетерпении замерли ушкуйники Ильи.

Между тем, со стен Выборгского замка нам дважды отсалютовали холостыми выстрелами, приветствуя «победителей»! А к пристани ныне важно ступает комендант крепости в сопровождении своих офицеров и почетного караула в полсотни солдат… Да еще полсотни осталось в самом замке, не больше.

Ведь большую часть своих людей комендант отрядил в десант, отвоевывать Котлин… А теперь видно решил лично встретить триумфаторов — и поздравить с победой.

Ну, сейчас и поздравимся…

— Через сколько дотянемся до них картечью?

Помор лишь хищно ухмыльнулся:

— Скоро…

— А можно уже сменить флаг?

Даниил с сомнением посмотрел назад, затем по сторонам, в небо… Полюбовался парящими над нами чайками — и только минуты полторы спустя наконец-то махнул головой.

— Давай!

— Слышали? Поднять наш стяг!

Спустя всего несколько мгновений шведский штандарт над центральной мачтой сменился триколором — где черный сменяется желтым, и наконец, белым… Имперским флагом России.

И пусть еще нет рода Романовых на престоле. И может быть история действительно изменится — и Грозный доживет до того самого дня, когда передаст власть возмужавшему и невредимому царевичу Дмитрию… Но для меня имперский флаг России — это не только знамя победы над Наполеоном.

Это еще и символ надежды на возрождение моего Отечества…

— Огня-я-я!!!

* В реальной истории похожая ситуация разыгралась во время штурма Стефаном Баторием крепости Сокол в 1579 году. Во время штурма уже горящей деревянной крепости, пять сотен немецких наемников ворвались в крепостной двор — но стрельцам удалось закрыть за ними ворота… Видимо, с помощью «герсы», дубовой опускной решетки. После чего стрельцы перебили всех до единого ландскнехтов — немцев, очевидно, также перестреляли со стен.

К сожалению, история обороны Сокола закончилась трагедией — ибо в горящее и частично разрушенное укрепление прорвались также и поляки. Про сдачу в плен речь уже не шла, стрельцы бились до последнего — и пали все до единого… Командир наемников полковник Вейхер оставит после себя мемуары, в которых честно признается — нигде и никогда он не видел такой скученности убитых солдат, как в Соколе.

Глава 13

Спустя месяц после битвы при замке Лоде.

Подувший с севера ветер, налетевший неожиданно сильным порывом, тряхнул бороды стрельцов и полы их кафтанов — напомнив о балтийской промозглой стуже. Но сырые оттепели на Руси уже нередки в начале марта… Хотя по всем прикидкам, снег еще должен полежать хотя бы пару седьмиц! И именно потому приказный голова Сергий Гольтяев спешил довести своих людей до Москвы прежде, чем начнется весенняя капель, и вытоптанные в снегу дороги буквально потекут под ногами.

Впрочем, стрельцам осталось уже недолго… Шлях, змеей извивавшийся по бескрайним русским просторам, стелился под копытами коней и сапогами пеших ратников. Но дорога домой не может быть тяжелой, а Сергия окрыляло будущее назначение — ведь ему и его ратникам предстоит обучать возрождающиеся стрелецкие приказы приемам нового боя! Доказавшим свое совершенство и при Молодях, и при Лоде.

А ведь все благодаря новику…

Честно сказать, Сергий крепко скучал по товарищам, по верным боевым друзьям: опытнейший стрелец Матвей Иванович — лихой рубака, и пожалуй, что лучший десятник в его бывшей сотне. Верный друг и меткий пушкарь, помор Даниил, чье слово было крепче дуба и крепче пушек ему вверенных. Они крепко сдружились еще перед Сенькиным бродом, и казалось, что их дружба продлится не несколько месяцев, а многие годы… И, наконец, человек-загадка, новик Микита, полюбившийся голове за смекалку да преданность. Сын несправедливо казненного купца ведь сколько сумел привнести столько нового и полезного — дух захватывает!

Не иначе, как сам Господь направляет Микиту и подсказывает ему верные решения, да сберегает от всякого зла…

Н увы, Микита нацелился повоевать на море — видно, проснулась в нем застарелая купеческая страсть к бескрайним водным просторам и судам, их бороздящим. Конечно, приказный голова понимал, что дело не только в этом — да и более того, государь утвердил ведь и вторую челобитную.

Так что летом, приказу Сергия и ратникам, коих еще только предстоит подготовить в Москве, уготовано отправиться на

Что же самое удивительное — весть о стрелецком приказе, в одиночку (хотя это и не совсем так!) остановившему свеев у Лоде, летела теперь впереди отряда — опережая самых резвых гонцов. Купцы, встречавшиеся на тракте, кланялись стрельцам в пояс — и порой подносили служивым караваи свежего хлеба, студеный квас, вяленую и соленую рыбу, сало или солонину. Так что скромная в походе стрелецкая снедь неплохо разбавлялась купеческими гостинцами! Крестьяне же, зимой отдыхающие от непосильного труда на земле, высыпали вдоль околиц, поглазеть на храбрых стрельцов — специально равняющих ряды и принимающих самый, что ни на есть, молодецкий вид. Но и хлеборобы делились со служивыми самым дорогим — парным молоком, редкими зимой яйцами, сливочным маслом… И пусть стрельцам хватало всего по глотку молочка да половинке печеного в золе яичка, служивые понимали, насколько сложно добывать все с земли — и отрывать от семьи, порадовать ратников.

И ценили это едва ли не наравне с царской милостью…

Дорога на Москву была подобна живой артерии державы, пульсирующей вечной жизнью. Бесконечные вереницы разнообразных саней, груженых товарами, тянулись в обе стороны — и их полозья оставляли глубокие борозды в свежем снегу. Мешки с зерном, бочки со смолой, тюки с пушниной, «скирды» мороженой рыбы или сала, мед в бочонках… Все это курсировало в обе стороны — на полуночь, к Великому Новгороду, и на полудень, к Москве. Однако же, находились и простые путешественники — крестьяне, идущие на санях в гости к родне в дальнюю деревню, а то «калики перехожие», богомольцы. Последние, опираясь на посохи, брели неспешно, напевая духовные стихи — и их молитва смешивались со скрипом снега под ногами и гомоном прочих путников. Нередко встречались и растянувшиеся по снегу колонны верующих, участников крестного хода — и над головами их, словно боевое знамя, возвышался лик Спасителя.

И частые деревни по обеим сторонам дороги — где крестьяне в плотных кафтанах или полушубках встречали стрельцов приветственными криками, выводя с собой все семейство — включая и жен, и деток… Особенно же радовались стрельцам мальцы — разинув рты при виде блестящих копейных наконечников и двуручных секир, они во все глаза таращились на цветные стрелецкие кафтаны… И в глазах их живет восхищение!

— Тятя говорит, вы ливонцев давите, что волки овец заплутавших! –кричал мальчишка лет десяти, размахивая деревянным мечом.

— А мой сказывал, что один стрелец может десяток татар порубать. — вторил ему другой.

— А то, — ответил мальцам бывалый уже стрелец Прохор, усмехаясь в посеребренную сединой бороду. — Ливонец, он в латах блестящих, да в бою –как заяц в силках!

— Ахахахахах!!!

Дружный смех покатился по рядам ратников и околице, и даже Гольтяев не мог сдержать улыбки. Хотя в действительности воевать приходиться уже давно не с ливонцами — да и те не были такими уж зайцами…

Но детям не нужно покуда знать, как опасны вороги — пусть спят спокойно, без кошмаров. Да и вдруг кто из этих славных мальчуганов, ныне с восхищением пожирающих стрельцов глазами, позже сам окажется в числе ратников? Конечно, недооценивать ворога нельзя — но и не должно в сердце ратника с малых лет жить страху перед ворогом…

Очередную деревню миновали быстро, без привала — голова теперь неудержимо гонит стрельцов вперед. Ничего, погода пока хорошая; стих ветер, разогнавший облака — и солнышко вроде бы даже пригрело ратников. А за горизонтом, где тракт уходил в лесную чащу, виднеются тонкие струйки дыма — не от мирных печей, а видимо от костров, где греются купцы со своими людьми, иль прочие проезжие.

Иногда, правда, такой дым вьется и от тлеющих пожарищ… Но воспоминания о них лучше оставить в прошлом — битвы татары крымские, нескоро решатся на очередной набег!

Увы, но помимо татар крымских есть и сибирские — зачастившие с разбойными набегами на Строгановские владения. А глядя на них (да на прошлые успехи Девлет-Гирея) подняли свое восстание и черемисы, и казанские татары — аккурат после сожжения Москвы… Причем марийцы, не дождавшись подмоги от крымского хана, разбитого при Молодях, так и не унялись — и ныне нападают на купеческие караваны, перекрыв путь по Волге, нападают на русские поселения… Сами ведь роют себе глубокую могилу! Мятеж их обречен — ибо не может горсть бунтовщиков, коих не поддержали даже свои, горные черемисы, противостать мощи Московской державы! Но ведь каждая капля крови, пролитая на окраинах русскими ратниками, ослабляет царское войско.

И каждая весть о вражьих нападениях ложилась тяжёлым камнем на сердце стрелецкого головы… Неспокойно на рубежах Руси — даже сейчас, после всех побед, неспокойно.

Но то окраины — в сердце же Руси сейчас тишь и благодать. И столица уже близка! Кажется, что колокола ее уже гудят издали, призывая стрельцов к новой службе — и новым свершениям, в коих каждому ратнику приказа уготовано свое место. И Гольтяев, перекрестившись на восток, где за лесами уже угадывается силуэт белокаменной, горячо шептал:

— Господи, благослови путь ратников моих. Дай сил послужить верно — и исполнить все, что задумано…

Ветер подхватил слова короткой молитвы, унося их вперёд…

Монотонный марш не бывает таким уж скучным, когда рядом идут друзья. Когда заводится воями дружная, сильная песнь — в иной же раз мужики травят байки, шутки, иль делятся небылицами про небывалые успехи свои с женщинами… Сейчас Микола, бойкий на язык парень, травит байки про ливонских рыцарей — кои бились в латах немыслимых, да промышляли колдовством. Егор же, серьезный десятник, слушал молча, лишь изредка вставляя меткое слово, от коего все покатываются со смеху. Гольтяев этим разговором не мешал — зная, что в таких беседах куется не только дружба, но и ратный дух.

Но между тем, ветер вновь погнал тучи по небу — пока еще редкие, но с севера они тянутся свинцовой снежной стеной! И голова, с легким беспокойством обозрев небосвод, да понемногу клонящееся к закату солнце (день-то покуда еще короткий), уже всерьез задумался о будущем привале. Хорошо бы встать на постой в очередной деревеньке, что попадется на пути ратников! Стрельцы неприхотливы, могут улечься и на полу небольших крестьянских изб — в тесноте да не в обиде, как говорится в старой поговорке. А

В конце концов, одаривают ратников куда чаще…

Видя, что времени на поиски постоя остается все меньше, и может статься, разумнее будет разбить стоянку прямо в поле — успеть разжечь костры и сварить кулеш! — Гольтяев принял решение: вместе с первым сотником, опытным ратником по имени Евстафий, поскакать вперед. Отыскать деревню или постоялый двор для ночлега… Где уже есть горячая еда — и где можно разместить хотя бы часть людей в тепле. Или хотя бы поляну удобную в сени деревьев — так, чтобы лес хоть немного ослабил грядущий буран…

— Евстафий!

— Да, голова. — коренастый и рыжий с забавными веснушками на лице отозвался на голос Сергия.

— Разомнем косточки, друже! Верхами поедем, разведаем, что и как. — улыбнулся Гольтяев, стряхнув изморозь с густых усов. — Селезень! Веди людей вперед, скоро вернемся. Но ежели буран вас в пути застанет, телеги в круг, люди с лошадьми внутрь, плащами укрывайтесь, да поближе друг к другу… Сам ведь знаешь, что делать.

Старшой пикинеров утвердительно кивнул:

— Сделаю все как надо — не сумлевайся, голова!

И вот уже притоптанный снег мелькает под копытами лошадей… Конечно, забирать из приказа двух старший командиров — идея не самая лучшая. Но то на вражьей стороне иль у порубежья — а на родной земле разве есть, чего опасаться? Тем более, что не пришло и десяти минут скачки, как впереди уже показались огни.

— Голова! Кажись, впереди жилище какое есть!

Гольтяев лишь согласно кивнул, также разглядев очертание далеких покуда строения.

— Доскачем! Ежели двор постоялый — прикажу место готовить на сеновале и в конюшнях, да кулеш варить…

Однако же голый лес, подступивший к самому тракту, оказался куда коварнее, чем виделось на первый взгляд. Вроде бы и голые деревья растут столь часто, что чаща просматривается лишь на несколько шагов — а сперва широкая, хорошо утоптанная дорога вдруг сузилась, уходя в чащу… Зимой в лесу бывает красиво — порой даже очень красиво! Когда иней засеребрит ветви, когда кроны деревьев укрывает густая снежная шапка… Но теперь снег опал, иней слетел — зато стылый, промозглый ветер вдруг зашелестел в ветвях, заставив последние как-то совсем недобро, даже пугающе скрипеть.

И в этот же самый миг впереди вдруг раздалось недовольное воронье карканье — и сразу несколько птиц резко взлетели в небо из чащи…

— Засада⁈

Евстафий воскликнул удивленно и недоверчиво — ибо не ждал столкнуться с ворогом в самом сердце русских земель… Однако воинский опыт и приобретенные в брани инстинкты сотника взяли верх; он резво осадил коня, и рука его уже легла на рукоять сабли. Сумел затормозить скакуна и Гольтяев — вовремя! Впереди вдруг, натужно скрипя полетело наземь подрубленное дерево, что рухнуло бы на всадников, не успей они остановиться… А секундой спустя этот же зловещий скрип, и гулкий удар по дереву раздался сзади.

— Бей!!!

Вместе с криком из-за дерева вылетела стрела, коротко свистнувшая рядом с головой Гольтяева. А из-за деревьев на дорогу выметнулась целая шайка татей! Шесть воров; руках короткие копья-рогатины с широкими копейными наконечниками кистени да топоры… Вряд ли бывшие ратники, умелые в сече — но решимости не отнять. Да и рожи какие! Оскалившиеся хари закоренелых грешников и душегубцев, готовых зубами рвать свою жертву!

— С коней!

Сергий, непривычный драться верхом, первым соскочил наземь — едва сумев увернуться от укола рогатины, нацеленной в грудь! Но уже поднимаясь с колен, он сильным ударом сабли парировал укол второго противника — чтобы на скачке дотянуться до оскалившейся хари самым острием елмани… Евстафий, также соскочив с коня, умело поднырнул под гирьку кистеня — и встречным выпадом полоснул по животу ворога. Лезвие клинка сверкнуло молнией, следом раздался болезненный вскрик татя — а сотник, ужом извернувшись, отбил саблей нацеленный в живот укол рогатины, отчаянно рванув в сторону! И тут же стрелец вскрикнул от боли — его задели кистенем по плечу, заставив слепо отшатнуться от очередного укола…

Увернувшись от удара секиры, голова отчаянно рванулся товарищу на помощь. В бою бьют и в спину! Гольтяев полоснув саблей под основании шеи татя с кистенем, и успел перехватить древко вражеского копья — у самого навершия… Враг отчаянно рванул рогатину на себя — и Сергий с легкостью отпустил копье так, что потерявший равновесие ворог неуклюже завалился в снег задницей.

— Сзади!

Отчаянный крик Евстафия полоснул могильным холодом по спине. Уже разворачиваясь, Сергий умудрился припасть на колени — пропустив над самой головой боек секиры, со свистом вспоровшей воздух, после чего пружинисто распрямился… Рывком увернувшись от второго удара! Здоровенный детина с широким плотницким топором широк в плечах и явно силен — но его никто не учил ратному искусству. И когда тать в очередной раз замахнулся для размашистого удара, Гольтяев легко ушел в сторону — в то время как лезвие его сабли, словно живое, метнулось к ворогу, вспоров тому бок… Нападавший взвыл от боли, но не упал — видимо, лютая злоба удержала на ногах!

Впрочем, уже в следующий миг Сергий на сближении врезался в противника плечом, буквально снеся его с ног…

— Тварь!

Сотник рычит сквозь стиснутые зубы, стараясь отбиться от насевшего на него ворога, сжимающего копье в руках. Однако последний, судя по всему, противник бывалый — держит стрельца на расстоянии частыми, короткими уколами! В то время как Евстафий вынужден или отступать, или с трудом парировать вражеские атаки; плечо сотника явно сильно болит и беспокоит его — ибо гримаса боли всякий раз кривит губы стрельца, едва ему стоит с силой рубануть по древку секиры.

Но прийти ему на помощь голова не смог — ибо со снега поднялся уже второй тать с копьем… Нацеленным в грудь Гольтяева.

— А-а-а-а-а!!!

Вор ринулся прямо на Сергия, силясь ошарашить его криком. Вот только прежде, чем он добежал бы до головы — насадив того на широкий наконечник! — последний ловко подцепил носком мокрый снег, швырнув его в лицо татя! Последний рефлекторно закрыл глаза — и пропустил миг, когда Сергий сместился в сторону коротким подшагом… А острие его сабли метнулось к шее татя.

— Н-на-а-а!

Рассвирепевший сотник, устав пятиться, шагнул навстречу очередному уклону — и с такой яростью рубанул по древку метнувшейся к животу рогатины,

Последний рухнул, как подкошенный — а Гольтяев вдруг почуял, как что-то горячее обожгло его бок… В горячке боя он не услышал хлопка тетивы и свист стрелы; между тем лучник, не рискнувший пускать стрелы в мешанину сражающихся, теперь уже наложив на тетиву новый срезень.

— Обходим его!

Евстафий молча кивнул, рассерженным сикачем метнувшись к деревьям; отставая от него на долю секунды, к лучнику метнулся и Сергий… В очередной раз звонко хлопнула тетива — и сотник вдруг охнул; звук его стона был тихим, но страшным.

— Твааарь!!!

Голова добежал до лучника, в последний миг дрогнувшего и попытавшегося отступить. Тать уже наложил стрелу на тетиву — и наверняка бы успел пустить ее в цель, если бы не испугался! Однако миг промедления и страха обошлись вору дорого; он еще попытался закрыться луком — но тугое древко не смогло остановить наточенную сталь, устремившуюся к самой голове…

— Евстафий!

Голова опустился на колени рядом с сотником. Последний, поймав стрелу в плечо, прижался спиной к дереву — и медленно по нему сполз… Дыхание стрельца стало хриплым, прерывистым — и кровь темной струйкой потекла из раны. Евстафий было взялся за древко, надеясь вырвать стрелу из тела — но Сергий остановил его движение.

— Обожди. Древко кровь затворяет, до лекаря лучше довезем.

Сотник лишь вымученно улыбнулся:

— Несчастливое какое-то плечо… То кистенем по нему, то стрела! А ведь до Москвы-то всего пара переходов осталась…

— Вот именно, друг! Вот именно. Так что дотянешь, обязательно дотянешь…

Буран обошел стрельцов стороной; приказ благополучно миновал лес, на поле за которым действительно оказалась деревенька — чьи огни и заприметил Евстафий. Небольшая, всего-то в десяток дворов — но с добротными, крепкими избами и дымком из труб… Местные жители, сперва испугавшись незнакомых воинов, все же вышли навстречу — а вот узнав царских ратников, засуетились, предлагая кров да ужин.

Гольтяев, однако, приказал осмотреть дворы — выявив, где не нашлось мужиков; трупы татей свалили на снег прямо за околицей, но местные их не узнали. Или не захотели узнавать… Хотя то было и странно — что разбойники устроили засаду неподалеку от деревни. «Недостающих» мужиков в домах также не обнаружилось — и чуть успокоившись, голова разрешил ратникам размещаться на постой.

Строго предупредив, впрочем, что ежели кто из воев потравится купленными у селян харчами, или на кого из ратников ночью вздумают напасть — то суд стрелецкий будет скорым и жестким! Никто, впрочем, озоровать не стал — и ночь прошла благополучно.

Тем более, что местная баба-повитуха оказалась большой умелицей, и сумела и стрелу удалить, и рану сотника затворить…

Наутро же, едва солнце успело подняться над горизонтом, приказ снова двинулся в путь. И раненый сотник, так уж вышло, крепко ошибся — он пророчил два перехода, однако многочисленные купола московских храмов показались впереди уже ближе к закату, отражая царственный багрянец клонящегося к горизонту светила… Отстроился стольный град после удара Девлет-Гирея, как новая засияла Москва! Златоглавые соборы, белые стены Китай-города и далекий покуда Кремль; бесконечные посады, растущие вокруг крепостей, как грибы после дождя — все это предстало перед пораженными ратниками во всем своем необъятном величии и красоте…

Гольтяев широко, торжественно перекрестился — и жест его подхватили прочие воины. Путь их был наконец-то окончен!

Наконец-то они дома…

Глава 14

Через три месяца после битвы при замке Лоде.

Утро в стрелецкой слободе наступило не с пением петухов, а с глухого, ритмичного гула, который, казалось, поднимался из самой земли. Вчера был воскресный день, выходной — и после утренней службы ратники проводили время с семьей или на торгу, кто-то просто отдыхал — а неженатые новики отправились гулять по стольному граду. Скромные слободские радости… Но с первыми лучами солнца нового дня, пробившимися сквозь молочно-белый туман над Москвой-рекой, стрельцы уже двинулись к ратной площади, вытоптанной до каменной твердости.

Воздух пока еще пропитан запахом сырой земли, дыма из труб — и тем особым духом, что исходит от стволов тщательно вычищенных пищалей.

Стрельцы покидали свои дома не как люди, отягощенные вчерашним пиром, а как части единого механизма, приводимого в движение невидимой рукой долга! Скрип кожаных перевязей, лязг железа, мерные удары сапог по деревянным настилам мостовых — все это сливалось в единый звук пробуждающейся слободы. И ведь никто не опаздывал! Опоздание в день учений карается строго — и наказание ждет не только молодых еще, не успевших опериться новиков, но и старых уже служак…

На обширном выгоне, расчищенном от камней и кочек, уже выстраиваются полнокровные стрелецкие приказы — всего три тысячи человек! Сотники, прохаживаясь вдоль ровных рядов своих стрельцов, придирчиво осматривают их снаряжение и кафтаны. Взгляды командиров скользят по берендейкам и висящим на них зарядцам, по плотно закрытым натрусницам — влага утренней росы не должна намочить порох!

— Игнат. — Евстафий обратился к рослому новику негромко, но отчетливо, чтобы услышали сослуживцы. — Горлышко твоей натрусницы раззявлено, словно вороний клюв. Зелье огненное схватит росу, и вместо выстрела будет пшик.

Стрелец засуетился, задергался под негромкие смешки товарищей, но смех их тут же оборвались — словно отрезало. По выгону, размеренно ступая, шел стрелецкий голова Гольтяев. Его присутствие мгновенно изменило настроение ратников — недавнюю расслабленность или дремотную тяготу как ветром выдуло! Даже воздух стал словно бы плотнее, а спины стрельцов непроизвольно выпрямлялись в струну… Приказный голова, пользующийся едва ли не воеводскими правами, Сергий уже давно и прочно завоевал уважение ратников — своей справедливостью, умом, ратной выучкой. Среди стрельцов уже ходят байки и небылицы о подвигах приказного головы, в одиночку бившегося с десятком воров, срубившего при Молодях с полсотни татар (а некоторые называют уже и сотню!) — а при Лоде лично одолевшего немецкого рыцаря-воеводу в поединке.

И хотя байки на то и байки, чтобы перевирать и приукрашивать — но все же они имели под собой реальную основу…

Вскоре уже Гольтяев замер перед строем замерших стрельцов — и над ратной площадью установилась пронзительная тишина! Что впрочем, тотчас разрезал голос головы — низкий и вибрирующий, словно струна гуслей… Он разнесся над выгоном, достигая каждого участка площади — и каждого воина, напряженно и внимательно внемлющего Сергию:

— Братья!

— Да-а-а-а-а!!!

— Приступить к учению!

Команда Гольтяева прозвучала как удар набатного колокола. И сотни первого приказа принялись пришли в движение под команды сотских голов — первыми выдвигаясь к огневому рубежу… Причем как и в будущих битвах, впереди пищальников ступают, твердо печатая шаг, пикинеры — самые рослые и крепкие «солдаты» (как называл их новик Микитка), удерживающие в руках длиннющие копья-пики. Солнечные лучи горят на дисках-зерцало, защищающих грудь и частично живот ратников; покуда еще не освоили русские оружейники заморской кирасы, и последние лишь понемногу поступают в приказы… Щеголяют заморской броней только десятники и сотники — но это только пока.

— Первая задача! — скомандовал Евстафий. — Заряжание и стрельба по шеренгам, залповый огонь. Внимание на команды!

Итак… Порох на полку!

Сотни рук одновременно потянулись к перевязям, после чего послышался сухой шелест пороха. Стрельцы действуют сноровисто и быстро, без всякой суеты. Впрочем, как еще может быть? Каждое же утро начинается с залпового огня приказов — огненного зелья на учениях перевели больше, чем в хорошем сражении!

— Закрыть полку!

И вот уже крышки полок захлопываются с коротким металлическим щелчком.

— Заряжай!

Стрельцы синхронно потянулся к одному из двенадцати зарядцев на берендейке — после чего настало время пустить в ход шомпол…

Сотники и десятники один в один повторяют команды Евстафия — последнего прочат на место приказного головы, да покуда не утвердили… Но верный товарищ Гольтяева и ветеран его личной сотни также пользуются немалым уважением — и прочие сотенные головы признают за ним неоспоримое превосходство.

И право командовать…

— Пулю клади!

Сотни крупных свинцовых пуль с одинаковым, ритмичным стуком вошли в стволы. Тук-тук… Удар приклада по земле, уплотнить заряд — звук их эхом отразился от деревянных стен слободы.

Впрочем, стучать по земле даже излишне, шомполом вполне можно обойтись. С другой стороны — шомпол можно и потерять, и потому сотник постарался научить своих людей справляться без последнего.

— Фитиль пали!

Смоченные в пороховом растворе и высушенные насухо, фитили стараются запалить от огнива — помогая друг другу. После чего на тлеющий конец фитиля аккуратно дуют — чтобы понемногу разжечь…

— На плечо!

Стрельцы вскидывают трофейные турецкие мушкеты, коих после Молодей им досталось многие тысячи! По крайней мере, шесть новых приказов удалось вооружить ими целиком…

— Фитиль крепи!

Тлеющий фитиль крепится в двузубцах-жаграх — и собственно, на этом все. Пищаль заряжена — и можно переходить к стрельбе.

— Прикладывайся!

Мушкеты единовременно взлетают к плечу стрельцов — чтобы после лечь стволом на выемку между обухом и тупием секиры; сам бердыш вонзается заостренным втоком в землю… Причем новые бердыши ни чета турецким — боек его в значительной степени удлинен, и венчается едва ли не копейным навершием! Тем самым, бердышом теперь можно и колоть… А при стрельбе древко его служит надежной сошкой, превращая неуклюжее и тяжеленное оружие с сильной отдачей в куда более точный инструмент войны.

И лишь Сергий Гольтяев знал, что бердыш сей ковали именно так по рисунку друга его, Микиты…

Однако не только стрельцы среагировали на очередную команду сотника; впереди раздался зычный крик Селезня — и едва стоило пищалям лечь на свои сошки, как три первые шеренги пикинеров дружно опустились на колено. Причем синхронность действий ратников достигла своего предела — ведь каждый стрелец нацелил свое оружие ровнехонько в «коридор», образованный пустым пространством между древками пик. Причем мушки их мушкетов выстроились в одну линию — словно нить, натянутая вдоль строя полусотни.

— Полку кро-о-ой… Пали!!!

Оглушительно грохнул первый залп. Сотни вспышек озарили первую шеренгу, и тотчас над ней поднялся пороховой «туман» — густое, едкое облако черно-селитряного дыма. Звук залпа был не просто громким, он был физическим, ударяющим в грудь! И тотчас раздалась команда Евстафия:

— Смена! Вторая полусотня — вперед! Прикладывайся… Пали-и-и!

Едва рассеявшееся пороховое облако стало еще гуще — а стрельцы начинают невольно кашлять от густой гари, что забивает рот и нос; от нее даже глаза щиплет. Но это не мешает стрельцам ровно и четко перестроиться, едва заслышав команду сотника:

— Смена!

«Караколь» или «улитку» наверняка придумали лучшие европейские умы, стремясь кратно увеличить огневую мощь своим мушкетеров беспрерывным залповым огнем. И пока отстрелявшая полусотня синхронно разворачивается назад, заученно маршируя в конец стрелецкого строя сквозь просветы в рядах воинов, третьей полусотне остается лишь сделать еще один шаг вперед.

— Прикладывайся…

Приказ, одержавший победу при Лоде (и сложившийся еще при Молодях), пожертвовал двумя третями своих ратников — коими разбавили вновь формируемые в Москве стрелецкие части. В новых приказах они стали десятниками и сотниками — но все же именно в первом приказе служит большая часть навоевавшихся уже «стариков».

Так что и все действия они выполняют лучше всех — хоть перезарядку пищалей, хоть смену рядов во время «улитки», да и бьют точнее прочих. Хотя прицельной стрельбы из фитильных пищалей да с черным порохом добиться крайне сложно — но при залповом огне первого приказа большинство пуль укладываются именно в изображение всадников, намулеванных поверх щитов-туров… Отстоящих от линии пикинеров за полторы сотни шагов.

— Пали-и-и!

Третья шеренга дала свой залп, осталось еще две — и вот к тому моменту, когда пятая отстреляется, первая полусотня уже сможет занять свое место в стрелковой цепи. Тем самым создается настоящий круговорот огня: пока одни стреляют, другие заряжают, третьи готовятся к залпу. Непрерывный, пульсирующий огонь, не дающий противнику ни мгновения передышки!

— Эй, Михеич! — прошептал, не разжимая губ, стрелец в четвертом ряду своему соседу. — Твоя фитиль дымит так, будто ты в ней щи варишь. Гляди, как бы не прогорел раньше времени.

—

— Моя невеста плачет только тогда, когда я ей гостинцев не приношу. А от грохота она не глохнет, она еще с детства привычная!

Неуклюжая шутка повисла в воздухе, но была мгновенно поглощена новой командой:

— Смена!

И вновь лязг шомполов, и грохот залпа, и пороховая гарь…

Сергий прогнал через стрельбы все шесть приказов — и к концу их крепкие щиты-туры более всего напоминают собой частое сито. А где уже и вовсе переломились, будто неловко спиленные! Вся земля под ногами стрельцов на стрельбище покрылась слоем черного, невесомого пепла — но лишь когда грохнул залп пятой шеренги шестого приказа, Гольтяев поднял руку:

— Хорошо. — веско произнес голова таким тоном, что все поняли — это и есть высшая для них похвала!

— Вот только помните: в пороховом дыму невозможно разглядеть знамя. А во время залпа вы порой не услышите даже своего десятника… Не говоря уже о сотнике. И потому отныне вам потребно выучить команды, что отдаст не мой голос — а приказный барабан!

В душе Сергий невольно гордился своей находчивости — новик про барабан ничего не вспомнил, в то время как сам голова очень долго размышлял над тем, как в пылу боя сохранить управляемость приказом. И чем дольше думал, тем больше вспоминал турецкие барабаны при Молодях… Вот только удары последних отдавали лишь самые примитивные и простые команды, вроде «вперед», «назад», «в атаку» или «отступаем». Гольтяев же решился шагнуть куда дальше…

— Сейчас мы отрабатываем непрерывный залповый огонь с переменой линий. А теперь слушайте!

Голова махнул рукой — и вперед подался невысокий, явно молодой парень с трофейным барабаном на ремне, перекинутом через плечо молодого стрельца. По сигналу Гольтяева от быстро и ловко пробил по барабану короткую дробь — после чего Сергий возвысил голос:

— Запомните этот звук! Так барабанщик дает приказ к залпу первой шеренги… Заменяя собой команды «прикладывайся» и «пали». А теперь…

Барабанщик издал чуть более короткую, но даже более энергичную дробь.

— А теперь смена шеренг! Эта команда будет отдаваться вам после каждого залпа… А вот еще.

Совсем короткая дробь — всего три удара — но затем еще одна, и третье повторение.

— Этот сигнал сейчас означает, чтобы вы вернулись на исходную — и выстроились в линию, все шесть приказов. Но в бою этот сигнал подается при отступлении… При отступлении! Но не бегстве. Итак, возвращайтесь на исходный рубеж — где вы станете менять ряды пока без выстрелов, просто под звук барабанов… Давай!

И мальчишка-барабанщик, понятливо мотнув головой, вновь отстучал три короткой дроби…

Спустя немного времени стрельцы приступили к «улитке» без команд своих десятников и сотников, а лишь под звук барабана — и это оказалось куда сложнее, чем им показалось на первый взгляд. Кто-нибудь обязательно сбивался, путаясь, что ему делать, без привычной команды головы — но постепенно, с третьего повтора, дело стало понемногу налаживаться.

Дробь!

— Смена… — одними губами прошептал молодой стрелец Игнат, опуская пищаль и выдергивая бердыш из земли. Но уже разворачиваясь, Игнат зацепился крюком своей пороховницы за ремень Фрола — стоявшего позади, и слишком резво рванувшего вперед, не заслышав своей команды.

— Ты мне ремень сорвешь, леший!- прошипел Фрол, инстинктивно дернувшись, но тут же замер, вспомнив приказ не шелохнуться.

— А куда без сигнала прешь, пень! — огрызнулся Игнат, выдергивая крюк и протискиваясь в узкий коридор между товарищами. — Я же не зяблик, чтобы меж жердей пролезать!

— Конечно не зяблик! Бычара, блин…

И снова повторение. И с каждым разом толкотня уменьшается. Грубые ругательства сменялись короткими, отрывистыми предупреждениями: «Левее!», «Прижми древко!», «Не задевай!». Мышечная память постепенно берет верх над суетой.

И снова дробь!

Очередная полусотня вскидывает пищали к плечу, уложив на бердыши.

Короткая дробь!

Синхронно щелкают спусковые скобы…

И вновь удар барабана…

«Отстрелявшись», стрельцы разворачиваются. Уже без всякого хаоса, а действуя, словно единый организм. Шеренги меняются — и синхронные движения ратников начинаются казаться этаким гипнотическим, смертоносным танцем. Сухие дроби барабана стали его сердцем; очередной удар — и смертельный град свинца извергается из стволов пищалей! Пока только в сознании ратников — но это только пока… И вновь удар — и смена позиций. И снова удар — обещающий врагу скорую гибель.

Стрельцы перестали думать о каждом отдельном движении. Их тела уже знают, что делать: руки сами тянулась к берендейке, нога находит интервал — а плечо чувствует спину уходящего вперед товарища.

— Эй, Михеич! — крикнул кто-то из сзади. — Гляди, как мы слаженно! Словно бабы на празднике в хороводе, только вместо лент у нас свинец!

— В хороводе, говоришь? — отозвался «отстрелявшийся» стрелец, уже смещаясь назад. — В хороводе хоть сплясать можно, а тут уже вся душа в пятки ушла!

— Зато враг от нашего хоровода шарахаться стает, словно нечисть от ладана…

И вновь короткая дробь!

Гольтяев замер неподвижно, наблюдая за бесконечной сменой стрельцов — ставшей теперь на диво слитной и четкой. Ему было, чем гордиться… И пусть парень-барабанщик закусил губу от напряжения, и пальцы его уже сводит от частых ударов билом — но задумка Сергия себя оправдала. А значит, уже вскоре он сможет подготовить таких вот смышленых мальцов на каждый стрелецкий приказ…

Глава 15

Поле за Яузой гудело, как растревоженный улей. Начались учения пикинеров — где копейщики раз за разом отрабатывали перестроения, а затем и состязались друг с другом. Вместо пик — лишь длинные древка, что венчают большие тканевые шары. И все равно каждый удар получается увесистым, тяжелым! Но не смертельным, и не калечащим людей.

Сперва сошлись пикинеры отельных приказов — три на три, у каждого достойный противник! Синхронные «уколы» сотен пик выбивали ратников одного за другим — причем после Лоде Селезень предложил учить воев бить именно в лицо, что не защищено в большинстве случаев… Одновременно с тем уча своих склонять головы — и подставлять под вражеский укол прочный железный шлем.

Во второй раз сходились пикинеры и стрельцы с бердышами; последние учились действовать двуручной секирой против пики, силясь отклонить уколы широкими, рубящими ударами! Это удавалось все же очень редко — но порой

Затем учение «пикинеры против стрельцов» вновь повторилось. Только на сей раз последние атаковали лишь с саблями, подражая пешим атакам польской или наемной венгерской пехоты…

И, наконец, атака кавалерии!

Конечно, никто не собирался гнать лошадей прямо на «пики» — пусть даже последние венчают тканевые шары. Скорость разгона скакунов и сила удара их при таране (с учетом немалого веса лошадей!) неминуемо привели бы к несчастным случаям… Потому кавалеристы заворачивают в стороны недалеко от рядов копейщиков.

И все же, вид скачущих на тебя во весь опор лошадей, под чьими копытами дрожит сама земля (!) откровенно пугает; вот и решили приучить молодых ратников к виду атакующей их конницы. Потом, в сече стало быть, атака вражеской кавалерии не будет восприниматься как конец света и символ неминуемой гибели — замри на своем месте, присев к земле и уперев пику в землю заостренным втоком… Да жди стрелецких залпов из-за спины, вот и весь сказ.

Стрельцов, кстати, тоже «обкатывали» кавалерийскими наскоками. В этих учениях пикинеры участия не принимали — а пищалиники наспех сооружали противоконные рогатки из собственных бердышей, отрабатывая холостые стрельбы. И тут были свои хитрости — раз часть стрельцов осталась без сошки в виде бердыша, то они не стреляли, а на скорость перезаряжали свои пищали. Заряженную пищаль полагалось передать вперед, стреляющим товарищам — чтобы не снижать темпов стрельбы…

Сергий наблюдал за учениями пикинеров со стороны — и с глубоким удовлетворением отметил, что воинская выучка ратники становится лучше с каждым днем; марш, перестроения, синхронный удар пиками… Все это становится точнее, ловчее и быстрее с каждым днем! Кажется, сегодня пикинеры новоиспеченных приказов даже превосходят «ветеранов», принявших свой первый бой при Лоде…

Но черные думы, что не отпускали сердце головы, мешали в полной мере насладиться результатами собственного труда. Нет, дело было вовсе в другом… В очередной раз голова сомкнул глаза — воскрешая в памяти последний разговор с новиком:

— Послушай, друже… Последняя у меня к тебе просьба.

Микита явственно мялся — как мнется человек, желающий озвучить нечто для себя стыдное или неловкое. Сергий тотчас подумал о какой-то личной просьбе — быть может, даже просьбе о деньгах. Впрочем, он также ожидал услышать просьбу о поисках уцелевшей в Новгороде родни Микиты — вдруг, не всю семью извели опричники, да последующий мор? Однако, Гольтяев крепко ошибся в своих догадках…

— Неспокойно мне за князя Воротынского, славного воеводу нашего — и победителя при Молодях.

Сергий удивленно вскинул брови:

— Как? Почему? Вроде хорошо же все — после победы царь обласкал Михаила Ивановича, вернул ему вотчину, Перемышль. Да и вообще…

— Вот именно.

Сергий несколько сбился с нити разговора — и, поймав прямой и очень строгий взгляд Микиты, замолчал.

— Вот именно, друже… — с тяготой в голосе повторил новик, после чего продолжил. — Мыслю я, что слава победителя при Молодях, что разошлась по всей Руси да за ее пределы, опасна стала для самого Воротынского. Сам понимаешь, сколько завистников теперь стало среди воевод да прочих князей… А царь наш подозрителен, мнителен — сам понимаешь. После измены и отъезда Курбского подозревает всякого — даже самых близких. И если навет правильно составить, да исподволь, понемногу на князя Воротынского напраслину возводить… Он ведь последний удельный князь на Руси остался. А вдруг изменить задумает — да на сторону Литвы перейдет всем княжеством, а?

Гольтяев замер, как громом пораженный, осознав всю степень опасности, что зависла над головой славного воеводы — но после энергично встряхнулся, будто скинув с себя морок какой:

— Да не может того быть! Нешто царь не поймет, что козни плетут против Михаила Ивановича⁈

Однако Микитка не отступился — наоборот, положив руку на плечо старшего товарища, чуть даже сдавил его:

— Обожди возмущаться. Еще раз тебе говорю, ежели у наветников ума хватит, они не прямо обвинять Воротынского зачнут, а исподволь, исподволь… Но ведь и это еще не все.

Сергий возмущенно воскликнул, невольно стряхнув с себя руку Микитки:

— А еще что⁈

Новик же раздосадованно цокнул языком, после чего негромко продолжил:

— Слышал я также и то, что подле царя немчура всякая вьется… Некий англицкий лекарь Елисей Бомелий — да прихвостни его из немцев неизвестного происхождения. Паскудные то людишки, скажу я тебе по секрету, друг мой… Влияние на царя имеют. А ведь в немецких землях, как сказывал мой отец, среди лекарей много тайных латинян, служащих в ордене иезуитов… Вот мы с ливонцами воевали — те тоже орденом были, духовно-рыцарским и военным. А иезуиты нет, они хитрее, они не явно действуют, но тайно — исподволь, изнутри подтачивая силы своих соперников. Лекари? Да — и талантливые. Но куда более искусны они в ядах! Да на интригах, и наветах те вороги, что называется, собаку съели… И нешто думаешь ты, что латиняне не захотят ослабить Русское царство смертью лучшего его воеводы — коий сумел разбить в сече втрое большое татарское войско⁈

Сергий замер, не зная что и ответить. Очень пугающе звучали речи Микиты — да вроде бы и здравое зерно в них было… А все же поверить в них было сложно. Уж больно далеко и глубоко копнул новик — чересчур в стороне от привычного им обоим ратного дела!

— Не веришь мне, друже? Ладно, не верь… Дай Бог, что и ошибаюсь я, и неправ на счет Воротынского… Но знай — ежели попадет князь летом в царскую опалу, и будет вызван с Берега в Москву, то козни супротив него еще как реальны. Понятно, что с царской стражей вы ничего и сделать не сумеете… Но вот ежели государь Михаила Ивановича все же отпустит, то злопыхатели его и наветчики, и прочие враги наши сделают все, чтобы воевода наш русскую рать да супротив ляхов не возглавил! И тут потребно будет защитить его и сберечь от рук убийц и отравителей…

Вроде бы и давно случился сей разговор, и позабылся уже он Сергием — да намедни ошарашила его страшная новость: воеводу Воротынского с Берега сняли, из Серпухова в Москву вызвали! Сперва даже растерялся Гольтяев, не зная, что ему и предпринять — но после одумался, собрался с мыслями, поведав самым приближенным своим ратникам из числа первой сотни о своих опасениях… Да вот уже и Петр Стягов показался на дальнем конце

— Князь Воротынский в Чудовом монастыре заключен. — без промедления заговорил стрелец, от волнения позабыв о приветствии.

У Гольтяева все аж похолодело внутри:

— Подробности.

— Подробностей мало. Сказывают, Воротынский в опалу к царю попал по навету. Гневен был царь. Говорят, бранился просто страшно!

— Продолжай. — коротко протянул Сергий.

— А нечего продолжать, голова. Это все, что узнать удалось. В Чудовом монастыре Воротынский заключен по навету.

— Ну еще бы. — злость подкатила к горлу. — Клеветники и завистники во все времена здравствовали!

Повисла напряженная тишина, что первым рискнул прервать Петр:

— Что делать-то будем?

А что тут ответить? Покуда Гольтяев не знал, что им делать… Разве только молиться? Чудов монастырь был построен еще митрополитом Алексием — после того, как он исцелил ослепшую мать хана Джанибека Тайдулу… И случилось сие еще до сечи на Куликовом поле.

Монастырь был трижды разрушен и трижды отстроен заново; считается он вотчиной царя, а потому и стража там усиленная, бдит крепко! Да ещё и стоит он в кольце кремлевких стен, как и примыкающий к нему Вознесенский монастырь… Попробуй ещё проникнуть в строго охраняемый Кремль!

— Собери всех наших — вечером пожалуете ко мне в терем. Вроде как на пир званный… Ну а там уже и думу будем все вместе думать.

Петр коротко кивнул, соглашаясь с доводами головы — а сам Гольтяев крепко задумался над тем, что его стрельцы и он сам действительно могут сделать! Впрочем, до вечера время-то еще есть…

Даренный царем терем стрелецкого головы был невелик, но добротен: массивные дубовые бревна, натопленная русская печь, на стенах — сабли, бердыш и пара трофейных рейтарских пистолей. Да еще мушкет гишпанский — последний удалось недавно купить, и осмотреть; по всему выходило, что такая пищаль будет получше турецкой! Хорошо бы хоть малой партией закупиться — да русским умельцам отдать, чтобы повторили…

За широким столом, покрытым грубым сукном, собрались те, кому Сергий доверил бы свою жизнь. Петр Стягов — умный и ушлый стрелец, в повседневной службе ответственный за закупки всего для приказа необходимого. Умеет и читать, и писать, и язык без костей — где сторговаться выгоднее, а где человека уговорить продать лишнее да по доброй цене… В этом он мастак.

Не обошлось и без Евстафия — горячего по натуре своей сотника, чьи усы топорщатся при любом мало-мальски серьезном споре! Зато ратной выучки ему не занимать… Хотя именно Евстафию Сергий доверил бы дальнейшее обучение приказов — с одной стороны. Но с другой, сабелька верного товарища может здорово ему пригодится… А обучение приказов уже можно и сворачивать — и стрельцы, и пикинеры выучили все то, что им было положено изучить. Потренироваться, конечно, под бой барабанов еще можно, как и самих барабанщиков погонять… Но этим могут заняться и сотенные головы.

А вот и Иван — молодой, но уже закаленный в боях десятник. Первая сабля приказа, лучший после Матвея Ивановича рубака! Хотя… Это еще вопрос, не превзошел ли ученик своего учителя.

И, наконец, Василий — молчаливый великан, чья сила стала притчей во языцах в стрелецкой слободе. Великан хоть и молчалив, однако не глуп — а еще он словно пес верный за Гольтяева держится. Такой по одному его слову и в огонь броситься, и в воду…

Лучина трещала, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. За окном забарабанил дождь, смывая грязь с московских крыш — а выставленная на стол еда так и осталась нетронута. Крупно нарезанное сало с чесночком и солидной мясной прожилкой, квашеная капустка, моченые огурчики, нарезанный тонкими полукольцами лук — и каравай свежего, ржаного хлеба лишь недавно покинувший печь. Не пир конечно, скорее уж закуска под хмельной мед… Но последнему за столом сегодня места нет — ибо думу стоит думать на трезвую голову.

— А ежели договориться, чтобы наши стрельцы стражу несли в Чудовом монастыре? Как думаешь, голова?

Но Сергий лишь огорченно рукой махнул:

— Ежели бы ты на моем месте оказался, то может, еще и сумел бы сговориться… А про меня ежели царь узнает, то только хуже от того будет. Мы ведь все при Молодях отличились — а значит, Воротынского уважаем, и преданы ему… И кабы после того клеветники, а то и кто похуже не настроили бы государя и против нас, и против приказов наших. А то ведь нашепчут, что Воротынский к бунту готовиться, и в том стрельцы ему всемерную помощь окажут.

— Так и сидеть, руки сложив? — огрызнулся Евстафий, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнула глиняная чаша с капустой. — Князь Воротынский при Молодях нас всех от смерти спас! Да что там нас⁈ Он всю Русь спас, когда как царь в Новгород удалился! И что же мы теперь, отдадим его катам на растерзание⁈

— А что, ежели всем приказом двинуться к государю? — подал голос молодой Иван. — С челобитной! Мол, так и так, князь наш оклеветан завистниками, а мы за князя просим всем миром — и своими головами за него ручаемся!

Сергий с горькой усмешкой покачал головой:

— Вот он эти самые головы и снесет — вместе с головой Воротынского… Ибо клеветники и завистники тотчас государя убедят, что по княжьей воли мы мятеж готовим, да по его наущению. Прикажет тогда Иоанн Васильевич расстрелять нас из пушек, не слушая никаких челобитных! Кровопролитие выйдет страшное — и князя не спасет, а лишь ускорит его казнь как зачинщика смуты.

— Я бы этих клеветников…

Василий молча, но очень красноречиво сжал пудовые кулаки — на что Петр словно бы невзначай заметил:

— Сказывают, что вместе с Воротынским государь вызвал из Серпухова также и князей Голицына да Сицкого. Но если в опалу с Михаилом Ивановичем попали также князь Никита Одоевский и боярин Михаил Морозов, то Голицын и Сицкой здравствуют на свободе и радуются жизни. К тому же Голицын ведь недавно зачал тяжбу местническую супротив Воротынского…

— А может мы этих клеветников и доносчиков-то на голову укоротим?

Евстафий красноречиво махнул рукой так, словно в ладони его стиснута сабля — на что Сергий лишь горько хмыкнул. Поднять руку на князей? Да даже если все и получится, преждевременная и насильственная кончина тех, кто составил доносы на Воротынского, будет свидетельствовать лишь против князя.

Елисей Бомелий…

Отрывок разговора с Микитой сам собой всплыл

Раз уж новик предвидел царскую опалу в отношении князя — то может статься, и на счет иезуитов он окажется прав⁈

— Вот что, други. Есть догадка, что Голицын и Сицкой неспроста против Воротынского клевещут. И что начать тяжбу против нашего воеводы Голицына подговорили, подтолкнули его… Есть немец такой, Елисей Бомелий, англицкий лекарь самого царя. Поговорить бы с ним по душам, да только обитает он ведь в царских палатах… С другой стороны, ежели он с кем из немчуры встречается, а то и связь держит — то не в Кремле же, верно? Значит, бывает он где в городе — да хоть в той же Наливайке, в Замоскворечье! Узнать бы только, когда он туда отправиться… Как думаешь, Петр — сумеешь разузнать? Да верных людей отправить гонцами — чтобы мы вовремя проведали, когда Бомелий Кремль оставит?

Стягов несколько обескуражено кивнул — на что Сергий припечатал по столешнице раскрытой ладонью:

— На том и сговоримся. Челобитную для государя я все же составлю… Да все сотники под ней подпишутся — что просим милости для князя Воротынского, и что просим не верить в напраслину, на него возводимую. Не может воевода, лично с татарами рубившийся да жизнью своей в сече рисковавший, быть предателем! Да что казнь его подорвет боевой дух всех ратников, бившихся под началом Михаила Ивановича у Молодей.

Собравшиеся чуть повеселели, согласно закивали головами.

— Дай Бог, выиграет немного времени челобитная наша к государю… А мы пока, стало быть, Бомелия под белые рученьки возьмем — да по душам с ним потолкуем!

Наконец-то дело дошло до еды — стрельцы весело захрустели огурцами и капустой, а Сергий как хозяин дома взялся за нож, разделить хлеб, аппетитно захрустевший запеченной корочкой… В то время как стеной терема ритмично падала с крыши воды: кап… кап… кап…

И этот звук словно отмерял те немногие мгновения жизни, что еще остались у князя Воротынского.

Глава 16

…- Ну что, браты — зачнем, помолясь?

Гольтяев обвел товарищей взглядом, остановившись на Петре. Именно последний смог сперва развязать языки стрельцов кремлевской стражи, подпоив их хмельным медом — и исподволь выведав, что немец Бормелий довольно часто покидает государевы палаты, навещая Наливайку. Порой его возвращают буквально на руках, ибо англицкий доктор не способен и шагу самостоятельно ступить! А иногда наоборот, возвращается вполне себе трезвым и хмурым… Но практически всегда — за полночь.

Проследить за Бормелио как оказалось, совсем несложно — для передвижений тот использовал довольно приметную заморскую повозку, именованную «каретой».

Петр же, прикинув что к чему, выставил дозорный пост не у стен Кремля, где его стрельцы (даже облаченные в простые мужицкие одежды) наверняка бы примелькались. Нет, он послал верных людей в Наливайку — причем с согласия головы дал полное добро пропивать немного серебра… Это не должно было вызвать подозрения у немцев — русские пристрастились к хмелю, но покуда не имеет столько деньги, чтобы напиваться до потери сознания и беспамятства. Выпьют, хорошо закусят — и покидают кабак, не создавая хозяевам проблем. Ежели кто из местных пьяниц цепляется — то ряженые стрельцы в драку не кидаются, а с извинениями уходят; ну вроде как ремесленники средней руки… Тем более, что в дозор Стягов отобрал ратников, действительно занимающихся ремеслами в свободное время, и приторговывающих им на рынках или ярмарках.

Торговали стрельцы не в казенных кафтанах, конечно — потому был небольшой шанс, что «ремесленников» еще и опознают, и никаких вопросов их пребывание в Наливайке не вызовет…

Бормелий посетил Замоскворечье на третий день бдения стрельцов — тотчас отправивших гонца в стрелецкую слободу, за головой и его ближниками. А еще «страже» очень крупно повезло — один из «ремесленников», решивший сходить во двор, до ветру, вдруг заметил идущего через черный ход кабака мужчину в черном плаще. Фигура последнего показалась ему смутно знакомой, и стрелец рискнул аккуратно проследить за неизвестным… Благо, что в молодости не раз ходил на охоту, и общее правило «не спугнуть дичь» понимал отлично.

Как оказалось, неизвестный удалился недалеко — до крепкого, но неприметного каменного дома совсем рядом с кабаком, окруженного крепким забором. Да практически частоколом! Однако же трижды постучав в ворота, неизвестный скинул капюшон — и стрелец успел узнать Елисея… Посещавшего кабак не в общем зале, а в отдельных комнатах для господ побогаче и познатнее.

Да выходит, что через кабак Бормелий скрытно посещал и сей неприметный, стоящий на отшибе дом…

Проследивший за немцев стрелец успел разглядеть в воротах двух крепких мужиков, не иначе как стражу — а еще услышал глухое ворчание очевидно крупного пса! Последнее обстоятельство практически исключало внезапное и бесшумное проникновение на немецкий двор — но тут уж Гольтяев уперся, что называется, рогом.

Нужно во чтобы то ни стало выведать, что делает Бормелий в доме неизвестного! И кто этот самый неизвестный…

— Без шума точно не получится. Спугнем гада… И неизвестно еще, сколько стражи в этом доме скрывается.

Евстафий хмур, сосредоточен, обдумывает варианты. Свое слово добавил и Петр:

— Двух человек сумели разглядеть во дворе — но их может быть и больше. Кроме того, дом выглядит неказистым лишь на первый взгляд. Вы поглядите, какие узкие окна — едва ли не бойницы? А толщина стен? Да они ядро средней пушки выдержат! Но если враг подготовил свое жилище как натуральную крепость — кто может ручаться, что в подполе нет тайного хода, ведущего… Да хоть куда ведущего.

Сергий согласно кивнул, соглашаясь с товарищами — и мучительно размышляя над тем, что можно предпринять…

— Если тихо не получается — то может, сделать наоборот, громко?

Все обернулись к самому молодому из присутствующих, Ивану — и тот, на мгновение запнувшись, продолжил:

— У нас тати бывало дело дома обносили, зачав небольшой пожар. На пожар же люди кидаются тушить всем миром, на него все силы бросают… А тати в это время исподволь в оставшиеся без хозяев жилища и проникают.

Евстафий с сомнением покачал головой:

— А не спугнем ли?

— Не станет Бормелий спасаться от пожара тайным ходом. Быстро выйдет — да побежит к карете. А на пути бы его и взять, верно говорю, голова?

Стягов с выжиданием посмотрел на Гольтяева, и тот после нескольких мгновений раздумий, согласно кивнул.

— Пусть так… Тогда ты Иван, поджигай сарай — возьмешь в трактире масло льняное иль на худой конец крепкий самогон… Да не мне тебя учить — ты паря, видно опытный в сих делах!

Молодой стрелец так густо залился краской, что стало видно даже в темноте:

— Опытный, голова — да еще какой опытный! Матушку и тятю моих престарелых так воры и обнесли!

Сергий с усмешкой хлопнул стрельца по плечу:

— Ну, прости, брат, прости… Шуткую я. Да возьми еще в кабаке хороший кусок окорока — не верю я, что есть пес, что не соблазниться сочным мясом на кости!

Евстафий негромко вопросил:

— Что же, все-таки будем в дом проникать?

Голова твердо кивнул:

— Обязательно… Бормелия пусть наши «ремесленники» берут на полпути, вяжут — да в рот кляп. И уводят со слободы как можно скорее — прямо на своей телеге. А мы все-таки наведаемся в сие столь интересное жилище…

— Со стражей… Так?

Василий впервые заговорил за все время короткого обсуждения — изобразив при этом своими огромными ручищами движение, словно кого душит. Гольтяев аж зябко повел плечами:

— Понапрасну живота не лишать. Но — как пойдет…

Спустя всего десяток-другой минут напряженного ожидания, со стороны сенного сарая послышалась едва уловимая на слух, но столь знакомая Сергию пороховая вспышка… После чего в кромешной темноте, накрывшей Наливайку, вдруг стали пробиваться всполохи пока еще робкого пламени.

Что впрочем, очень быстро набирает силу.

— А теперь ждем…

Первой почуяла опасность собака — сработали древние, застарелые животные инстинкты, призывающие бояться огня. И практически сразу залаяли псы у соседей, привлекая внимание хозяев… На дворе, где скрылся Бормелий, кто-то злобно прикрикнул на пса — но когда со стороны сенного двора густо потянуло дымом, а всполохи пламени стали различимы даже с тыльной стороны, наружу выскочили оба стража:

— Курва… Пожар!

— Ляхи значит… Интересно как.

Стражники побежали к вспыхнувшему сараю — в то время как громко хлопнула входная дверь каменного дома-крепости, и по ступенькам крыльца часто застучали добротные кожаные сапоги.

— А вот и Бормелий…

Англицкий лекарь пулей пролетел мимо притаившихся за углом соседнего дома стрельцов; впрочем, он сделал еще десятка два-три шагов, не больше — после чего навстречу немцу метнулись еще две тени. Послышался короткий, приглушенный вскрик, несколько явственных ударов — и какая-то возня на земле… А за околицу каменного дома выскочило еще трое.

— Евстафий за мной в дом — остальные во двор, готовьтесь встречать стражу… Если пес заартачиться, убейте. Стражей… Ляхи наш враг.

Василий и вернувшийся уже Иван лишь коротко кивнули, Петр же подхватил сочной окорок, с некоторым даже сомнением в голосе уточнив:

— Чего только мясо переводить…

— Не жадничай. Ну, пошли!

Стрельцы стремглав проскочили открытое пространство, разделяющее их до двора с распахнутыми ныне воротами; в хаосе выскакивающих на улицу людей с ведрами и вилами (растаскивать горящие бревна) малый отряд Гольтяева вроде бы и не заприметили.

Хотя кто-то их все же окликнул — но на немецком…

— Жри!

Увесистый кусок сочного окорока с нежным розовым мясцом упал прямо перед носом здоровенного волкодава, сидящего на цепи. Последний даже рыкнуть не успел, почуяв вдруг ароматный запах — и ожидаемо вцепился в мясо зубами… В то время как взлетевшие на крыльцо стрельцы на мгновение замерли у незапертой двери.

— Не такая уж и крепость… Петр, зайдите внутрь, скройтесь за дверью. Как ляхи покажутся, так и берите их теплыми. А мы пока поищем, кто еще здесь есть…

Дом оказался действительно не таким уж и большим — но что сразу бросилось в глаза, так это пищали, стоящие в горнице подле самых окон. А еще — тяжелая дубовая дверь, окованная широкими полосами черного, потускневшего от времени металла. Последняя ведет во внутренние покои — и приоткрыта всего на ладонь. Из этой щели вырывается узкий луч желтого света; посреди небольшой комнаты, у самого стола, замерла фигура в черном. Неизвестный перебирал какие-то бумаги, спешно укладывая их в дорожную суму — а свет лучины тускло мерцает на длинном стволе кавалерийского пистоля, покоящегося здесь же, на столе…

Сергий осторожно подался вперед, готовясь ворваться в комнату — но тут под сапогом его предательски скрипнула половица. Скорость реакции неизвестного была совершенной — он мгновенно развернулся в сторону двери, вскинув пистоль! И лишь приобретенная с годами выучка Гольтяева позволила ему уцелеть — голова успел пружинисто присесть на коленях прежде, чем раздался гулкий выстрел.

И пуля вылетела сквозь только что распахнутую дверь, прошелестев над головой Сергия…

— В сторону!

Из мрака за спиной метнулся вперед Евстафий. Словно рысь, внезапно атакующая жертву, он стремительно ворвался в узкую комнату — и его крепкая, мозолистая рука медвежьим капканом перехватила запястье незнакомца, уже вскинувшего кинжал! В то время как кулак второй с такой силой врезал под дых немца (или не немца?), что зарождающийся на губах его крик, призыв о помощи, тотчас утих… Хозяин дома согнулся пополам — а сотник с такой силой приложил вооруженную руку разом ослабевшего противника по столешнице, что кинжал тотчас вылетел из разбитых пальцев вскрикнувшего от боли немца.

Или все-таки не немца?

— Серебро! Серебро где, паскуда⁈

Предупреждая Евстафия, голова решил прикинуться ворами, коих описывал ему Иван — и это сработало:

— Вам… Вам нужно серебро… Оно в сундуке… Вот здесь… Прошу вас, только не убивайте…

Голова удовлетворенно кивнул. Проживающий в Наливайке незнакомец удивительно чисто говорит на русском — разве что с легким, едва уловимым польским говорком. Все-таки не немец!

— Ну это мы еще посмотрим… Вяжи его.

Евстафий коротко кивнул, начав заламывать за спину руку ляха; последний попытался было протестовать — но второй удар в живот заглушил не успевшие сорваться с губ слова.

— И бумаги! Бумаги забери!

— А серебро?

— И серебро можно… Пусть думают, что воры напали.

Сергий хотел было еще что добавить, но тут от входа послышался встревоженный окрик Ивана:

— Голова, ляхи возвращаются! Наверняка

— Понял… Пищали у окон не заряжены?

— Нет!

— Тогда в сабельки…

Гольтяев положил ладонь на рукоять сабли — и поспешил на помощь к своим; между тем, подле самой двери замер великан Вася, внимательно прислушивающийся к происходящему во дворе. Он вовремя уловил скрип ступеней на крыльце — и едва стоило первому из ляхов взяться за столь же массивную, дубовую воротину, как Василий с силой ударил по ней ногой, буквально снеся ворога назад! После чего стрелец первым ринулся наружу, широко рубанув саблей — и зацепив висок второго ворога самым кончиком елмани… Следом за великаном в открытый проем вырвался Иван, лихо пластая сабелькой воздух перед собой — а чуть плутоватый Стягов, не полагающийся на единственный клинок, умело швырнул небольшой кавалерийский топорик-чекан.

Угодив им точно в грудь замыкающего группу ляхов стража…

Во дворе засверкали клинки, звонко лязгнула сталь; оставив недоеденный окорок в стороне, стал рваться с привязи волкодав — но цепь крепко держит пса, а лай его теперь не шибко опасен. Куда страшнее то, что шум боя привлек внимание соседей — а значит, скоро здесь объявится стража!

И как тогда увести связанного пленника⁈

— Голова, Петр ведь прав был! Есть в комнатушке ляха тайных ход в подпол!

— Отлично!

Сергий мгновенно сориентировался — и молнией бросился вперед… Не преминув, впрочем, рубануть на ходу по шее ляха, наседающего на Петра. Еще мгновение — и голова уже поравнялся с воротами, принявшись спешно их закрывать; спустя удар сердца ему принялся помогать Стягов… В то время как позади их практически одновременно стих звон клинков.

— Все целы?

— Меня в руку чуть задел… Ловкий гаденыш попался.

Василий отвечает гулко, утробно — едва сдерживая боль. Это только со стороны может показаться, что небольшая рана не очень болит — на самом деле-то еще как!

— Ну порядок… Все в дом, быстрее!

Опустив массивный засов, Сергий рванулся назад — за ним последовали и прочие стрельцы; вовремя! Обозлившийся на гибель хозяев пес сорвался-таки с цепи — но успел лишь ударить лапами по закрывшейся перед его носом двери. А между тем, в ворота снаружи уже ударили чем-то массивным… И пес, мгновенно переключившись на новую цель, бросился к забору, захлебываясь яростным лаем.

Животному ведь не объяснишь, что непрошенные «гости», ломающие сейчас ворота, спешат на помощь павшим хозяевам…

— Где ход, Евстафий⁈

Но сотник уже показал лучиной на неприметный люк в полу, что был прикрыт ковром и прижат столом старшего в доме ляха; голова лишь удивленно цокнул языком — да после испуганно уточнил:

— А это разве не погреб? А то ведь…

— Нет, Сергий. Там факелы были припасены, кое-какая одежонка. И ход далеко ведет — свет факела до конца не освещает.

— Тогда пошли братцы, пошли!

Гольтяев спустился вниз сразу за сотником; следом по ступеням свели вяло упирающегося пленника — принявшегося, впрочем, довольно часто перебирать ногами после звучной затрещины от Ивана!

Подземный ход встретил стрельцов запахом сырости и земли; очевидно, вырыли его совсем недавно, потому в нем не было ни затхлости, ни путающихся под ногами крыс… И все же воздуха в нем явно не хватало — Сергий понял это по тому, что стал внезапно уставать и обильно потеть.

— Долго еще?

Пленник сделал вид, что не понял вопроса — но получив звонкую затрещину, отрицательно махнул головой… Не соврал — уже вскоре ход оборвался схожей с первой лестницей, упирающейся в квадратный деревянный люк.

Как вскоре выяснилось, изнутри он заперт не был…

— Есть там кто? Ты просто кивни, если да.

Пленник внимательно посмотрел на Гольтяева — выразительно, с нескрываемой злобой. Кляп во рту не позволяет говорить — потому лях лишь отрицательно мотнул головой.

— Ладно… Но ежели что, ежели соврал — ухи отрежу, понял? А ты, Петро, ежели там засада какая и мы не сдюжим, обязательно его кончи… Обязательно!

— Все сделаю.

Пленник ожег Сергия еще одним злобным взглядом — но вот испуга в нем не читается… Верно ли, что нет никого по ту сторону подземного хода? Или так уверен, что засада справится со стрельцами?

А может, просто смерти не боится?

— Ладно, чего уж там… Пошли.

Гольтяев с силой толкнул люк, про себя горько пожалев, что не прихватил трофейных рейтарских пистолей. Да больно уж те массивные и тяжелые, чтобы пешим с собой мотать! Тем более, что Сергий рассчитывал сперва обойтись без лишнего шума… В общем, просчитался голова.

И хотя Ванька схватил с собой пистоль ляха, лядунку с зарядцами и ключ от колесцового замка он взять не догадался. А без них сей пистоль — не более, чем дорогая безделушка…

Впрочем, как выяснилось, пленник не соврал. Голову встретила лишь темнота небольшой горницы, освещаемая светом ближнего пожара — что проникает сквозь небольшие оконца, затянутые рыбьим паюсом. Тем не менее, сей неказистый домик стоит явно на отшибе и в стороне от питейный заведений Наливайки — что делает его совершенно неприметным, и в тоже время идеальным для спешного отступления! На что Сергий, вп рочем, только удрученно покачал головой:

— Ох, и непростая же рыба угодила в наш невод. Ох и непростая…

Глава 17

…- Снимай с них мешки! Вот так… Погутарим, хлопчики?

И взятого живым ляха, и царского лекаря швырнули на гнилую солому в заброшенном амбаре на окраине стрелецкой слободы. Сергий успел уже немного изучить документы — в основном там были письма, но были они писаны не на русском, а на немецком или польском языках. Еще какие-то сметы — и рецепты, если Гольтяев все правильно понял… И прежде, чем что-то еще предпринять, голова решил сперва лично допросить пленников.

Надо сказать, что пленники с большим удивлением воззрились друг на друга — но если Елисей Бомелий смертельно побледнел, то лях натянул на лицо маску отрешенного равнодушия.

— Ну, кто первым заговорит?

Сперва оба продолжили молчать — но спустя несколько мгновений англицкий лекарь набрался храбрости, и разразился вдруг яростной тирадой:

— Я человек самого государя! Я вхож в царские палаты — и если нас немедленно не отпустят, я пожалуюсь…

Звонкая затрещина оборвала пламенную речь полноватого лекаря, заставив того замолкнуть на полуслове.

— Ежели вы думаете, что мы сами по себе, хлопцы, то глубоко заблуждаетесь… А ты, Бомелий, сперва вспомни, сколько государь отправил на тот свет «своих» людей. Про Алексея Басманова знаешь? А

Гримаса злобного раздражения на мгновение исказила лицо ляха — в то время как Бомелий весь аж сжался, и глаза его округлились от ужаса. Сергий сразу уловил, что лекарь боится куда явнее — и решил колоть именно немца:

— Я скажу сразу, хлопцы. Один из вас помрет прямо здесь и сейчас. У другого же есть небольшой шанс… Может быть, я даже придержу при себе твои бумаги, лекарь.

— Он-ни н-не м-м-мои…

— Его, его. Я немецкого языка не разумею, пан, я занимаюсь лишь пересылкой писем в Европу. Моих посыльных вы перебили… Но я не обижаюсь на вас, ясновельможные панове — раз вы на государевой службе вели сыск. Позвольте мне лишь забрать мои вещи и серебро… Хотя бычастьсеребра на подорожные расходы. Все остальное — что занес мне сей преступник за пересылку писем — вы можете забрать себе.

Лях заговорил первым — спокойно, уверенно, толково. Может статься, действительно отвечает лишь за пересылку писем? Хотя что это за почта такая, о которой государю ничего не известно… Одно было примечательно — когда «почтарь» заговорил, лекарь вновь поменялся в лице и как кажется, стал еще бледнее. Слова словно замерли на его губах, так и не сумев сорваться с них… Боится Бомелий этого ляха, еще как боится!

Нет, не чисто тут дело. Совсем не чисто…

— Слушай, Сергий. А спроси-ка ты ляха, чем таким клинок его был испачкан, а? Он меня им едва ведь по руке не полоснул — да вовремя я его выбил…

Евстафий протянул Гольтяеву кинжал в ножнах — и когда голова оголил клинок, то в свете факела действительно разглядел на лезвии следы какой-то резко пахнущей, густой жидкости вроде масла. После чего, недолго думая, показал его почтарю:

— Это что такое?

Стоит отдать ляху должное — он старается держаться независимо, словно ни в чем не бывало. И все же ответил чересчур равнодушно — как-то показательно что ли…

— Не знаю. Наверное, яблоко им резал. Сок на лезвие остался.

— Так… Стало быть, если я тебе по ноге им сейчас полосну — неглубоко, всего кожу поцарапаю, то ничего страшного и не случится?

Сергий потянулся трофейным клинком к ноге ляха — и тот наконец-то проявил истинные чувства: лицо исказилось от ненависти и страха, а ногу «почтарь» поспешил отдернуть назад.

— А ты, Бомелий — знаешь, что это такое на лезвии? Может, тебя им царапнуть, а?

— Нет! Не-е-ет!!! Это яд! Это наверняка яд иезуита!

Вот оно! В точку! Эх, как же прав был Микитка…

— Говори!

— Я…

— Заткнись! Они тебе ничего не сделают, не посмеют! Это не царские каты, это…

Крик почтаря оборвал удар собственного кинжала, вошедшего в живот по самую рукоять; Бомелий вздрогнул от ужаса — в то время как у раненого ляха изо рта вдруг густо повалила пена. Еще удар сердца — и почтарь забился в таких страшных конвульсиях, что веревки на руках его едва не лопнули… Зябко повел плечами Евстафий при мысли о том, что яд на лезвие трофейного кинжала мог попасть в его рану — в то время как Сергий обернулся к Бомелию:

— А теперь говори все, без утайки. Я ведь ежели что, прямо здесь тебя и кончу — а бумаги после снесу в посольский приказ, на том и дело с концом… Ну, что в письмах, кому писал⁈

— П-польским м-магнатам… И свейскому крулю.

— Так… И что же ты писал?

Лекарь замолчал, затравленно смотря на Сергия — на что последний мягко потянул из поясных ножен собственный кинжал:

— Веришь или нет, но если пырнуть им в твой живот, то загнешься ты столь же быстро, что и твой почтарь иезуит…

— Я…

Бомелий прервался на полуслове, облизнув внезапно пересохшие губы, после чего продолжил:

— Я писал все, что требовали иезуиты. Писал о царском войске, о военных планах… О перемещениях государя. О том, кто близок ему, и против кого он настроен… Поймите! Они заставили меня! Они бы отравили меня самого, если бы я не исполнял их приказы!!!

Елисея откровенно затрясло от страха, шока, безысходности; он сорвался в истерику — но Сергий эту истерику оборвал еще одной звучной затрещиной:

— Успокойся. А то дрожишь, словно девка в брачную ночь… Ты еще можешь спастись. Но рассказать придется все, без утайки.

Что же, Бомелий, хныча словно баба, начал рассказывать… Действительно все рассказывать.

О полуголодном детстве — и одновременно с тем страстной тягой к знаниям, к устройству человеческого тела, к медицине. Про учебу в англицком городе Кембридже, где ему стало не хватать денег — и он начал практиковать медицину, не завершив обучения… За что и был посажен в тюрьму.

Как после тюрьмы узнал о русском посольстве, что искало опытного медика — и как он сумел ужом ввертеться в доверие к голове посольства, Андрею Совину. Как позже завоевывал расположение государя льстивыми речами… И всем, что от него потребуется — в частности, варением ядов.

Куда они шли и кого травили, Елисей не знал — вернее сказать, боялся признаваться, и Сергий это видел. Но покуда голова счел возможным дать лекарю выговориться… И лекарь, наконец, дошел до момента, когда его с потрохами «купили» иезуиты:

— У меня в Везеле осталась жена, дети… Я отправлял им большую часть своего состояния! Но иезуиты пронюхали про то. Они подсели ко мне в Наливайке, напоили — а после, когда я явился к ним домой, открыли свою личину и пообещали убить детей и жену, если я откажусь им служить!

— Зато если согласишься, обещали ведь и щедрое вознаграждение — не так ли?

Лекарь в очередной раз мертвенно побледнел — но потом все-таки нашел в себе силы кивнуть… После чего вдруг заговорил жарко-жарко:

— Послушайте, я не тратил серебро иезуитов. И не только серебро, но и звонкое золото! Отпустите меня, уберите бумаги — и я клянусь, клянусь, что отдам вам все это богатство! После чего покину Московию — я обещаю, обещаю, что сделаю это… Мне слишком страшно, поймите! С одной стороны отравленные кинжалы иезуитов, с другой — царская дыба!

— Ну-ну… Скажи-ка, Елисей — а чем ты «лечил» государя? И не давал ли ты ему какого яда?

Последний вопрос, произнесенный головой тихим и вкрадчивым голосом, заставил Бомелия аж подпрыгнуть на соломе — после чего тот, запинаясь, отчаянно заверещал:

— Н-нет! К-конечно же, нет! Я бы не п-посмел, я…

— Но ведь разве твоя семья не в руках иезуитов? И разве ты не был вынужден действовать по их указке?

Англицкий лекарь весь аж посинел от ужаса — и голова понял, что угодил точно в цель.

— Елисей, говори без утайки. Чтобы ты не сделал, государь ведь покуда жив, верно? Значит, если ты и вредил, то только по указке иезуитов — и вредил не сильно… Так? Но говори только правду.

— Я… Я же ведь не первый англицкий лекарь… До меня были Арнольд Линдсей, Элмес, Стэндиш… Царь не доверял свою жизнь русским лекарям после того, как едва не встретился с Богом — еще двадцать лет тому назад. И подозрения его только окрепли после смерти жены его, Анастасия… Он был уверен, что Старицкий и прочие враги его могли бы подкупить их — в то время как англицкие доктора служат, прежде всего, королеве Елизавете, а последняя дружна с Иоанном…

— Так что ты ему давал, Елисей?

Бомелий смог заговорить не сразу — а когда заговорил, то лицо его стало и вовсе бесцветным:

— Я… Я давал все то же, что и мои предшественники. С-сулему… То есть ртуть. В небольших количествах, в составе лекарств она не приводит к смерти — но накапливается в теле, и вызывает сильную раздражительность и подозрительность… Но вы обещали! Если государь узнает это, меня ждет неминуемая казнь!

— Я обещал — и обещание сдержу. Государь не узнает об этом, пока ты ходишь по русской земле… Последний вопрос. То, что заточили в темницу князя Воротынского — твоя вина?

— У Воротынского хватало завистников после его победы… Иеузиты приказали — и мне осталось лишь подтолкнуть к действию пару князей, да нашептать государю пару словечек… Н-но я могу и отговорить Иоанна от неразумных действий в отношении воеводы! Я могу спасти его из застенков!

Вот теперь настал черед Сергия колебаться — и колебаться очень сильно. Это сейчас Елисей готов обделаться от страха — но, оказавшись в царских палатах в Кремле, в окружении царской стражи он разве не обретет былую силу и уверенность в себе?

С другой стороны, ни Гольтяева, ни его стрельцов лекарь не знает. И не узнает, если не высовываться в ближайшее время… А значит, не может осознавать и реальный масштаб исходящей от них угрозы.

— Вот что, лекарь… Мы поступим так. Твои письма останутся при мне — как залог того, что ты выполнишь свои обещания. Первое — князь Воротынский должен покинуть темницу, живым и невредимым. Второе. Клеветников и завистников его ты выставишь перед царем именно клеветниками и завистниками, сумевшими обмануть тебя самого… Пусть даже одного из них, Голицына — затеявшего тяжбу с Воротынским.

Бомелий энергично кивнул — и такое счастье отразилось в глазах его, что Сергий невольно усмехнулся.

— Третье… Ты покинешь Москву в ближайшую седьмицу. Сошлешься на семейные дела в этом, как его…

— Везеле⁈

— Точно. В Везеле… А уже покидаю царство, отпишешь государю о том, что назначаемые ранее лекарства, что давались Иоанну Васильевичу, вредны — ты о том ранее не знал, а как узнал, и покинул Москву в страхе за свою жизнь. Но повинишься, и посоветуешь государю более не доверять немецким лекарям… Это понятно?

— А если Иоанн не отпустит меня за седьмицу?

— Тогда встретив рассвет восьмого дня, заката ты уже не увидишь. Хочешь, беги из столицы — или подговори кого в Наливайке, чтобы представили государю, будто ты пьяным утонул в Москве-реке… Но ежели ты не хочешь, чтобы тело твое действительно в ней всплыло, через седьмицу ты должен покинуть Москву — а до того Михаил Иванович должен вернуться в Серпухов. Как, впрочем, и Никита Одоевский, и боярин Морозов… Такова цена твоей жизни, Елисей. Ты принимаешь условия?

Бомелий столь рьяно замотал головой вверх-вниз, что Гольтяев действительно испугался, что та может отвалиться.

— Д-да-а!!!

— Ну смотри, лекарь… Ежели обманешь — смерть твоя придет в самый неожиданный для тебя миг. Не полагайся на защищенность царских палат — стены Кремля тебя не спасут. Ходи и оборачивайся, наших лиц ты все равно не увидишь… Только потом вдруг почуешь, как этот клинок рвет твою плоть. И это чувство станет последним в твоей жизни.

Сергий без всякой наигранности спрятал собственный кинжал в ножны; последние слова прозвучали веско, без фальши. Ибо голова был совершенно точно уверен в том, что сумеет исполнить обещание… В конце-концов, кого-то из подготовленных им стрельцов государь наверняка оставит в Москве — да ведь целый приказ должен остаться в столице! А уж там возможности наверняка подвернутся… Да и письма — обличающие письма удержат Бомелия на крючке.

— П-понял, п-понял!

— Ваня, верни мешок ему на голову… Да отвезите лекаря поближе к Кремлю — там же неподалеку его и выпустите. Хотя обожди! Скажи-ка, Елисей — а много ли иезуитов сейчас пребывает в Москве?

— Я знал только про Августа и его людей. Думаю, никого больше пока нет — и смена их еще нескоро появится. Разве что… Разве что кто-то из иезуитов отправился с папским золотом к черемисам — поддержать их бунт. Но эмиссары в Москву не сунутся прежде, чем доберутся до Кракова.

Слова немца прозвучали уверенно и спокойно — без страха, что прочие иезуиты возьмутся за самого лекаря в отсутствии мертвого ляха. Интересно только, почему сейчас Бомелий даже не вспоминают про семью, которой якобы угрожали? Может, все дело в том, что и не было никаких угроз близким, и «лекарь» изначально заключил договор с иезуитами — еще прежде, чем покинуть владения королевы Елизаветы? Вон, вспомнил же про своих предшественников, медленно травивших Иоанна Васильевича… И Сергий сделал про себя зарубку, что бумаги все равно нужно будет подкинуть в посольский приказ, когда лекарь покинет столицу.

А с ними и челобитную на истинную деятельность Бомелия… И про яд в лекарствах Сергий обязательно напишет, и про службу англицких немцев иезуитам — и про серебро латинян, что пересылается аж к черемисам.

Пусть сперва только Воротынского

…Страх смерти — штука довольно серьезная. Особенно, если у этого страха есть веские основания в лице не самых дружелюбных русских ратников. Без всякого трепета казнящих грозных иезуитов их собственным отравленным оружием…

Через два дня прошел слушок, что князь Голицын был заключен под стражу. Неизвестно, правда, как Бомелий сумел выкрутиться, чтобы затеявший с Воротынским тяжбу воевода не озвучил на дыбе его собственное имя — видимо, предсказал государю эти слова, перевесив именно на Голицына всю ответственность… Мол, клеветник и завистник убедил близкого к государю человека, что Воротынский виновен — да хочет царю изменить. А с ним и Одоевский, и Морозов… И что Никита Романович никакого греха перед государем не имеет, от с сестры своей Евдокии об измене Старицкого ничего не знал.

Неизвестно правда, как Бомелий сумел объяснить государю свое прозрение — но жажда жизни в этом человеке явно активизировала умственные способности. Вон, как сумел Елисей точно подметить из речи Сергия, что главным для него было спасение Воротынского… И последний действительно покинул темницу спустя еще сутки.

Гольтяев лишь издали увидел Михаила Ивановича. И хотя в темнице князя вестимо-то потрепали, выглядел он пусть и усталым — но не сломленным. Ни физически сломленным, ни духовно… Собственно говоря, в тот же день воевода отправился обратно в Серпухов, сторожить от татар Берег.

Самый опытный и храбрый царский воевода, с коим из ныне живущих может потягаться лишь Дмитрий Хворостинин. Вот только последний не знатного рода — в то время как мало кто может местничать с Воротынским, отказавшись служить под его началом!

Наконец, в конце седьмицы «пропал» и Бомелий, после очередного заезда в Наливайкуутонувшийв Москве-реке — все, как и описал ему в свое время Сергий. Ну, злата и серебра лекарю наверняка хватило, чтобы и «очевидцев» своей гибели подкупить, и лошадей справить в дорогу.

А Сергия… Сергия государь призвал к себе по истечению еще пяти дней — сразу после того, как стрельцы под его началом провели показательные учения, под бой барабанов! На что донельзя довольный своими ратниками Иоанн Васильевич даровал Гольтяеву еще одно поместье в порубежье — и дозволил выбрать на свое усмотрение два из шести приказов для похода на Крым.

Похода на стругах, совместного с донскими казаками и черкасами из числа тех, кто явно видел в татарах и турках общего врага… Все, как некогда и изложил в своей челобитной Микита — подав ее, впрочем, от лица Даниила Черкашенина для большего веса.

Сергий подготовил приказы к походу всего за три дня — дав время ратникам попрощаться с родными, исповедаться и причаститься перед будущими схватками с крымчаками. Кроме того, за эти дни был собран большой государев обоз с хлебным, пороховым и денежным жалованием для донских казаков — а также запас провизии, огненного зелья и свинцовых пуль для самих стрельцов… И, наконец, голова передал челобитную (пусть и не подписал ее) на Бомелия, да письма иезуитов через верных людей — в надежде, что государь сделает правильные выводы на счет англицких немцев.

Самого же Гольтяева теперь ждала привычная ему, ратная стезя…

Глава 18

Крым… Как много боли и страданий русских людей заключены в этом слове! Как много слез пролито русскими полоняницами по дороге в магометанское рабство… Тысячи, а то и десятки тысяч русских пленников навсегда пропадали с каждым набегом крымских ханов или царевичей, да ближайших к хану мурз.

При условии, конечно, что татары успевали довести полон до Крыма… Оторвавшись от настигающих их летучих отрядов детей боярских, да избежав засады донских казаков.

Самые красивые девушки и женщины пополняли турецкие гаремы, бабы попроще становились татарскими невольницами и рожали тумов — будущих нукеров крымских ханов, в чьих жилах текла также и славянская кровь… Непосильный труд и жестокое отношение басурман-господ быстро старило этих невольниц — и они угасали одна за другой. Татары же их совершенно не жалели — ведь в новом походе они добудут новых ясырок!

Незавидной была участь и мужиков; большинство их пахали земли для татар или занимались ремеслами, если были им обучены. Самые непокорные же и боевитые отправлялись прямиком на галеры, где жизни им отводилось два-три года в лучшем случае. Юноши в свою очередь, пополняли корпус турецких янычар — впрочем, мальчиков помоложе нередко ждала участь куда страшнее… Ибо их также могли продать в гаремы — согласно азиатскому обычаю «воспитания» юношей-«бачи».

Набеги татар были регулярны. И московский царь, и литовские государи едва ли не ежегодно отправляли в Крым «подарки» для хана и его приближенных мурз. Но и получив их хан не считал себя обязанным сдерживаться! По крайней мере, если литовцы и русские враждовали — ведь тогда татары сравнивали «подарки», и нападали на того, кто дал меньше… Впрочем, верхушка в лице хана и его приближенных также могла воздержаться от большого, хорошо организованного набега, получив богатые и разнообразные дары.

Однако мурзы и беи поменьше ходили в набеги ежегодно, тревожа русское порубежье или литовскую «украйну», где также живут русины. На Руси последних, правда, чаще именуют черкасами… А ответных ударов крымские татары не очень-то и боялись. Ведь во-первых, узкое горлышко полуострова надежно закупорил Перекоп! Огромный ров, протяженный на без малого десяток верст, соединяет сразу два моря; по валу его высится каменная турецкая стена, а единственный доступный проход защищает одноименная турецкая крепость.

Перекоп стерегут османские янычары и артиллеристы-топчу — и даже если враг явится под стены его с большим войском, он все равно потеряет слишком много времени… Времени, за которое крымский хан успеет собрать степное ополчение.

Но дело ведь не только в укреплениях Перекопа. Дело в огромных расстояниях (от Серпухова до Перекопа без малого полторы тысячи верст!), дело в палящем солнце — и сожженной на пути русского войска степи. Дело в отравленных колодцах и регулярных наскоках на обозы… Дело в том, что даже дети боярские, способные на равных биться со степняками в чистом поле и обученные драться именно по-татарски, все равно не являются степняками. Они не привычны к столь длительным конным переходам, не привычны добывать пропитание в степи загонной охотой. А что уж говорить о русской пехоте? Она будет неминуемо привязана к огромным и медленным обозам —

Но тогда войско неминуемо разделиться, и враг сможет разбить его по частям…

Правда, со стороны литовской «украйны», земель бывших Киевского, Переяславского да Черниговского княжеств путь до Крыма куда ближе. Но последним из литовских государей, кто ходил на Крым и отважился биться с татарами лоб в лоб, был Витов… И свою главную схватку со степняками на Ворксле он разгромно проиграл. Да и крымчаки после нее вскорости легли под турок — а воевать с турками ни ляхи, ни литовцы не желали.

Разве что в конце прошлого века ляхи попытались было пободаться с османами за бывшего своего ленника, Молдавию — но, разбив крымских татар при Копыстырине, разгромно проиграли решающее сражение у Козминского леса. После чего турки опустошили земли бывшего Галицкого княжества, захватив огромный полон — и вынудили поляков отказаться от Молдавии…

В итоге же борьбу с крымскими татарами, ленниками осман, вели лишь сами черкасы-русины — да некоторые православные шляхтичи, их поддерживающие. Такие, как Богдан Глинский, дальний родственник Иоанна Васильевича по материнской лини. Или же Димитрий «Байда» Вишневецкий, некогда служивший первому русскому царю… Им-то, воеводам Дикого поля, еще хватало мужества отвечать татарам ударом на удар — нападать на крымские кочевья в приазовских и причерноморских степях, осаждать турецкие крепости на Днепру.

И вроде бы именно Богдан Глинский по прозвищу «Мамай» первым вышел в море с казаками на «чайках» — во время похода на татарскую крепость Тягиню…

Впрочем, то случилось еще в конце прошлого века — а теперь число успешных ударов на Крым значительно возросло. В 1556 году от Рождества Христова запорожские казаки под началом Дмитрия Вишневецкого и отряд московских ратников воеводы Ржевского напали на Очаков и Ислам-Кермен, сожгли предместья турецких крепостей. Одновременно с тем донские казаки под началом Михаила Черкашенина прошли по Кальмиусу в Азовское море, и внезапно налетели на Керчь… Это был первый случай, когда донцы решились миновать Сурожское море — и внезапным ударом налететь на татар.

В 1558 году Вишневецкий ходил на Перекоп — а на следующий год совершил свой знаменитый поход царский воевода Даниил Адашев… Адашев спустился на стругах по Днепру — и напал на западное побережье Крыма, разорив сразу несколько татарских улусов. Местные мурзы были биты, а хан так и не успел собрать ополчение, чтобы отразить внезапный удар с моря… Впрочем, Девлет-Гирей попытался было перехватить Данилу на днепровских порогах — но наскоки татар были отражены сильным пищальным огнем. А на решающую схватку у Монастырского острова, где закрепился Адашев, хан и его мурзы попросту не решились…

И именно морские набеги стали зеркальным ответом русских на разбойные набеги степняков. Более того, в степном приграничье Московского царство была налажена сторожевая служба — и сторожи уходили далеко в степь, вести поиск татарских отрядов. У Москвы была крепкая засечная черта с ее гарнизонами, крепостями, пушкарским нарядом… «Берег» мог выиграть время царю собрать войско — и отразить набег. В то время как удары русских судовых ратей с моря следовали всегда неожиданно — и непредсказуемо! Сегодня они показались у Керчи — а уже завтра жгут предместья Кафы.

Как Вишневецкий с казаками в 1561-м…

Увы, но все сильнее втягиваясь в войну в Ливонии, царь Иоанн Васильевич стал искать мира с турками и татарами. Масштабные и хорошо организованные морские удары запорожских и донских казаков в спайке с царскими полками остались в прошлом. Более того, Грозный допустил крупный просчет, отправив Вишневецкого воевать каневский и черкасский поветы — его бывшие владения! И это вместо борьбы с татарами и турками, ради которой Вишневецкий переметнулся с казаками от Сигизмунда к Грозному. Это вместо русско-литовского союза, идею которого лелеял Байда… В итоге Димитрий «отъехал» с государевой службы обратно в Литву — а там уже ввязался в Молдавскую авантюру, но был разбит и выдан туркам.

Османы же и казнили его в 1563-м… В то время как талантливого воеводу Даниила Адашева казнили еще в 1561-м — он возвысился благодаря брату Алексею, но через его опалу нашел и собственный конец…

Вот только турки и крымские татары миролюбивых посылов Иоанна Васильевича не оценили совершенно. Летом 1562-го Девлет-Гирей привел пятнадцать тысяч татар к границам Московского царства, разорив окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова и Белева. Через год десять тысяч татар пограбили пронские и рязанские земли; осенью 1564-го Девлет-Гирей с многотысячным войском осаждал Рязань — но был отбит Алексеем Басмановым.

К набегам татар присоединились и турки; в 1569-м сильный экспедиционный корпус янычар при поддержке Девлет-Гирея осаждал Астрахань. Вот только прорыть канал между Волгой и Доном турки, выступившие из Азова, так и не смогли — как не смогли они и протащить волоком боевые галеры! А потому под Астраханью их ждала полная катастрофа… Не решившись атаковать сильную крепость без артиллерии, турки и татары просто повернули назад. Но если степняки Девлет-Гирея, привычные к конным переходам по Дикому полю, благополучно вернулись в Крым — то турецкая пехота в этих самых степях сгинула от голода, жары и жажды…

Более турки уже не решились нападать на Московское царство прямо — а вот Девлет-Гирей не отчаивался. Он сумел организовать еще три похода на Русь — в 1570-м вновь грабил рязанские и каширские земли, в 1571-м сжег Москву, набрав гигантский полон на обратном пути, да разорив поместья многих тысяч детей боярских… Зато в прошлом году он наконец-то был разбит — Молоди обернулись для татар катастрофой!

И вот тут-то новик Микита, раз за разом удивляющий Сергия Гольтяева столь необычными, но работающими идеями, предложил крайне дерзкий — но совершенно точно работающий план… Татары ведь крымские крепко биты — и сильного войска хану теперь не собрать. Более того, малые ногаи после гибели тысяч нукеров их и вождя, Теребердея-мурзы, вышли из повиновения Девлет-Гирею.

Следовательно, в Крыму хан не сумеет собрать достаточно сильного войска — даже если под его руку успеют подойти все мурзы с уцелевшими после Молодей воинами… Впрочем, если правильно подготовить вторжение, то и хан совершенно точно не сумеет подготовиться к решающему сражению!

А Микита очень постарался это самое вторжение как следует подготовить…

Однако дело ведь не только в ответном, «карающем» ударе по Крыму — но и в желании царя вновь привлечь на русскую службу хотя бы часть запорожских казаков. Ведь после ухода Байды в Литву, казаки разделились: атаманы Савва

Однако в тоже время гетманом днепровских казаков стал Михаил Вишневецкий, родич Байды — и верный слуга польского короля Сигизмунда! В 1563-м Вишневецкий собрал казаков и татар, и напал на Московское царство — разорив черниговские, стародубские и новгород-северские земли. Михалка был бит воеводой Иваном Щербатым — но дело свое сделал: кровь между русскими и черкасами-русинами уже пролилась…

С другой стороны, днепровские казаки помогли государю против турок во время Астраханского похода. А при Молодях на русской стороне в бою участвовали наемники черкасы — тысячный отряд под началом Юрия Булгакова и Ивана Фустова… Вот Микитка и решил развить такую простую и понятную для всех идею:враг моего врага — мой друг. Для большинства черкасов — турки и татары враг, однозначно враг! Они ведь в «большую политику» не умеют — и интересы магнатов им чужды… А вот когда налетит разбойный отряд ногайцев или крымчаков на родное село, спалит родную хату да угонит в полон женку с детками — вот тогда все становится на свои места. И если выжил — то седлай быстрей коня, хватай сабельку с пищалью, да скачи вслед басурманам во главе с атаманом, отбивать полон!

А на следующий год уже стоит подумать о собственном ударе на ногайские кочевья… Где также можно добро поживиться! И тут нужно вспомнить, что время походов Вишневецкого на Крым черкасы не только многочисленный полон отбили, но и добычу взяли богатую… Кроме того, после Молодей уважение черкасов к государю Иоанну Васильевичу выросло кратно — зато на счет ослабевших крымчаков у русинов проснулся хищный, плотоядный интерес…

На чем и предложил сыграть Микита, призывая ковать железо, пока горячо.

И еще прежде, чем царь утвердил челобитную, донцы и черкасы с его подачи стали договариваться о совместном походе. Выжившие при Молодях запорожцы, вернувшись в родные края, принесли верный слух: царь готовит новый морской поход на Крым, царь даст своих воинов и поддержит огненным зельем… Эти слова благодатным семенем пали в сердца простых казаков — а Михаил Черкашенин еще с прошлого года, исподволь готовил донцов к совместному рейду! Что также стало известно на Днепре.

А значит, если поход удастся (а он должен удастся!), и черкасы возьмут в Крыму богатую добычу, то многие «вольные воины» пожелают вновь пойти под руку государя. И коли война с ляхами да литовцами возобновится, то на стороне Иоанна Васильевича будет сражаться большая часть днепровских казаков — в то время как врагу придется рассчитывать на кратно меньшее число воинов с «литовской украйны»…

И именно поэтому Микита предложил ударить на ханскую столицу — Бахчисарай!

Конечно, про завоевание речь не идет. Но с одной стороны, это ведь какую добычу можно взять⁈ А с другой — раз Девлет-Гирей сжег Москву, то теперь настал уже его черед потерять стольный град… И хотя с самого начала никто не говорил о том, что государь снарядит в поход большое войско. Однако наличных сил должно было хватить — особенно, если грамотно спланировать кампанию…

Вот Микита и предложил нанести ряд ударов по южному берегу Крыма, спустившись на стругах по Дону — и выйдя в море притоком его, Мертвым Донцом, минуя Азовскую крепость. Первый удар нанести по Керчи, затем Кафе — и, наконец, Судаку. Очевидно, что после этого хан бросит своё войско к южному берегу полуострова… И как только ханская рать покажется вблизи, донцы и царские вои уходят на стругах от побережья — вроде бы как испугавшись!

Однако на самом деле струги их двинут не на восток, обратно на Русь, нет! Они повернут на запад, на соединение с черкасами. Днепровские казаки должны нанести первый удар по Гезлеву (иначе Козлову) — это последний крупный центр продажи русских невольников на побережье… После чего обе рати соединятся у древнего Херсонеса — откуда и просияла на Русь истинная Христова вера! И уже пешим путем русичи выступят на Бахчисарай — сквозь горы и леса бывшего ромейского княжества Феодоро…

А ведь здесь, в горных долинах, у татар не будет преимущества маневра — и хан не сможет реализовать численное превосходство, даже если сумеет настигнуть русскую рать!

В поход, правда, выступили довольно поздно. Сперва ведь стрелецкие приказы шли пешим маршем до древнего Ельца, уничтоженного Тамерланом. Однако именно здесь, на берегу судоходной (для ладей и стругов) реки Быстрая Сосна, что всего в нескольких верстах восточнее впадает в Дон, Микита предложил основать хотя бы небольшую покуда заставу… И рубить струги с запасом еще до того, как стрельцы доберутся до Ельца — о чем и должен был распорядиться государь.

После чего царским ратникам предстояло спускаться на стругах по Дону до самого Черкасского городка, где планировалось объединиться с казаками Михаила Черкашенина. И уже затем единая судовая рать должна была выйти в Азовское море…

Что на самом деле случилось лишь в первые дни осени! Однако и в этом был свой сермяжный смысл: слухи о подготовке морского удара по Крыму наверняка ведь добрались до хана из Литвы. Следовательно, он готовился отражать нападение все лето, заранее собрав войско… Что означает и отсутствие любых, даже самых малых набегов на Русь.

Вот только лето уже прошло, а царская судовая рать так и не объявилась на горизонте… Адашев ведь ходил на Крым с Днепра — однако ни донцы, ни стрельцы на Днепр не пришли. О чем наверняка уже сообщили лазутчики басурман… Следовательно, хан и татары его устали ждать нападения — и Девлет-Гирей наверняка распустил степняцкое ополчение.

Уверенный, что на сей год угроза миновала.

Знать бы ему, что казачьи да стрелецкие струги уже режут невысокие волны Сурожского моря, устремившись на веслах к древнему русскому Корчеву — а ныне турецкой Керчи…

Глава 19

Море… Гольтяев в жизни не видел моря. В отличие от Даниила, своего товарища-пушкаря, он не ходил на каперских судах Карстена Роде и не жег ливонского флота на рейде в Дюнамюнде. И в походах на Ревель Сергий также не участвовал.

Так что, впервые увидев бескрайний простор голубого Сурожского моря и дельфинов, играющих в прибрежных водах, он был потрясен до глубины души. Что-то совершенно незнакомое отозвалось в сердце Сергия на аромат соли и йода, на удары невысоких волн в борта стрелецких стругов, на крики чаек над головой… Он почуял вдруг, что душа его

Конечно, многим стрельцам, впервые севшим на весла у далекого ныне Ельца, было боязно выходить в открытое море. Оно пугало их своей безбрежностью — а на ум тотчас шли былины о новгородском купце Садко и суровом морском царе! И о штормах, способных поглотить даже крепкие стрелецкие струги, размерами смахивающие на древнерусские ладьи…

Донцы впрочем, лишь посмеивались над служивыми — Сурожское, или Азовское море, как его нынче называют, куда как меньше Черного моря (в прошлом Русского). Оно не столь глубоко, и летние шторма на нем большая редкость — так что и страшиться нечего!

Впрочем, если простые стрельцы пужались именно бескрайнего водного простора (хотя берег-то из вида никто не терял!), Сергий куда сильнее переживал о грядущем нападении на Корчев… Донские казаки под началом Черкашенина грабили турецкую Керчь, освободив многие сотни русских невольников. Однако Михаил честно предупредил: бывшая фряжская, а ныне турецкая крепость Килиседжик возведена из камня, и сильные пушки ее бьют далеко в море. Кроме того, в гавани могут находиться два-три турецкие боевые галеры, драться с которыми на стругах совсем не просто…

На совместном военном совете условились, что подойдут к Корчеву ночью — вот только ночной переход морем также сулил множество опасностей. Во-первых, люди могут банально устать — и как потом уставшим на веслах ратникам рубиться в сече с татарвой да османами? Во-вторых, ночью можно запросто потерять берег из вида и промахнуться с точкой прибытия, очутившись вдруг в открытом море… И возможно, даже не Сурожском! В-третьих, ночью также можно «промахнуться», налетев на прибрежные скалы. В-четвертых, ночью стрельцы могут просто оторваться от донцов и банально потеряться в темноте, не умея ориентироваться по звездам… Впрочем, эту проблему решили, посадив на струги царских ратников по одному донцу, способному читать звездное небо.

Но, наконец, за одну ночь никак не дойти до цели…

В итоге решились идти двое с лишним суток. Ночью (все-таки ночью) первых суток проскочили мимо Азова Мертвым Донцом — а заодно и мимо турецких дозоров в прибрежных водах. После чего двинули кавказским берегом Сурожского моря — даже если дозоры противника их заметят, до Крыма так просто не доберешься, и татар не предупредишь! Шли примерно до полудня, пока солнце не начало уже вовсю печь — причем сперва русичам везло, дул попутный ветер. Так что, миновав дельту Дона, казаки со стрельцам подняли паруса.

Затем была стоянка — несколько часов отдыха на безлюдном морском берегу у основания вытянувшейся в море на несколько верст, узкой косы из ракушечника. Там Сергий и его стрельцы в первый раз в жизни окунулись в теплые и ласковые морские волны… Восторгу стрельцов не было предела! В итоге людей пришлось буквально выгонять из воды, чтобы ратники поспали. Самыми счастливыми же были дозорные — им выпала возможность пободрствовать у моря, и многие украдкой еще окунались… Действительно счастливые — ведь после им было дозволено еще и поспать на стругах!

Вечером же, еще до захода солнца, ратники спешно поснедали — не разводя костров. И затем, наконец, вновь пошли на веслах — чтобы со второго захода добраться уже до кубанских плавней у бывшей кабардинской крепости Темрюк… Ее основал тесть Ивана Васильевича, князь Темрюк Идарович — у впадения реку Кобан (Кубани) в Сурожское море. Кабардинцы под началом Темрюка храбро воевали с турками и крымчаками — но после тяжелого ранения князя татарской стрелой и пленения его сыновей, татары отбили «Темрюк», названный в честь основателя — и переименовали крепость в Адис.

Приближаться к Темрюку, конечно, было опасно. Но в этом районе плавни тянутся с юга на север не один десяток верст… И среди местных лиманов, проток и гирл, и рек, несущих свои воды в море, можно схоронить не одну, а десяток казачьих флотилий. Купаться, конечно, здесь уже особо не хотелось… Зато рыбалка могла бы выйти славной!

Вот только ни атаман, ни стрелецкий голова вновь не разрешили разводить костров.

Вечером же в очередной раз вышли в море, держа берег по левую руку; в темноте миновали сперва Темрюк, а затем и турецкую Тамань — даже не подозревая, что когда-то на ее месте стояла былинная Тмутаракань, центр удельного русского княжества! И, наконец, русичи двинули через пролив — натужно борясь со встречными волнами… Впрочем, Керчь стоит в самом узком месте пролива, где расстояние между кавказским и крымским берегами морем составляет всего несколько верст.

И вот, наконец, при свете показавшегося в разрывах облаков месяца, Сергий сумел разглядеть далекие покуда огни турецкой крепости и порта…

Ночь выдалась что надо. Ветер безустанно гонит облака — но звезды то и дело проявлялись в разрывах, подсказывая русичам верный путь. А мерцающего лунного света хватает, чтобы разглядеть берег и прибрежные высоты у Корчева — но его точно не хватит, чтобы рассмотреть на водной морской глади невысокие бортом струги!

Казачьи суда вырвались вперед, но и стрелецкие струги покуда не отстают от донцов… Хотя помимо экипажей, они несут значительный вес «куршейных» пушек, что достигает двенадцати пудов! Куршейными пушками называют орудия «главного калибра» на галерах; такие «пищали» ставят на носу корабля — но вооружить ими стрелецкие струги было, конечно, невозможно. Так что три штуки таких пищалей просто уложили по центру судов — и хотя каменные стены ими не проломить (разве что совсем хлипкие?), и в морском бою использовать не получится, имеется у них особое предназначение…

Берег, между тем, все ближе — и у Гольтяева уже немного отлегло от сердца. Один из самых больших страхов его заключался в том, что флотилия русичей не успеет подойти к Корчеву до рассвета, и что турецкие пушкари-топчу успеют заметить струги… Встретив их огнем тяжелых ядер еще на подходе.

Однако до рассвета довольно далеко — все-таки начало осени, и день стал заметно короче… Хотя в здешних краях летний зной еще никуда не выветрился, и даже ночью довольно тепло. А уж стрельцам, напряженно гребущим веслами против течения, так и вовсе жарко!

И все же разрыв между стрелецкими и казацкими стругами уже понемногу растет… Впрочем, так и должно было случиться. Первые партии казаков специально вырвались вперед — одни ватаги сходу нападут на галеры, стоящие на якоре в гавани (если такие есть). Другие же сразу направятся к пристаням — чтобы как можно скорее добраться до рабских загонов и ям, и освободить русских полоняников, защитив их от купеческой охраны!

Не зря же гребные команды

Впрочем, большая часть казачьих стругов — где-то с полсотни — уже принялись круто разворачивать к берегу; Килиседжик прикрывает удобную гавань с восточного мыса, вдающегося далеко в море. Но неподалеку от крепости также расположены причалы… Большая ошибка турок, за которые те скоро поплатятся!

Огни на башнях бывшей крепости фрязей-генуэзцев становятся все ближе — и Гольтяев придирчиво осмотрел своих стрельцов. Сергий знал, что его ратникам предстоит крутая заварушка, потому уже от себя лично просил государя выдать ратникам пусть даже самую простую и худую (трофейную татарскую!), но броню… И Иван Васильевич, весьма довольный явленным на учениях зрелищем, добро дал. Так что стрельцы сейчас все как один облачены в кольчужные пансыри или даже бахтерцы. И головы их также защищены — правда, все подряд, но ведь защищены же! Татарские мисюрки, русские остроконечные шеломы — и даже шведские кабассеты… Разнообразие огромное — но главное ведь, чтобы голова была прикрыта.

На стругах покуда царит молчание; лишь всплески воды на очередном гребке весел пронзают ночное безмолвие — но их шум легко заглушают удары волн о камни у самого берега! А Сергий вдруг поймал себя на мысли, что у него холодеют, немеют пальцы рук… И принялся спешно их разминать, опасаясь, что и ему сегодня доведется помахать сабелькой.

Хоть и не должен стрелецкий голова (на правах тысяцкого, а то и воеводы!) самостоятельно лезть в сечу…

Но вот уже и причалы. Казаки специально освободили пространство для стрелецких стругов, умело подгоняя собственные суда бортами друг к другу; позади же Гольтяева раздалась негромкая команда кормчего:

— Суши весла.

Еще несколько ударов сердца — и струг мягко ткнулся носом в пристань, встав левым бортом к свободному причалу. Пока что все тихо… Дай Бог, чтобы так и оставалось!

— Стрельцы — помогите пушкарям поднять их пищаль. После заряжаем собственные — не забывая забить пыж! Только фитили покуда в жаграх не крепим — еще не время…

Конечно, каменная крепость фрязей — это мощное оборонительное укрепление. Но строили его пару веков назад — и за это время камень обветшал, а современные инженерные решения при строительстве замка еще не учитывались. Стена Килиседжика — простая каменная с зубцами, не прикрытая сверху крытой стрелковой галереей. Взять ее штурмом возможно было бы и «по старинке», с помощью лестниц! Тем более, что если защитный ров здесь когда-то и существовал, то за многие спокойного турецкого владычества тот осыпался и сузился… А затем его и вовсе сравняли с землей.

Внезапный же налет донцов Черкашенина, случившийся без малого семнадцать лет назад (!) стал единственной успешной атакой на Керчь — что относит его скорее к исключениям, чем к правилу… В общем, турки не нашли или не захотели найти серебра для обновления крепости — и восстановления ее полной обороноспособности.

Жаль даже, что казакам несподручно было везти на стругах штурмовые лестницы. Но именно поэтому в состав стрелецких приказов включили не только восемь легких тюфяков, но и отдельный отряд пушкарей с «куршейными» орудиями! Два, максимум три залпа — и ворота Килиседжика будут разбиты, открыв казакам путь внутрь средневекового замка… Конечно, определенную опасность представляет подъемная решетка-герса — но ведь и ее можно сокрушить ядрами.

Если она вообще осталась…

Короткий путь до крепости сводный стрелецко-казачий отряд проследовал также в безмолвии. С учетом потерь при Молодях Черкашенин смог собрать в поход лишь две с половиной тысячи донцов — однако он крепко надеялся пополнить ряды своих воев освобожденными пленниками (включая и гребцов с турецких галер), вооружив их трофейными османскими пищалями да клинками… До поры, впрочем, впереди их следуют стрельцы первого приказов — в то время как прочие ратники Гольтяева остались на стругах, защищать корабли.

…Турки заметили сводный отряд уже на подходе; возможно, серебра на обновление крепости им не хватило — но стража несла свой дозор исправно. И по мере приближения стрельцов к воротам, с каменных стен послышались испуганные, а затем и возмущенные крики — а после ночную тишину пронзил вдруг громогласный выстрел часового!

— Пушки вперед! Стрельцы, становись за пушкарями — в пять рядов! Фитили запалить, в жаграх закрепить… Готовьтесь бить под сигнал барабана!

Стрельцы принялись спешно поджигать фитили. А между тем, позади ратников Гольтяева ожили десятками разговоров молчавшие до того казаки — но гул их негромких голосов оборвал крик Черкашенина:

— Готовьтесь! Как только ворота сломают — все вперед! Кто первым ворвется в крепость, тому от меня булатный кинжал с самоцветами!

— Я!

— Я первым буду!

— Окстись, плешивый — на что тебе кинжал⁈

— Тихо-о-о!

Сергий не обращал внимания на крики казаков и волнение в их рядах — взгляд его приковали башни, прикрывающие ворота… Даже в слабом лунном свете он заприметил бегущих среди зубцов турок, заслышал скрип дерева орудийных лафетов. И прежде, чем русские пушкари изготовили бы к бою свою восьмифунтовки, громогласный рев его перекрыл все прочие звуки:

— Стрельцы, прикладывайся! Третий десяток каждой полусотни — бить по стене над воротами, цельтесь промеж зубцов! Остальные — палите по башням! Тем, что к вам ближе! Цельтесь в широкие бойницы, там турецкие пушки… Ну, разом — пали-и-и!

Коротко отстучал бой барабанщика; вторя ему, грохнул первый залп — и тотчас раздался крик Сергия:

— Смена! Вторая полусотня — прикладывайся… Пали-и-и-и!

Дружно грохнул густой и слитный залп уже второй полусотни; турки ответили со стен несколькими выстрелами — после чего с одной из башен все же раскатисто пальнула пушка… Однако ядро ее полетело выше стрельцов — и врезалось уже в замыкающие ряды казаков. Оттуда, впрочем, раздался отчаянный крик увечных — но, заглушая его, отрывисто рявкнул пушкарский голова Михаил:

— По воротам… Огня-я-я!!!

Все три восьмифунтовые пищали ударили чугунными ядрами в единый миг — и как выяснилось, пушкарский голова дело свое знает крепко! Первые ряды русской рати окончательно затянуло черным дымом сгоревшего пороха — но сквозь непроницаемую пелену его послышался оглушительный треск подгнивших створок… А когда дым рассеялся, ратникам предстали полураскрытые воротины — одно из ядер на удивление точно угодило в поперечную дубовую перекладину, расколов ее практически пополам.

И прутьев герсы даже на самом верху воротного проема что-то не угадывается… А впрочем, откуда ей здесь взяться? Если ворота расположены прямо в стене промеж башен

— Гойда-а-а-а! Вперед!

— Да-а-а-а!!!

— Ура-а-азь!!!

Яростный, громогласный крик, извергнутый полутора тысячами удальцов, в своей жизни имеющих страх лишь пред Господом Богом, тотчас заглушил очередной залп со стены… Да и кому там было палить? Только ночной страже! Не успели еще мирно и крепко спящие янычары покинуть свои казармы и занять оборону на стенах Килиседжика; лишь малая часть их оказалась во дворе крепости — когда в ворота влилась колонна яростно орущих казаков!

Впрочем, турки без боя не сдались — донцов встретил залп осман, успевших изготовиться к стрельбе. И он оборвал жизни нескольких десятков мужей… Но затем уже в янычар, вытянувшихся для залпа в тонкую линию, врезался кулак отборных казацких воинов, жаждущих мести за товарищей! Взметнулись к воздуху казачьи сабли и турецкие бердыши — но славящиеся храбростью янычары не смогли задержать дружный напор донцов… И тут нужно понимать простую вещь — на Дону, где каждый казак питается с сабли, а смерть от татарской стрелы забирает жизнь чаще, чем мор или лихоманка, слабым не выжить и не удержаться. Нет, выживают здесь и остаются среди вольных воинов, коим и царский воевода не приказчик, лишь самые храбрые, самые умелые да крепкие мужики! Потому и выступают они порой двумя дюжинами против целой сотни татар… Ибо, когда донской казак первым же ударом сабли сносит голову вставшего супротив татарина, а вторым рассекает басурманина до самого пояса, мало кто из ворогов сохранит боевой дух…

Стрельцам, однако, в этой драке делать было нечего. Гольтяев не спешил терять людей понапрасну — понимая, что в случае большой битвы именно его пищальникам сдерживать первый натиск крымчаков. Тем более, что на дуван добычи его ратники и не рассчитывали — им обещано полуторное государево жалование за поход, да броня из царской казны… Впрочем, Сергий все же решился ввести стрельцов в крепость, но тотчас поднял их на стены — на случай, если донцов потребуется поддержать дружным огнем мушкетов!

А над Керчью, меж тем, уже полыхнули первые огоньки пожаров — у караван-сарая, где ночевали еврейские и армянские купцы, торгующие «живым товаром», и у дворца местного турецкого паши… Полыхнули также торговые ряды, где русские полоняники выставлялись на продажу. Да рванула вдруг в гавани единственная турецкая галера, замершая у причалов — там огонь неожиданно быстро добрался до крюйт-камеры!

И взрыв ее был словно прощальный салют по всем русским людям, сгинувшим в басурманской неволе…

Глава 20

В Корчеве-Керчи казаки и стрельцы стояли трое суток. Разжившись трофейными скакунами, донцы обрушились на близлежащие татарские кочевья — в то время как в городе шел планомерный грабеж всего ценного. Но одновременно с тем сортировали и полоняников — всех способных драться включили в казачьи отряды, за исключением бывших царских ратников; последних присоединили к стрельцам. Однако здесь же хватало женщин и детей — и последних отправили на Дон под охраной отряда казаков в пару сотен человек, да некоторого числа бывших пленников, севших на весла.

Кроме того, в турецкой крепости были обнаружены довольно солидные запасы пороха — и, восполнив припас огненного зелья, донцы использовали остатки, чтобы подорвать обращенные к морю стены Килиседжика.*

Так что в ближайшие годы донцы смогут беспрепятственно проходить сквозь пролив, коли задумают новые набеги…

Следующие удары сводной рати обрушились на Каффу и Судак. Каффа — некогда столица черноморских фрязей, была также старшим турецким городом в Крыму. Потому и штурм ее крепости обещал быть чересчур тяжелым и кровавым — даже при условии внезапного ночного налета… Тем более, что после Керчи «внезапность» была довольно сомнительна. Потому казаки со стрельцами рассудили иначе — удар их был направлен именно на предместья города и порт, где находились невольничьи рынки и загоны, караван-сараи и богатые дома местных купцов, состоятельных турок да татарской знати. Стрельцы же успели встать напротив крепости, ощетинившись «ежами» пикинеров — и изготовив к бою не только пищали, но зарядив также и «приказные» тюфяки картечью. При этом встали они на значительном расстоянии от стены — вне досягаемости огня старых турецких пушек… И когда янычары из гарнизона сгоряча рванули на вылазку, на подступе их встретил убойный ливень свинца — да заряд картечи в упор.

На такую встречу турки не рассчитывали — и остановили атаку прежде, чем успели бы добежать до склоненных в их сторону пик…

В Каффе грабили лишь день — весть о нападении на второй в Крыму город разлетелась быстро, и местные татарские мурзы, после Керчи уже собравшие ополчение, явились на помощь османам. Их было тысячи две-три, так что донцы Черкашенина при поддержке стрельцов вполне могли бы дать степнякам бой… Но такой задачи перед ними не стояло — пока не стояло.

Что стоит отметить — турки явно не готовились к нападению казаков. Ибо боевых галер врага не обнаружилось ни в Каффе, ни в Судаке; единственный военный корабль стоял в Корчеве. Случайная жертва удара русичей, он мог выполнять задачу транспортника для кого-то из важных турецких чиновников… Но появления казачьей флотилии во «внутренних турецких водах» османы или не ждали — или уже успели увести собственную эскадру в Царьград в конце лета, так и не дождавшись «гяуров»… А вот купеческих галер и прочих торговых судов в порту Каффы оказалось в достатке — на них и посадили около трех тысяч полона; число равное всему казацко-стрелецкому войску!

Часть кораблей, куда подобрались пленники, хоть немного сведущие в мореходстве, отослали на Дон — посадив на каждое судно по казаку, умеющему читать звезды и способному довести корабли до Мертвого Донца. На них постарались посадить как можно больше женщин и детей, определив на весла тех пленников, кому уже не хватило трофейного оружия, взятого в Корчеве и в самой Каффе.

Судак же, или Сурож, некогда входивший в состав Тмутараканского княжества, разорили ровно также, как и Каффу. Мощную крепость, возвышающуюся на господствующей высоте (именуемой турками «Дженевез-Кая» или «Генуэская скала») брать штурмом дураков не нашлось. Но и запершиеся в ней османы, в отличие от гарнизона Каффы, на вылазку пойти не рискнули… Вот только в Судаке уже нечего было грабить, некого освобождать — скупщики «живого товара» и турки заранее бежали из города, а за ними устремились и местные татары, уведя с собой полон… Но уцелели при этом лишь женщины и дети — если судить по тому, что их не нашлось среди тел казненных басурманами мужчин-полонянников.

Османы

Уходили уже на рассвете — в пределах видимости из крепости. Потому судовая рать сперва завернула на восток, затем отошла в море на несколько верст — так, чтобы лишь издали видеть тонкую полоску берега и высящихся вдали гор… И только после донцы со стрельцами завернули на запад, двинувшись к древнему греческому Херсонесу — или ромейской Корсуни, некогда взятой князем Владимиром!

Увы, но мирное завоевание Владимира Святого было лишь одним из многих, обрушившихся на древний греческий полис. Так, всего через семнадцать лет после Куликовской битвы до ромейского Херсона добрался литовский князь Витовт, взял город штурмом. А еще через два года Херсонес окончательно добил татарский темник Едигей… И казаки нашли «колыбель русского Православия» разрушенной пожарами и завоевателями — в руинах, утопающих в земле.

Но вот что удивительно — стены древней греческой крепости, сложенные из массивных тесанных валунов, уцелели куда лучше греческих жилищ.** Сергий крепко подивился, впервые увидев огромную даже сейчас башню, прикрывающую один из флангов двойной стены*** — и довольно быстро уловил простой, но гениальный замысел древних греков, разместивших ворота внешней и внутренней стен по разные их концы. Получается, что штурмующие, прорвавшись за первую линию укреплений, должны были бежать ко вторым воротам по узкому коридору между стен, расстреливаемые защитниками с двух сторон… А к угловой, и самой мощной башне крепости враг был и вовсе повернут ничем не защищенной спиной!

Интересно только — Микитка, замыслив нападение на татар и турок, знал о мощи древних крепостных сооружений, уцелевших после падения греческого полиса? Выходит, знал… Что впрочем, все же объяснимо — с учетом купеческих походов его отца и прочей родни.

В Корсуни казаки со стрельцами разбили лагерь. Здесь же оставили свои суда на стоянке под сильной охраной — и разместили оставшихся с казаками женщин и детех, вызволенных из полона… Съестных припасов, взятых добычей в Корчеве и Каффе, хватит с лихвой еще на несколько седьмиц — впрочем, на столь долгий срок пребывания в Крыму никто не рассчитывал… Ведь от древнего Херсонеса до Бахчисарая всего-то сорок с лишним верст!

Два дневных перехода с привалами… А привычные к пешим переходам ратники осилят сей путь и за один день.

Днепровские казаки подошли к Корсуни уже на следующее утро — две тысячи человек; причем на четверть отряд состоял из воинов, освобожденных в Козлове. Не густо… И все же объединенная стрелецко-казацкая рать, даже без учета охраны судов и той части полоняников, кому оружия не хватило, составила шесть тысяч ратников — немногим меньше, чем было у Адашева.

И эта рать без промедления выступила на Бахчисарай…

Дорога на татарскую столицу, пролегающая между отрогов гор, по большим и малым долинам запомнится Гольтяеву надолго — в этом Сергий крепко убежден. Он и не знал, что в Крыму есть горы — что местами возносятся к небу голыми, острыми пиками, а местами напоминают каменные столпы… В глаза бывалого воина сразу бросилось, что ранее сей край не раз становился полем боя — этому свидетельствовали и руины старых ромейских фортов-каструмов, где ранее скрывалось от врага окрестное население, и одиноко торчащие на горных склонах развалины дозорных башен греческого княжества Феодоро… Что пало не так уж и давно, если вдуматься — турки с огромным трудом, после нескольких кровавых штурмов и долгой осады взяли столицу ее, Мангуп, всего около ста лет назад.

И среди деревьев, обильно разрастающихся на склонах гор, нет да нет встречались казакам остатки православных храмов-базилик, или все еще высящиеся над долинами каменные кресты оставленных христианских кладбищ…

Стрельцы и пикинеры Гольтяева с немногочисленными пушкарями, приданными в приказы, шли впереди колонны; три восьмифунтовки головы Михаила же наоборот, находились в обозе. Но впереди растянувшейся на две, а то и три версты колонны казацко-стрелецкого войска следовал небольшой отряд всадников; коней добыли в татарском поселении Сары-Кермен, раскинувшемся неподалеку от погибшего Херсонеса.

Кроме того, коней оседлали также и несколько казацких вожаков; и вот теперь один из них, Иван Свирговский, поравнялся с Гольтяевым — молча вышагивающим справа от колонны своих стрельцов, в самой ее голове.

Иван, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти — с мощной, как у быка шеей и вислыми черными усами — посмотрел на Сергия испытывающе, с каким-то необычно хищным интересом. Так обычно смотрят на свою жертву задиры, уверенные в своем превосходстве, и жаждущие его доказать… Бывалый казак — наверняка бывалый; впрочем, иного атаманом не выберут. На левом ухе не хватает мочки — старая сабельная отметина.

И еще один заметный шрам тянется по груди через ключицу… Его можно разглядеть в широко распахнутом вороте простой холщовой рубахи.

Свирговский, окинув взглядом стрелецкую колонну, задержался на пикинерах — после чего с легким презрением процедил:

— И это вся царская рать, голова? Горстка пищальников — да бесполезные в степи копейщики? Что они смогут сделать, когда татары налетят — напужают басурман стеной из деревянных палок⁈ Так степники не напужаются! Они твоих удальцов стрелами перебьют, даром что пансыри натянули… У крымчаков ныне хватает стрел с игольчатыми иль гранеными наконечниками. Аль думаешь, что твои пешцы конника догонят?

Гольтяев, лишь на мгновение подняв взгляд, деланно-спокойно ответил:

— Посмотрим.

Однако это напускное спокойствие (на самом-то деле слова черкаса зацепили самолюбие головы) лишь раззадорило Свирговского:

— Да что тут смотреть⁈ В степи выживает тот, кто быстрее и хитрее! Ударил, отскочил, снова ударил! И так по кругу, пока враг не дрогнет — иль не бросится вперед! В заранее подготовленную татарами ловушку… Но твоим копейщикам останется лишь стоять на месте — и на месте умирать. Составной татарский лук ведь бьет на полтора перестрела ваших пищалей! Так что ратники твои — что подушки для иголок. И копья ваши падут под копыта татарских коней, словно сухая трава…

Сергий вновь поднял взгляд на возвышающегося над ним, довольно кривящегося черкаса — после чего сухо заметил:

— Наши пищали бьют на полтора перестрела от казачьих самопалов, атаман. И татарским лучникам в дальности боя не уступят… Вот только стрела, бьющая навесом, теряет силу — да и не видел я, чтобы конная татарва в сече навесом

Мигом «потухший» атаман, получивший твердый, хоть и не резкий отпор, ответил уже куда спокойнее:

— Не изменят… Все, кто прошел басурманский полон, ненавидят татар и осман сильнее всего на свете — и прочие вороги им уже по боку… Тем более, что сейчас между Русью и Литвой войны нет — а враг у нас вестимо один, общий.

Последовала короткая пауза в разговоре, после чего атаман уже примирительным тоном добавил:

— Ты прости меня, воевода, за резкость. Не хотел тебя обидеть… Да ведь должен понимать — черкасы надеялись увидеть большую царскую рать! Не меньше, чем у Адашева… А вас ведь всего тысяча.

После секундной паузы Иван вдруг заговорщицки подмигнул Гольтяеву:

— Да еще желал я посмотреть, кто московитов ведет — опытный голова, или чей знатный, да непутевый родич! Теперь вижу, что воин ты бывалый…

Сергий коротко усмехнулся в ответ:

— Эта тысяча стрельцов и двух, и трех тысяч черкасов в сече стоит. Про то тебе и татары, бывшие при Молодях скажут, и свеи, что ратались с нами в Ливонии… Это лучше ты мне ответь — почему столь мало казаков в поход собралось?

Иван ответил широкой, совершенно без злобы улыбкой — после чего добавил:

— В сече и посмотрим — кто сколько и чего вообще стоит… Да и не так уж нас и мало — вдвое больше твоих стрельцов! Просто… Михайло Вишневецкий как прознал, что мы в поход идем вместе с донцами и московитами, всяческие препоны строить начал — казаков не пускал да запугивать пытался. Божился, что царь Иоанн нас выманить в Крым надеется — а там он уже и с татарами договорился! Мол, хочет наказать всех днепровцев, кто на Северянщину под его началом ходил.

Сергий удивленно покачал головой:

— Так то же бред сивой кобылы!

— Правильно заметил ты про «сивую», голова. Когда тебя горилкой опоят, ты и не такую чушь на веру примешь… Зато в поход собрались самые боевитые, у кого к татарам есть личное за душой. И ведь у каждого моего казака личный самопал имеется! Ну, из тех, кто с Днепра на чайках спустился…

— Ну, хоть так…

Они шли вместе еще немного, молча каждый о своем — казацкий атаман и стрелецкий голова. Но тут из-за поворота дороги, петляющей вдоль холмов, показался вдруг всадник — отчаянно нахлестывающий коня! И еще издали Гольтяев расслышал его отчаянный крик:

— Татары! Татары идут!!!

Ледяные мурашки побежали по спине Гольтяева; зрение его невольно обострилось — и голова принялся спешно оглядываться по сторонам, стараясь понять, как же лучше принять схватку!

Колонна стрелецко-казацкого войска растянулось по широкой долине, рассеченной к тому же поросшим лесом холмом, оставшимся по левую руку от ручисей. Впереди долина резко сужается, словно горлышко кувшина — но добежать до этого «горлышка», да перегородить его лесом пик стрельцы вряд ли успеют… Но ведь и принимать бой на широком участке долины, где татары смогут воспользоваться преимуществом маневра, так себе решение! Тем более, что перелесок за холмом может оказаться проходимым для всадников — и тогда татары вполне могут обойти сводную рать…

Сводную рать, что не имеет к тому же единого командира. Черкашенин всегда был сам по себе, и даже при Молодях не сколько выполнял приказы царских воевод, сколько отвечал на их воззвания — а то и вовсе действовал самостоятельно, по своему усмотрению. Действовал, впрочем, разумно и храбро, но все же… А во время морского похода Сергий и Михаил действовали сообща, заранее распределяя задачи — вот только сейчас на этой уже нет времени.

Михаил идет с казаками за добрых полверсты от стрельцов.

Про черкасов и говорить не приходится. У тех собственные атаманы, промеж которых, как видно, также нет общего единства и старшинства…

Но именно сейчас, когда в голове Гольтяева мгновенно сложилась картина будущего боя, он обратился к Свирговскому звенящим от напряжения голосом — и тоном, не терпящим возражения:

— Иван, выслушай меня! Мы можем сейчас победить татар, если станем действовать сообща, как одно целое. Но времени препираться нет, зачнем местничать, словно царские воеводы — так и сами сгинем, и ратников положим… Готов слушать?

Свирговский, на лице которого отразился целый калейдоскоп эмоций, от смятения, гнева и недоверия, сейчас все же твердо, согласно кивнул:

— Внимаю тебе, голова…

* В реальной истории объединенный отряд запорожских и донских казаков разрушил «Виран Килиседжик» в 1631 году. Современная Ени-Кале была построена на месте старого генуэзского (а возможно, и византийского) укрепления лишь после того, как Российская империя прорвалась к Азовскому морю при Петре I.

** О том, что крепостные стены византийского Херсона уцелели в шестнадцатом веке, писал еще польский посол Мартин Броневский. Более того, в том же, 1631 году (когда была взята Керчь и разрушена ее крепость) казаки засели именно в развалинах Херсонеса, сделав его базой для дальнейших ударов по Крыму. В частности, в районе Мангупа они дали бой татарскому отряду из восьми сотен степняков, обратив его в бегство — и преследовали крымчаков практически до самого Бахчисарая, захватив две трофейные пушки.

Во время этого похода был также захвачен и Гезлев.

*** Речь идеи про башню Зенона (диаметр 23 метра!) и двойную стену Херсонеса. Более низкую и выступающую вперед называли протейхизмой — а между ней и основной стеной лежал так называемый перибол, узкий и простреливаемых со всех сторон коридор.

Глава 21

…Сперва это был лишь слабый гул, похожий на отдаленный раскат грома в безоблачном небе. Но гул нарастал — а каменистая земля уже явственно задрожала под ударами тысяч копыт… Девлет-Гирей все же сумел собрать войско! Пусть оно впятеро, вшестеро меньшее, чем при Молодях — но тысяч десять всадников хан, похоже, сумел привести на поле боя… Именно такой вывод сделал Гольтяев, когда хвост колонны татарских всадников — вытянувшись, словно змея! — наконец-то показался из-за изгиба натоптанного шляха, петляющего промеж гор.

Легкие, стремительные и чрезвычайно подвижные конные лучники — и копейщики-уланы, чьи мисюрки отражают редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака… А подле ханского бунчука, в самом тылу татарского отряда, Сергий разглядел также спешенных гвардейцев-сейменов, вооруженных

Татары строятся молча, без криков — напряженные, придавленные позором и страхом прошлогоднего поражения, за ханскую столицу они готовы все же драться до последнего. Пусть их и явственно смущают ряды чрезвычайно длинных копий в руках пикинеров Гольтяева… Но оба стрелецких приказа, перегородивших долину в самой узкой ее части (левым крылом московские ратники уперлись в поросший лесом холм, а правым в скалистую гряду) кажутся татарам немногочисленны. Еще бы! Ведь пикинеров пришлось вытянуть в одну единственную линию — а стрельцов всего лишь в две неполные шеренги.

И этот факт несколько приободряет татар…

Конечно, в лобовой схватке с пешими копейщиками у конных лучников шансов немного. И Сергий быстро просчитал действия врага — сперва налет легких лучников, старающихся «размягчить» оборону «урусов», выбив стрелами как можно больше пикинеров. Затем последует атака копейщиков-улан… А вот гвардию сейменов хан, пожалуй, так и не решится бросить в бой.

По крайней мере, до самого напряженного момента боя…

И ничего нового враг предпринять не сможет — по крайней мере, пока Девлет-Гирей не рискнет отправить часть своей кавалерии в обход холма.

Сергий как в воду глядел — но не учел голова одного фактора: татары не просто так ринулись в атаку. А между тем, басурмане приложили все силы, чтобы напугать гяуров, чтобы их сердца дрогнули! И надо сказать, что когда огромная масса молчавших доселе степняков вдруг ринулась вперед с диким визгом, издавая на все голоса гортанные и пронзительные крики — они ведь буквально режут слух воев — молодые и неопытные ратники действительно дрогнули… Заерзали, озираясь в панике, да посматривая назад.

Но ветераны приказа держат строй железно — а опытные сотники и головы погасили зарождающуюся панику начальственным ревом. Вон, даже сквозь крик степняков доносится команды Селезня:

— Держать строй, браты! В строю ваше спасение! А бегущих татары все одно догонят и порубают…

Одно за другим потянулись мгновения томительного ожидания; на сей раз Гольтяев доверил управление огненным боем набравшимся опыта стрелецким головам — все одно ведь не докричишься же до правого крыла! Даже барабан «тысяцкого» там не услышат… Татары приблизились уже на две сотни шагов, покуда не сбавляя хода; разогнавшиеся скакуны их выбивают копытами комья сухой земли. И тут в глубине стрелецкого строя вдруг послышались отрывистые команды — а за ними разом, синхронно ударили барабаны.

И в тот же миг стоявшие до того пикинеры все как один, в удивительном единении опустились на колено! А стрельцы первых шеренг тотчас нацелили в сторону врага свои мушкеты… Встревоженные открывшимся им зрелищем татары, уже хорошо знакомые с залповым огнем стрельцов, принялись в отчаянии метать стрелы. Издалека, на пределе дистанции их полета… И теперь снаряды степняков, что накоротке грозили гибелью на граненом острие оперенного древка, описали по небу широкую дугу — чтобы бессильно пасть наземь перед пикинерами… Или бестолково отскочить от их шлемов да брони.

— Пали-и-и-и!

Оглушительно грохнул первый залп стрельцов — и тотчас, без промедления, с холма раскатом грома прогремел второй, куда более гулкий… Полторы тысячи самопалов разом извергли огонь и свинец — так, что грохот залпа их был физически ощутим! Черкасы с пищалями, рассеявшись и схоронившись промеж деревьев на всем протяжении склона, ударили во фланг татар — и погибель басурман пришла, откуда поганые ее совсем не ждали.

Свинцовый град встретил атакующую конницу на полном скаку — на дистанции, где большинство пуль нашли свои цели. Настоящая мясорубка! Передние ряды и правый фланг татарской конницы словно испарились в кровавом тумане… Тяжелые мушкетные пули не встречали сопротивления; пораженные в грудь, шею или голову лошади падали, ломая конечности — образуя непреодолимые завалы из плоти и костей. А всадники, не успевшие даже вскрикнуть, летели через головы своих же скакунов — и тела их неестественно выгибались в воздухе, прежде чем с хрустом обрушиться на землю… Но крики их боли и ужаса потонули в оглушительном, раскатистом эхе залпа.

Ведь с фронта по смешавшимся и потерявшим скорость крымчакам ударил второй ряд стрельцов… Из мушкетных стволов одновременно вырвались огонь, свинец и черный, непроглядный дым — окончательно накрывший собой ряды московских ратников. Да густая вонь сгоревшей серы и селитры ударила в нос — столь едкая и удушливая, что даже привычный ко всему Гольтяев невольно закашлялся… Но когда темная пелена, наконец, рассеялась, Сергий увидел лишь спины развернувших коней степняков.

Да сотни убитых или увечных людей и животных, еще ворочающихся на земле… И только теперь голова облегченно выдохнул — первый размен остался за русичами.

Хан, однако, среагировал моментально; выехав вперед, Девлет-Гирей неистовым криком остановил бегство своих нукеров… Впрочем, ровный прямоугольников тысячи гвардейцев-сейменов, запечатавший проход из долины, отрезвил бегущих куда эффективнее, чем отборная брань татарского вождя. А еще через несколько мгновений сердце Сергия ударило с перебоем — он увидел, что тысячи татарских всадников нехотя спешиваются, выдергивая луки их саадаков и перевешивая колчаны со стрелами на пояс…

Уже вскоре завизжали сигнальные рожки со стороны степняков — и теперь уже спешенными, многочисленные лучники их двинулись вперед, прикрывая на флангах гвардейцев-сейменов! Ошибся голова, недооценил противника — Девлет-Гирей словно отчаявшийся игрок, поставил все на кон, бросив главные силы в лобовую атаку… Кажется, что Молоди ничему не научили хана. Или наоборот, научили? Как бы то ни было, Девлет-Гирей уверен, что на сей раз урусы не располагают конницей — и в этом хан был совершенно прав. Более того, своих огланов-уланов хан направил в обход холма, готовя фланговый охват стрельцов справа — и последующий выход в тыл русской рати… И одновременно с тем довольно крупный отряд татар тысячи в две нукеров направился сразу к холму по мановению ханской длани — именно туда, где встали черкасы…

Для русичей и Сергея Гольтяева настал час истины.

— Перезаряжай, браты! И не бойтесь сейменов — они сменять ряды не приучены… Без команды не палить, ждать!

На сей раз голова орал во всю мощь глотки — и голос его перекрыл все прочие звуки, словно набатный колокол, пронзающий шум бури…

Сеймены разделились на три практически равных отряда. В узости теснины промеж холма и гор они никак не смогут развернуться в единую цепь — хотя ведь гвардейцев Девлет-Гирея никто не учил сменять ряды и вести беспрерывный залповый огонь. За спинами же отборных ханских «стрельцов» теснятся и многочисленные татарские лучники, уже наложившие стрелы на тетивы…

Слева от Гольтяева на холме уже вновь загремели выстрелы самопалов — но уже не столь часто и дружно,

— Жда-а-ать!!!

Этой команды, увы, Сергий со стрельцами не разучивал — и теперь лишь его крик разносится над стрелецкими рядами, передаваемый сотниками и десятниками на правое крыло… И у тех, и у других пищальников оружие примерно одно и тоже, турецкой выделки — но лишь по приближению ворога Гольтяев вдруг осознал, что стволы татарских «самопалов» куда короче, чем у трофейных стрелецких мушкетов!

— Это же аркебузы… Браты, ждем! Еще немного!!!

Стрельцы давно уже изготовили пищали к бою — и ждать сейчас для них самое тяжелое… Стволы пищалей уложены на обух бердышей, фитили дымятся — а вои нервно сглатывают, ожидая перестрелки. И коротко молясь о том, чтобы вражья пуля миновала встречи с его собственным телом… А между тем, сеймены уже практически приблизились на две сотни шагов.

У Гольтяева от напряжения уже всю спину залило едким потом, стекающим также и по лбу к глазам; резко смахнув его, голова выждал еще пару мгновений — и лишь после громогласно завопил:

— Прикладывайся!!!

Коротко отстучала барабанная дробь — и пикинеры вновь дружно опустились на колено; заметив это, нерешительно замерли на месте и сеймены, спешно вскидывая старые турецкие аркебузы… Слишком поздно — а вернее сказать, чересчур рано! Гвардейцам стоило подойти хотя бы на полторы сотни шагов…

— Пали-и-и-и!

Короткой бой барабана — а ответом ему служит раскатистый грохот залпа!

— Смена!

— Смена…

Сейчас приказные и сотенные головы справляются и без своего «тысяцкого»; вторая шеренга сменяют первую — в расчете, что под удар их залпа попадет еще один отряд сейменов.

— Пали-и-и-и!

Грохнул новый залп — и в очередной раз стрельцов затянули клубы черного, едкого дыма…

— Перезаряжай!

Ответом стрелецким командирам стал ритмичный лязг шомполов, шорох просыпающегося на мушкетную полку пороха — да размеренный стук барабанов… И тут вдруг где-то в стороне слева гулко и слитно ударили мощные залпы — то был каменный дроб стрелецких тюфяков да свинец казачьих пищалей; донцы встретили улан из засады! Казаки Черкашенина, схоронившиеся по ту сторону холма, дождались, когда татарская конница растянется по узкому проходу — и подловили-таки противника…

Вот уже и второй этап битвы прошел по замыслу Гольтяева!

Однако Сергий слишком рано воспарил духом — ибо не успел еще рассеяться дым, закрывший собой ряды его стрельцов (а ратники его перезарядиться), как впереди вдруг грохнул залп сейменов… И если прежде гвардейцы били издалека, и пули их теряли всякую силу, зачастую зарываясь в землю — то залп третьего отряда обрушился на стрельцов за полторы сотни шагов.

На стрельцов, не успевших даже разглядеть опасности!

Впрочем, враг также не видел цели, затянутой дымной пеленой — и многие пули их свинцовыми шмелями махнули мимо цели… Но не меньше трети их все же нашли тела русских ратников. И с сотню стрельцов в одночасье повалилось наземь: кто ранеными, а кто уже и бездыханными… Сергий замер на месте, словно громом ошарашенный — но настоящий ужас его охватил, когда дым рассеялся.

Ибо спешенные татары, не видя скрытого темной пеленой противника, весьма расхрабрились, ведомые примером так и не дрогнувших сейменов. И ринулись вперед, спеша подобраться как можно ближе к урусам…

— Прикладывайся!

Тщетно… Ратники еще не успели перезарядить мушкетов — а между тем, первые стрелы татар уже сорвались с тетивы гудящим роем, устремившись в сторону гяуров.

— А-а-а-а!

— Мама-а-а!

— Держись, браток…

— Убили! Мишку убили!

— А-а-а-а-а!

Происходило страшное — то, чего более всего боялся Гольтяев. Татары сумели подобраться поближе, и теперь прицельно выбивали его людей; нестройно им отвечали отдельные десятки стрельцов, успевших перезарядиться… Но на фоне ливня стрел, буквально застилающего небо, то была капля в море.

Залп!

Очередной залп по меньшей мере пяти сотен пищалей в одночасье выкосил все правое крыло татарских лучников; густое облако порохового дыма поднялось над лесом на холме. Свирговский не бросил союзника в беде, помог стрельцам в самое трудное мгновение… Татары смешались в страхе — а за спинами басурман, в тылу их вдруг показались всадники-казаки. Привлекая внимание ворога, они отчаянно кричат и завывают, да трубят в сигнальные рожки!

То были донцы Черкашенина, расстрелявшие в упор улан-огланов — и завладевшие татарскими лошадьми, что не получили ран в бою. В атаку их повел сам Михаил — вырвавшийся вперед с лучшими воинами, и направивший трофейного скакуна именно к ханской ставке…

Что в сей миг почуял Девлет-Гирей? Чужая душа, конечно, потемки — но хан не мог не вспомнить прошлогоднего разгрома и унижения Молодей… Он крепко рискнул, послав вперед сейменов — но ведь именно присутствие гвардейцев укрепило дух прочих нукеров! Позволив им сблизиться с гяурами на дистанцию прямого выстрела тугого составного лука… Вождю крымчаков казалось, что, спешив степняков, он получит необходимое преимущество — и, в общем-то, был прав. Черкасам на холме ведь также несладко пришлось, когда пешие татары ворвались в укрывший их лес…

А обходной маневр огланов⁈ Он просто обязан был подарить Девлет-Гирею необходимое преимущество — и принести победу! Кто же знал, что какой-то московский «тысяцник» успел просчитать все его возможные шаги — и подготовил главную засаду целой половины сводной рати именно на пути улан⁈

Однако же ответная вылазка донцов была целиком и полностью решением Михаила Черкашенина — очень тонко чувствующего битву и мгновения, когда даже маленький камешек, брошенный на часу весов боя, способен переломить его ход… Именно донской атаман и его вольные воины стали тем самым камешком; их было немного, и вряд ли их удар сошел бы за атаку царской рати — в отличие от атаки Воротынского годом ранее! Но именно малочисленность казаков убедила Девлет-Гирея дать им бой; хан вспомнил про давнее унижение, вспомнил о смерти сына и внука, зятя наконец… Вспомнил о пленном Дивей-мурзе — и оставшейся без защиты столицей за его спиной! И не иначе потому Гирей рванулся вперед с бешенным криком, картинно выхватив из ножен булатную саблю…

Все же за его спиной было не менее сотни отлично вооруженных и снаряженных татарских батыров — в пластинчатой броне, на отборных арабских скакунах! Они вполне могли бы ударить и в копье, сметая легкую казацкую кавалерию… Вот только учителями донцов были сами татары; и когда батыры крымчаков приблизились на полсотни шагов, казаки мгновенно развернули трофейных лошадей — да развернулись

Когда-то этот прием именовался «скифским выстрелом» — но по прошествии нескольких столетий его стали именовать татарским. Какая ирония, верно? Ведь именно крымские татары сейчас гибли от казачьих стрел, так и не сумев достать донцов своими копьями… А ведь лучшим лучником среди «вольных воинов» был сам атаман, почитаемый среди казаков характерником! Может, Михаил Черкашенин действительно им был, может нет — но вот его стрела, выпушенная не дрогнувшей рукой атамана, вонзилась вдруг в открытое горло хана… Одно из немногих незащищенных мест в отличной, надо сказать, пластинчатой броне, именуемой на Руси «куяком».

А вот смерть Девлет-Гирея изменила уже очень многое… Ибо батыры замерли в нерешительности, потеряв ход — в то время как донцы закрутили «хоровод», и на басурман посыпалось столько казачьих стрел, что ханские телохранители и вовсе дрогнули, показав спину. В какой-то миг во время бегства их рухнул под копыта коней ханский бунчук… А в тылу татар показались уже и пешие донцы, разворачивающиеся в линию пищальников и пушкарей; последние подтянули легкие тюфяки на неказистых деревянных лафетах.

И когда ряды спешенных нукеров дрогнули, когда татары в страхе потянулись назад, думая теперь лишь о собственном спасении, раненый в плечо Сергий Гольтяев собрал вокруг себя уцелевших стрельцов — и яростно заревел:

— Прикладывайся, братцы… Пали-и-и-и!

Эпилог

14 декабря 1575 года от Рождества Христова. Краков, Речь Посполитая.

… — Слава крулю Эрнесту! Слава крулю!

— Слава!

Я наблюдаю за происходящим на сейме со скрытой усмешкой. Все эти дерущие горло шляхтичи, обряженные в меха и самоцветы, и шапки с орлиными перьями… Ещё недавно они были врагами — а кем они будут теперь?

Как знать… Хоть Эрнест Габсбург, сын императора Максимиллиана, ранее был дружелюбен по отношению к «Московии», но кто знает? Однако в любом случае, это не Стефан Баторий — в известном мне варианте истории добивавшийся полной мобилизации шляхты три года подряд! А также сумевший привлечь на свою сторону как европейских наёмников, так и европейские капиталы…

А все же как много изменилось после похода Гольтяева и Черкашенина на Крым! Это был не просто «одинокий камешек», спровоцировавший оползень, вовсе нет. Это был мощный взрыв, обрушивший настоящую лавину…

С чего стоит начать? Наверное с того, что после смерти Девлет-Гирея татары малой ногайской орды пошли под руку царя, по примеру своих родичей из «большой ногайской». А вызволенные из полона сыновья Темрюка Идаровича при поддержке все тех же казаков и стрельцов вернули себе порт Темрюк на Кубани… Из полона удалось вызволить тысячи русских людей — а также поляков и литовцев, вернувшихся в Речь Посполитую вместе с черкасами Ивана Свирговского… И не было у Ивана Васильевича более верных сторонников, чем эти люди.

Запорожцы и донцы взяли в Бахчисарае огромную добычу, просто сказочную! И именно последнее обстоятельство, как мы на то и рассчитывали, вернуло расположение черкасов, избравших гетманом Свирговского — и вновь присягнувших Грозному…

А уже в следующем году в Молдавии поднял восстание против турок бывший царский подданный — молдавский господарь Иоанн Водэ «Лютый». Он запросил помощи и у Свирговского, и у самого государя. Находящийся на пике славы атаман черкасов выступил в Молдавию с пятитысячным войском, а Грозный… Грозный же, не видя смысла и более искать мира с турками, послал в подкрепление Лютому полторы тысячи донских казаков да две тысячи стрельцов судовой ратью — под началом воеводы и князя (уже князя!) Гольтяева.

И именно помощь его стрельцов, а также дружные пищальные залпы русских ратников и донцов (и тактический гений Сергия!) переломили ход тяжёлейшего сражения у Кагульского озера, где молдавская знать предала Иоанна Водэ… За что последний позже устроил предателям настоящую ночь «длинных ножей».

Противостояние с турками вступило в новую фазу — и я подал государю очередную «анонимную» челобитную — где предложил искать союзников в борьбе с османами по принципу «враг моего врага — мой друг». Москва предложила союз членам «Священной лиги» — Испании и Венеции — в борьбе с турками. Союза, впрочем, пока никто не заключил — но сей политический маневр Иоанна Васильевича позволил ему набрать дополнительных «баллов» у польской шляхты… И возможно, в некоторой степени снизить уровень враждебности со стороны папского Рима и ордена иезуитов.

Хотя это вовсе не точно…

Как бы то ни было, но после бегства Генриха Валуа из Польши во Францию, и автоматического освобождения им королевской короны, последовал очередной раунд борьбы за польский престол. За Иоанна Васильевича теперь открыто агитировала православная шляхта — Острожские, большинство Вишневецких, Ходкевичи, Огинские, Ружинские… А также Иоанн Водэ. Однако критического перевеса их голоса дать не смогли — и тогда Иоанн Васильевич обратился к верным шляхтичам с предложением избрать молодого Эрнеста…

И последний стал королём — что, возможно, окончательно изменило ход Ливонской войны.

Почему окончательно? Потому как война со Швецией завершилась ещё два года назад, после захвата Выборга. Ибо, как только свеи осознали, что их морские коммуникации теперь под ударом, а у «московитов» на Балтике вдруг появился флот, они начали искать мира… Согласно которого мы признали за ними Ревель, и некоторые ливонские крепости — а сами свеи смирились с потерей Выборга.

Теперь у нас на Балтике два полноценных порта… И каменная бастионная крепость на Котлине, и верфи поморов в Невском устье, где последние строят полноценные боевые галеры. Ещё пару-тройку лет, и Россия действительно будет обладать настоящим боевым флотом! Вроде бы, Пётр Первый именно галерами выиграл Гангутское сражение?

Я все ещё пребываю на севере; мою «скромную» роль в захвате Выборга и строительстве Александровской «фортеции» на Котлине также отметили дворянским достоинством — но так далеко как Гольтяев я, конечно, не взлетел… Впрочем, я и не пытаюсь особенно «светиться», по мере сил оказывая влияние на ход разворачивающихся на моих глазах событий.

Впрочем, если Ливонская война нами, можно сказать, условно выиграна, то мои действия однозначно втягивают нас в войну с Турцией — и пытающимся поднять голову Крымом… Царь рассчитывает, что король Эрнест окажет нам всяческую поддержку против осман — заключив с ним некоторые личные соглашения, что привезло уже на «бумаге» русское посольство. В числе оного, к слову, состоит и ваш скромный слуга… Габсбург должен теперь уже в качестве короля подтвердить все то, что было обещано им прежде, в благодарность за помощь на выборах. Он должен подписать соглашение, согласно которому не станет утверждать

И наконец, Эрнест должен вынести на сейм предложение о союзе с Московией против турок. Если это состоится… А впрочем, чего гадать? Моё послезнание теперь уже не даёт мне ровным счётом никакого преимущества — ибо ветка истории совершенно точно изменила свой ход.

И все, что случится после, теперь есть уже совсем иная история…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Стрелец и корсар