Страна Гонгури

Глава 1

-Если бы Сталин проиграл! Не было бы сталинского террора!

-Был бы троцкистский террор! Все то же самое, плюс спалить страну и народ, расходным материалом мировой революции. А при неудаче - повторить еще, уже в другой стране. Найдя страну - которую не жалко.

Четвертый год страну разрывала на части гражданская война. Сначала была революция, вдохновленная самыми лучшими целями и самыми высокими идеями. Затем брат поднялся на брата, сын - на отца, мирные поля превратились в плацдармы, по городам прокатилась война. И никто уже не видел иного выхода, кроме победы, последнего и решительного боя - после которого одна из сторон просто перестанет быть. Пощады никто не просил, да пленных и не брали. Так было - и будет, пока людям одной крови достанет безрассудства убивать друг друга.

И некому стало сеять хлеб - потому что все воевали. И незачем - потому что завтра его могли отнять. Тогда пришел голод. Рабочие падали без сил прямо в цехах у машин, женщины и дети - в бесконечных очередях возле закрытых хлебных магазинов. Голод не щадил никого и не различал фронта и тыла, от него умирали больше, чем от пуль врага. И самые слабые - первыми.

Тогда Вождь революции, Любимый и Родной, призвал к войне с голодом. Наводить порядок взялись железной рукой чрезвычайных комиссий, установив жесткое распределение и твердые цены. Чтобы добыть и доставить хлеб, были посланы особые отряды из преданных революции добровольцев. Хлебородные губернии теперь были ничьей землей, где всякая власть кончалась в десятке верст от железной дороги, там можно было встретить и банды, и дезертиров, и войска врага. Хлебные отряды уходили туда, как в неведомую страну, и везли назад не просто зерно - жизнь для голодающих городов, для рабочих и их семей. Иногда отряды не возвращались - и никто не мог узнать, что с ними стало.

Один такой отряд уже две недели шел по южной степи. Сто и еще два человека - все верные, надежные товарищи, готовые отдать жизнь за народную власть. Старшим в отряде был товарищ Итин - из числа тех железных героев революции, кто начинал с Вождем еще в прежние времена, пройдя огонь и суровую школу революционного подполья, каторги и ссылки. А самым юным из бойцов был Гелий - но это не было его настоящим именем: прибавив себе лишний год, чтобы записали в добровольцы, он заодно взял себе имя героя знаменитого романа Николая Гонгури "Алая Звезда" - о светлом и прекрасном будущем, где все живущие станут свободными и счастливыми. Этой весной Гелий ушел из дома в революцию - взяв лишь гитару, что висела сейчас на его плече вместе с винтовкой, узелок с полотенцем, мылом и сменой белья, карандаши и толстую тетрадь в красной клеенчатой обложке. По вечерам он пел своим товарищам, на привалах у походного костра.

Люди, проснитесь - хватит спать!

Близок уже рассвет

В наши ряды спешите встать -

Чтобы увидеть свет.

Старая жизнь - это тьма.

Голод, нужда и грязь.

Ночь - не закончится сама,

За наше рабство держась.

Хватит - покорности тюрьмы!

За нашу правду - в бой!

Мы - не рабы. Рабы - не мы.

Все - в наш железный строй.

Годы смирения - для святых.

Счастья хотим - сейчас.

Хватит - красивых слов пустых.

Лишь справедливость - указ!

Пусть пропадают семья и дом -

Нам не о том жалеть!

Весь старый мир - обречен на слом,

В нашем пожаре сгореть!

Или победа, или смерть.

Третьего - не дано.

И если многим придется пасть,

Значит - так суждено.

Или ты с нами, или ты - враг.

Сейчас - не время любви!

Нас били так - что стал наш флаг

Цвета пролитой крови!

Пусть нас простят погибшие зря,

Убитые без вины.

Когда повсюду всходит заря -

Жизни одной нет цены.

В крови и муках строит народ

Мир самой светлой мечты.

Ради него - мы рвемся вперед,

Сзади сжигая мосты.

Кто-то упав, не дойдет - и пусть!

Слабые нам не нужны.

Кто с нами вместе, в новую жизнь -

Сильными все быть должны.

Пусть уйдут все, кто не готов

В светлом будущем жить.

Кто не сумел снять с души оков,

Через себя преступить.

Наш первый шаг - из грязи и тьмы

К миру новых людей.

Чтобы они жили лучше, чем мы,

Лучше и веселей.

Наш первый шаг - к торжеству мечты,

Через истории хлам.

Чтобы потомки, спустя века

Стали завидовать нам.

-Как война кончится, учиться пойдешь - говорил Гелию товарищ Итин - наш будешь, по таланту, народный артист. Или поэт.

Еще в походном мешке Гелия, лежала та самая книга, заботливо завернутая в полотенце, но уже затертая и зачитанная до дыр. Про то, как молодой революционер, заснув в тюремном каземате, проснулся вдруг в далеком и прекрасном будущем, где все были друг другу как братья и сестры, где уже не было голода, нищеты, несправедливости, с тех пор как прогнали эксплуататоров и паразитов. Там были светлые города из стекла и алюминия, электрические заводы и фермы, чудесные ученые лаборатории, быстрые воздушные корабли. Все жили в белых домах в пять этажей, вместо трущоб,.имея возможность заниматься творчеством и наукой; люди летали уже к другим звездам и планетам, чтобы поднять там алый флаг объединенного Братства Людей; все тайны природы, и даже само время покорялись уже их разуму и воле. Гелий прочел всю книгу не раз, до самой последней страницы - но при каждой свободной минуте открывал снова, чтобы еще раз оказаться в том чудесном мире хотя бы мечтой.

-Это правда, что Гонгури в тюрьме все написал - спрашивал он - как же ему позволили?

-Он не писал - ответил товарищ Итин - жандармы не давали ему бумаги, и он запоминал все наизусть, шагая по камере из угла в угол двадцать шесть лет. А как революция его освободила, тут же все и записали, и напечатали.

-И очень правильно - сказал оказавшийся рядом боец в матросском бушлате, обмотанном пулеметной лентой - не поймет никак враг, что нам силы дает, как трудно ни было: какая тайна военная у нас есть, что мы не отступаем и не сдаемся никогда! А ответ простой - жили мы в такой тьме, что хуже чем в преисподней, и вдруг свет вдали блеснул, к другой совсем жизни, лучшей и справедливой! И потому любой из нас скорее умрет, чем покорится - зная, что этим свет тот приближает! Как на Шадре-реке те сто героев, что встали у моста против прорвавшейся броневой дивизии, погибли все - но врага не пропустили! Революция прикажет - я и в огонь за нее шагну!

Три года назад Любимый и Родной решил вернуться в страну - хотя все знали, что его тотчас же арестуют, а может быть, и сразу убьют. Тогда сто тысяч рабочих старой столицы среди дня бросили свои фабрики и пришли к вокзалу, чтобы спасти Вождя - не сомневаясь, что их встретят там пули и штыки солдат. Но в тот день, первый из Десяти, перевернувших весь старый мир, солдаты сами присоединились к народу - и Вождь, выйдя на вокзальную площадь, вместо пролитой крови увидел счастливые и грозные лица, блеск штыков и алый кумач знамен. Он поднялся на танк, приведенный восставшими вместо трибуны, у белой стены вокзала, вскинул руку к синему августовскому небу - и сказал народу свое великое и правдивое слово.

И нельзя уже было вернуться в цеха и казармы. Будто в затхлой комнате распахнули окно. Старая власть вдруг сразу утратила весь авторитет и даже страх к себе - а полицейские и жандармы прятались, срывая ненавистные всем мундиры. Днем и ночью на улицах горели костры из наскоро разломанных заборов и сараев, а рядом собирались в восторге люди, чтобы говорить, спорить - и брататься навеки, расходясь товарищами. Из трактирных погребов выливали вино в канавы, ради трезвой и честной жизни - и в те дни на улицах пьяными были не люди, а псы. Видя пример столицы и бессилие власти, народное восстание прокатилось по огромной стране, как пожар по степи в засушье - отовсюду к Вождю ехали делегаты, и очень скоро было объявлено о выборах в новую, народную Думу; все сразу заговорили о новых, справедливых законах, которые будут приняты.

-Поначалу без злобы все было - рассказывал товарищ Итин - верили все, что будет сейчас равенство и братство. Что соберемся, закон по правде примем - и начнется совсем другая жизнь...

Товарищ Итин был одним из тех ста тысяч, что встречали Вождя в тот самый первый день. На привале он не раз уже рассказывал о тех великих днях - но бойцы просили повторить: наверное, каждый втайне представляя, что когда-нибудь он сам будет рассказывать детям и внукам о том, как сидел у костра с одним из ТЕХ САМЫХ, легендарных, и слушал историю, рассказанную им самим.

-Не научились тогда еще беспощадности! - говорил Итин - не знали, что гадов надо добивать: бывало, явных врагов с миром отпускали! Если б сразу - сколько бы товарищей наших живыми остались! Ничего - теперь мы уже без ошибки!

За революцию и народ

Трудовой пролетарий идет.

Сто миллионов в шеренге.

Проверка линии - залп.

Выстрел вдоль -

Снарядополет,

В десяти миллиметрах от лбов.

Двадцать долой -

Списаны в брак,

Кто не выровняли шаг.

Где тут враг?

Не уползешь!

Смерть свою под ногами найдешь!

Мы идем - шар земной дрожит.

Весь старый мир - в пожаре горит.

Нас - не собьешь с прямого пути!

Дружно идем.

Коммунизм впереди!!!

-Хорошая песня! - говорили бойцы отряда - только конец суматошный какой-то. Будто - тикайте, хлопцы, пожар!

-Пожар мировой и есть! - отвечал товарищ Итин - весь шар земной запалим, чтобы жизнь прежняя проклятая в огне сгорела, без остатка. Чтобы - без всякого возврата!

Он дальше рассказывал, как в последний день из тех Десяти правительство и генералы решились на ответный удар - собрав верные им войска, юнкеров и гвардию. Танки расстреливали и давили наспех сооруженные баррикады, а следом шла озверевшая пехота, щедро напоенная водкой, добивая уцелевших. Наскоро собранные и вооруженные кто чем рабочие дружины стояли насмерть - но силы были неравны; был час, когда казалось уже, что все кончено. Центральный Комитет Партии собрался в последний раз - ясно слыша уже шум боя: выстрелы, лязг гусениц и рев моторов.

Даже верные дрогнули духом, и кто-то уже предложил - уходить в новое подполье, чтобы собраться с силами, и начать снова. Все готовы были согласиться - но встал тогда Любимый и Родной, и сказал:

-Вы слышите - идет бой. Там умирают за нас товарищи рабочие: что скажут они, если мы скроемся в этот час? Бесспорно, что каждый из нас ценен для будущей борьбы - но гораздо большая ценность и главная сила партии, это вера в нее народа. Разбитую организацию можно воссоздать - но потерянную веру уже не вернуть. Потому, ради будущего, мы должны разделить судьбу восставшего народа - какая бы она ни была.

И никто не мог возразить Вождю, хотя каждый понимал, какая будет расправа - лишь немногие, выбранные по жребию, должны были скрыться, чтобы снова затем возглавить борьбу. Вождь был наравне со всеми - и ему выпало остаться. Сразу несколько из уходящих товарищей поспешили предложить свое место - но Вождь велел уже нести оружие, чтобы всем идти на баррикады, когда пришло известие, что враг отступает. К вечеру все было кончено - сам генерал-фельдмаршал, светлейший князь и брат государя, командующий гвардией и столичным военным округом, успел застрелиться. А всех же прочих высоких чинов подняли на штыки и выбросили из окон обозленные революционные матросы и солдаты, взявшие штурмом Главный Штаб; лишенное воинской силы правительство во главе с государем было арестовано в собственном дворце.

-Но не захотел враг мира! - заканчивал рассказ товарищ Итин - не признали паразиты за народом трудовым его свободы. Надеясь порядок старый вернуть, призвали в помощь себе всех буржуев заграничных, эксплуататоров заморских, и даже тех из народа, кто темен еще правду нашу увидеть. Три года уже война идет страшная - но сломили наконец мы вражью силу в долгой битве на Шадре-реке, и совсем разгромили на Июль-Корани. Близко уже победа - и скоро настанет новая жизнь. Новая и прекрасная - потому что ничто не может быть лучше для трудового народа, чем коммунизм на всей земле!

Лишь один боец в отряде шел не в строю. Он плелся позади, вскинув на плечо винтовку; на привалах он последним молча протягивал миску кашевару и, получив свою порцию, ел в стороне от всех, не подходя к общему кругу, освещенному костром.

-Он в плен врагу сдавался, шкуру спасая - говорили бойцы - кто же в бой с ним пойдет, после такого? Шкура - он шкура презренная и есть!

Гелий еще не видел живых врагов. Они представлялись ему, как на плакате "Допрос красных партизан": мерзкие, сивые, хмельные и гнилозубые хари с сигарами, в белых погонах и золотых аксельбантах - или вообще даже не люди, а что-то вроде грязных животных, отчего-то мохнатых и пятнистых. Сдаться таким в плен было много хуже, чем погибнуть в бою - и Гелий, хотя единственный из отряда, кто не был на фронте, хорошо знал, как надлежит поступать бойцу революции даже в самом последнем случае:

Враги подступают все ближе.

Команды доносятся, крик.

Три пули последних в обойме,

И жизни осталось - на миг.

И кто-то кричит: сдаюсь я!

И - вверх с белой тряпкой рука.

Предателю - первая пуля!

Предатель - гаже врага.

Видны уж чужие погоны.

И острые жала штыков.

Без промаха - второй патрон свой

В орущие морды врагов.

Вы память о нас сохраните -

Мы пали в неравной борьбе.

Прощайте! За нас отомстите!

Последняя пуля - себе.

Глава 2

Отряд шел по полям и дорогам, заходя в деревни и села; если первые дни больше занимались пропагандой, организовывали беднейших в комитеты и артели, учили крестьян грамоте, лечили, даже помогали в полевых работах - то когда урожай созрел, главным и самым важным делом стала заготовка хлеба для городов. Однажды пришлось отбиваться от налетевшей из леса банды; встретив дружный отпор и оставив несколько мертвых тел, нападающие так же быстро исчезли. В отряде один из бойцов был ранен пулей в живот и в тот же день умер - его похоронили тут же, в поле у перекрестка дорог, поставив столбик со звездой, над которым комиссар произнес короткую речь. Еще двое были ранены легко - перевязавшись, они шли дальше в одном строю со всеми.

Когда-то здесь были хорошо обжитые края, но теперь всюду можно было видеть запустение: поля заросли травой и сорняком, никто не ездил через провалившиеся мосты и не чинил размытый ливнями тракт. Только что закончился август, жаркий и грозовой; настали первые дни осени - теплые и сухие. И это было хорошо - будет хуже, когда начнутся дожди, и ноги станут утопать в грязи, липнущей комьями к сапогам. В небе летели птицы, тянувшиеся стаями на юг.

-Скоро на месте будем - сказал товарищ Итин, достав из полевой сумки карту - шире шаг!

Это было обычное село, какие раньше много раз встречались на пути. Дорога переходила в единственную улицу, по сторонам которой были разбросаны дома, отгороженные заборами; с открытой тыльной стороны виднелись огороды; посреди возвышалась церковь с покосившимся крестом. Улица была пуста, однако из-за оград на подходивший отряд настороженно смотрели множество глаз; женщин и детей на виду не было.

-Что баб и малых прячете? - весело выкрикнул товарищ Итин, шагая впереди отряда - не бойся, мы свои, не белопогонники, не обидим. Айда все наружу - разговор есть!

Отряд остановился. На пустом месте возле церкви - потому что там единственно был простор. Стали собираться крестьяне. Заросшие бородами, все они казались Гелию на одно лицо. Иные были одеты в потрепанные солдатские шинели со старательно споротыми погонами. Женщины в низко повязанных платках держались позади, прижимая к себе детей. Когда все собрались, Итин начал говорить речь, которую Гелий слышал уже не раз - в деревнях, где они были раньше; однако он слушал с восторгом и вниманием - потому что слова эти были столь пламенны и правильны, что не могли оставить равнодушным любого, кто только сам не принадлежал к врагам, эксплуататорам и паразитам. А крестьяне молчали - на лицах их нельзя было прочесть никакого ответа.

-Всем сейчас трудно - завершил речь Итин - но надо делиться. Чтобы все по справедливости было - и горе, и радость чтобы были одни на всех. Не для себя прошу хлеб - для народа трудового. Для тех, кто на фронте за вас бьется, чтобы прежние порядки не вернулись - и для тех, кто оружие делает, по четырнадцать часов в холодных цехах, фунт хлеба лишь в паек получая, а иждивенцы - по полфунта, и то, если хватает муки в пекарнях. Было зимой: клепальщик один, с бронемашинного, на час домой отпущенный, нашел жену свою с двумя детишками три дня уже не евших ничего - свой паек хотел отдать, так жена не взяла, и детям не позволила, чтобы у мужа силы были на революцию работать, чтобы белопогонники проклятые не вернулись. Так и ушел клепальщик с хлебом в кармане, через неделю лишь сумел снова домой - а семью его уже схоронили! И не у него одного - у многих так было: по весне крапиву и лебеду ели, вместо хлеба, но знали, что лучше умереть, чем позволить господам проклятым вернуться и снова на шею нам сесть!

Крестьяне слушали молча. Топорщилась солома на крышах изб. Крестьяне молчали - словно надеясь, что если они не согласятся, то отряд уйдет, оставив их в покое.

-Что молчите, сволочь! - не выдержал матрос - время сейчас такое, что кто не с нами, тот за врага: никому нельзя в стороне! Добром не хотите сдать излишек положенный - так будет по-нашему: сами все возьмем, что найдем! За мной, ребята!

Все было, как в других деревнях. Бойцы осматривали дома, сараи, погреба; зная, где обычно делались тайники, они находили мешки с зерном и мукой, картошкой и репой, несли на свет крынки с молоком, маслом и сметаной, яйца и кур, даже копченые окорока и колбасы. Крестьяне смотрели молча и угрюмо, но никто не смел сопротивляться хорошо вооруженному отряду. Одни лишь дворовые псы пытались вступиться за хозяйское добро - их откидывали в сторону прикладами и сапогами. А самых злобных - пристреливали, или докалывали штыками. По всей деревне слышались одиночные выстрелы и собачий вой.

-Ты прости, комиссар, что я вперед тебя - сказал матрос - я в прошлом еще году за хлебом ходил, и знаю: пока мы им речь, кто-то тишком да тайком по домам, успеть что спрятать получше. Скорее надо, а лучше сразу, с налета - и по амбарам, чтобы опомниться не успели. А кто несогласный - выходи! Сразу того в расход и спишем, как элемент безусловно враждебный!

И матрос удобнее перехватил винтовку.

-Может, так и легче - согласился товарищ Итин - да только не один хлеб нам здесь нужен. Если мы не просто власть, а еще и народная - надо, чтобы мужики эти хлеб давали не силе, а правде нашей подчиняясь. Чтобы - душой всей за нас встали. Силой любой может - и правый, и враг. А правда на свете одна - наша.

Дело было почти закончено; оставалось лишь мобилизовать достаточное число подвод с возчиками и лошадьми, чтобы под охраной доставить собранное на ближнюю станцию железной дороги. Однако уже было время думать о ночлеге. Собранные продукты были тщательно сосчитаны, переписаны и заперты в крепкий амбар, выставлены часовые, которым товарищ Итин сказал:

-За провиант - головой отвечаете. Чтобы ни крошки не пропало. Я захочу если себе что взять - стреляй в меня.

Отряд привычно располагался на постой - часть бойцов разместилась в домах побогаче, прочие же заняли стоящий на отшибе большой сарай с сеном, сложив там же отрядное имущество; рядом разожгли костер из разломанного на дрова ближнего забора и сели вокруг. Настало лучшее время в походе - свободное от устава, когда можно заняться личным: поговорить о чем хочется, и просто отдохнуть после маршем прошедшего дня; лишь водка не была дозволена, потому что сознательные бойцы революции - это не трактирная пьянь. Внизу журчала речка, за ней до горизонта уходила степь, с редкими кустами и невысокими холмами вдали. Позади, за домами деревни, огородами и лоскутами пашни, виднелся лес. Солнце стояло уже совсем низко; в небе зажглась первая вечерняя звезда.

-Места здесь красивые - сказал боец с перевязанной рукой - как война кончится, может быть приеду рыбки половить. С обрыва того, среди цветочков сидя. Скоро уже победа - и по домам. Первым делом, по улице героем пройдусь - звезда на фуражке горит, ремни скрипят, сапоги сверкают. Затем хозяйство поправлю, корову куплю, хату обновлю. Хороши конечно электрические фермы и трактора, как у Гонгури - но покамест и корова в хозяйстве очень полезна.

-О чем мечтаешь, деревня! - презрительно отозвался матрос - как война кончится, так будет вместо фронта трудфронт: строить, себя не жалея, и за планов выполнение биться, за тонны металла и угля, за урожай, за науку всякую передовую. Сказал Вождь: чтобы коммунизм победил, каждый должен способствовать, любым делом своим, словом и мыслью - каждую минуту. А ты - цветочки, корова, еще смородину у плетня вспомни! О своем мечтаешь, не об общем - значит, не в полную силу тянешь, и объективно, трудовому народу ты враг! А знаешь, что с врагом народа трудового делать положено?

-А ты не пугай, флотский! - сказал перевязанный, пытаясь свернуть цигарку - уж я в такую силу тянул, что врагу не пожелаешь, с мое пережить! За революцию я с самого первого дня, потому как происхождения самого бедняцкого: сперва батрачил, после солдатчина, раз-два в морду, как стоишь перед их благородием, скотина. А тут война - и шесть лет в окопах, где холодная вода по колено, а вшей с себя горстями собираешь - три года на фронте за народ трудовой, как до того еще три за отечество. На войне о завтрашнем вовсе не думаешь - там каждый день живым тебе, как подарок от бога, то ли будет, то ли нет, так что первый раз сегодня, помечтать право имею. А если сам ты такой сознательный, и за народ - так баб тех сегодня зачем прикладом?

-А нечего хлеб прятать! - зло бросил матрос - чтоб на базаре продать с прибылью, когда нам в паек одни сухари несвежие! Знаешь, что с клепальщиком тем стало - это ж я товарищу Итину про него рассказал? Через неделю, пришел он домой второй раз - жена с малыми в могиле, а в комнате пусто: все на рынок снесли, за еду. Умерли от голода - когда там мешочники поганые хлебом торговали, взял тогда клепальщик гранату - и на базаре том прямо в ряды! Патруль тут же - и в чрезвычайку его, ко мне. Законов мудреных я не знал, и судил по справедливости: наш провинился - на фронт, контра - сразу к стенке. А что тут судить - потому как сам так же бы сделал, отпустить хотел, и говорю - иди, но если еще раз, то на фронт тебя, без жалости. А он в ответ: сам желаю, чтобы на фронт, потому как жить мне теперь незачем! Уважил - а после пошел сам с хлопцами на тот базар, и всех, кого с хлебом поймали - в расход на месте! Гадье спекулянтское - всегда давил и давить их буду, как клопов! Ты не о них думай - о наших, кто сейчас без хлеба! Или забыл, как в городах весной - суп из крапивы ели?

-Зимой и крапивы не было! - сказал кто-то из бойцов - пайки лишь тем, кто в цехах, заставляли под надзором есть, чтобы семьям отдавать не смели - чтобы силы были у станка стоять! А иждивенцы - как могут! Приходила соседка к соседке, с дворовым комитетом: у тебя, Матрена, трое детей, и все живы еще, значит запасы какие-то втайне имеешь, показывай давай! На смену идешь - а навстречу тела мертвые на саночках везут. Не приведи господь - еще раз пережить такое!

-Нам все ж паек казенный положен - миролюбиво сказал перевязанный - хоть и сухари, а все еда. А этим как теперь быть, с их детьми малыми? Мир завтра будет, придешь ты домой - а там другой такой как ты постарался, и что тогда? В кого тогда - гранату? Если твою семью сейчас - тоже вот так?

-Верно! - сказал еще один боец - у меня вот тоже, жена с малыми в деревне. Земля у нас не пахотная, все леса, урожай чуть, самим едва хватает, а лишку и вовсе нет. А закон о хлебосборе - для всех один. И думаю вот - а вдруг, вернусь, а там - как здесь?

Все смотрели на матроса - а тот не знал, что сказать. Тогда заговорил сам товарищ Итин - и все обернулись к нему, в полной тишине. Потому как был товарищ Итин первым сподвижником самого Вождя - а значит и всей революции. И голос его был - как окончательный вердикт, спорить с которым могла лишь явная контра. А с контрой спорить не положено - ее следует уничтожать без всяких слов, как последнюю ядовитую гадину.

-Война идет - сказал он - как на войне, когда страшно в атаку подняться, под пули - а встаешь, чтобы победа была. Так и здесь - классовая война, она через каждого проходит, и никому нельзя в стороне. Отсидеться, о себе, семье своей заботясь - или хлеб свой долей в победу общую отдать? Не для себя забираем - ради дела великого и праведного. Потому что мы, Партия - авангард: лучше знаем, как всем распорядиться. Пусть даже против воли несознательных, кому свое дороже, это как - из окопа подняться страшно, и тебе взводный стволом в зубы. Убьют - так убьют. Голод - что делать! Потому ты, товарищ, думай - может, хлеб, семьей твоей сданный, хоть на шаг малый победу нашу приблизил. Ради счастья будущего - кто сам не доживет, так дети их счастливы будут. И потому, как трудно ни было - одна у нас всех дорога, скорее вперед. Зубы стиснув, кровь свою на камнях оставляя. Мы себя не жалеем - а прочие пусть хоть тыл нам обеспечат. Трудно им - а кому сейчас легко?

Все молчали. Лишь трещал костер, выбрасывая снопы искр. Кто-то рядом подбросил дров, стало светлее.

-Может, так оно и есть - наконец произнес перевязанный - у нас в батальоне конь был, Орлик. Просто чудо, а не конь. Геройский - однажды командира раненого спас: лег рядом, чтобы взобраться легче, и сам в тыл отвез. Умный - сразу соображал, откуда стреляют, где враг, где свои, и мины на дороге - как собака чуял. Год целый с нами был. Когда из окружения выходили, в лесах вяземских - других лошадей съели, на него рука не поднималась. Но день последний настал - кругом болота, чащоба непроходимая, и ни крошки нет. Мы уж терпели все, как могли - но сил нет, пришлось и его. Он сразу понял все - как человек плакал, кричал. Тошно всем было. А в ночь следующую - на прорыв пошли. Сначала молча, а как обнаружили нас, так не за свободу, за пролетариат, даже не "ура" обычное, а "за Орлика!" - и с такой злостью вперед, что в траншее вражьей никого живого не осталось! Так вот и вышло - победа наша, за жизнь невиноватого животного. Может, коммунизм оттого чуть ближе стал. Коммунизм - где все по правде будет, по справедливости.

-Скорее бы.. - ответил другой боец - устали уж все. Увидеть хочется - ради чего. Какая она - жизнь, за которую боролись. На Июль-Корани, когда мы под огнем залегли, головы не поднять - подбегает к нам партийный, знамя в руке, и орет - вперед, в самый раз последний, и войне конец, по домам! Жить всем хочется, и дома шестой год уж не были - но еще больше увидеть охота, какой он, коммунизм, строй обещанный, самый справедливый. Встали мы дружно и пошли. А партийного того сразу убило.

-Партийных уважаем: за спины наши не прятались - сказал третий - помню, впереди всех шли, со знаменами алыми, в черных кожанках. Зная, что враг их - в первую очередь на прицел. Говорят, из полутысячи их двадцать только осталось. Зато всем им Вождь, как вернулись - самолично ордена краснознаменные вручил.

-Из нашего батальона тоже после семнадцать было живых! - мрачно ответил еще один боец - возле "трехсотой", сам видел, ров в котором танк бы уместился, и телами мертвыми доверху: так ребят и схоронили - не было сил уж разгребать. Измена, не иначе - говорят, в расход за это вывели кого-то из спецов штабных. И комдив наш - под руку горячую попал.. А может - враги-изменники убили: ведь парень-то наш, рабочий, никакая не контра! Ну, разберутся - те, кому надо!

-А ну, отставить нытье! - рявкнул матрос - я вот тоже на Июль-Корани был, однако больше всего там другое помню! Как стоим мы после на самом гребне, среди окопов и блиндажей разбитых, солнце внизу на рельсах играет, и кажись, даже море вдали видать. И такая радость огромная, что победа наша - душа поет! А в память наших, кто там остался - после победы памятник поставим гранитный, в сто сажен высотой, чтобы за сотню верст было видно. Боец каменный со штыком склоненным - а на постаменте золотом имена всех, кто там погиб. И поезда мимо - гудок будут давать. Так Вождь сказал - значит, будет...

Июль-Корань брали весной - всего лишь пять месяцев назад. Гелий с восторгом слушал рассказы товарищей - как на неприступные высоты, залитые бетоном укрепрайонов, шли в атаку краснознаменные дивизии и полки - как на параде, в полный рост, с песнями, под музыку оркестров, через бешеный огонь врага, минные поля и колючую проволоку в десять рядов. Он жалел, что не был там, не успел - слушая о деле, которым через столетия будут гордиться свободные граждане Республики Труда:

-Пуль не замечали - как на параде шли. Раненые строй не покидали - пока могли шагать.

-Заранее приказ был - только вперед. Чтобы, если командиров всех убьют, все знали - вперед, и никак не иначе.

-Танки наши горели - а экипажи не выскакивали, стреляли. Чтобы - еще хоть один выстрел по врагу. И сами уже спастись не успевали - боезапас взрывался.

Штурм продолжался день, ночь, и еще день - пока враг не бежал. Отступил, разорвав фронт надвое - на востоке, все дальше откатываясь в степи, за Каменный Пояс, его воинство быстро превратилось в скопище разномастных банд, а на юге белопогонники бежали до самого Зурбагана. Это была победа, полная и окончательная; дальше врагу оставалось лишь то, что в ультиматумах именуется "бессмысленное сопротивление".

-А все ж на Шадре тяжелее было - заметил перевязанный, свернув наконец самокрутку - у Июль-Корани мы все-таки уже наступали, а там - неясно еще было, кто кого.

-Это кому ж неясно? - сразу подскочил матрос - ты что, сомневался, что коммунизм победит?

-Я на плацдарме был - сказал перевязанный - на том самом, за рекой. Такого пекла - за все шесть лет не видел: утром переправляют свежий полк нам в помощь, три тысячи штыков - к вечеру и на роту из него живых нет! "Градом" накроет - кто под залп попадет, ни тел не находят, ни самих окопов: лишь земля как сквозь сито сеяная, и в ней то подметки клочок, то осколок затвора! В дивизии Крючкова я был - в бою том самом, где он погиб..

-Помним Кузьму нашего - вставил кто-то - боевой был комдив! Просто воевал, и понятно - где враг? Вперед, и за мной! И в самом деле - в Шадре утоп, пораненый, как нам рассказывали?

-Не видел: врать не буду - ответил перевязанный - может, и в самом деле, утоп. Хотя говорили, сам слышал, что Кузьма наш все ж доплыл, но от ран уже на нашей стороне помер. А другие - что в бою его убило, еще до того. От всей дивизии после того боя едва батальон остался - а я даже не ранен был! Будто бог меня берег - и вот сегодня, в пустячном деле пулю поймал! Ничего - недолго уже до конца: как-нибудь доживу.

-Перекрестись - сказал второй боец - я, когда последний раз ранен был, выздоравливающим в команде при чрезвычайке состоял, до того как снова на фронт...

-В которой? - с интересом спросил матрос - давил я безжалостно контру, поскольку она, проклятая, сама подыхать не хотела, и даже временами наступала, искоренял я ее в двух ревтрибуналах, двух особых отделах и шести чрезвычайных комиссиях. И в той самой, по борьбе с контрреволюцией, еще - по борьбе с голодом, с сыпным тифом, с неграмотностью, с бесквартирностью, с бюрократизмом. Пальцев на руке уже не хватает, а сколько вражин в расход я лично вывел - и вовсе не счесть. Потому, как по науке арифметике трудового народа больше, чем паразитов - то если каждый убьет хоть одного врага, коммунизм уже и настанет! Дело нужное - а ты в которой был?

-А бог ее знает - ответил боец - все они одинаково виноватым билеты в один конец дают. Было это, когда декрет о ценностях церковных вышел. Приходим мы в лавру, длиннорясых всех в подвал согнали, а старший наш - к их главному, архиерею или патриарху, у входа двоих на часах поставил: меня и еще одного. Двери толстые, слов не разобрать, лишь голоса. Понять можно, что наш будто того уговаривает о чем-то, то грозит, то по-хорошему просит - а тот отвечает тихо, но упрямо. Долго так прошло - старший нас зовет. Мы входим, хотим уже того вести, и тут наш старший говорит - может еще подумаете, ваше святейшество? А тот - твердо так: не могу согласиться на богопротивное дело, потому как с богом там встречусь - и что ему скажу? Ну, отправили мы его к богу - как всех. Но сколько раз я видел, как за минуту до того даже мужики здоровые хуже баб воют, а тех поставили мы у стенки прямо там во дворе, так они на нас смотрели, будто сейчас не им умирать, а нам. Кому лучше знать - может, и впрямь там есть кто-то? Ведь верят же отчего-то - уж сколько лет!

Солнце заходило - небо горело желтым, оранжевым, багровым; на востоке же оно стало уже темно-синим, цвета густых чернил. Ветер стих, от нагретой за день земли исходило тепло; пахло лугом, сеном, травой. Горел костер, и в небе как искры загорались звездочки - одна, другая, третья.

-Нет бога! - заявил матрос - все лишь выдумки поповские, чтобы легче народ грабить. А на небе там никакой не рай - такие же солнца, как наше, только далеко. И живут возле них такие же люди, как мы. Верно, товарищ комиссар?

-Верно - сказал Итин - как есть другие континенты за океаном, так есть и другие планеты у далеких звезд. И живут там люди - может, кожа у них зеленая, или рост вполовину нашего - так ведь и в Африке народ на нас непохожий, а уж возле другой звезды... И правильно написал Гонгури - как у себя мы обустроимся, туда полетим, справедливость нашу нести. Может, помочь кому надо, своих эксплуататоров скинуть.

-Поможем - подтвердил матрос - пусть партия только укажет. Как у себя последних паразитов выведем, к звездам полетим, может быть и подсобить кому надо.

-Страсть как взглянуть на будущее то хочется - сказал кто-то из бойцов - так ли будет, как у Гонгури написано. Корабли летающие, города под стеклянными куполами. Выйдешь, глянешь - а небо цвета другого, и солнц на нем не одно, а три!

-Деревня! - насмешливо сказал матрос - куда выйдешь: ведь купол над городом оттого, что воздуха нет! Или - ядовитый он. Не сможешь ты там - под открытым небом.

-Зачем тогда туда лететь? - спросил боец - зачем город строить, ведь это ж сколько труда? Если все равно там - жить нельзя?

-А если там минерал ценный есть? - ответил матрос - как на Каре. Сам я там не был, но кто каторгу ту прошел, говорят: там даже крысы и вороны не живут. А люди - копают, в землю зарывшись, потому что рудники богатейшие; говорят, тот самый Гонгури их открыл, еще прежде чем в революцию пойти..

-Ад ледяной - сказал вдруг тихо Итин - вот, попы ад изображают: пекло, огонь, черти с вилами. Или же - холод. Лед, камни - и серое небо. Всегда серое - солнца не видно. Жизни - никакой нет. Лишь сто верст по реке, к югу - тайга. А мы бежали оттуда, вдевятером. Дошли - трое.

Все помолчали немного. Матрос сплюнул в костер, и продолжил:

-Таков-то был - зверский царизм. Ничего - это раньше нас туда гнали. Теперь мы - всякий контрреволюционный элемент.

-Нет уже там элемента, весь вымер - заметил кто-то - буржуи, к труду непривычные, и интеллегенты слабосильные, что с них взять. Друг мой в охране там был, рассказывал. Слухи ходят, трудармию туда пошлют, одну из новосформированных. Вот радость кому-то будет - войне конец, а вместо дома тебя на заполярные шахты! Или все ж брешут? Понятно, металл республике нужен - так ведь можно еще контры наловить?

-Не в том дело! - твердо заявил Итин - все построим: города, заводы, корабли. Но не это главное - а то, чтобы люди все изменились. Чтобы каждый себя спросил: ты сейчас делом своим, словом и даже мечтой помогаешь приблизить, или наоборот? Чтобы каждый сперва за общее дело - и лишь после за себя. Впервые сейчас мы историей командуем, как машинист паровозом: куда мы захотим, туда она и двинется.

-Паровоз без рельс не пойдет - заметил перевязанный боец - ему тоже путь надобен.

Глава 3

Солнце наконец ушло за горизонт - хотя закат еще горел багровым. Ветер совершенно стих, было тепло. Звенела река. А в небесной вышине одна за другой проступали звезды - крест Лебедя, клубок Стожар, ковш Кассиопеи, змея Дракона, линия Орла и лоскут Лиры - похожие на искры костра, взлетающие к небу. Сидя у этого костра на голой земле, среди верных товарищей, Гелий слушал их разговор и думал, как прекрасна жизнь в переломные эпохи истории - когда каждый день проходит не просто так, а приближая к великой цели - и как хорошо при этом быть молодым, знать, что лучшее - впереди, и верить в самую передовую идею, освещающую путь негаснущей красной звездой - быть воедино со всеми при самом передовом и великом свершении в истории человечества.

Неба утреннего флаг

Каждый день - к победе шаг.

Или смерть, или победа.

Сдайся враг, замри и ляг!

-Как взглянуть хочется, своими глазами - решился вставить он и свое слово - я бы всю жизнь отдал за один день там. И зачем Гонгури героя своего в конце назад вернул? Стал бы он там профессором истории, как предлагали. Зачем вернулся - из того мира в наш, обратно в тюрьму?

Все, вслед за товарищем Итиным и матросом, взглянули на него строго и осуждающе. И Гелий со страхом понял, что сказал что-то не то.

-А на тебя бы здесь рассчитывали? - сурово спросил Итин - Партия, Вождь, товарищи твои. А ты бы дезертировал - пусть даже и в коммунизм? Все захотят, куда легко - кто же тогда там встанет, где трудно? Революции - не по найму служат, а по долгу: там быть, куда дело пошлет!

-Правильно! - поддержал матрос - один раз себя пожалеешь, как сам не заметишь, что стал уже не наш, а "почти наш": в расход пока не за что, а довериться уже нельзя. По мне, такой хуже явного врага - с тем хоть все ясно: пулю сразу! Что говорить - прочь из отряда: завтра с обозом до станции, и домой!

Матрос взглянул на товарища Итина, ожидая его поддержки. Гелий испугался, что комиссар скажет "да" - окончательно и бесповоротно. Но Итин, чуть промедлив, покачал головой - нет.

-Балуете вы парня! - буркнул матрос - я для его же пользы, чтобы гниль малейшую без жалости выжигать! Как к зубодеру идти - если вовремя, так чуть только, а промедлишь - и весь зуб рвать надо! Урок ему будет - как коммунизму правильно учиться!

-На первый раз - простим! - ответил Итин - по первости и молодости.

Матрос хотел что-то сказать - но промолчал. Другие тоже молчали. Раз товарищ Итин сказал - так и будет.

-У нас тоже в полку, в команде музыкантской был такой же малый, даже еще младше - сказал наконец перевязанный - из гимназистов был, и потешались мы над ним, и шпыняли почем зря, и не по вине, как прежде старослужащие молодого. А сейчас бы встретил - место бы свое у костра этого уступил, и паек последний отдал. Потому что спас он нас всех - оказался тем самым барабанщиком, о котором песню сложили:

Заковали барабанщика в цепи

Посадили в каменную башню

Самой страшной мучили пыткой

Но не выдал он военную тайну.

-Не барабанщик был, о ком песня, а трубач - сказал второй боец - у Июль-Корани было, когда наш полк у "трехсотой" залег, огнем прижатый, и начали по нам уже их минометы пристреливаться. Надо вперед, броском - хоть половина добежит, и в штыковую - иначе все там останемся, и без пользы! А не решиться никак, потому что пулеметы - головы не поднять! И встал тогда первым трубач наш шестнадцатилетний, во весь рост, трубу вскинул - и сигнал к атаке, а вокруг него пули и осколки дождем. Если уж он - нам лежать стыдно стало: поднялись мы все дружно, штыки вперед, и пошли. А что после с ним случилось - так никто и не видел, из живых. И тела нигде не нашли.

-С кем спорить будешь: на моих глазах все было! - отмахнулся перевязанный боец - когда мы, с марша уставшие, все уснули, и тут "лешаки" подкрались, и часовых успели уже без выстрела снять.

-Не было никаких "лешаков" - сразу встрял матрос - были лишь обычные банды, каких много. Никто их толком не видел. Да если и были - с любым врагом просто: как увидел, так убей!

-Да где ж это видано, чтобы банды на воинскую силу первыми нападали? - усмехнулся перевязанный - а кто близко их видел, не расскажет: не оставляли они живых. Сам не раз помню, как караульные наши, к ночи заступая, молились - пронеси! В гарнизонах было опасно - а уж обозные в одиночку или малым числом даже под расстрелом ездить отказывались, хоть среди дня! Оно и правильно - и не доедешь, и найдут тебя после на дереве висящим, со всеми поотрезанными частями.

-"Лешаки", потому что летом они были во всем пятнистом, мохнатом - сказал второй боец - чтоб в двух шагах не разглядеть, особенно в сумерки. Сам не видел - другие рассказывали. А зимой они бегали в белом, с двумя парами лыж, на одних сам, к другим мешок меховой, с патронами и провиантом, на веревке сзади едет, как сани, вот и все тылы, по лесу напрямик - быстрее, чем мы по дорогам. Или на елку влезет, мешок за собой подымет, снег следы заметет - и сидит в мешке спальном, как в гнезде, наших выцеливая. У них у всех автоматы были, а если винтовки, то с оптикой. Еще мины ставить умели - за ними гнаться по лесу, так медленно и под ноги глядя, а то в клочья порвет.

-Особенно на дороге железной - сказал третий боец - каждый день поезда наши под откос пускали. А мы охраняли - страшнее было, чем на передовой. Идешь так по путям, солнышко светит, а в голове одно: вдруг из леса снайпер уже нацелился, сейчас стукнет - и нет тебя!

-На войне так: уж чему быть... - ответил перевязанный - однако про барабанщика я не досказал. Отошел он в елки, по нужде какой, или еще зачем, только барабан свой отчего-то прихватив...

-Барабан-то зачем? - спросил кто-то - можно было и оставить.

-А бог весть - ответил перевязанный - может, оттого что вещь казенная. А может, опасался, что мы шутку какую устроим. Только отошел он - и увидел, как подкрадываются. Схоронился бы, может и не заметили - но ударил он тревогу, всех разбудив. А "лешаки" все ж в открытую драться не любили, больше врасплох. Схватили мальца, и в лес - а что они с пленным нашими делали, не приведи господь: уж лучше сразу, чем им в руки живым... Так мы после все просили, чтобы его не в без вести пропавшие писали, а в павшие геройски. Хоть так - если уж нам теперь прощения у него за все бывшее не получить.

-У нас потому многие "круглыми сиротами" записывались - вставил слово еще один боец - только очень плохо тогда, без писем из дома, чтобы не узнали. Опять же, наоборот - если что геройское совершишь, семье добавочный паек положен. Может и нужен был такой указ, да только не по правде это. На войне всякое бывает: сгорел, завалило, не нашли - тебе уже все равно, а родных-то после за что на торф?

-А ну цыц! - ответил матрос - я в чрезвычайке усвоил: если хоть одного засланного или переметнувшегося пропустить, крови после может быть куда больше, чем если даже десять невиноватых в расход! Жестоко - но нельзя иначе. После победы - может, будет по-другому, все эти презумпции, права, милосердие. Или забыли, сколько заговоров было, разоблаченных? Сколько мятежей контры - в нашем тылу?

-Может и верно, если по уму - согласился перевязанный - а все ж не по-людски так, со своими. Помню, был у нас в роте один такой - так никто с ним даже табаком не делился. Потому как знали - следит он зорко за всеми, и докладывает куда следует. Ты слово скажешь, не подумав - и тебя после так вызовут куда надо, что можешь и не вернуться. К врагам беспощадность - а своих за что?

-Это что ж выходит: ждать, когда контра вред причинит, и только тогда ее к стенке? - насмешливо спросил матрос - или лучше заранее, пока еще не успеет? Я в первую свою чрезвычайку пришел, совсем ничего не зная - так меня сразу, без всяких академий, отправили с ребятами гуся одного брать, из бывших, в заговоре состоял, раскрыли вовремя. С поличным взяли, без всяких сомнений - дело ясное, в расход, прямо во дворе! Квартира господская, обыск - тут же жена, дети. Заметил я, что мальчишка, лет десяти, на нас смотрит, как зверек лютый - и старшему сказал, мимоходом - а мог ведь и забыть! Так старший приказал - мальца тоже! А мне выговор сделал - что едва не прозевал: вырос бы после убежденный враг трудового народа, и что бы успел натворить? Добрыми после будем, когда коммунизм настанет - как у Гонгури: не судить, а лечить - потому как если кому тот порядок не понравится, так он точно сумасшедший! Мы все ж с разбором - только явную контру в расход, а если свой слабину показал, но можно еще его в строй обратно - так на фронт его, чтобы кровью своей доказал и искупил!

-Все ж правильно тебя из чрезвычайки за перегибы вычистили - заметил перевязанный - рядом с тобой быть, что с танком! Свой ли, чужой - все одно задавит, если под гусеницы угодишь. Контру в расход - это, конечно, хорошо. А гансов ты много к небесному фельдмаршалу отправил, флотский? Или - не приходилось?

-Не приходилось! - буркнул матрос - в год, как та война началась, я малолетком был, как этот вот поэт! В подвале родился - там же вырос. К мамке, пьяные приходили - меня, на улицу, в дождь ли, в снег. А после, на деньги те, она мне - хлебушек, теплый еще! Я тоже, как подрос - добывал, что, где и как мог. Сытых и чистых - ненавидел, люто! В день тот, мне семнадцать стукнуло - и мамка мне двугривенный, на кинематограф. Билет уже купил - до сих пор, обидно! А тут этот, с барышней, в костюмчике, одеколоном воняет, тросточкой меня, хлесь! И говорит, со скукой - посторонись, шлюхин сын, дай пройти! Во мне как взорвалось все - ах ты!!! Хорошо засадил тому в рыло - он аж полетел! Мамзеля в крик - и ей в морду! Городовой подбегает - ну, все, думаю, засудят - и ножиком его, в пузо, хороший ножик был, не раз меня так выручал! И деру, через дворы - а сзади крики, свистки! А дальше что - найдут ведь, знают меня, запомнили - сколько прежде в участок водили! К мамке заскочил, проститься, перед тем как в бега - а она и надоумила: лучше сколько-то лет на службе воинской, чем десять на каторге гнить - и чист будешь перед законом, если добровольно завербовался! Я послушал, год себе приписав - и вот.. Через неделю уже - и война! Нашли меня все ж - бумага пришла, да только сказал наш господин капитан второго ранга - пусть шпаки ордером тем подотрутся! А после меня вызвал - и отделал, как бог черепаху, кулаком и сапогом! И обещал после - это пока лишь завтрак тебе, за то что я тебя, шпакам не отдал - коли плохо будешь государю и Отечеству служить, я тебе такой обед с ужином устрою, пожалеешь, что родился! Что делать - стал смирно, зубы выбитые сплюнул - так точно, вашбродь! Ну, отъелся на харче казенном, даже нравится начало - мечтал по молодости, как гансов разобьем, и я к мамке, унтером бравым, с двумя крестами, любому городовому - в рыло! Только узнал я, что есть такой социализм, при котором - кто был никем, тот станет всем! И случай подвернулся, одному товарищу, из Партии нашей, помощь оказать, какую не скажу, потому как секрет. И что-то расхотелось мне за буржуазию кровь проливать - сумел подсуетиться, чтобы в роту обеспечения перевели, при учебном отряде. А товарищ тот меня крепко запомнил - и в Партию рекомендовал. А с господином капитаном второго ранга - самолично я после счеты свел. За зубы выбитые - и за мамку свою: зарезали ее через месяц, как я ушел. Потому, целью жизни своей считаю - истребить буржуазию как класс. Чтобы, когда небесный фельдмаршал призовет, сказать - меня ты достал, гнида, но и сволочь свою, которую я к тебе отправил, обратно на землю даже ты не вернешь! А значит людям - жить чуть легче, если сволочи меньше по земле ходит.

-Однако ж, из чрезвычайки тебя вычистили! - насмешливо заметил перевязанный - значит, не того все ж отправил?

-Я и сейчас убежден, что тех гадов в расход вывел правильно: чего разбираться, когда и так видно, что контра? - зло бросил матрос - только сказала мне партия: классовую ненависть твою ценим, однако иди теперь лучше туда, где никого стрелять не надо - на борьбу с беспризорностью. Сперва я конечно, огорчился - но понял потом, подумав, какое это большое дело: сколько ребятишек война осиротила, и всех их надо учить по-новому жить, в равенстве и счастье. Чтобы в строй наш они скорее встали, что на трудфронт, что в битву.

-Надо - поддержал кто-то из бойцов - у меня вот трое малых дома ждут: без отцовского взгляда да солдатского ремня горько жене придется. Ничего - скоро уже. Письмо пришло - ждут. Голодно, конечно - но все живы.

-А мои молчат - мрачно сказал еще один боец - все писал им, и без ответа.

-Найдутся, дай боже - ответил тот, кто говорил до того - а если нет, вон сколько жен безмужних осталось... И детишек - которых в детдома не успели забрать.

-В детдоме хоть кормят - заметил еще кто-то - моя вот зимой сама сына нашего отвела: думала, уж если помирать с голодухи, так себе одной. Обошлось - хотела в мае обратно взять, так не отдают! Я и написал в ответ - ладно, пока пусть побудет, а как я вернусь, так вместе и пойдем. Ведь не может быть такого закона, чтобы живым отцу и матери сына не отдавать!

-Партия лучше воспитает - сказал матрос - как строить светлое будущее. Как вернусь - пост назначенный приму, с детишками работать. А кто у меня учиться не захочет - того я живо в бараний рог согну!

-Гни, да не сломай! - заметил перевязанный - перегибы, они и есть перегибы.

Горел костер, освещая лица людей, блеск оружия; дальше все тонуло во мраке. К бескрайнему чистому небу с треском летели искры, как маленькие звезды; такие же звезды загорались высоко над головой. Под звездным небом вокруг огня сидели люди на голой земле, и мечтали о прекрасном будущем. Внизу искрилась речка, а за ней небо словно сливалось с землей - горизонт не был виден; тьма обступала со всех сторон, разгоняемая багровыми отблесками пляшущего огня.

-Какая жизнь настанет, как коммунизм придет! - сказал матрос - где не будет мерзавцев, трусов, подлецов и иуд. У каждого спросим: что ты сделал для победы? Лучших - всех в лучшую жизнь возьмем. Мразь всю - сразу в расход. А о прочих, равнодушных и бесполезных, даже рук марать не станем - в рудники Карские, или на торф, для общей пользы, чтобы хоть что-то с них. Мы построим светлые города, как в книге, и жить там будем, как герои Гонгури - а они вымрут все, как когда-то звери динозавры. Не стоят они ни памяти нашей, ни слов!

-Это верно! - заметил кто-то - бабы наши совсем на торфе надорвались: пора им и отдых дать. Мою вот как забрали весной еще - так до сих пор не отпускают.

-Отставить! - сказал матрос - после победы о бабах и цветочках поговорим. Ну-ка, молодой, спой нам, чтобы воодушевило.

Это было время, когда песни сочинялись не в залах консерваторий, а у походных костров; их пели на привалах между боями, в марше или даже в атаке - шагая, пока вражья пуля не вырвет из рядов; песни эти были не о красоте, любви и прочем - а о славных и великих делах, и о еще более великом и прекрасном будущем, ради которого не жаль погибнуть. Гелий взял гитару - как на каждом привале до того. Все повернулись к нему, приготовившись слушать, или даже подпевать.

Там вдали за рекою пылали огни -

Как заря в небесах догорала.

Сотня юных бойцов, против вражьей брони,

У моста всю ночь насмерть стояла.

И сказал командир, обернувшись к бойцам -

Про тот берег забудьте, ребята!

Если дрогнем - пойдет враг по нашим тылам.

И лишь мы будем в том виноваты.

И бросались под танки с гранатой в руке -

В ночи битва грозою гремела.

Отражались зарницы в кипящей реке.

И земля, будто уголь, горела.

До рассвета держались - но нет больше сил.

Дальше биться - и некем, и нечем.

Снова танки идут, час последний пробил.

В небесах гаснут звезды, как свечи.

И погибли герои, все сто, как один.

Пали с честью во славу народа.

Отдал каждый из них свою юную жизнь,

За великое дело свободы.

Уж давно за рекою погасли огни.

И на небе заря догорела.

Эй, товарищи! Встанем же все, как они -

В битве насмерть, за правое дело.

-У нас по другому пели - сказал кто-то - начало такое же, а дальше:

И градом снаряды, и мины летят,

И танки врага перед нами.

Идут, надвигаются за рядом ряд -

Земля вся дрожит под ногами.

Прощайте, товарищи, час наш пробил -

Держаться и некем, и нечем.

От нас не останется даже могил -

Сгорим мы в окопах, как в печи.

Не скажет никто, где навек мы легли,

В любви к трудовому народу.

Мы отдали все для него, что могли,

За жизнь его, честь и свободу.

-Как кому нравится, так и поют! - заметил товарищ Итин - главное, чтобы суть революционная осталась неизменной, ну а что на виду, то как кому удобнее меняй!

-Скоро уж другие песни будут - сказал кто-то из бойцов - как война кончится, и по домам. Это правда, что на Июль-Корани себя не жалели - потому что думали, что в последний раз. А вот поди ж ты - уж скоро осень.

-Не будет больше зимы голодной и холодной - решительно произнес товарищ Итин - говорил я с Вождем перед самой нашей отправкой, и сказать могу - до зимы войну мы закончим. И начнем сразу строить - как в книжке той.

-А что еще Вождь сказал? - тотчас же спросил боец - о революции мировой, о помощи пролетариата? Когда они там нас поддержат, чтобы не все одним тянуть?

-И как с хлебом будет? - спросил другой - сразу хлебосбор отменят? Чтобы по правде - кто больше работал, тот и лучше ел?

-А нас сразу по домам - или еще придержат? Понятно, без армии народной нельзя - но и дома заждались. Закон значит должен быть - кому куда.

Все придвинулись ближе. Горел костер - в далекой, забытой богом степи. А где-то далеко был красный Петроград, где уже строили Дворец Труда и Свободы - такой, как в книге Гонгури. Сто этажей - до самого неба. Залы собраний - где Партия будет решения судьбоносные принимать. Театр - где не пьески слезливые будут показывать, а феерии героические, как революция совершалась. Музей - где не пейзажи будут выставлены, а достижения трудфронта. И конечно, квартиры с госпиталем - для тех, кто ради дела великого здоровья своего не жалели. А на крыше - статуи мраморные, всех борцов за свободу народную, начиная от Спартака. И звезды рубиновые - с электричеством внутри, чтобы небесные звезды затмевали. Дворец, огнями сверкающий, до небес - после грязных трущоб, из прежней жизни.

-Тихо, тихо! - ответил Итин - не все сразу. Говорили мы с Вождем долго, и обо всем. Трудные годы позади остались - но другие дела нас ждут, тоже нелегкие. Но сказать обо всем сейчас никак нельзя, потому что не положено. Не всем подобает знать.

-Мы завсегда за революцию - сказал боец рядом с перевязанным - не выдадим. Неужели и нам - нельзя?

-А вот и не все! - вдруг гаркнул матрос, сторожко всматриваясь в темноту - а ну!

Все расступились, как по команде. На месте, вдруг оказавшемся пустым, стоял тот, кого звали Шкурой. Он был без винтовки и даже мешка, с одной миской в руке.

-Жрать пришел? - спросил матрос - ладно, клади свою порцию, и пошел вон. Последним возьмешь - чтобы людям после тебя в котел не лезть. А посуду общую потом все равно вымоем.

Все поспешно потянулись к общему котлу с кашей. Разговор сразу стих, стучали миски и ложки. Шкура стоял, отвернувшись, и молчал.

-Чего вынюхиваешь? - спросил матрос - ох, попался бы ты мне, когда я в ревтрибунале служил, или в чрезвычайке! Потому как правильно сейчас сказал товарищ комиссар - надо не просто мир новый построить, все эти заводы и города, но и материал человеческий просеять и очистить, как шлак ненужный выгнать из руды. Отличные ребята гибнут, как те сто у моста - как же такие как ты могут живыми оставаться?

Шкура медленно повернулся. Глаз его странно блеснул - будто он плакал. Отчего-то все вдруг разом посмотрели на него. И он сказал:

-Вы пели сейчас - а я там был. Я танк подбил. И последним остался - из ста.

Он смотрел на остальных исподлобья, а все смотрели на него, не зная, что ответить. Сто героев были легендой революции. Легендой - которой все верили. Никто из тех ста - не мог предать.

-Врешь, гад! - сказал матрос.

-Как вернемся, в бумагах проверьте - был ответ - там все записано. Оттого меня и не расстреляли - позволили искупить.

-Ну, ври давай! - разрешил матрос - расскажи, как товарищи все погибли геройски, а ты руки поднял!

-Я танк подбил! - последовал ответ - десять гранат последних осталось, и десятерых нас выбрали, из тех, кто еще не ранен. Я сам вызвался, добровольцем. Все ползли, и под танки, с гранатами вместе, кто сумел - а я прикинул, что и так попаду. Швырнул - и подбил. Я еще на подготовке первый был - хорошо научился гранату метать. Зачем помирать - если можно и танк подбить, и самому живым? Подбил - и вернулся.

-Ты с самого начала расскажи - велел товарищ Итин - а мы послушаем. И решим - можно ли тебе с людьми у костра.

Все раздвинулись еще шире, сели - на бревно, на камень, или просто наземь. Один Шкура остался стоять - на освещенном месте у костра; товарищи смотрели на него из темноты. Миска в руке ему мешала, он положил ее прямо у котла. И заговорил, глядя больше туда, где сидели рядом товарищ Итин с матросом.

-Сто шесть нас было. Рота маршевая, в пополнение нашей Второй Пролетарской дивизии. Все - питерские, с заводов, добровольцы - по мне, чем в цеху загибаться, с голода и работы непосильной, лучше на фронте, геройское что совершить. Провожали нас с оркестром, девчата подарки дарили, всякие там кисеты и варежки. Знамя даже было свое - у роты нашей, как у полка, завкомом врученное.

-Ты по делу давай - сказал матрос - что у моста было, как в плен попал.

-Так я по делу - был ответ - из-за знамени того отчасти и случилось. Шли мы весело и бодро, боялись даже - не успеем: как раз первое наступление наше тогда началось, и белопогонники вроде даже бежали. Путь враги впереди взорвали - так мы с поезда выгрузились, и ждать не стали, к фронту с песнями шли - у костров так же ночуя. Как мы сейчас - не зная, что живыми никто уже из своих нас не увидит.

-По делу говори! - рявкнул матрос - а паникерство брось!

-Только мост перешли - танки впереди. Повезло, что заметили первыми издали, и что у моста окопы старые были: чуть раньше или позже - в чистом поле нас бы раздавили в минуту. И еще - вечерело: они тоже, сил наших не видя, поначалу с опаской лезли, больше прощупывая. Только тем и держались - против танков, у нас на всех лишь гранаты и два ружья бронебойных. Двоих мы назад послали предупредить - даже без винтовок, налегке. Узнал я после - их за паникеров приняли, и до утра под замок, не разбираясь. Мы зря ждали, что наши вот-вот подойдут - а ночь и прошла. Утром те двинули - будто у нас целый полк в укрепрайоне: сначала по нам артиллерией, затем танки, и броневики с пехотой. Стали было мы коробки их ползущие считать - тоже до сотни дошли, и бросили: и так ясно, что конец. А гранат всего десять осталось, патроны тоже почти все... Десятеро нас вызвались - а дальше я сказал...

-А после? - спросил матрос - как в плен попал? Сам сдался, или раненым взяли?

-Нас в окопах заживо жгли, огнеметами с броневиков! - крикнул боец - а у нас уже ни гранат, ни патронов, командира убило, и погибать лишь осталось, без всякой пользы! Видим, сзади кто-то в реку - думаем, приказ был, отступать, поскольку держаться уже нечем и незачем. Кто сумел, прыгнул следом - плывем, как комдив Крючков, а по нам с берега очередями, сами в полный рост, уже не таясь. Трое нас лишь доплыли - кто с краю справа был, течением за поворот в камыши снесло. Вылезли - на всех один карабин с неполной обоймой, сапоги и то скинули в воде. И знамя - у того, кто первым нырнул, знамя было на себе - а мы решили, что отступление. Ладно - сами живы, а раз знамя цело, то оправдаемся. Версту только отошли - слышим, танки уже на нашем берегу. Мы в овраг - лежим, смотрим. А они мимо - танки, броневики, машины, артиллерия. Тот, кто со знаменем был, не вынес, взял карабин, и пальнул. А те - даже не остановились, лишь две машины в нашу сторону свернули, с них попрыгали, нас окружили, и орут - выходи, гранатами закидаем!

-И вы им знамя отдали!?

-Зарыли - ответил боец - успели, пока нас окружали. И знамя, и книжечки красные. Там же, в овражке. А потом что делать - руки кверху, и выходь. Ну, помяли нас слегка прикладами и сапогами, допросили. Тот, кто со знаменем был, офицеру в лицо плюнул - его тотчас же в сторону, и расстреляли. И второго - за то, что слова дать не хотел. А я - если бы граната еще была, взорвался бы, но без пользы зачем гибнуть?

-Зачем!? - сказал товарищ Итин - да чтобы враг знал, что убить нас можно - но не сломить! Чтобы враг оттого сам в победу свою не верил, и без смелости шел - а значит, на товарищей твоих оставшихся натиск был бы чуть легче! Всем жить хочется - но если тебе умереть вышло, так человеком умри, чем гадом жить!

-Я танк подбил - крикнул боец - не то что иные. Я честно воевал - пока мог!

-Пока мог? - усмехнулся матрос - это любой обязан! А сверх того?

-С революцией торгуешься? - сурово спросил Итин - считаешь, за что и сколько, как на базаре? Себя - наравне с революцией считаешь? Даже не за трусость - за это тебя судим. Коммунизму - ты все должен с радостью отдать, без остатка и без приказа. И принять от коммунизма и революции - все, без сомнений и обиды. Это для обывателя справедливость - за что и сколько, а для коммуниста - чтобы для дела было лучше, а уж после себе, что останется и как повезет. Вот когда это ты поймешь, тогда и станешь снова - наш. А пока здесь, у костра нашего - только люди сидят. Те, за кого - в огонь и в воду. А тебе - доверия нет. Уходи.

Шкура медленно скинул ремень, задрал гимнастерку. На груди его Гелий увидел шрамы, как клеймо - пятиконечную звезду.

-Шомполом каленым выжигали - сказал он - тут же, нагрели на огне быстро, и в пять ударов. Как знак, что отпущен под слово больше не воевать. Свое слово, по доброй воле данное. Поймают если теперь, сразу в расход: это не билет красный, не зароешь. А я вот - с вами. И винтовка со мной.

-Вот и посмотрим - ответил Итин - сознательность в тебе это заговорила, или страх, чтобы презрения товарищей избежать. До конца похода посмотрим - а сейчас иди!

Боец молча встал и ушел в темноту. Ночи пока не были холодными, и ему можно было спать где-нибудь на куче соломы. Так и было - с начала похода. А до морозов отряд вернется.

-Оно и верно - заметил перевязанный - на фронте, если себя жалеть, из окопа не встанешь. Сама жизнь тебе там - как на время даденная: в любой час могут свыше позвать и назад взять. Иди, куда старшой велит, и благодари судьбу за лишний день - вот и вся премудрость, уж шестой год с ней...

-Сказал про таких Вождь: с нами, а не наш! - сплюнул матрос - если товарищ свой, так я за него жизнь отдам, если враг или шкура какая - тоже все ясно: в расход! А такие вот, кто вроде и за нас, и воюет честно, и даже геройское что может совершить - а все одно, не за идею нашу, а за пользу собственную, за интерес? По мне, такие самые опасные - потому как не распознаешь сразу! А как прижмет - предадут!

-Ты это полегче, флотский! - неодобрительно ответил кто-то - а как же социальная справедливость, как Вождь сам обещал?

-Это какая ж справедливость? - сразу вмешался товарищ Итин - как прежде, за сколько подлостей, сколько милостей? Вот ты, товарищ, недоволен, что жену на торф - чем, по заслуге, к морю на отдых, как прежде господа гуляли! А чем топить зимой будем? Заняты все, кто на фронте, кто в тылу, от нетрудового элемента, интеллегентов всяких, проку мало - мрут лишь без пользы, как мухи. Значит, или снова мерзнуть, или мобилизовать семьи! И не торгуясь - что голод, холод, нормы непосильные: не по найму - на себя, на республику трудовую! Справедливость коммунистическая - это когда нет слова такого "я", а лишь "мы", всегда и везде. Мы - а ты лишь часть его малая. И что для нас всех хорошо - тебе больше и не надо. И это - самое трудное: за души людские биться, врага внутреннего в себе огнем выжигать. Почему крестьянин пролетариату - лишь союзник? Потому что рабочий привык, что один он лишь винтик малый, а вместе со всеми - деталь могучей машины. А крестьянин - о своем мечтает: хоть клочок земли, да мой. После победы - легко будет заводы построить, фермы и трактора...

-Построим! - сказал матрос - помню, как под Июль-Коранью мост взорванный строили, по горло в ледяной воде, чтобы эшелоны к фронту. И ведь сладили - за трое суток всего, а инженера говорили, по науке - три недели!

-Построим - сказал Итин - но главное, людей надо будет построить по-новому. Чтобы и в деревне все были вместе, как на заводах - коммунистические хозяйства общие, комхозы. Сумеем сделать так - и мужики все эти душой все за нас будут, искренне хлеб нам понесут, последний - от себя отрывая. Сейчас у нас пролетариата от общего населения - сколько-то процентов, а будет - все сто. Тогда - вперед легко и без остановки пойдем, как поезд по рельсам. И те, кто сегодня живы, коммунизм увидят - не через тысячу лет, а через двадцать, тридцать, пятьдесят. Тогда - простятся нам все жертвы наши сейчас.

Все молчали. Закат уже погас, и звезды горели в небе, как золотые яблоки. Высокое небо казалось совсем близким. От нагретой за день земли шло приятное тепло. Переливалась река. Костер отбрасывал мечущиеся тени. Все молчали - потому что после таких слов уже нечего было сказать.

-Смотрите, там еще костер - вдруг сказал кто-то - там, за рекой вдали.

Глава 4

Все всмотрелись: в далекой степи упавшей наземь звездой мерцала красная точка. Несколько бойцов, взяв винтовки, скрылись в темноте - разведать. Разговор отчего-то угас; все поглядывали на ставшую вдруг чужой степь, придвинув ближе оружие и занявшись обычными делами - ужином, починкой снаряжения. Кто-то торопливо доедал обед, кто-то, придвинувшись для света к костру, писал письмо, надеясь отослать завтра на станцию с обозом. Товарищ Итин сидел у костра и смотрел в пламя, о чем-то задумавшись. Гелий был рядом; впервые за поход вышло, что он с товарищем Итиным остался будто наедине.

-Товарищ комиссар! - решился наконец Гелий - я все думаю, как становятся такими, как вы. Может быть, вы как у Гонгури, из времени другого, из будущего нашего светлого - чтобы нам дорогу указать? Вы даже писем не пишете - будто нет у вас здесь никого...

-Вы у меня есть! - усмехнулся товарищ Итин - целая сотня, за кого я сейчас в ответе. А вернусь, так будет еще побольше! Потому как если прежде было, выше чин, больше благ - то сейчас, чем выше тебя поставили, тем за большее ты отвечаешь, и тяжелее цена, если выйдет ошибка!

-А все ж, товарищ комиссар! - не отставал Гелий, сам удивляясь своей смелости - как коммунизму научиться, чтобы таким как вы стать? Чтобы в тебе все правильно было, чтобы без сомнений - в новую жизнь?

-Не научишься! - решительно ответил комиссар - потому как любая учеба, это лишь для ума. Конечно, дураком быть не надо, и ум очень даже вещь полезная - да только при совести и сознательности он должен быть, как военспец штабной. Ты жизнь правильно проживи - тогда настоящим человеком станешь. Когда вспоминать будешь - каждым днем прожитым гордясь. Ты вообще откуда, родился где?

-Из Зурбагана - ответил Гелий - да только переехали мы оттуда, как война началась...

-Бывал я там, не раз - сказал Итин - литературу нелегальную мы возили, от товарищей из порта. Хороший город, красивый - жаль, что пока под врагом, но ничего, недолго уже. А я из питерских.

-Не бывал - огорчился Гелий - читал много, все посмотреть хотел. Отец мне про Питер рассказывал...

-Посмотреть хотел? - усмехнулся товарищ Итин - музеи, театры, фонтаны и прочие золотые купола? Эх, малый, из Питера я, да не из того. И набережной с мостами - считай, и не видел. В те времена прежние, в местах всяких, написано было, "рабочим и с собаками вход воспрещен" - как неграм американским! А на Невский, где дворцы и фонтаны, рабочему парню даже в праздник было нельзя - чистые все, сразу нос кривят, хамским духом запахло! И городовой тебя - в кутузку! Или "сиреневые" из охранного - им даже на улице попасться, это хуже, чем волкам в лесу! Заводы все - по окраинам стояли, вроде как и не город совсем. Наш был - за южной заставой, между железной дорогой и царскосельским трактом - рядом еще вагонный завод, электромашинный, обувной, авторемонтный, и еще несколько фабрик поменьше. Если по тракту вперед с версту - там за каналом обводным уже сам город, кварталы доходных домов, а дальше были все эти проспекты и театры - да только не для нас: это господа лишь катили мимо на загородные дачи.

Отец говорил - в деревне жить лучше. Воздух свежий, простор, дома с огородами по холмам раскинулись, лес рядом. Любил отец рассказывать, как мальцом коней гонял в ночное на луг: кони пасутся, а он окуней рыбалил. А у нас - все в тесноте, и по гудку. Казармы рабочие снаружи громадные, в два этажа - а внутрь зайдешь, теснота хуже, чем в третьеклассном вагоне. Нары в четыре яруса до самого потолка, проход между ними, только протиснуться, печка железная в углу, сундучки рядами - вот и вся меблировка, здесь же портянки сохнут, вонь, духота, лампа еле коптит. Кто семейные - те лишь занавеской огородясь. Бывало и порознь - он с вагонного, она с обувной, в своих казармах живут, лишь по воскресеньям встречаясь - но если с детьми, то обычно дозволялось вместе. Я с мамкой спал - а как подрос чуть, так на полу, под нарами родительскими. Отец приходил поздно, усталый. А мать все кашляла, болела, пыли у станков наглотавшись. Я - с десяти лет уже в цеху, подсобничал и ремеслу учился. С шести утра до восьми вечера, четырнадцать часов, только уснешь - уже гудок фабричный ревет. Первый - вставать, второй - выходить, третий - на месте всем быть. Опоздал - штраф, с мастером поспорил - штраф, без дела стоишь - штраф, прежде вечернего гудка работу бросил - штраф. Если второй за неделю - в двойном размере, третий - в тройном; бывало и вовсе, человек ничего не заработал, а должен остался - весь заработок так уходил. Хотя, без дисциплины нельзя - когда машину сложную делаем, один дурень или ротозей запросто может весь труд общий, в брак пустить!

И трубы над нами заводские. И дым из них тучей - солнца не видать. Даже травы зеленой у дома не было - от копоти сохла. Трактир у заставы - вот и все развлечение. В день воскресный - сон до обеда, затем гитара в руки, брюки клеш, штиблеты парадные начистить, и туда - песни петь, водку пить, с девчатами плясать, или морды чужим бить, с вагоннозаводскими мы часто дрались на кулачки, стенка на стенку. И щеголям городским к нам лучше не заходить - карманы вывернем и морду разобьем; однако не до смерти, не звери же мы, просто не любили чистеньких; и не было у нас никакой банды тайной и всесильной, "Черной руки", что за всем стоит, как в романах про сыщика фон дорна - продавал книжки лоточник у трактира, по гривеннику за штуку, парни наши охотно про сыщика брали, а девчата про любовь.

Хотя историю одну знаю - как в книжке, сам видел. Работала на фабрике ткацкой девушка одна, Настя, с мамой моей в одном цеху. Красивая, и добрая, душевная очень: всем малым в слободе она как сестра старшая была. И полюбил ее один, из благородных - как познакомились они, бог весть: не говорила о том Настя никому. Не просто так, погулять - по-настоящему, замуж звал, ходил каждое воскресенье; и били его наши парни, и часы с кошельком отбирали - а ему все равно. А она - отказала. Нам, мальцам, говорила, смеясь - ну какая из меня дама, среди благородных? И куда я от вас уйду, как вы без меня будете? Так и ушел тот, напоследок Насте платье подарил красивое, и денег - так она на деньги те всем мальцам сладостей и конфет накупила, а платье и не надевала вовсе - у нас, по осени и весне, по колено в грязи утопаешь. Весной следующей ее и зарезал из ревности Степка-хулиган, в воскресенье у трактира - а после и самому ему там голову проломили в пьяной драке.

Так вот и жили. После легче стало: выбился отец мой в мастера, и начальство в пример его ставило - глядите! Кто работящ и честен, тому повышение - а кто лентяй, пьянь и ворье, так тем так и надо! Жилище стало отдельное - с виду такой же дом, как общая казарма, а всего восемь квартир: два этажа, две лестницы. Только противно было, что отец, сильный и большой, боялся до одури, что отберут, если уволят: квартира казенная была, при должности. Оттого мне, при встрече с дружками прежними, кто под нарами, хотелось - чтобы отец шапку оземь, и обратно в казарму, как все. Только отец мой, хоть и руки золотые, бойцовства вовсе не имел - обустроиться лишь хотел, себе и семье.

Все ж хорошо было, что он с лет малых к лесу, к охоте меня приучил. За слободой поле, версты три вдоль дороги железной, мост, и уже лесок за речкой: не тайга, но зайцев и уток можно было пострелять, ружье у отца было, грибы опять же, рыбалка. И в воскресенье, когда все в трактир - мы с отцом в лес, до вечера. Сгодилось это после - особенно, как из каторги бежал, по тайге. И к пьянству и безобразию он меня не приучил - тоже хорошо!

По воскресеньям - хлеб белый ели, даже с колбасой, и не кипяток уже, а чай с сахаром. Только мать недолго в доме новом жила: умерла она, когда мне пятнадцать было - у нас редко до старости доживали: в сорок лет считался уже старик. Отец погоревал, затем съездил на неделю к себе в деревню, привез вдовушку с двумя малыми. Он с ней в одной комнатке, я с малыми в другой, малыши на кровати железной, я на матрасе на полу.

Отец все хотел - меня, по колее своей покатить. Работать трезво и честно - хозяин оценит; так в мастера и выходят, лет через двадцать будешь так же в воскресенье со стариками у трактира в домино играть или в шашки, а парни заводские - с почтением по отчеству здороваться, мимо проходя. А то и на чертежника выучишься, или на помощника бухгалтера - предел это был в те времена для рабочего человека. Да только не по мне была жизнь такая, покойная и бесцветная: яркого и чистого хотелось. И чтобы по правде - для всех, и не в раю небесном, а здесь, сразу. Потому, как услышал я, что люди настоящие есть, которые за справедливость сейчас - так к Вождю и пришел, пареньком рабочим, чуть старше тебя; поначалу поручения лишь исполнял, после совсем в революцию ушел, из дома - в Партию. И с пути того - уже не сворачивал.

-Вы с Вождем вместе Партию создавали? - с восторгом спросил Гелий - как все это было? Теперь ведь можно уже рассказать - не в секрет.

-Не умею рассказывать - ответил Итин - вот на митинге речь говорить, чтоб зажигало... А романы писать - не Гонгури я! Был среди нас товарищ один - хорошо у него получалось сказки и истории разные складывать. Одна мне запомнилась. Про такой край далекий, где никогда не вставало солнце. Люди жили там в болоте, среди грязи, в холоде и темноте, не видя света и огня. Туман над болотом скрывал небо, лишь изредка были видны звезды, дающие слабый и далекий свет.

И вот нашелся среди людей - один, кто захотел дойти до звезд и принести свет всем. Сначала он предложил идти вместе - но одни отмахнулись, занятые своими делами, другие рассмеялись, сочтя чудаком, третьи испугались далекого и опасного пути. И человек отправился один; все уже забыли про него, что он жил среди них - когда он вернулся.

Сначала все увидели приближающийся свет. Не зная, что это, все в страхе упали наземь - ожидая смерти. Когда все подняли головы - перед ними стоял давно ушедший, держа в руке звезду. Свет звезды озарил землю до самого последнего темного угла - и люди со стыдом увидели, как убога их жизнь.

Слабые духом и устрашившись перемен, они решили утопить звезду в болоте - чтобы вернулась тьма, вместе с привычным покоем. А человека - изгнать или убить, если он не захочет стать как все. Но когда подступили они, поднял человек руку - и вспыхнула звезда, спалив лучами устрашившихся. И сказал он - пойдем туда, где светит солнце, текут чистые реки и растут леса. Но не двинулся никто, боясь трудного пути. Принесший свет мог идти один - но любил он свой народ.

И приказал он - следуйте за мной. Пришлось ему покарать еще нескольких - во имя счастья всех. Пошли люди через горы и леса, терпя бедствия и отбиваясь от диких зверей, и роптали они - но горела звезда в руке впереди идущего, указывая путь. Пришли наконец они в благую землю, где светило солнце и рос хлеб. И тогда идущий впереди упал и умер, и увидели вдруг все, что звезда сожгла ему руку дочерна - но не бросал он светило, потому что любил свой народ. Тогда лишь поняли люди, что сделал для них этот человек - и поставили они ему каменный памятник, стоять которому века, и на котором золотом начертано имя его.

А может быть, не было и памятника - забыли его, или вовсе бранили, жалея павших в пути; но жил отныне его народ в той благой земле - и не нужна была герою иная награда.

Э, да ты что, записываешь? Слова мои - зачем? Ну-ка, покажи!

Гелий смутился. Тетрадь была его личным секретом. Но он знал, что у революционера от товарищей не должно быть тайн.

-Я тут с начала похода записываю... - сказал он - как дневник, и вообще... Гонгури про будущее писал - а я про наше, что видел и слышал.

-Зачем?

-Чтобы вспомнить. Когда коммунизм настанет, и спросят те, живущие в светлых городах, как все начиналось... Прочтут - а на страницах мы. Я, вы, ребята - все, кто заслужил. И будет - как если хоть малая частичка нас еще жива. И будет жить - пока нас помнят.

Втайне Гелий мечтал увидеть сам. Хотя бы самое начало. Как сидит он, пусть уже старый и пораненный, совсем заслуженный, в зале Дворца Свободы, а вокруг него - красивые, молодые, совсем другие люди, как в романе Гонгури. Он рассказывает им о революции, о славных боях и походах - как сейчас товарищ комиссар - и его слушают, так же восторженно затаив дыхание. Но об этой мечте он не говорил никому - боясь, что ее тоже признают "ячеством".

-Ладно! - сказал товарищ Итин - а сказку дарю. Жаль, не вышел товарищ тот с каторги Карской - вместе бежали, но не все дошли. Одно утешение всем нам было - в бараке после отбоя истории его слушать. Пусть хоть что-то не только в памяти - и на бумаге останется: красившее запишешь, не моими корявыми словами. Хотя без идеи правильной - кому красивость нужна?

Вернулись посланные на разведку.

-Мальчишки! - доложил старший - жгли костер на вершине холма. Как нас увидели - так в поле все, как зайцы; мы кричали вслед, что не тронем - да куда там! А холмы здесь странные - ровные и одинаковые, как куличи.

-Это курганы - сказал Гелий - здесь граница была. Дикая Степь это место называлось, отсюда веками татары набегали. На вершинах курганов всегда стояли дозоры, даже в мир - чтобы, увидев вдали орду, зажечь огонь. На соседнем кургане, заметив свет или дым, тоже зажигали костер - и так по всей степи. Князья выступали с дружиной, мужчины брали оружие, а женщины, дети и негодные к бою укрывались в городищах за стенами.

-Те князья тоже эксплуататоры были - сказал Итин - феодалы, сами народ грабили, не хуже татар. А кто тебе это рассказал?

-Отец - ответил Гелий - по вечерам вместо сказок он рассказывал мне что-то полезное - из истории, географии, или как делаются вещи. Старался научить меня всему - что сам знал.

-А кто он?

-Профессор университета - ответил Гелий - но он наш, за революцию всей душой. Из старых наших интеллегентов - всегда говорил о долге перед народом, и служении ему.

-А сейчас с ним что?

-Не знаю.

-Это как же? - спросил Итин - глянь, ребята все пишут, чтобы завтра с обозом отправить - на войне вести из дома, первое дело. Это ничего даже, что профессор - если за народ.

-Он мой отец - ответил Гелий - очень хороший и правильный. Всегда был прав, уча как надо. На деле прав - что после подтверждалось. Но выходило - я должен был слушаться, а не решать сам. Вот почему я ушел - чтобы вернуться, уже с ним наравне. С маузером на боку и звездой на фуражке. А до того - пусть он лучше не знает.

-Что ж, дело - сказал Итин - но все же напиши. Просто - чтобы знал, что ты жив. А то - война. Когда никто не ждет, плохо - но когда ждет и не знает, еще хуже.

Костер догорал. Закончил еду, бойцы расходились - пора было подумать о ночлеге, завтра надо было подняться с рассветом - и тем ценен был каждый час сна. Кто-то спускался к реке вымыть котелок, кто-то шел уже в сарай устраиваться спать. Завтра ожидался еще один день похода, такой же как и все. День - для дела революции, без лишних красивых слов.

Взяв гитару и мешок, Гелий ушел в сарай, со всеми. Итин взглянул ему вслед.

-Это хорошо, когда кто-то ждет, там - сказал он, обращаясь сам к себе - если есть, кому ждать.

Он вспомнил, как встретил Ее, в далекие годы подполья. Затем Итин сам попросил Комитет перевести его в другую ячейку - потому что жестокая реальность борьбы была такой, что дом и дети неизбежно вывели бы из строя обоих. Они встретились снова уже на съезде, том самом, перед Июль-Коранью, сидели рядом в президиуме, а после подошли друг к другу - и будто не было многих пройденных лет. Под утро, в холодном гостиничном номере, он предложил оформиться в орготделе, поставив в бумаги штамп.

-Зачем? - спросила она - исторически, семья была нужна лишь для передачи собственности; какое наследство у революционеров? Мы не успеем узнать своих детей - хотя может, так и лучше: как бы воспитывали их мы, не имеющие дома? Довольно, что мы есть, что мы можем встретиться, как сейчас - и пусть нам будет хорошо!

А наутро - был путь на Июль-Корань. Они вместе ехали в поезде - но по прибытии получили направления в разные полки; в приготовлении к битве видеться почти не удавалось. Когда они встретились в последний раз, в ночь перед штурмом, она сказала:

-Не верь, что меня нет, пока не увидишь сам - и я не поверю, пока не увижу тебя убитым. Если мы потеряем друг друга - обещай, что будешь ждать и искать, пока не встретимся снова.

Их было пятьсот двадцать семь - делегатов съезда, лучших а Партии. Они шли впереди строя, с красными знаменами - чтобы вести и воодушевлять. Чтобы враг не мог оставить бойцов в беспорядке - снайперами выбивая командиров. После штурма их осталось восемнадцать. И Ее не было - но не нашли ее и среди павших, кого удалось опознать, и никто из живых не видел, что с ней стало - с женщиной, идущей впереди всех, со знаменем вместо винтовки. На войне случалось всякое - бывало, что в строй возвращались те, кого считали погибшим. И Итин ждал - хотя прошло уже почти полгода. Когда он был в Петрограде, то приходил к строящемуся Дворцу Свободы - где они договорились встретиться, если потеряют друг друга. И надежда теплилась еще - как угли этого, почти уже потухшего костра.

-Поберегись, товарищ комиссар! - сказал подошедший матрос, выливая в костер ведро воды - все ж нехорошо, если пожар пойдет! После победы нашей - будет и в этой деревне комхоз!

Итин поднялся и отправился искать ночлег. Для него бойцы выбрали дом получше, в середине деревни. Разбуженные хозяин с хозяйкой стояли у печки, окруженные детишками. На столе горела свеча.

-Это кто? - спросил Итин, увидев на стене фотографию, на которой был изображен молодой парень в мундире старой армии.

-Старший мой - объяснил хозяин - с довоенных еще лет, как он срочную служил.

-И где он теперь? У нас, или у них?

-Убили его. Прошлой еще весной.

-Наши? Или - с погонами?

-А бог весть! - бросил крестьянин - пришли какие-то, как вы сейчас, с мобилизацией то ли с реквизицией. Он им слово поперек сказал - его насмерть и убили. Работящий был. Думали уж - женится, дом поправит.

-К нашим надо было идти, а не дома отсиживаться - сказал Итин - погиб бы, так за правое дело, счастье общее приблизив. Газеты возьми - правду нашу прочтешь. Грамотный?

-Мы люди темные - развел руками крестьянин - вы идейные, а нам - лишь бы прожить. При любой власти - пахать надо. Помирать собирайся - а хлеб сей. Так еще дед мой говорил - и я скажу...

Товарищу Итину снились красные знамена. Над огромной толпой, на площади у красной зубчатой стены с островерхими башнями. На башнях горели рубиновые звезды. Только что завершился парад - по площади прошли танки, мощные, низкие и широкие, с длинными пушками, и восьмиколесные броневики, и артиллерия, и какие-то непонятные машины с антеннами и короткими стволами, задранными вверх, и ракеты огромных размеров, на буксире у многоосных тягачей. В небе пролетели самолеты - стремительные, похожие на стрелы, эскадрилья за эскадрильей, оставляя белые следы. А мимо стены, мимо трибуны черного гранита, уже двигались ряды и колонны с флагами и плакатами, под грохот марша. Партии - слава! Коммунизму - слава! Дело Ленина - живет и побеждает! Ура!!!

Сегодня мы не на параде -

А к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде -

С нами Ленин впереди!

Картинка снова сменилась - будто Итин смотрел через стекло ящика, в котором менялось изображение, с цветом и звуком - как через иллюминатор воздушного корабля. Цеха и трубы заводов, плотины гидроэлектростанций, нефтяные вышки, сияние огней, блеск электросварки - где вчера были лишь лес и степи. Новые города, белые, светлые и чистые - среди тайги и пустыни. Рельсы стальной магистрали, от Байкала до Амура. Трактора и комбайны на бескрайних полях освоенной целины. Дома, машины - нового, незнакомого Итину вида.

Мы везде, где трудно -

Дорог каждый час!

Трудовые будни -

Праздники для нас!

-Трудфронт! - подумал Итин - значит, не осталось уже эксплуататоров, на всей земле! Но мы не успокоимся, после нашей полной победы - а пойдем вперед еще быстрей! И нас - никому не остановить!

Будет людям счастье -

Счастье на века!

У советской власти -

Твердая рука!

-При чем тут Советы? - подумал вдруг Итин, пытаясь поймать что-то ускользающее, но очень важное - И КТО ТАКОЙ ЛЕНИН ??

Глава 5

Гелий проснулся под утро. Выйдя из сарая, где спал вместе с половиной отряда, он запоздало вспомнил, что забыл совет товарища Итина - написать отцу. Хотя бы пару слов - жив, здоров, ждите. Застегивая ремень, он торопливо вернулся в сарай. Было темно, снаружи едва различались ограды и избы деревни. У входа внутри тускло горела керосиновая лампа, реквизированная в каком-то из домов. Гелий подгреб ворох соломы и хотел устроиться с блокнотом и карандашом. Подошел часовой, до того топтавшийся у двери.

-С огнем осторожнее - сказал он - нарочно здесь сено гребли, чтоб от огня подальше.

-Я смотрю - ответил Гелий - после уберу, как закончу. Утром обоз собрать - не до писем будет.

-Ну смотри - сказал часовой - мое дело, предупредить.

Он не уходил, переминаясь с ноги на ногу рядом. Ему было скучно ходить вокруг сарая, вглядываясь во тьму - потому что так было положено, хотя врага рядом не было и не ожидалось. Когда завтра повезут хлеб, тогда придется быть настороже - особенно если банды из леса узнают про груз. А пока - можно было поболтать с товарищем, опершись на винтовку как на посох.

-Слушай, а как тебя зовут? - спросил часовой - по настоящему. Меня - Павел.

-Гелий - упрямо ответил Гелий - я и в бумагах так выправил. Чтобы по-новому. Как в отряд вступил.

-И в билете тоже? - усмехнулся часовой - или ты не "сокол"? Как же тогда тебя взяли?

-В апреле вступил - поспешно ответил Гелий - вот.

Он достал заветную красную книжечку. Часовой привычно открыл ее - как всегда проверяют документы - прочел, и снова усмехнулся.

-Что ж ты партию в заблуждение вводишь? - сказал он - я слышал, говорил ты товарищу комиссару, что профессор твой отец, а записано - "из пролетариата".

Вступая, Гелий указал в анкете об отце - "служащий народу". Так всегда говорил отец об интеллегенции - однако всего за день до того сам Вождь в одной речи сказал "служащий всему народу класс пролетариат". Писарь в ячейке счел строку анкеты за красивую фразу, и вписал как привычно. Гелий заметил это, лишь когда получил билет - но поправлять не стал, считая даже более почетным.

-Пролетарии без испытательного срока вступают, интеллегентам же полгода положено - сказал часовой - нехорошо получилось, будто ты примазался. Может, и наш ты - а все нехорошо.

-Как из похода вернемся, как раз срок пройдет - твердо сказал Гелий - все выйдет правильно.

-Ну, смотри - заметил часовой - получается, мы с тобой в один почти день "соколами" стали. Я чуть не срезался - на вопросе, почему Союз Коммунистической молодежи, а не Коммунистический союз молодежи, как раз тогда дискуссия об этом была. Я по простоте и ответил, что звучит красиво и гордо - сокомол, "соколы", а не какая-то комса. А оказалось, как председатель наш объяснил - коммунистический союз для всех, кому коммунизм цель конечная; а если нет и не может быть у нас целей других - что же тогда, всех по возрасту годных писать? А вот если "соколы", то это уже наши - кто за партию и революцию уже сейчас хоть на смерть. А товарищу комиссару ты все же про ошибку в билете скажи - а то выйдет, что ты от партии тайну имеешь.

Он затянулся последний раз, и огляделся - ища, куда бросить окурок. В сарае все же не стал, повернулся, и вышел наружу. Гелий достал тетрадь, но пока не писал ничего, задумавшись над словами Павла. К тому же, трудно было решиться вырвать из тетради даже чистый один лист.

-Я - "сокол" - произнес он про себя - а комиссару скажу. Он поймет.

Павел не возвращался. Гелий опустил глаза и перелистнул тетрадь. Нацелился было на лист, следующий за исписанным - и стал писать прямо на нем, решив вырвать после.

-Отец, я жив и здоров. Мы идем, добывая хлеб для голодающих. Вчера был бой, один наш товарищ геройски погиб - но мы победили. Если бы ты знал, какие люди сидят сейчас рядом со мной у походного костра - как герои из романа Гонгури. Мы с радостью пойдем на фронт - добивать последнего врага. Я вернусь - после победы, теперь уже близкой, потому что с такими товарищами нельзя не победить. Жаль только времени, потраченного на войну со всякой сволочью - времени, отнятого от постройки светлого будущего, как в том романе. Но это ничего - тем быстрее мы пойдем вперед, когда враг будет разбит окончательно. Уже скоро я вернусь - перед тем, как ехать на какую-нибудь великую стройку, куда пошлет нас партия.

Он хотел вспомнить, что еще говорил Итин - потому что эти слова стали теперь и его мыслью, его верой. Еле слышный шорох заставил его отвлечься - это наружу открылась дверь. Решив, что это возвращается Павел, Гелий поднял глаза.

В дверях стоял чужой. Весь в каком-то зелено-пятнистом, лохматом. Даже лицо было замотано чем-то, чтобы не белело в темноте - виднелись только глаза в щели под низко надвинутым стальным шлемом с маскировочной сеткой. Нацелив автомат - с длинным изогнутым магазином внизу, и штыком на конце ствола - штык был не привычный четырехгранный, а клинком. Гелий глядел в остолбенении, а чужак быстро запустил руку в висящую на боку сумку такого же зелено-пятнистого цвета, достал какой-то тускло блеснувший предмет, похожий на обычную бутылку, пальцами ловко что-то с ним сделал - и бросил в глубину сарая, где в сене спали товарищи.

Ослепительно полыхнуло, хлестнув светом по глазам. Ударило обжигающим жаром. Гелий зажмурился - всего на миг. Когда же он открыл глаза - чужака нигде не было, зато совсем рядом стеной бушевало пламя.

Гелий завозился с мешком - потеряв пару мгновений, чтобы сунуть тетрадь. Схватив мешок, хотел взять винтовку - но пламя уже отрезало путь. Гелий сделал шаг назад - и вывалился наружу, спиной распахнув дверь. Пламя вырвалось вслед за ним, сарай пылал уже со всех сторон - и кто-то страшно кричал внутри, но слов нельзя было разобрать. Гелий повернулся - и оказался лицом к лицу с чужаком, тем самым, или уже другим. Гелий хотел было броситься в сторону - но чужак взмахнул прикладом, и Гелий полетел с ног; в следующий миг он уже лежал лицом в землю - чувствуя, как ему крутят за спину и вяжут руки, быстро и умело. Затем его схватили - и потащили в темноту.

Враги напали перед самым рассветом. Часовые погибли на постах, не успев поднять тревогу. Разбуженный стрельбой, товарищ Итин выбежал из дома с маузером в руке. Ночь разрывалась выстрелами, беспорядочно, со всех сторон - сухо щелкали винтовки, в ответ раздавались короткие автоматные очереди, по уставу на два-три патрона, идущие точно в цель. И это было очень плохо, потому что прошедшие фронт бойцы, даже застигнутые врасплох, должны были собираться вместе, организуя рубежи и очаги обороны - значит, враг уже ворвался в деревню. Сарай с сеном ярко пылал, и кто-то кричал внутри - однако из-под уже занявшейся огнем крыши вдоль улицы бил отрядный пулемет, длинными очередями, не жалея патронов. Врага нигде не было видно - и это давало надежду отбиться. Банды, каких много было на ничейной территории, не отличались упорством в бою - обычно же целью их было скорее уйти с захваченной добычей.

-За мной! - крикнул комиссар двоим полуодетым бойцам, выскочившим следом - помирать, так с музыкой! Айда, ребята - вперед!

Он хотел собрать людей и идти на помощь тем, кто отстреливался в горящем сарае. Затем - занять оборону у амбара с продуктами, не дав его захватить. Кто бы ни были, бандиты уйдут с рассветом; казалось несложным продержаться лишь остаток ночи до уже близкого утра.

-Ко мне, товарищи! - кричал Итин, наугад стреляя из маузера в мечущиеся по сторонам тени - врешь, гады, не возьмете!

В ответ из темноты летели пули. Один из бойцов вдруг упал, раскинув руки. Впереди рванула граната - и пулемет замолчал. Затем рухнула крыша, подняв к небу сноп искр. Стрельба в деревне тоже почти прекратилась - бой затихал. Второй боец куда-то исчез. Итин остался среди улицы один. Увидев у амбара людей, он бросился туда - но это оказались не его бойцы, а крестьяне; они пытались сломать замок и открыть дверь.

-Не сметь! - крикнул Итин, размахивая маузером - хлеб народный, не дам! Чего стали - ведра берите, поливайте стену, чтобы не занялось!

Выполнять приказ мужики не спешили. Они двинулись навстречу, к Итину, кто-то пытался зайти сбоку; в руках у многих были колья и топоры.

-А ну не балуй! - крикнул Итин, наводя маузер - именем революции! Кто тут хочет - во враги трудового народа?

Крестьяне остановились. В отблесках пожара было не разглядеть их лиц; все вокруг казалось черно-красным. Итин прикинул, сколько патронов осталось в обойме - если что, так хватит на всех, по крайней мере - тех, кто в первом ряду. С трех шагов - не пропадет ни один.

-Живьем! - вдруг рявкнул кто-то рядом - это главарь!

Кто-то внезапно возник из темноты за спиной, навалился, сбил с ног, придавил к земле. Затем все брызнуло и раскололось искрами от страшного удара по голове, проваливаясь в ночь.

-Товарищ Итин! Товарищ комиссар!

Голос Гелия дрожал. Только что - был костер, песни под звездным небом, мечты о прекрасном будущем. И вдруг - враги и плен. Такого быть не должно - сейчас что-то случится, и все станет по справедливости. Но рядом был сам товарищ Итин, старший и опытный - и он должен был найти какой-то выход.

-Живой я! - ответил Итин, приподнимаясь - где мы?

Было совершенно темно, пахло сыростью и гнилью, как в склепе. Они были закрыты в погребе под картошку, в поперечнике не большем трех-четырех шагов. Руки были свободны, но из карманов все забрали, поясной ремень также пропал. Итин нашел Гелия - тот лежал у стены, лицом вниз, со связанными за спиной руками.

-Я бы убежал - спешил сказать Гелий - но никак. Меня на землю бросили - сами здесь же лежат, стреляют, и наши в ответ из сарая, я боялся - от своих пулю, поверху так и свистят. Наши вдаль целились - а эти рядом совсем были. Матрос у пулемета был - я голос его слышал, сначала песню, затем ругался, потом просто кричал страшно - как он там был, не знаю: жар такой, что за двадцать шагов едва вынести можно! А когда кончилось, эти всех наших, раненых, и кто выскочить успел - штыками добивали! Как мы - собак вчера.

-Кто они? - спросил Итин - на обычную банду не похожи: уж больно напористые и умелые. Опять же, нас сюда кинули - значит, сами удрать не спешат.

-"Лешаки" - ответил Гелий - как вчера говорили: все в пятнисто-мохнатом, даже лица прикрыты - ночью в двух шагах не увидишь. Автоматы у всех, не винтовки.

-Может быть, все же банда? - произнес Итин - не должно здесь быть "лешаков": после Июль-Корани про них не слыхать. И фронт уж больно далеко.

-Я главного их мельком видел - сказал Гелий - морда вся обгорелая. Как танкист бывший.

Тут даже Итину на миг стало не по себе. Потому что, по слухам, это был самый удачливый, дерзкий, и жестокий из командиров врага. На его совести было бесчисленно бойцов революции, комиссаров, добровольцев, активистов, коммунистов и "соколов" - расстрелянных, замученных, убитых самыми жестокими способами; впрочем, офицеров старой армии, пошедших на службу народу, он также не щадил. Иногда его считали фигурой, вымышленной врагом - чтобы разом списать на него собственные злодеяния. Никто не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть - потому что еще никто из попавших к нему не возвращался живым.

-Убежим - ободряюще сказал Итин, освободив наконец юного товарища от пут - давай, поэт, глянем, как легче отсюда выбираться. А там - как выйдет.

Они тщательно обследовали свою тюрьму. Но доски, хотя и подгнившие, были еще прочны, и без инструмента Гелий с Итиным лишь в кровь ободрали ногти, пытаясь пробиться наружу голыми руками. В щели под дверью показался тусклый утренний свет; в любую минуту за ними могли прийти.

-Раз нас сразу в расход не вывели, значит, допрашивать будут - сказал Итин, присев на земляной пол - так ты молчи, что бы с тобой ни делали, и что бы ни обещали. Не соглашайся - ни на что. Даже если сам не спасешься - товарищей за собой не тяни. Потому как любые сведения, даже самая мелочь - может после стать нашей кровью. И - духом не падай. Может, еще случай будет - я пять раз бежал, два раза с ссылки, два с этапа, и один - с самой каторги Карской. Ты лишь зорче смотри, и чуть слабину увидишь - не зевай.

-Нас пытать и бить будут? - спросил Гелий - как барабанщика, в цепи закуют?

В голосе его звучало любопытство. Происходящее все еще казалось ему приключением - которое следует запомнить и пережить, чтобы после вспоминая, не пропустить ничего.

-Башни и цепей в походно-полевых условиях не будет - ответил Итин - в завершение нас просто выведут и пустят в расход. Так же, как мы их, будь наш верх. А до того шомполами - запросто могут, или железом каленым, так же как мы - контрреволюционных заговорщиков. "Сиреневые" прежде очень бить любили - и кулаками, и ногами, и дубинкой резиновой, в зубы, под ребра, по хребту. Но ты все равно - молчи. Потому что жить предателем - куда как хуже.

-Нас в без вести пропавшие запишут? - спросил Гелий, все еще будто не веря - и никто не вспомнит, что мы были?

-Не забудут - ответил Итин - пусть не нас персонально, но всех, кто за революцию. А значит - и тебя, и меня. Ты себя не жалей - потому как, все беды от жалости. Трусость - это жалость к себе, жадность - жалость к своей мошне, а предательство - оно или от того, или от другого. Верно вчера было сказано, что на войне жизнь своя - как барахло лишнее: сегодня есть - хорошо, завтра нету - что делать. Главное - чтобы стыдно не было; ну а чему быть, того не миновать.

Они помолчали немного, сидя на голой земле напротив друг друга, перед запертой дверью. В мыслях возникали планы побега - тотчас же рассеивающиеся, как дым. Стены были крепки, выйти не удавалось. Торопиться было уже некуда.

-Нас не будет, а коммунизм останется - сказал Итин - построят скоро дворец Свободы, где на стене памятной - будут имена, кто за революцию погиб. Чтобы - помнили вечно, не забыли никогда. И наши имена - тоже. Потомки наши, через века, будут читать - и славе нашей завидовать, счастью нашему - в великое время жить.

Свет сквозь щели стал ярче - наверное, солнце уже взошло. Сейчас за ними должны были прийти.

-Оружия нет - сказал Итин - даже палки, или камня. Лучше уж так - чем как барану...

-Есть! - вдруг выкрикнул Гелий - есть оружие, товарищ комиссар!

Этот маленький, похожий на игрушку револьверчик с перламутровой рукояткой подарил Гелию сам Итин; револьвер был взят у какого-то студента на базаре в уездном городе, во время облавы на контрреволюционные элементы. Подражая литературному сыщику барону фон Дорну, Гелий носил револьвер примотанным шнурком к ноге под штаниной, все мечтая научиться выхватывать его так же молниеносно как тот сыщик, поражая своих противников. Заряженный на все шесть патронов, револьвер оказался на месте - враги его не нашли.

-У тебя такой красавец, а мы духом упали? - повеселел Итин - ну-ка дай сюда, поэт!

Сразу стало легче. Мысли уступили место событиям; появилась надежда. Ушла беспомощность перед врагом - их могли убить, но теперь и они могли ответить тем же. А может быть, и уйти - если очень повезет.

-Как дверь откроют, сразу пулю в того, кто на пороге - и скорее выскакиваем, пока не опомнятся. А там - как получится.