Столичный доктор. 1-8

Глава 1

Алексей Вязовский, Сергей Линник

Столичный доктор

Столичный доктор 1

«…а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша…». Я попытался перелистнуть страницу, но рука соскользнула с Библии, больно ударилась о прикроватный держатель. Это повлекло за собой падение телефона на пол, неприятный звук хрустящего стекла. Пипец котенку. Новый смартфон вдребезги. Я попытался повернуть голову, посмотреть вниз, но, увы, после такого усилия в глазах потемнело, в груди привычно сдавило.

БАС. Боковой амиотрофический склероз. Его еще нежно зовут басиком. Болезнь, которая гарантированно ведет меня в могилу уже полтора года. Шанс подхватить — два случая на сто тысяч. Какова ирония судьбы, а? Ты можешь быть мускулистым, накачанным физкультурником, любителем ЗОЖ, не принимать и не злоупотреблять, но однажды ты почувствуешь одышку при подъеме по лестнице, которую раньше преодолевал чуть не через ступеньку. Затем обращаешь внимание на странные онемения и подергивания. И поначалу списываешь на усталость, недостаток кальция и магнитные бури. Но ерунда эта не прекращается, а витамины не помогают. И из рук всё валится. Ты идешь к знакомому врачу, сдаешь анализы и… ничего. Никто не может поставить диагноз, от которого надо плясать. Вернее, диагнозов много, а вот толку от лечения никакого. А ты уже не можешь выстоять у стола операцию, и поначалу тебя сдвигают на крючки, потом подменяют, потом… Медику больничный получить — проще некуда. Ну и продлеваешь, и продлеваешь. Но легче не становится.

И только через несколько месяцев впервые звучат эти страшные три слова. А потом остальные предположения тают в небытие вместе с мышечным тонусом. Зато кто-то рассказывает, что не так всё плохо, у вас необратимо разрушаются клетки, передающие моторные нервные импульсы, но течение заболевания дает надежду на длительный период… Но как раз это не работает, и уже следующий специалист, исповедующий принцип не скрывать от пациента правду, начинает разговор с заявления, что осталось мало. И дальше на тебя обрушивают статистику, которую ты и сам смутно помнишь по учебе в универе. Средняя продолжительность жизни больных с таким диагнозом — года три. Только каждый пятнадцатый живет дольше пяти лет. А что вы так побледнели? Вон Стивен Хокинг с БАС прожил целый полтинник и в конце даже развелся и женился на сиделке. Не надо отчаиваться! Вот, выпейте успокаивающего.

Помню, любил начинающим алкашам рассказывать про цирроз. И описывал это как состояние, когда вечером засыпаешь с твердой уверенностью, что хуже уже некуда, а утром понимаешь, что вчера еще ничего так было. Вот и у меня то же самое, только без бухла.

— Мяу!

Я все-таки смог повернуть голову, обнаружил сидящего рядом с кроватью Барсика. Хотел дать другое имя черному мейн-куну после диагноза, уж больно кличка напоминала про болезнь, но котик уже привык к своему имени, напрягать животное не стал.

— Погоди, сейчас придет Рита, покормит тебя. — Я говорил тихим, успокаивающим голосом, но Барсик продолжал негодующе урчать.

На самом деле громко я уже и не мог говорить. Сначала у тебя начинают подергиваться мышцы по всему телу. Потом добавляются спазмы и судороги. Нейроны отмирают, возникают проблемы с глотанием. Текут слюни, как у новорожденного. Растет тотальная слабость по всему телу, ты уже не можешь ходить — пересаживаешься в инвалидное кресло. Мне повезло: ученики купили супернавороченную модель с поддержкой головы, мотором для езды. Мое кресло даже могло спускаться по ступенькам. Прямо как у Стивена Хокинга, чью фотографию я повесил в кабинете. Вроде мотивация. Ученый-то после того, как заболел, сделал десятки открытий, написал сотни научных статей, кучу книг. Вот и я смогу.

Не смог. У меня подтвердили быстропрогрессирующий БАС. От двух до трех лет. Вряд ли больше. Лечащий врач так и сказал: «Вам, Федор Александрович, уже можно писать завещание. Лечения не существует».

Я сам просил его не церемониться со мной. Как писал кто-то из поэтов: «Лучше горькая, но правда, чем приятная, да ложь». И вот тебе говорят все как есть, глаза не отводят, дают ознакомиться с протоколом лечения. Точнее, протоколом паллиативной помощи. Ибо сначала отказывают двигательные функции, потом — речь, наконец, дыхание. Можно довольно долго просуществовать на ИВЛ, если, конечно, тебя не убьет госпитальная пневмония или какой-нибудь сепсис, но конец всегда один. Ты умираешь, задыхаясь. Во сне или…

— Мяу! — Голодный кот скачком взобрался на кровать.

— Жди сиделку! — попытался успокоить я пушистого. Но какое там… Мейн-кун смело пошел по телу вверх. Семь разожравшихся килограммов.

— Нет, Барсик, назад!

Я попробовал согнать животное с себя, но как назло накатил новый приступ слабости, Библия вслед за телефоном полетела вниз. Кот добрался до грудной клетки, замер.

— Хр…

— Мяу!

— Хрр! — Я еще раз попробовал выгнать животное с себя, но воздуха совсем не хватало, в глазах появилась чернота. Последнее, что запомнил, как Барсик — милый друг — лижет мне лицо.

* * *

Очнулся я от какой-то влаги на щеках и подбородке. Кто-то усиленно лизал мне лицо, и я первым делом подумал на кота. Не убил! Я жив! Нет, каков же паскудник!

Глаза удалось открыть со второго раза, и… я не узнал Барсика. Обычный черный кот породы двортерьер с голубыми глазами и белой отметиной на лбу.

— Ты кто такой?

В ответ мне досталась новая порция облизывания, которая, впрочем, быстро закончилась: мурлыке занятие наскучило, и он спрыгнул с кровати. Я попытался повернуть голову, и… мне это вполне удалось. Я находился в маленькой светлой комнатке с небольшим окошком. В него билась незадачливая муха. На волю хотела. В помещении была кровать, на которой я лежал, рядом стояла массивная тумбочка со стулом, сундук.

Пейзаж был совершенно незнакомым, более того, вся мебель выглядела непривычной, старинной. Так, у стула изогнуты ножки и спинка (прямо как в фильме по Ильфу и Петрову), на сундуке я заметил резьбу в форме китайского дракона.

Я попытался сесть, и меня в районе чуть выше копчика пронзила резкая боль. Тоже непривычная. Совсем не басовская. Я поднес к глазам руки и остолбенел. Длинные худые пальцы, тонкие ручки, через кожу просвечивают кости. Не мои! Во рту сушило, и я вдруг ощутил легкую волну озноба.

Происходящее воспринималось как сон. Какие коты, сундуки и прочий антиквариат? Что там говорят об истинных галлюцинациях у больных БАС?

Так. Что-то тут творится непонятное. Сесть я не могу, а что могу? Например, дотянуться до тумбочки. На ней стояло несколько расписных портретов-миниатюр, лежала кипа газет. Поверх — знакомая мне Библия, но в другой, синей обложке. Ну хоть какой-то якорь в этом странном новом мире.

Я подхватил книгу, открыл по закладке. «…а если Христосъ не воскресъ, то и проповѣдь наша тщетна, тщетна и вѣра ваша…» (1-е послание Коринфянам, 15-й стих). Стих знакомый, но почему с ятями? Не моя книга!

Я отложил Библию, поднял первую газету. «Московские ведомости», 19 октября 1894 года. Листок задрожал в руке. «За напечатанiе объявленiя въ первомъ разделе каждая строчка стоiт 16 копеек…». Глаза выхватывали все подряд, взгляд метался от рубрики к рубрике, игнорируя яти, фиты… «Государь Император страдает от одышки, усилившейся из-за воспаления легкого…», «Дело майора Дрейфуса и рост напряженности между Францией и Германией», «Начальство Московского учебного округа объявляет конкурс на занятие должности младшего учителя русского языка Московской губернской гимназии»… Газета летит на пол, я хватаю следующую. Все за 1894 год.

В тот момент, когда я дошел до ощупывания себя (длинные волосы, маленькие усы с бородкой, не очень тщательно выбритые щеки), в соседней комнате раздалось позвякивание, шарканье. Дверь открылась, голубоглазый мурзик рванул на выход.

— Ах ты бесовское отродье! — выругался пожилой лысый мужчина в сюртуке с надорванным правым рукавом.

В руках он держал поднос с тарелками, из правой ноздри свисала сопля — вот сейчас в чашку и ухнет. Прямо как сын Манилова у Гоголя, который будущий посланник. Меня аж передернуло всего, до повторной боли в крестце.

Мужик прошаркал к столу, бухнул поднос на столешницу:

— Стало быть, проснулись уже, Евгений Александрович? Я окошко открою?

Не спрашивая разрешения, мучитель распахнул створки, пустил в комнату холодный воздух. Да, октябрь. В небе — серая московская муть, мелкий, противный дождик.

— Зима-то близенько! — Мужик пригладил длинные седые бакенбарды. — Как жить-то будем? Дровишки надо купить, печника позвать трубы почистить. Это рублев десять будет! А то и больше. А мы еще три рубля должны мяснику, да прачке рупь. А за квартиру как платить?

Лысый выжидающе на меня посмотрел. И что отвечать? Цены-то дореволюционные. Что вкупе с газетами за 1894 года как бы намекает… Ответ мне неизвестен. Может, у меня под подушкой миллион лежит, я там не проверял пока. Свернем с опасной темы.

— Закрой окно, холодно!

Надо было что-то говорить, и лучше всего про погоду.

— Смотри, какой мерзкий дождь.

— Дохтур сказал, что вам нужон свежий воздух! — возразил мужик, но окно закрыл.

— А что он еще сказал?

— А вы, стало быть, не помните? Питание вам нужно хорошее, мясное. А с каких, спрашивается, доходов? Из университета-то вас прогнали, не побоялись-то Бога! А Прохор, паршивец, денег поместных не шлет, отговаривается скудостью. Поехать бы к нему, да разобраться, в чем дело. Батогов дать.

В этом месте я невольно скривился, и лысый это быстро просек.

— Хотя по нынешним временам-то сечь запретили дураков. Оне же граждане! — Сопля все-таки упала из носа.

— Кузьма! Кузьма, етить твою налево! — В комнату ворвалась мощная баба в сером платье в пол и телогрейке поверх. Волосы у нее были убраны под капор, лицо было мясистым, красным, но глаза смотрели весело, даже можно сказать, игриво. — Ты чего не подал барину его кресло? Доброго утречка, Евгений Александрович! Как спалось?

— Все слава Богу, — на автомате ответил я, глядя в красный угол. А икон-то с лампадкой я и не заметил сразу!

— Спина болит?

— Болит, — вздохнул я.

Стало быть, меня «нового» зовут Евгений Александрович.

— Позову сегодня доктора Зингера. Пущай еще разок вас посмотрит.

Кузьма, подволакивая правую ногу, ушел, женщина присела ко мне на край кровати. Потрогала холодной рукой лоб.

— Горячий!

— Это вы с улицы…

— Ну, может быть. Предупреждаю сразу: не дам вам ипохондрить. Прочь тоску!

— Марья Сергевна, — в комнату вернулся Кузьма с уткой в руках, — барину облегчиться бы надо.

— Ой, да! Извините, Евгений Александрович, совсем я опошлилась, неделикатно-то как…

Этот хоровод вокруг меня отдавал какой-то странной цыганщиной. Я затаился и даже смог сделать все дела в девайс, принесенный Кузьмой. Сто лет пройдет, а ничего в санитарном деле не поменяется.

Сразу после утреннего туалета лысый дал мне умыться в тазике, поднес расписное полотенце. Потом притащил в комнату кресло на колесах, помог одеться в халат, пересесть. Все тело ниже пояса я практически не ощущал, то и дело в спину вонзались болезненные прострелы. Оставалось только стиснуть зубы и терпеть. БАС хорошо выдрессировал меня.

Завтрак не произвел особого впечатления. Овсяная каша на воде, кусок серого хлеба с капелькой сливочного масла. Жидкий чай десятой заварки. Вдобавок Кузьма стоял над плечом, хлюпая носом. Типа прислуживал.

Однако аппетит был, смел еду я быстро.

— Ну вот и славно, тепереча одену вас, и выйдем погулять на улицу. — Кузьма споро прибрал со стола. — Ах да, дурья моя башка! — Лысый шлепнул себя по морщинистому лбу. — Студент ваш захаживал вчерась. Вы уже спали… Как его бишь… Славка Антонов! Листовку занес.

Кузьма покопался, достал из кармана свернутый лист, на котором рукописным текстом был написан заголовок:

«Спасем доцента Баталова!»

Дальше тоже шел призыв, написанный от руки: «Студенческий комитет Университета объявляет кампанию по сбору средств на лечение доцента Баталова. Евгений Александрович проработал в нашем университете шесть лет…»

В трех абзацах неведомый мне воззватель описывал трагическую историю доцента, который не вовремя зашел в кабинет к профессору Таллю, в тот самый момент, когда последний пересчитывал крупную сумму, что ему выдали в университетской кассе на научные исследования. Эти деньги заинтересовали отчисленного студента Гришечкина, который сразу за Баталовым ворвался внутрь и потребовал под угрозой пистолета отдать ему деньги.

Профессор в грубой форме отказался, и оскорбленный, да еще нетрезвый Гришечкин начал стрелять. Две пули попали в голову Таллю, но так как стрелял студент из велодога, то выстрелы не оказались смертельными. Обе пули не

«…теперь Евгений Александрович не может ходить, а после позорного увольнения из университета перед ним и его семейством разверзлась финансовая пропасть». В студенте, что составлял листовку, пропал большой литератор. Я вопросительно посмотрел на Кузьму:

— Что за семейство? — ткнул пальцем в строки в конце воззвания.

— Это, стало быть, нынче только я, — хмыкнул лысый, потом погрустнел. — Студентики-то про вашу размолвку с Ольгой не знают.

— Размолвка?

Кузьма покряхтел, подергал себя за бакенбарды:

— Это я про разрыв вашей, стало быть, помолвки.

— Вот язык твой поганый! — В комнату внезапно вошла Марья Как-ее-там.

Женщина набросилась на Кузьму и начала его чихвостить в хвост и гриву за то, что лысый смеет портить мое настроение, изводить меня плохими воспоминаниями. Из этой ставшей взаимной ругани я уяснил для себя еще несколько моментов. Боевая дама — домовладелица, у которой Баталов снимает три комнаты вот уже пять лет. Кузьма — мой слуга, которого я привез с собой из имения уже десять годков тому назад. Некая Ольга недостойна моего мизинца, и гореть ей в аду. Раз есть имение, значит, я дворянин?

Внезапно всю эту ругань прервал громкий перезвон церковных колоколов, который больше напоминал набат. Кузьма и Марья резко замолчали, испуганно переглянулись. Потом слуга размашисто перекрестился.

— Стало быть, преставился царь-то наш, иначе звонить бы по всей Москве не стали.

Мой взгляд зацепил утреннюю газету. И передовицу о печальном состоянии здоровья Александра III.

* * *

Домохозяйка со слугой мигом испарились — побежали на улицу узнавать новости, а я, с трудом освоившись с поручнями колес, подъехал к окну. Дождь уже закончился, даже выглянуло из-за туч солнышко, но ненадолго, почти сразу умотало обратно. Ненавижу такую погоду, ни рыба ни мясо…

Находился я на третьем этаже каменного дома, внизу кипела городская жизнь: ехали по мостовой пролетки, шли пешеходы. Все сплошь в старомодной одежде — сюртуках, шинелях, крестьяне носили что-то вроде армяков. Ни одного москвича без головного убора! Женщины — в шляпках, многие еще и в вуалетках. На мужчинах — кепки, котелки… Кино натуральное.

На перекрестке я увидел настоящего городового, усатого, с шашкой-селедкой на боку. Делал он примерно ничего: прохаживался туда-сюда, покрикивая на бегающих пацанов. Удивленно глядел на церковную колокольню, подкручивая ус.

На всякий случай я себя ущипнул. Конечно, бывает и сложный бред, с болевыми синдромами, галлюцинациями… Но явно не в этом случае. Приоткрыл окошко, принюхался. Пахло дождем и… говном. Точнее, навозом, что производили десятки лошадок, едущих по улице. Судя по оживленному движению, я, очевидно, нахожусь где-то в центре Москвы. Но где? Надо бы очень аккуратно разузнать.

Пока я размышлял над своей печалью, набат усилился, движение на улице остановилось. Люди начали сбиваться в кучки, женщины вытащили платочки. Городовой, придерживая шашку, куда-то убежал, на перекрестке случился натуральный затор: конке преградила путь большая телега. Раньше такие называли ломовыми.

Я закрыл окно, задумался. Это стопроцентное прошлое. Царская Россия, конец девятнадцатого века. Лучше не придумаешь! Дальше — Русско-японская война, революция пятого года, Первая мировая, революции семнадцатого, Гражданская война, тиф, голод… Один беспросветный ужас для простого человека. Да и непростых за все это время выпилят столько, что волосы шевелятся. Впрочем, до всего этого надо еще дожить.

Внизу хлопали двери. Я потрогал свои ноги, резко ударил по коленям. Чувствительность явно снижена, но она есть! Значит, у нас тут, скорее всего, компрессионный перелом позвонков и сдавление. Или какое-то смещение. Хотя последнее вряд ли. Но это восстанавливается. Это я знаю точно, все-таки закончил медицинский факультет с красным дипломом. Аксоны могут вырастать заново, Дикуль не даст соврать.

Ладно, это все позже, это все ждет. Я навалился на колеса, хоть и через боль, но смог проехать в соседнее помещение. Это был классический кабинет ученого, с большим столом, креслом, шкафами, забитыми книгами. На стене висел портрет бородатого мужчины. Вестимо дело, картина любому медику знакома. Кто ж не знает Сергея Петровича Боткина? Самый распоследний троечник уверенно расскажет, что это тот самый основоположник, который гепатит А изобрел. Круче него только Пирогов, да и то местами.

Я подкатил к столу, открыл ящики. Паспорт, диплом, аттестат, рекомендательные письма… Евгению Александровичу Баталову было тридцать один год. Уроженец Тамбовской губернии, из имения Знаменское. Дворянин, православный. Образование домашнее, затем — московская губернская гимназия. Полный курс.

В двадцать лет поступил в Московский императорский университет на медицинский факультет. Окончил блестяще, высшие отметки по всем дисциплинам. Остался на преподавательской работе, вел научную деятельность. Судя по статьям, Баталов занимался патологоанатомическим направлением, а также топографической анатомией в куче с оперативной хирургией. После того как Пирогов придумал резать замороженные трупы, чтобы органы не смещались, это стало весьма популярным делом. Причем делал это доцент публично, в московских клиниках, об этом свидетельствовали многочисленные черно-белые фотокарточки, размещенные в специальной папке. Все участники в обычной одежде, никаких белых халатов, шапочек и повязок на лицах.

Библиотека была представлена медицинскими изданиями, анатомическими атласами и справочниками. Впрочем, была и классика: Толстой, Пушкин… Впрочем, какой Толстой классик? Хотя основное вроде уже написал.

Я убрал документы в стол, задумался. В ящиках была пачка писем, явно корреспонденция с родственниками. Надо бы все изучить, чтобы понять насчет новой семьи.

Я попробовал слово «семья» на вкус. В моей прошлой жизни жена, как только узнала о БАС, почти сразу ушла. Родители к этому времени успели умереть, детей у меня не было. Просто не успел. Болезнь сделала меня одиночкой-затворником. Только студенты и коллеги иногда навещали. Какая ирония, да? И там, и здесь МГУ, медицинский факультет. И специализация почти одинаковая.

Там я занимался полостной хирургией, слыл универсалом… Я горько засмеялся. Как же, король операционной, под Стиви Рэй Воэна первый разрез всегда делал… Эстет, блин. Подамся в фармакологию, не напрасно же почти три года медпредставителем впахивал, презентации готовил, статьи в «Ланцете» читал, пытался понять эту кухню. Вот сейчас вспомню технологический цикл производства пенициллина вместе с силденафилом, и можно ехать на верфи, стометровую яхту заказывать.

Наконец, звон колоколов на улице прекратился, воцарилась странная тишина. Я опять подъехал к окну. По проезжей части шел крестный ход — православные несли хоругви, кресты… Людей в черном прилично так прибавилось.

Интересно, почему все-таки на стене у Баталова висит не Павлов, не почивший царь-батюшка, а Боткин-старший? Может, он был учителем у доцента?

— А, вот вы где! — В кабинет

— Прогресс, — покивал я. — Ну, что там с царем?

— Помер, — вздохнул слуга. — В Ливадии. Это же где такое место-то?

— В Крыму, — буркнул я, задумавшись. И вовсе не об Александре III, а о том, «где деньги, Зин?». В ящиках стола наличность отсутствовала. Кошелька я тоже не обнаружил. — Кузьма, а куда ты дел деньги?

— Не трогал я вашего Ломоносова! — Слуга испугался и даже отступил обратно к двери.

— Какого Ломоносова? — удивился я.

— Ентого. — Кузьма ткнул пальцем в бюст Михаила Васильевича на столе. Массивный такой, сантиметров сорок высотой. Это, значит, там у Баталова заначка? Похоже на секретный сейф.

— Не пугайся, Кузьма, сам же говорил, что долги у нас. Надо разобраться.

Да и студенты пишут про финансовую пропасть. Или это Баталов им жаловался? Мне очень захотелось взглянуть на себя нового.

— Вот что, принеси-ка мне зеркало.

Слуга облегченно вздохнул, мигом испарился, а я подъехал к бюсту, потрогал его. Стоит словно влитой. Я, морщась от боли в пояснице, заглянул под стол. А, точно, вмурованный! Вон и массивные шляпки болтов видны. А гайки, стало быть, там, внутри. Я еще раз потрогал бюст, погладил Михаила Васильевича по голове. Умнейший человек, уникум. Только вот как открыть этот сейф?

Глава 2

С сейфом я возился долго. Уже успел пришаркать Кузьма, принести зеркало. Ничего необычного я там не увидел. Мужчина лет тридцати, с голубыми глазами, густыми черными волосами, тонкими нервическими губами. Усики были еще туда-сюда, а вот борода ужасала. Росла она какими-то рваными клочьями, выглядело все это очень отвратительно. Надо сбривать, сто процентов.

А что я сижу здесь? А вдруг это кино скоро кончится, и я вернусь в свою кровать, продолжать умирать? Пора набираться впечатлений, а то так и останется в памяти рваный рукав и не очень хорошая копия известной картины.

— Кузьма, ты вот что, — задумался я. — Найми пролетку, хочу прокатиться по городу.

— Евгений Александрович! — заголосил слуга. — Ну куда ехать-то больному да немощному?!

— Не перечь мне! — пристукнул я рукой по столу, чем слегка напугал Кузьму. — Хочу развеяться. Ясно тебе?

— Ясно. Уж какой вы стали суровый… А на какие шиши-то ехать? Да и куда?

— По центру прокатимся. Неужели у тебя совсем денег не осталось?

Я испытующе посмотрел на слугу. Тот отвел глаза.

— Есть пара рублишек. Но они на еду!

— Как-нибудь проживем, не беспокойся.

Кузьма ушел, а я все-таки смог вскрыть сейф. Срабатывал он от двойного нажатия на глаза Михаила Васильевича, после чего голова Ломоносова откидывалась и внутри открывалась небольшая ниша. Я пошарил там рукой. Пусто. А нет… есть что-то. Листок бумаги. Я достал его, развернул:

«Chérie Евгений!

Я пишу тебе с тяжелым сердцем, чтобы сообщить о своем решении. С тех пор как мы встретились, я нашла в тебе друга, опору и даже любовь. Но сейчас, когда наши пути начинают расходиться, я понимаю, что время пришло.

Мы оба понимаем, что в нашей жизни грядут перемены (увы, увы, tout cela est très triste…), и мы должны быть готовы к ним. Я знаю, в каком ты сейчас положении, и это делает наше расставание еще труднее. Мне жаль, что все так складывается! Но я знаю, что мы оба будем сильнее благодаря этому опыту.

Ты знаешь, что моя жизнь принадлежит искусству, у меня есть договор с театром, и я вынуждена ездить на гастроли. Директор ведет себя ужасно, тащит везде эту кокотку Жанель. Так что…

Я очень благодарю тебя за то время, которое мы провели вместе, за смех и слезы, за радость и печаль. Ты был моей опорой и моей радостью, и я никогда тебя не забуду!

Ольга.

P.S. Ах да! Вынуждена взять двести рублей, что лежат в тайнике. Прости! Они мне сейчас нужнее, отдам как только смогу!»

Я перечитал письмо, даже зачем-то понюхал его. Пахло цветочными духами. Почерк был быстрый, летящий. Кое-где были посажены небольшие кляксы.

Эх, Ольга, Ольга… Мне даже стало обидно за Евгения. Выбрал себе такую ветреную особу, которая сбежала, как только с возлюбленным случилась беда. Да еще и обворовала его, судя по постскриптуму.

Я засунул «письмо Татьяны» обратно в сейф, закрыл Ломоносову голову. Внутри меня грызла какая-то обида. Вроде бы занял чужое тело, совсем слегка увидел постороннюю жизнь, а уж примеряю ее на себя, раздражаюсь и злюсь. Что бы я тот, будущий, сделал с этой Ольгой? Как бы повел себя? Воровка сама на себя написала показания в полицию. Отдать письмо следователям, написать заявление, или как оно тут называется, и поедет Оленька не на гастроли, а совсем в другое место.

Задумался. Нет, я так поступить не могу. А как могу? Внезапно все тело бросило в жар, резко заломили кости. Заодно напомнил о себе позвоночник такой тянущей, нетерпимой болью, что я даже застонал. Но тихо, через зубы. Странный какой-то приступ, охватывает все тело, а не только травмированную спину.

Когда пришел Кузьма и позвал одеваться, я уже думал отказаться от поездки. Только сейчас я понял, почему Баталов не хотел вставать с постели. Слабость, боль, ломота с жаром, всего трясет, будто алкаша после запоя. Ощутил себя натуральным ветхозаветным Иовом, которого мучают все болячки разом. Нет, не то чтобы я был большим христианином, который изучает всех святых по Библии, но найти утешение в Книге Книг — особенно в Екклесиасте с его знаменитой фразой «суета сует» — получилось. Такая вот религиозная психотерапия.

Но пересилить себя все-таки смог. Позволил отвезти в спальню, переодеть в белую сорочку и серый шерстяной костюм. Кузьма даже повязал мне необычный, широкий галстук. От слуги нестерпимо пахло табаком, но я стоически выдержал это нарушение личного пространства. Боль в спине немного утихла, прошла и ломота в теле.

Спуск меня красивого с третьего этажа, где была наша квартира, превратился в целую военную операцию. Позвали дворника с улицы, а еще слугу нашего соседа снизу. Втроем удалось стащить инвалидное кресло вниз и даже не уронить никого.

Предусмотрительный Кузьма нанял просторную пролетку с двумя лошадками и грустным кучером в шапке-треухе. Вроде не холодно еще, а народ уже утепляется. По ощущениям градусов шесть или восемь. Пар изо рта не идет, я даже специально подышал в воздух. Хотя утречком, когда извозчики начинают свою работу, может и минус быть.

Кузьма цыкнул на кучера, тот слез с козел, помог посадить меня в пролетку. Слуга вернул инвалидное кресло дворнику, спросил меня:

— Куда едем?

Местность узнать удалось весьма быстро. Дом, в котором я оказался волей неведомых высших сил, находился в Староконюшенном переулке.

Под вновь зарядивший дождик мы выехали на Арбат, покатили в сторону центра. На улице уже начали развешивать черные траурные ленты, на государственных зданиях приспустили имперские флаги. Тем не менее жизнь в городе не остановилась и очень себе даже кипела. Ехали извозчики, ударяясь о тротуарные столбы, катили подводы с дровами, сеном… Шли школяры в форменных фуражках, студенты и служащие с кипами книг и бумаг.

С особым интересом я разглядывал женщин. Под элегантными зонтиками, в каретах и экипажах, похоже, светские дамы, все сплошь в темных платьях, выбрались на визиты. Оно и понятно: такой повод, царь умер. Поди в гостиных и дворцах аншлаг. А вот простой народ больше у церквей толпился, крестился, не обращая внимание на дождик.

Я поразглядывал ворота Китайгородской стены, велел ехать дальше.

А сколько новых рек оказалось в Москве! Черногрязка, Чечора, Напрудная, Чарторый, Ольховец… А как вам торг на Васильевском спуске? Ряды, где торгуют рыбой, раками, даже пиявками… Пять копеек за дюжину. Я специально послал Кузьму узнать. Удивило несколько причалов на Москва-реке: с корабликов тоже торговали разной рыбой.

— Барин, сколько же можно кататься без толку? — подал свой голос намокший кучер.

Замерз, бедняга. Лошадки тоже недовольно прядают ушами.

— Умолкни, тетеря! — тут же огрызнулся Кузьма.

Слуга тревожно ощупывал свой карман с последними деньгами и напряженно поглядывал на меня: когда, мол, уже закончится это дурацкая экскурсия?

— Останови вон там. — Я увидел вывеску кабака, рядом с которым стояло двое то ли крестьян, то ли мастеровых. Шло традиционное русское «ты меня уважаешь?».

— Евгений Александрович! — встрепенулся Кузьма. — Христом молю, поедем в чистое место. Тут, не дай бог, по голове вдарят. А вы и так больной весь.

Деликатности ноль, ну да ладно, я привычный.

— Мы же не на Хитровке.

В этом месте извозчик перекрестился.

— Сбегай, купи страдальцу… — Как же называется эта древняя емкость под водку? Вспомнил: — Четверть штофа.

— Половину! — тут же сообразил кучер, повернулся ко мне, улыбнулся щербатым ртом. — Благодарствую, барин! Буду возить сколько скажете.

— Главное, не упейся и с козел не упади.

В целом город производил впечатление патриархального. Если не брать центр, большая деревня. Как только мы выехали на окраину, пошли деревянные дома с завалинками, бревенчатые мостовые, пасущиеся там и здесь козы, гуси. У колодцев толпились бабы с ведрами, сплетничали, лузгали семечки. Пару раз встретили солдат, которые куда-то шли поотрядно. Впереди ехали верховые офицеры, подмигивали молодухам.

Вернувшись в центр, мы еще покрутились по улицам и даже постояли в пробке на Тверской, главной улице города. Похоже, именитые граждане собирались в дом генерал-губернатора. На этом экскурсия закончилась. Кузьма выдал кучеру честно заработанный рубль с полтиною и отпустил восвояси.

Ни в какой ресторан мы, разумеется, не поехали — меня опять начало колотить и ломать, кидать то в жар, то в холод. Еле добрался до кровати. А там, пока слуга суетился насчет обеда, первым делом закатал рукава рубахи. После чего громко выругался: вены на сгибах были в красных точках. Я угодил в тело наркомана!

Порылся в прикроватной тумбочке. Так и есть. Шприц, жгут, большая склянка с разведенным морфием. Отлично, просто отлично! У меня наркоманская ломка. Психологической зависимости, скорее всего, нет (в своем времени я не употреблял), но что делать с физиологической? Да и как снимать боль, которая терзает поясницу?

Пришел Кузьма, принес тарелку борща, хлеб, чеснок, сметану.

— Покушайте, сразу полегчает. Хотите, я натру хлебушек чесночком, как вы любите?

Ну кто же от такого откажется? Сил пересаживаться за стол уже не было — похлебал супчика в кровати. Вкусный.

— Ну вот и славно. Даже порозовели.

Кузьма забрал салфетку, которую я закладывал за воротник, ушел по своим делам, а я стал осваивать стальное перо и чернильницу. Писать придется теперь от руки, надо изучить систему присыпок песком, промокашек.

Боль слегка ушла, ломать тоже перестало, поэтому с трудом, но добрался до стола. Что там советуют наркоманам, чтобы они могли соскочить? Ну, во-первых, детокс, капельницы. Это не про XIX век. Ладно, что еще? Работа с психотерапевтом. Кажется, доктор Фрейд сейчас в зените своей славы. Записаться ли к нему на прием? Я засмеялся. Поехать в Вену, чтобы Зигмунд Шломович пересадил меня на кокаин? Или что он там сам употребляет?

Ладно, может, дневник поможет? А кстати, хорошая идея. Заодно и выучусь писать с ятями и фитами. Вместо «и» ставим «i», яти пихаем в суффиксы и возвратные местоимения.

Я с трудом доехал в инвалидном кресле до кабинета, нашел на полках учебник русского языка академика Грота. Бог ты мой… Да тут учить и учить. Пока разглядывал правила, пришел мой самый первый знакомый в этом мире, голубоглазый мурмяу с белой отметиной на лбу.

— А и не знаю, как тебя зовут… — Я попытался погладить пушистика, но тот не дался, сел в дверях, принялся меня пристально изучать. Прямо взгляд следователя на допросе.

Закончив с учебником и усвоив основные правила, я вернулся в спальню. Позвонил в колокольчик, что обнаружился рядом с набором наркомана.

— Ну вот что трезвонить-то… — В комнате появился заспанный Кузьма. На щеке у него отпечатался след подушки. Похоже, кто-то увлекается послеобеденным сном.

— Вот что. Сходи к домохозяйке, спроси есть ли запасные двери к комнатам. Или, может, где можно снять лишнюю дверь?..

Кузьма вылупился на меня во все глаза.

— Зачем?

— Делай, что сказано!

Слуга ушел, а я задумался. Была какая-то история с Дикулем или каким-то еще цирковым артистом, который повредил спину и смог починиться, устроив себе кровать на досках под углом 30°. Только там еще были в рецепте веревки, которыми он себя привязывал подмышками, чтобы вытягивать позвонки.

Выяснять, зачем мне понадобилась дверь, пришла сама хозяйка. Марья Сергеевна развила бурную деятельность: опять трогала мой лоб, зачем-то смотрела язык. Потом принялась расспрашивать про дверь, явно подозревая что-то нехорошее с моей головой. Но после подробных объяснений успокоилась и пообещала достать мне «новую кровать». А я решил добить Кузьму, который все это время маячил за спиной местной Фрекен Бок.

— Есть место в Москве, где живут китайцы или японцы?

Слуга растерянно заморгал.

— Узкоглазые?

— Ну, можно и так сказать.

— Ну дык… в Зарядье есть китайские прачечные. Про япошек не слыхал.

— Сходи туда завтра, поспрашивай. Нужен массажист.

— Кто?

— Массажист. Человек, который руками разминает тело.

— Есть таковые дохтора? В Сандунах для чистой публики есть такие умельцы, чего-то

— Массажист — не доктор. — Я уже устал объяснять Кузьме мои намерения. Опять разгорелась боль в спине, начало потряхивать из-за ломки. — Иди, поспрашивай!

— Да на какие шиши-то? Ентот массажист денег запросит.

— Я достану денег. Просто узнай.

Сил уже совсем не было, я закрыл глаза, провалился в тяжелый сон. Снилась всякая ерунда. Я, словно Икар, пытался взлететь в небеса, но земная твердь в виде новой кровати не давала. Привязанный к двери я каждый раз грохался на нее обратно, отчего у меня дикой болью простреливала спина. Отличный сон, как говорят в народе, в руку!

Проснулся я полностью разбитым, да еще весь в поту. Рука сама тянулась к тумбочке, туда, где лежит шприц. Спасла меня Марья Сергеевна. Постучавшись, она впустила в комнату дворника с дверью и еще одного персонажа, пожилого, седого мужчину с роскошными усами а-ля Буденный. Одет он был в костюм-тройку, в руках держал трость и маленький чемоданчик.

— Здравствуйте, Евгений Александрович, здравствуйте голубчик! — Голос у седого оказался глубоким, поставленным, но сам он был неспешен, сильно сутулился. — Как ваше самочувствие? Слышал, вставать начали?

Мужчина поставил чемоданчик на тумбочку, раскрыл его. Ага, это у нас, значит, доктор. Слуховая трубка, ампулы в держателях, шприц. Который совсем не одноразовый. Я на километр к такому не подойду: кого он еще им колол? Доктору принесли водичку в тазике, он помыл руки. Ну хоть с азами санитарии знаком.

— Куда ставить-то? — Бородатый дворник продолжал держать на весу дверь.

— Да подожди ты! — отмахнулась от него Фрекен Бок местного разлива. — Евгений Александрович, я взяла смелость позвать еще раз Павла Тимофеевича, осмотреть вас. Не волнуйтесь, я, зная ваше финансовое состояние… Одним словом, я заплачу.

Доктор тем временем задрал мне рубашку, начал слушать легкие и сердце. Потом померил пульс на руке.

— Наполнение хорошее, сердце у вас, милостивый государь, работает просто отлично! Как спина?

— Болит.

— Морфин принимаете?

И вот что тут отвечать?

— Иногда.

— Ясненько. Давайте-ка я вас переверну, посмотрю спину. У вас там была большая гематома… — Повернувшись к хозяйке, пояснил: — По-простому — синяк.

Марья Сергеевна неуверенно кивнула.

— Хозяйка! Да куда ставить-то? — Дворник опер дверь об пол, вздохнул.

— Да подожди ты! Видишь, мы заняты.

Меня аккуратно перевернули на живот, пощупали спину. Основная боль была по-прежнему в районе крестца.

— Vertebrae lumbales, — перешел на латынь доктор. — Спина повреждена в результате падения на мостовую. Увы, современная медицина бессильна, у вас синдром конского хвоста, вызванный гематомой. Трудностей в мочеиспускании нет?

Мы оглянулись на домохозяйку. Она сделала вид, что разглядывает что-то в окне.

— Нет.

— Я слышал, что доктор Березкин в Питере делал операцию ламинэктомии по удалению осколков, но… хм… не все пациенты выживали.

Мы помолчали, Павел Тимофеевич еще раз помял мне спину.

— Нет, операцию делать слишком рискованно. Могу отметить, что гематома с прошлого раза уменьшилась в размерах. Это хорошие новости. Возможно, отек спадет, давление на спинной мозг снизится.

Меня перевернули обратно.

— Дорогой Евгений Александрович, позвольте поинтересоваться: зачем вам новая кровать? Марья Сергеевна поведала мне о ваших планах.

— Хочу попробовать лежать под углом, — не стал скрывать методику я. — Если позвонки сломаны, сделать ничего невозможно, но если там просто ушиб и защемление нервов, то под весом тела можно это ущемление вылечить, растягивая и укрепляя спину.

— Интересная идея, — покивал доктор. — Но и опасная. А ежели что-то пойдет не так?

— И что может быть хуже, чем сейчас?

Я пожал плечами, посмотрел на мающегося дворника.

— Голубчик, поставь дверь одним концом к спинке кровати и сходи за инструментом, надо чем-то закрепить ее, чтобы не сползла. Ах, да. Веревки захвати.

Спустя полчаса кровать имени Дикуля была сделана, и нам даже удалось с помощью веревок закрепить постельные принадлежности, матрас, да и меня, любимого. Спать с крепежом подмышками будет нелегко, но лучше так, чем подыхать от боли, накачавшись морфием. Кстати, боли в таком положении прилично так прибавилось. Пришлось стиснуть зубы и закрыть глаза — у меня полились слезы.

— Я не могу одобрить эту методу… — Павел Тимофеевич покачал головой в расстройстве. — Вы можете повредить себе еще больше. Но и запретить вам тоже не могу. Денег за визит не возьму, нет, Марья Сергеевна, даже не предлагайте!

Врач рукой остановил порыв домохозяйки. Благородный какой…

— Загляну к вам завтра, чтобы узнать, как все идет, и осмотрю спину. Советую записывать ощущения в ходе этого… хм… эксперимента.

На этом визит закончился, я принялся ждать Кузьму. А его все не было и не было. Делать было нечего, взялся, ляпая кляксы, тренироваться в рукописном тексте.

Где-то под вечер, когда я уже даже успел поделать общеукрепляющие упражнения на спину — небольшие подъемы и скручивания, — на лестнице раздался топот. После короткого стука в дверь, не дожидаясь моего разрешения, в спальню ввалились двое парней в форме, которая напоминала университетскую. Кители, фуражки… Один посетитель был огненно-рыжим, с веснушками, веселыми глазами. Другой был прямой противоположностью: высокий, с длинными сальными волосами, зачесанными за уши, бледный, весь в каких-то прыщах. Прямо Родион Раскольников.

— Господин Баталов! Мы к вам! — начал рыжий. — Ой, а что это у вас за странная кровать такая? И почему вы в веревках?

Пришлось коротко объяснять мою методику излечения, попутно выясняя имена посетителей. Сослался на то, что принял морфий, голова кружится. Рыжий оказался тем самым Славкой Антоновым, что организовывал для меня сбор средств. Высокий представился Емельяном Винокуровым. И вот он начал выпытывать у меня детали насчет спины, рвался даже осмотреть крестец. Прирожденный врач. Отказался. А вот от денег отказаться не смог. Мне их впихивали очень активно, рассказывая про участие не только медицинского факультета, но и физиков с химиками, биологов.

— Сто сорок два человека сдало! — хвастался Антонов. — Всего собрали двести одиннадцать рублей! Господин Баталов, вас очень ценят на кафедре, профессора Емельянов и Де Гирс пожертвовали по десятке каждый! Представляете?

Представляю. Цены я уже немного изучил в ходе экскурсии. Фунт картошки — полторы копейки, свеклы — три. Хлеб был очень дешев, а вот мясо и деликатесы — дорогие.

— Зато из администрации не сдал никто, — желчно произнес Винокуров. — Царские прихвостни!

— Емеля, ты что! — испугался Славка. — Не мели языком! Знаешь, сколько доносчиков на факультете…

— Плевать! — рубанул рукой «Раскольников». — С каждым посчитаемся, когда придет время!

— Господа студенты! Пожалуйста, составьте мне поименный список жертвователей, — прервал я опасно повернувший в другую сторону разговор. — Как только встану на ноги — в буквальном и переносном смысле, — я с каждым расплачусь.

Список у Антонова был. Я его бегло просмотрел и удивился тому факту,

Студенты откланялись, а я, засунув деньги в тумбочку, принялся опять ждать слугу. Уже полночь близится. Где же Кузьма?

Глава 3

Слуга пришел за полночь. Пьяный в дымину. Просто в ноль. Покачиваясь, он стоял в дверях, пытаясь что-то сказать. Выходило плохо.

— Ты где был? — начал я, отворачиваясь. Шибало от помогайкина будь здоров.

— Там, — коротко ответил Кузьма, показывая пальцам себе за спину.

— А почему так долго?

Слуга икнул, пожал плечами.

— Пил?

— Что это? — Кузьма заинтересовался моей новой кроватью, попытался сфокусировать взгляд.

— Отвечай, пил?

И зачем я веду этот дурацкий разговор? Ясно же, что напился и пьян.

— Ладно, скажи, массажиста нашел мне?

— Ик.

Сейчас упадет. А я даже помочь ему ничем не могу. Хозяйку кликнуть? Так все спят уже, третий сон смотрят.

— На… наш… Да!

Кузьма покачнулся, но удержался за притолоку.

— Когда придет?

— Завтра, после обеду. Ли Хуйян.

Слуга засмеялся, показывая руками возле своего паха мужской половой орган.

— Ладно, иди проспись…

Я тяжело вздохнул. Боль в спине меня просто изматывала. Ну и как тут заснуть? Хотел бы я быть Кузьмой. Лег и отрубился. Как там было в «Бриллиантовой руке»? «На его месте должен был быть я!» — «Напьешься — будешь!» Может, действительно выпить чего на ночь? Правда, где взять, неизвестно. Да и заменять морфий водкой или вином так себе идея.

В итоге спал ужасно. Только заснешь — укол боли, неловкий поворот в кровати, и вот уже опять таращишь глаза в потолок. Читать при свечке — глаза ломать, керосиновую лампу Кузьма куда-то уволок. Эх, лишь бы дождаться эры электричества! Ведь уже совсем на пороге.

К завтраку слуга так и не объявился — из его каморки под лестницей раздавался громкий храп. Интересно, сколько же он выпил, что его так срубило? И чего? А главное, на какие шиши? Впрочем, последний вопрос не актуальный. Кто хочет выпить, деньги всегда найдет.

Пришлось самому себя обихаживать. Переполз в инвалидное кресло, доехал до нужника. Очень порадовался, что внутри нашелся фаянсовый друг, а не просто дыра в полу. Как бы я туда сходил? Но домик у Марьи Сергеевны оказался продвинутым, так что с трудом, но все дела сделал. Хорошо бы сюда поручни привернуть, тогда совсем будет удобно.

После нужника я доехал до третьей комнаты. Это оказалось что-то вроде сплава кладовки, гардероба и кухни. Все в одном комплекте. Нашел в шкафчике немного паштета, засохшую буханку ржаного хлеба. Получились отличные бутерброды. Чем не завтрак? Чайку бы! Еще полазил по шкафам, разыскал спиртовку. Спустя четверть часа чайник с водой весело кипел, а я доставал из жестянки чай. Вот! Теперь заживем…

Кузьма очнулся к обеду. Сходил в уборную, потом ушаркал куда-то вниз. Похоже, на кухню к хозяйке, с которой мы, по всей видимости, кормились. Я скатался в «кухню», сделал крепкого чаю. Вот прям почти чифиря. Или близко к этому.

Надо сказать, Кузьма все-таки собрался, несмотря на плачевный вид, красные глаза, принес мне на подносе суп и здоровенный кусок плохо прожаренной говядины, сочившейся кровью. Явно не велл-дан и даже не мидиум-велл, но выбора особого нет. Выговаривать слуге что-то я не видел смысла — пусть сначала отойдет от похмелья, а там уж я ему задам. Единственное, что спросил, это насчет китайца. Сколько тот возьмет.

— Ужо рублишко надо будет дать, — буркнул Кузьма, припадая к спасительному чаю, что я к нему подвинул. — Ух какой ядреный! Это по какому же рецепту?

— По какому надо, — огрызнулся я.

Спина снова о себе напомнила, и тут же начался приступ ломки. Они что, вместе ходят?

«Переломавшись» и пообедав, я принялся ждать массажиста. Впрочем, процесс этот занял не очень много времени — тот появился минут через двадцать, наверное.

Ли Хуйян оказался стареньким лысым коротышкой, одетым в европейскую одежду: пальто, котелок, костюм. Говорил он почти на чистом русском, разве что не совсем четко выговаривал «р». Китаец сразу предупредил меня, что он Хуан, а не Хуйян. Так сказать, во избежание недоразумений. А по мне, так и всё равно. Лишь бы помог, а называться может как угодно.

После осмотра спины Ли предложил точечный массаж с последующим иглоукалыванием. Все необходимое для этого у него было с собой в саквояже.

— Делайте! — сквозь зубы прошипел я, уж очень болезненно Хуан ощупывал место травмы.

— Сейчас я достану масло, и плиступим.

* * *

Как ни странно, но после иглоукалывания и массажа мне стало лучше. С легкой душой я отдал за сеанс два с половиной рубля — сильно больше, чем ванговал Кузьма, но оно того стоило. Искренне поблагодарил Ли Хуана. Попытался разговорить китайца, узнать, как он попал в Россию, но все было бесполезно. Массажист уклонялся от прямых вопросов, переводил разговор то на мою странную угловую кровать, то вообще на погоду. Напоследок китаец мне посоветовал больше двигаться, чтобы кровь и лимфа расходились по телу и не застаивались. Всего он предложил провести двадцать сеансов массажа и десять процедур иглоукалывания. Считай, полтинника уже нет.

Почти сразу после Ли Хуана ко мне пришел Павел Тимофеевич. Какой-то весь растрепанный, с маленькими засохшими капельками крови на щеке.

— Ну и душок у вас на лестнице! Просто с ног шибает!

— Слуга, негодяй, напился вчера, приперся совсем никакой поздно ночью, вот приходится теперь весь день нюхать, — развел я руками.

— А вы лучше выглядите, — покивал сам себе доктор. — Порозовели.

Я рассказал Павлу Тимофеевичу про китайца.

— Как же, как же! Знаю Ли Хуана. Он переехал к нам уже давненько, лет тридцать как. Сразу после восстания тайпинов у себя на родине. Лечит всю китайскую общину в Замоскворечье.

— Сколько же ему лет? — удивился я.

— Да под семьдесят. Когда я, сударь мой, начинал свою практику, тут, на Арбате, он уже пользовал своих соплеменников.

— Хорошо выглядит для своего возраста!

— С этим не поспоришь.

Павел Тимофеевич померил мой пульс, потом температуру огромным, раритетным градусником. Посмотрел спину.

— Ох как он вас размял-то! Чудно, просто чудно!

Как оказалось, доктор принес мне новую порцию морфина, предложил не стесняться при болях и колоться. Вежливо поблагодарил. Даже отдал деньги за склянку и за визит, хотя Павел Тимофеевич поначалу отнекивался.

— У вас кровь на щеке, — под конец визита заметил я.

— Где? Тут? Справа? — Доктор достал платок, начал оттирать капли.

— Откуда кровь? —

— Да такой, что в газетах надо прописать, — завелся Павел Тимофеевич. — Нет, каков же идиот!

— Кто?

— Вызвали меня после обеда в Чистый переулок, там дом генерала Смолина. Сынок его, кадет, с друзьями приехал в отпуск. Так представляете, Евгений Александрович, какая забава у них нынче? Садится такой дуралей в кресло, запрокидывает голову. Дружки его плотно приставляют бритву к шее, дают дураку стакан с водой: пей!

— А у того кадык ходит, — сообразил я, а потом догнал про опасную бритву. Нехилые тут забавы.

— Надо выпить так, чтобы не пораниться. Тогда орел, дружки в восторге. Только вот у Смолина-младшего все не задалось… — Доктор вздохнул. — Полстакана он выпил гладко, а на второй половине его товарищ вскрыл ему горло. Как я приехал, все было уже кончено. Держал бы лезвие прямо, получил порез. А этот… как раз по сонной артерии… И ума не приложу, как можно было так бритву держать? Будто специально… Ведь при запрокидывании головы ситуационно меняется анатомия шеи. Сосудистый пучок уходит далеко назад и кнутри, к позвоночнику. — Павел Тимофеевич увлекся, начал размахивать руками, будто лекцию студентам читал. — Вперёд выходит трахея и частично глотка. Поэтому при таком положении очень редко повреждаются сонные артерии. — Доктор наклонился ко мне, вполголоса добавил: — Я ведь помню случаи самоубийств, когда резали трахею и глотку, но артерии не были повреждены…

Тут меня конкретно так проняло. Вот она, кровушка, полилась.

— Такое горе! До генерал-губернатора дело дошло, его адъютант примчался. Полиция, конечно… Дружков под арест, мать отпаивал валерьянкой… Семью очень жалко. Молодые дурни, не ценят жизнь. — Павел Тимофеевич даже промокнул глаз платком. — Ладно, что-то я расклеился. Мне пора, на днях еще зайду к вам.

* * *

Дальше потянулись тяжелые, унылые будни, наполненные болью. Уже через неделю я был готов взвыть от новой кровати и перебраться в старую. Дважды почти дошел до желания всё же уколоть морфий во время самых тяжелых ломок. Очень тяжко было. Пытался отвлечься чтением книг, газет. Проглатывал все подряд: медицинские справочники, учебники, заметки о похоронах царя.

Погребение Романову устроили торжественное, по высшему разряду. Как сообщали газеты, пять дней тело Александра III пролежало в Ливадийском дворце. Шестого ноября оно было перенесено в Большую Ливадийскую церковь, а оттуда через двое суток гроб императора отправили на борт крейсера «Память Меркурия», который после полудня доставил его в Севастополь, где уже ждал траурный поезд. Одиннадцатого ноября поезд подошел к Москве, и гроб с телом покойного императора под звон колоколов, мимо сотен стоящих на коленях москвичей привезли в Архангельский собор Кремля, а на следующий день, после непрерывных служб, снова доставили на вокзал и оттуда — в Петербург.

Вымоливший прощение после пьянки Кузьма ходил к Кремлю и был в числе видевших траурный кортеж. Москвичи искренне плакали: Александра в обществе любили и уважали. Не все, конечно, но общие настроения были понятны. Царь-миротворец, не начал ни одной войны, строил Транссиб, открывал музеи. Да, самодержец был реакционным товарищем, много чего запрещал и кучу народу отправил на каторгу, но когда у вас папу взрывают бомбой на глазах у всего Питера, трудно ожидать иного.

После Москвы траурный поезд прибыл на Николаевский вокзал. Точно так же, как и в старой столице, путь к Петропавловскому собору был переполнен коленопреклоненным народом. Как только вынесли гроб императора, погребальная процессия отправилась через Невский проспект. Двигались по заранее определенному церемониалу, причем министры шли парами вперед гроба, перед певчими и духовенством, а наследник Николай II — позади.

Больше недели газеты писали только о похоронах и ни о чем другом. Потом переключились на присягу, к которой приводили гвардейцев и прочие части, будущую коронацию. А я лежал на своей специальной кровати и думал о Ходынке. Мероприятие это закончится плохо — большое число людей пострадает в давке. С этого, собственно, и начнется несчастное воцарение Николая II. Что тут можно сделать? Как предостеречь? Вопрос.

К концу ноября появился эффект от иглоукалывания и массажей. Я смог пошевелить ступнями, слегка согнуть колени и даже немного подтянуть правую ногу к животу. Конечно, с помощью рук. Это открыло большие возможности по дополнительным упражнениям в кровати. Закачивать мышечный корсет вокруг спины стало легче. Да, сквозь боль и не могу, но тем не менее…

Прогресс отметил баней. Заставил Кузьму вновь арендовать пролетку, и мы поехали в Сандуны. Не поскупился на высший разряд, благо деньги от студентов еще были. Номерные кабинеты, бассейн, отличная парная. И чего я раньше сюда не заглядывал? Да и народа совсем нет, цены-то кусаются!

Однако не в деньгах счастье. Попарился хорошо, банщики были услужливыми, помогали везде перемещаться, позвали цирюльника — тот наконец сбрил ужасную бороду, укоротил усы и волосы на голове. Из зеркала на меня глянул молодой элегантный мужчина с усиками а-ля доктор Ватсон в исполнении Соломина. Парикмахер пытался оставить мне длинные баки, но я попросил сделать стандартные прямые виски и окантовку сзади. Под левый пробор получилось очень по-передовому: местные купцы предпочитают бороды-лопаты в стиле почившего царя, аристократия — роскошные усы, бакенбарды. Так что стал выделяться на фоне как первых, так и вторых.

В последний заход в парную ко мне все приглядывались, качали головами, кроме одного молодого красавчика прямо с усами, как у меня, небольшими, аккуратными… Он все просил поддать и поддать. Пока один старичок не пожурил любителя пара:

— Вы, господин Бунин, жар обожаете. А про нас на верхних полках все забываете. Поднимайтесь повыше, и будет вам полное удовлетворение.

Я присмотрелся к «поддавальщику». Неужели этот тот самый поэт, прозаик и будущий лауреат Нобелевки? Худенький, глаза печальные — прямо вся скорбь русской литературы.

— Господа, я в Москве проездом, — пояснил Иван Алексеевич сандуновским гуру. — Когда еще удастся попариться? Да еще с хренком…

Тут-то меня и проняло. Нет, не паром и не хреном, а возможностью познакомиться с Чеховым, Толстым, Тургеневым… Хотя стоп. Последний уже, наверное, умер. Зато живы академик Павлов, Склифосовский… Я ведь столько всего знаю в медицине, а умею еще больше! От перспектив у меня закружилась голова. В буквальном смысле. В глазах появились черные точки, и я рухнул на дощатый пол парной.

— Господа! Держите его, держите…

Очнулся уже в общем зале, мне на голову положили холодную мокрую тряпку, кто-то даже обмахивал газетой.

— Сударь мой! Ну нельзя же так! — Тот самый седой старичок, что лежал на верхней полке, укоризненно взглянул. — Ежели болеете, в парную ни ногой. Лучше мыльней ограничьтесь.

Я оглянулся. Бунина уже не было, завсегдатаи Сандунов постепенно

— А вы… — Я посмотрел на старичка.

— Статский советник Блинов Андрей Георгиевич. В отставке уже как пять лет.

— Очень приятно. Баталов Евгений Александрович, доцент Московского университета.

— Если позволите совет…

— Буду благодарен.

— Диета по Бантингу! Творит чудеса. Поставит вас на ноги за месяц. Крайний срок — за два. Хотите, расскажу, в чем суть диеты?

— Немного позже. С вашего позволения, я сначала приду в себя.

Кажется, старичок обиделся. Думал, что я буду сразу погружаться в метод этого Бантинга. Что-то про безуглеводную диету, точно не помню… Может, ожидал большего внимания? Он чиновник пятого вроде класса, высокородие. А я, наверное, восьмого, хоть и высокоблагородие. Впрочем, в бане генералов не бывает. А увижу его еще раз, поблагодарю, он ведь искренне помочь хотел. Или письмо напишу.

Когда на улице Кузьма вывозил меня к пролетке, к нам быстрым шагом подошла низенькая женщина в пуховом платке, старой шубейке, произнесла:

— Хотите, я за вас помолюсь?

Да что сегодня за день такой? Все горят желанием мне помочь. Даже не дожидаясь моего ответа, женщина бесцеремонно положила мне руку на лоб, завела:

— Господи, Иисусе Христе, видишь Ты его болезнь. Ты знаешь, как он грешен и немощен… Господи, сотвори, чтобы болезнь эта была в очищение его многих грехов. Помилуй его по воле Твоей и исцели…

— А ну-ка иди прочь! — прикрикнул на женщину Кузьма. — Ежели захотим святой молитвы, в церкву пойдем, к попу, а не к бабе-молоканке!

Женщина мигом исчезла.

— Что за молокане? — поинтересовался я.

— А я знаю? Ходят тут всякие. То бегуны, то иоанниты. Наш священник предупреждал на их счет.

— Серафим?

— Он самый.

Местный протоиерей, кстати, заходил ко мне неделей ранее. Священник церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке, Серафим. Благообразный такой, с красивой седой бородой, гривой волос. Поспрашивал меня что да как, почему не хожу (точнее, не езжу) к причастию. Кто-то уже настучал, что вполне себе передвигаюсь в инвалидном кресле. Чтобы не раскрыться, пришлось изображать из себя обиженного на жизнь больного:

— За что мне, отче, наказание такое выпало? — пожаловался я. — Бога чтил, исповедовался, старался меньше грешить…

Эта тема была привычна священнику. Первородный грех, Адам и Ева, неисповедимы пути Господни и все такое прочее. Даже до теодицеи дошел — оправдание существующего зла при всеблагом Боге. Серафим оказался продвинутым теологом, впрочем, иного от прихода в центральной части города трудно было ожидать.

Куда деваться? Дал себя убедить, «утешить». Взамен выторговал возможность пока не ходить в церковь как болящему.

* * *

— Евгений Александрович, ужас-то какой!

На входе дома меня встретила хозяйка. Марья Сергеевна мяла в руках платок, в глазах у нее стояли слезы.

— Доктор-то наш, Павел Тимофеевич, с тифом слег! Ужо его в Екатерининскую больницу свезли.

— Каким тифом? Сыпным или брюшным?

— Пятнистым. Поди чего съел не того. А как не съесть-то? — запричитала хозяйка. — К больному придешь, а денег у него нет. Так ведь суют родственники снедь всякую порченую. Яйца там или курицу.

— Если это сыпной тиф, то он от вшей… — Я задумался.

Надо было ехать в больницу. Течение сыпного тифа сейчас похоже на лотерею, может до комы дойти. Лечить нечем, так как антибиотики еще не изобрели, остается только оказывать паллиативную помощь. Умирает до половины больных. Ну хотя бы разузнаю ситуацию.

Выехать сразу не получилось. Дома меня ждал посетитель. Точнее, посетительница. Стройная женщина в темном глухом платье, без декольте и вырезов, в черной шляпке с вуалеткой. В руках она держала небольшую сумочку в виде черепахи.

Стоило мне заехать в кабинет, как посетительница встала со стула, откинула вуалетку. Да это девушка! Брюнетка, пухлые губки, большие голубые глаза, ямочки на щеках. Девушка несмело улыбнулась, протянула мне руку:

— Мы не представлены. Я — Виктория Талль, дочь профессора Талля.

— Очень приятно познакомиться. — Хорошо, что целовать руку сейчас положено только замужним дамам, делать это сидя в инвалидном кресле было бы тем еще унижением.

— Чаю? — Я подъехал к письменному столу, достал справочник по болезням. Точно, сыпной тиф имеется, но про вшей никто не знает.

— Нет, спасибо. — Виктория с удивлением посмотрела, как я копаюсь в справочниках. А глазки-то у нее припухшие. Плакала? — Я заехала сказать… одним словом… Папа просил передать вам свою библиотеку.

Девушка присела обратно на стул, достала из сумочки какую-то коробочку, тут же спрятала ее назад. Пудреница?

— Профессор умер?

— Да, на прошлой неделе.

Виктория вытащила из рукава платок, начала мять его в руках.

— Я не знал… Мне никто не сообщил… Примите мои соболезнования!

— Спасибо. Мы с мамой не хотели громких проводов. Церемония была только для членов семьи. — Вика все-таки расплакалась, промокнула глаза платком.

Я подъехал ближе, стесняясь, погладил по плечу.

— От чего умер профессор?

— После того ужасного случая отец страдал приступами сильной мигрени. У него начались эпилептические припадки, последний месяц он почти не вставал с кровати. Наш семейный доктор сказал, что были повреждены какие-то важные функции мозга.

Я помялся, но потом все-таки спросил:

— Было ли вскрытие? Вы простите мою неделикатность, но иногда важно узнать причины смерти.

Виктория пожала плечами:

— Надо спросить у маман, я всего лишь хочу выполнить последнюю волю отца. Папа оставил вам всю свою библиотеку, научную переписку с европейскими медиками. Есть несколько незаконченных статей. С вашего позволения, я пришлю со слугами ящики с книгами и журналами.

Девушка оглядела мой небольшой кабинет, слегка покраснела.

— Если это может подождать или как-то частями… — застеснялся я своей тесноты.

— Простите, я не поинтересовалась вашим самочувствием… — А красиво Виктория перевела разговор!

— Планирую к Рождеству встать на ноги, — сделал я смелое заявление.

Раз уже чувствую ноги и могу сгибать колени, процесс, как говорил один пятнистый товарищ в моем времени, пошел.

— Очень за вас рада! Простите, что не смогла навестить ранее. Я училась в немецком пансионе, когда произошла эта ужасная перестрелка. Пока добралась, пока врачи лечили отца…

— Алес гуд, — по-немецки успокоил я девушку. — Жаль, что мне не удалось проститься с профессором.

Мы помолчали, я уже подумал кликнуть Кузьму и все-таки угостить девушку чаем. Она мне понравилась своей искренностью, добротой. И тут она задала мне вопрос, который поверг меня в ступор:

— А вы собираетесь завтра на суд по делу Гришечкина?

Я сначала не понял, кто это вообще такой, а потом вспомнил письмо студентов, фамилию стрелявшего… Стало быть, завтра начинают судить убийцу профессора?

Глава 4

Ехать в Екатерининскую больницу не пришлось. Как представил, что меня спускают на инвалидном кресле вниз, потом

Проблему решила Марья Сергеевна. В соседнем доме жил отставной генерал Васильев, он недавно провел к себе телефон. Чудо техники, на всю Первопрестольную сотня-другая номеров всего. Забег по лестницам все-таки случился, но оказался относительно недолгим, общаться с домовладельцем не пришлось, его не было на месте, посему ограничились только генеральским камердинером. Пожилой мужчина в лиловой ливрее провел нас к большому лакированному шкафчику с ручкой, покрутил ее, потом дал рожок и указал кивком на еще один рожок, куда надо было говорить. Техника на грани фантастики. Где тут отправлять эсэмэски?

Переговоры с телефонной станцией взяла на себя Марья Сергеевна. Громко крича в трубку, она выяснила номер больницы и попросила с ней соединить. И там это сделали! Мы разговаривали с самим главным врачом, Александром Петровичем Поповым. Вот же он удивился такому новомодному способу узнавать про пациентов! Но вник быстро (все-таки коллега слег с тифом) и попросил перезвонить через четверть часа, что мы и сделали.

— Очень плох! — Даже я слышал сквозь шорохи и скрипы громкий голос Попова. — Сознание пациента спутано, температура сорок один градус, тут только можно молиться. Пора вызывать священника, соборовать Павла Тимофеевича, другого ничего не сделаешь.

Ничего себе положение. Мы с Марьей Сергеевной уставились друг на друга.

— У господина Зингера есть дочь, но она вышла замуж за моряка. — Домохозяйка прикрыла рукой рожок телефона. — Надо ей дать телеграмму во Владивосток.

Значит, фамилия Павла Тимофеевича Зингер. Надо запомнить. Я покивал насчет сообщения родственникам, и разговор с больницей на этом и закончился.

Дома меня уже ждал китаец. Ли Хуан начал с привычного массажа, особое внимание уделил ногам, стало даже больно от его растираний, но я терпел. Потом было иглоукалывание. Все это под какую-то заунывную песенку, которую напевал житель Поднебесной. Еще он зажег ароматические свечи, что стало чем-то новым в лечебном протоколе.

Я поплыл, впал в какое-то странное состояние сумеречного сознания. Что-то вроде лунатизма. Все понимаю, но как бы смотрю на себя со стороны.

А потом китаец меня оглоушил:

— Пола вставать.

После чего резким движением воткнул последнюю иглу в район крестца. И тут я чуть ли не подскочил. Повернулся на бок, спустил ноги вниз и, схватившись за плечо Ли, сел. Глубоко вдохнув, посмотрел на ноги. Они спустились!

— Ну же! Один шаг!

Больше опираясь руками на массажиста, я встал, передвинул правую ногу, потом левую. Слушались они меня не сказать чтобы хорошо, как сквозь вату. Но слушались.

На двух шагах мы остановились, я лег на живот обратно в кровать, китаец начал вынимать иголки.

— Очень, очень холошо! Челез месяц будете ходить!

В Новый год — на собственных ногах. Точнее, на ногах Баталова. Что может быть лучше?

* * *

В суд по делу Гришечкина и Талля я так и не пошел. У меня были другие заботы. Позитивные! С наступлением декабря дела наладились. Ходил я совсем мало, в основном опираясь на Кузьму. Пять шагов к двери спальни — пять обратно. Но регулярно. В лечебной гимнастике что важно? Правильно! Медленно увеличивать нагрузки. Не надорваться и не навредить. Последнее так и вовсе главный медицинский принцип со времен Древней Греции и Гиппократа.

Спина все еще болела, но не так сильно, как раньше, а главное, начали на нет сходить ломки. Видимо, Баталов просто не успел плотно подсесть на морфий.

— Да вы прямо расцвели, барин. — Я добился даже похвалы за обедом у Кузьмы.

От слуги опять попахивало алкоголем, но так, умеренно. Я даже задумался о том, чтобы тоже отметить свои успехи рюмочкой белой. Спросить водки не успел, на лестнице застучали шаги, в комнату зашли Серафим и незнакомый пучеглазый полицейский в шинели и фуражке. Оба поздоровались, перекрестились на образа, замялись в дверях, не зная, что делать.

— Кузьма, прими у господ верхнюю одежду и принеси стулья, — первым очнулся я.

— Прошу прощения за беспокойство, Евгений Александрович. — Священник переглянулся с полицейским. — Мы с Емельяном Алексеевичем только что из Екатерининской больницы. Пытались передачу оставить для доктора Зингера. Я бы исповедовать его мог при желании…

— Не томите, отец Серафим! — ускорил я священника.

— Доктор совсем плох. В беспамятстве третий день.

Полицейский пригладил пушистые усы, опять перекрестился. Пучеглазый оказался местным участковым приставом Блюдниковым. Фактически главой УВД района, переводя на современный мне язык. В ведении Блюдникова был весь Арбат вплоть до Троицких ворот, Остоженка и Никитская улица.

— Евгений Александрович, Арбату нужен свой доктор.

Пристав быстро освоился, уселся со священником за стол. Даже согласно кивнул, когда Кузьма вынес водку в графине и рюмки.

— Пять тысяч душ пашпортного составу, отходники, купцы, горожане… Все уже воем воют: найди нам доктора.

— Почему же вы этим занимаетесь, а не градоначалие?

Визитеры заулыбались.

— Они там без барашка в бумажке не почешутся, — пояснил Блюдников. — А у меня супруга третий день дохает так, что стены дрожат. Везти ее в Екатерининскую? Так ее там не примут.

Я задумался. Вот она, местная арбатская власть, сидит передо мной. Не генерал-губернатор на Тверской управляет городом, а вот такие люди. И поди им откажи…

— Господа, вы же знаете, что я повредил спину.

— Все понимаем! — Серафим аккуратно, без маханий выпил свою рюмку, занюхал хлебом. — Хотя бы несколько дней приемных. Вторник и четверг. С нашей стороны — любая помощь. Объявим среди прихожан сбор средств, да и тузы наши арбатские не поскупятся. Так, Емельян Алексеевич?

Пристав, косясь на бутылку, согласно покивал.

* * *

Четверг наступил уже на следующий день. Серафим оставил мне на бумажке адрес: дом Пороховщикова, прием с девяти утра до часу дня, потом обед, который мне сервируют в местном трактире, а после этого уже до упора, с трех пополудни до самого вечера. К бумажке прилагались ключи. А вот трудовой договор не прилагался. С зарплатой тоже ясности не было: чего-то мне там тузы соберут, а когда и сколько — не ясно. Деньги от студентов уже заканчивались, опять «семейство Баталовых вплотную подошло к финансовой пропасти».

Давши слово — держись, не давши — крепись. Взял с собой главный врачебный инструмент — часы-брегет — и

Приемный покой Зингера находился в полуподвальном помещении в правой части дома. И там стояла конкретная такая холодрыга. Две длинные комнаты (зал ожидания и смотровая, совмещенная с кабинетом) были напрочь выстужены открытой форточкой. Из оконных щелей невыносимо сквозило, и я первым делом отправил Кузьму за газетами и варить клейстер. Будем утепляться. Сам же занялся двумя печками, благо возле них лежали дрова и розжиг. Вот отлично, просто замечательно: у дома нет центрального отопления, выживай как можешь.

После того как в печках разгорелся огонь, я осмотрел помещения. В первой комнате стояли лавки. На этом вся обстановка заканчивалась. Во втором была ширма, кушетка, письменный стол, пара стульев, раковина с рукомойником, который заполнялся водой сверху. На стене прибита полочка, а на ней стояли медицинские справочники. Еще был в наличии довольно просторный шкаф, запирающийся на второй ключ на связке.

Открыв створки, я обнаружил «аптеку». На полках стояли различные склянки с таблетками, каплями, лежал набор хирургических инструментов. Разумеется, слуховая трубка и жгут. А еще целый ящик разных трав, которые были рассортированы по бумажным конвертам. Ромашка, очанка, аир болотный, чего тут только не было. Вот и лечи как хочешь. Что там доктор выписывал в фильме «Не горюй» у Данелии женщине, упавшей с пяти ступенек? Подорожник?

Пришел Кузьма. Начал, вздыхая, заклеивать окна.

— Как закончишь, сделай мне чаю. И себе тоже, — распорядился я.

— Дык чайника нет. Надо за ним идти домой.

— Так сходи! И заодно инвалидное кресло притащи — мочи нет ходить.

— Раньше бы сказали, когда за газетами посылали!

— Вот ты мастер пререкаться… Перед уходом залей воды в рукомойник!

Я, перебирая руками по столу, добрался до стула, со счастливой миной приземлил пятую точку. Так, теперь посмотрим, какую документацию должен вести московский доктор. На столе в беспорядке были навалены рукописные врачебные карты. С ятями и фитами я уже освоился, почерк, к удивлению, был разборчивый, все в принципе понятно.

Чего только в картах не было… Капкан для ног — подагра, вороньи сапоги — трещины на ступнях. И грудная жаба, по-научному — стенокардия. Понятно, что не лечится. Она и в будущем будет бичом врачей и скоропомощников.

Много было карт женщин с грудницей. Я так понял, что так Павел Тимофеевич помечал мастит. Из лечения в основном назначались разные травяные сборы, прогулки, усиленное питание. Само собой, микстуры. Те самые, с наркотиками. Некоторые названия ставили в тупик. Ну что такое, например, чесоточный морс с розовым маслом? В чем лечебный эффект? Загадка. Лекарства фасовались не только в привычные таблетки, порошки и мази, но и в забытые уже «лепешки», «кашки»…

К удивлению, в приемном кабинете присутствовала и государственная отчетность. Зингер вел аптечный журнал отпуска лекарств, плюс некие списки пациентов с диагнозами и назначениями для медицинского департамента при МВД. Сто лет пройдет, а врачи все так же загружены писаниной. Причем в буквальном смысле: все документы заполняются от руки, все заверяются личной печатью доктора. Который у меня не было. Вот сюрприз! Надо ехать в Министерство внутренних дел, разбираться. Или дома поискать, должна где-то лежать, наверное. Не могла ведь ее актриска на память забрать?

Первый пациент нарисовался быстро. Некий шумный армейский поручик с традиционными подкрученными усиками и не менее традиционным выхлопом от ночного кутежа.

— Доктор, я к вам по деликатному поводу!

— Представьтесь сначала.

— Поручик Радулов Станислав Сергеевич. — Военный даже щелкнул каблуками сапог.

Потом снял шинель, отряхнулся от снега. Здравствуй, настоящая русская зима. Морозы за сорок, метели… А ведь я к такому совсем непривычный! В будущем если минус двадцать стукнет в столице на пару дней, все, тушите свет, ледяной апокалипсис наступает. Ладно, привыкну.

— Евгений Александрович Баталов, — назвался я, вытащил из стопки чистую карту. Начал заполнять. Возраст, род службы…

Пока писал, резко осознал, что приемному кабинету очень скоро понадобится, во-первых, уборщица, а во-вторых, мне кровь из носа нужен фельдшер. Без помощника я тут очень быстро сдохну, особенно если поток пациентов будет большой. Ладно, полы может помыть и Кузьма. Хотя начнет ныть. Но как без фельдшера?

— На что жалуетесь? — начал я с традиционного вопроса.

Поручик вздохнул, выглянул в соседнюю комнату. Там никого не было. Радулов плотно прикрыл дверь, помявшись, произнес:

— На жопу.

Ну вот. Первый геморрой на мою голову. И как его лечить? Лигирования нет, свечей нет. Прописывать холодный огурец внутрианально? Даже не смешно. Так, главное сохранять на лице покер-фейс, не улыбаться, вообще никак не реагировать. Еще обиженных пациентов мне не хватает.

— Пожалуйте за ширму.

Ситуация оказалась проще, чем я опасался. Обычный гнойный фурункул на правой ягодице. В народе неправильно его называют чиреем. Достал из шкафа спиртовой раствор в бутыли, помыл руки с мылом. Перчаток нет, халата нет, маски — тоже. Последнюю можно сделать самостоятельно. Нужно! И срочно… Очки! Вот что мне еще требуется. Очки без диоптрий. Вот брызнет фурункул гноем, и привет воспаление роговицы или конъюнктива. А до антибиотиков полвека пехом и ползком. И глаз терять совсем не хочется — у меня их всего два.

Продезинфицировал место операции, аккуратно вскрыл фурункул. Гноя было немного, быстро почистил внутри, залил спиртом. Заклеил пластырем, огромный моток которого лежал в нижнем ящике шкафа.

Поручик вел себя достойно, болтал ни о чем. Судя по его рассказам, чирей на заднице у кавалеристов — обычное дело. Занятия в манеже, неудачная посадка в седле, натер попу. В ранку попали бактерии, привет, фурункул.

— Сколько с меня, доктор? — Радулов натянул штаны, достал бумажник.

— Сколько не жалко.

Расценок я не знал, поэтому, чтобы не смущать поручика, отправился мыть руки. Да и армейские поручики, настолько я помню, миллионерами редко были. Странно, конечно, что он не обратился за помощью к войсковому лекарю, по службе.

По возвращении обнаружил на столе серебряный рубль. Ну что ж… С почином.

* * *

Стоило печкам нагреть помещения, как на огонек потянулся народ. В основном обычные москвичи: чиновники, студенты, военные. Были купцы, причем парочка старообрядцев, с бородами, двуперстным крещением. По нему их и опознал. Случаи все несложные: ОРВИ, растяжения, даже мозоли. Последние я никогда не удалял, но быстро набил руку. Распарить, надрезать… Все-таки в хирургии пятнадцать лет, кое-чего нахватался.

Потом пристав привел жену, мадам Блюдникову, морщинистую женщину с сединой в волосах. И кашляла она очень плохо. Послушал легкие, дал градусник. Итак, что у нас

Чем же лечить? Нашел в аптечном шкафу грудной сбор: чабрец, корни алтея и солодки, молотый подорожник. Ну куда без последнего?

— Заваривать кипятком и пить два раза в день, — написал на листочке я способ приема, поставил жирную кляксу. — Купить в аптеке микстуру от кашля. Принимать на ночь.

Черт, а стоит ли на ночь назначать опиум или героин? Угнетенное дыхание, и привет.

— Нет, давайте днем, после обеда. Если состояние ухудшится, везите в больницу. Все ясно?

Получил еще полтора рубля мелочью, многочисленные благодарности. А на душе неспокойно. Все это не лечение, а фигня на постном масле. Либо выживет, либо нет. Отличная вероятность: целых 50 %. Нужны антибиотики. И сделать их не так просто. Выделить пенициллин-то можно. Что там? Плесень на среднеазиатской дыне амери? Но как его потом культивировать в промышленных масштабах? Автоклавы и прочие гаджеты из будущего — вот где главная засада.

За обедом в соседнем трактире я продолжал размышлять над лекарствами. Пока самым реальным представлялось создание знаменитого стрептоцида. Рецепт я знал: для синтеза нужно медленно нагреть анилин вместе с серной кислотой, выделится сульфаниловая кислота. Для чего нужен стрептоцид? Да примерно для всего. В любые раны, при ангине, а главное, при трахоме. Это же бич нынешней офтальмологии! Даже сейчас у меня на приеме была крестьянка с гнойным глазом. Потерла лицо грязными руками — и вот, получите, распишитесь за накладную на гроб, потому что ослепшая долго не проживет.

Значит, мне надо идти на медфак МГУ. Без вариантов. Привлекать химиков, синтезировать стрептоцид. Да, с него и начнем.

* * *

Под конец дежурства началось то, чего я боялся больше всего: плохие роды. У купца Калашникова рожала жена Матрена. Причем мучилась она уже больше суток, и никто из родни почему-то не почесался вызвать акушера или отвезти страдалицу в больницу: мол, так родит. Странное дело, уж повитуху пригласить должны. Купцы, не рвань подзаборная.

К купцу домой ехал уже в инвалидном кресле — у самого были такие боли, что хоть на стенку лезь. Слава богу, догадался собрать тревожный чемоданчик и положить бутылку с хлороформом. Оказалось, повивальная бабка была, да не одна, аж две проводили консилиум, поминутно крестясь на иконы. Пока мыл руки и разгонял бестолковых повитух вместе с родственниками, вспоминал курс акушерства. Эх, надо было еще справочник с собой взять, тупая я башка. Хорошо, повитухи рассказали о схватках и времени отхождения вод.

После ощупывания живота ситуация прояснилась. У купчихи оказалось тазовое, ножное предлежание плода и выраженная слабость родовой деятельности. Со слов моих предшественниц, схватки короткие и слабые. Безводного периода — несколько часов. Если не брать оперативную хирургию и обвития пуповиной, самое дерьмовое, что может быть.

Так, что же делать?.. Поворот по Брекстону-Гиксу? Это не то. Что же в голову лезет ерунда всякая? Никаких перспектив для дальнейшего благополучного родоразрешения не вижу. Решил извлечь плод за ножной конец, потому что на головку снаружи опоздали. Матка в тонусе, ничего не получится. Рисков, конечно, куча. В первую очередь, можно убить плод. Во время манипуляций сломаешь нежные косточки, пока на свет появится, умрёт от травматического шока. Или ещё чего натворишь по неопытности.

Старая добрая деревянная трубка-стетоскоп. А ведь до сих пор в ходу, в смысле в двадцать первом веке. Прослушал сердцебиение плода. Тут все не очень хорошо. Учащенное и приглушенное. Теперь пульс Матрены. Частит, но в пределах нормы.

Снял пиджак, закатал рукава рубахи, после чего усыпил через тряпочку бледную, потную роженицу, приготовился. Черт, как не хватает стерильных перчаток! Ведь сколько руки ни мой и ни дезинфицируй в спирте, все одно можно что-то занести. Зато хлороформом воняет, как бы самого не срубило. Лишь бы не закурил никто рядом. Я форточку велел открыть, но вдруг? Штука хоть и не такая взрывоопасная, как эфир, но все равно летучая.

А теперь начинается самая жесть. Не дай бог, кто увидит, как я засовываю ладонь во влагалище… Запер дверь на щеколду, вдохнул, выдохнул. Самого трясет, но глаза боятся, а руки делают. Так, где у нас головка ребенка? Справа. Значит, раздвигаем половые губы, засовываем во влагалище правую руку. Женщина сквозь наркоз стонет, на меня начинает литься слизь и сукровица. Продвигаюсь в матку. Тут уже полное открытие давно. Когда там я учил-то акушерство? Да, обязательные роды принял, так, во-первых, под надзором старшего товарища, а во-вторых, для студентов подбирали варианты «не мешай, само получится».

Дождавшись окончания схватки, я нащупываю ножку. Уже легче. Вторая где-то рядом должна быть! Так, без паники, вот она. Помогаю себе второй рукой, немного нажимая сверху на живот роженицы. Пот льет на глаза, а помочь некому. Нет, обязательно нужна медсестра или фельдшер. Все маленькое, хрен поймешь там внутри. Гинекологическое кресло! Полцарства за него отдам.

Потянул за ножки плода. Осторожно, никаких резких движений, а то сейчас будут ножки отдельно от ребенка! Пару раз пальцы соскользнули. Наружной рукой придерживаю дно матки, хотя головой понимаю, что толку от этих манипуляций мало. Вроде все. Ребенок пошел.

Я понимаю, что мне прилично так повезло. Если бы таз прошел дальше, полностью закупорив родовые пути, фиг бы там я так его вытащил, только кесарево. При все тех же шансах 50 на 50.

Плод родился до головки и повернулся спинкой кпереди. Слава богу, запрокидывания ручек не было, иначе я и не знал бы, что дальше делать! Я положил ребенка на свою руку, засунул указательный палец ему в рот, чтобы зафиксировать шею, и наконец-то извлек головку! Прямо гора с плеч!

Ну-с, кто у нас тут? Синий, сморщенный, весь в слизи. Как бы не уронить. Судя по самому важному органу между ног, мальчик. Я шлепаю по попке ребенка, дожидаюсь первого крика, после чего укладываю рядом на кровать, перевязываю и перерезаю пуповину. Остается дождаться выхода последа и… мыться! От ста граммов тоже не откажусь.

Убираю тряпку с хлороформом с лица родильницы, хлопаю ее по щекам. Пульс? Медленный, где-то шестьдесят ударов в минуту.

О! Глазками моргает.

— Парень у тебя родился, — кладу ребенка на грудь. — Радуйся!

Глава 5

Купец

Зря я думал, что, попарившись и скромно отметив рождение ребенка рюмкой водки с грибочками, я буду свободен. Свобода вообще очень относительное понятие. Вот, например, одежда. Если у вас ее заберут в стирку, вы лишитесь свободы? Голым же не пойдешь по улицам, так? Или вот такое понятие, как свобода для… Калашников ничтоже сумняшеся позвал к себе всех окрестных соседей: наследник родился! До этого одни девки выпрыгивали из жены, а тут пацан. И какой важный… Заставил всех поволноваться, вон, даже дохтура вызывали, важного человека. Приват-доцента!

Это слово купец за время застолья произнес раз двадцать на разный лад. И откуда только узнал? А наш доцент то, доцент се… И ведь не было его на родах. Более того, зашел к жене на минутку, погладил по плечу — и за стол. Тут же товарищи пришли! В буквальном смысле: члены одного товарищества, которое торговало сукном. То есть товаром. Свобода «для» состояла в том, что надо уважить товарищество, выпить со всеми, рассказать, какой я молодец, за что будет заплачено целых двадцать рублев! Это, конечно, Калашников по-пьяни нагусарил. Дескать, смотрите, мне по плечу, я крут.

Я бы постеснялся взять такую сумму за роды. Да, они были сложными, ребенок заставил меня поволноваться. Но брать за одни роды месячный оклад рабочего? Спас Кузьма. Хоть и пьяный, он протиснулся между галдящими купцами, сгреб купюры.

— Сохраню для барина! — Слуга засунул деньги за пазуху, махнул поднесенный шкалик.

Я так пить, как пили за столом, физически не мог. Купцы запросто наливали по чарке (то есть по полстакана) и пили будто воду, тут же добавляя новую порцию. Не то телосложение и здоровье, поэтому отправился проведать Матрену. Та уже порозовела, смогла сама сесть в кровати. Ребенок присосался к груди, словно пиявка, аж причмокивал. Вокруг вились взявшие вынужденный перерыв повитухи, наверное, отрабатывали гонорар.

— Намаялся баламошка, — засмеялась мать. — Ужо какой голодный!

— Корми, корми. — Я взял женщину за запястье, померил пульс. — Сейчас идет самое важное молоко, молозиво. Самый ценный иммунитет в ребенка заходит.

Матрена на меня посмотрела удивленно, но ничего не сказала. Говорит доктор непонятные слова, и ладно, главное, что всё позади уже.

Я поправил махровый халат, который мне выдали вместо испорченной рубашки.

— Пульс хороший. Дай-ка ребенка посмотрю.

В универе мы проходили шкалу Апгар: насколько жизнеспособен младенец по сумме ряда показателей. Дыхание, давление, рефлексы, цвет кожи и прочее. Когда родился, то было баллов семь, наверное. Но я же протер чистой тряпицей рот от слизи, и сейчас уже прямо молодец, уверенные баллов девять! По уму надо сразу завести на него карту и вписать показатели, ведь отдельного педиатра на Арбате нет. Так что это мой пациент и дальше. Но как измерить вес? Или давление? Какие там антибиотики? Стрептоцид? Простая манжета! Дайте мне ее, и я переверну мир. Где Рива-Роччи на пару с Коротковым? Быстрее уже делайте сфигмоманометр, невозможно работать ведь!

— Как решили назвать ребеночка? — поинтересовался я, разглядывая орущего пацана: бяда, от сиськи отняли.

— Макар, — улыбнулась Матрена. — По святцам так положено. Пьют там мои?

— Как не в себя, — покивал я. — Где мне можно прилечь на ночь? Умаялся, да и темно уже…

— Велю постелить.

И тут на моих глазах женщина, которая мучилась более суток и только что перенесшая тяжелейшее испытание — я вводил руку чуть не по локоть, — подхватывает ребенка и встает с кровати. Матрена оказалась сильно пониже меня, широкая в кости, полненькая. Нет, есть все-таки дамы в русских селеньях, коня на скаку в горящую избу введут и выведут.

* * *

Утром проснулся рано, растолкал Кузьму, который спал на тулупе, брошенном рядом с моей кроватью. Доковылял в клозет, умылся. У купца все тут было современно, никакой дыры в полу, над которой надо парить в позе орла. Да и не смог бы я ее пока освоить. Спина, к моему удивлению, практически не болела, и ноги я переставлял вполне бодро. Для себя решил, что продолжу закачивать мышцы вокруг позвоночника и заниматься физкультурой. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух.

Зашел в гостиную. Тут, громко храпя, на полу вповалку спало несколько купцов. Я так понимаю, не из первой сотни. Духан стоял, конечно, такой, что топор можно вешать. Взял со стола несколько пирогов с визигой и малиной, поймал заспанную бабу-подавальщицу.

— Где моя рубаха?

Одежда сохла всю ночь на печке в баньке, очень приятно было надеть на себе теплое.

Провожать нас вышли обе женщины — жена купца и мать. Внезапно Матрена поклонилась в пояс, схватила руку. Поцеловала:

— Спасибо, Евгений Александрович, буду Бога за тебя молить.

Мама Калашникова, чье имя я так и не удосужился узнать, широко перекрестила меня.

Тут-то я и понял, какой высокий статус имеет врач в Москве девятнадцатого века — на уровне полицмейстера и священника.

В санях, укрывшись кожаным фартуком (шел легкий снежок), я раскрыл газету «Ведомости». Взял ее в прихожей купца на специальном столике (наверное, почтальон доставлял свежую прессу прямо до двери дома). Надо освоить эту опцию, удобно. Пробежал статью про траур царской семьи, будущую коронацию, дошел до судебного раздела. И тут меня и зацепило.

— Эй, извозчик! — крикнул я, будя посапывающего рядом Кузьму. — Езжай на Хапиловку, в суд.

* * *

Здание суда не поражало воображение. Небольшое, приземистое, никакой статуи Фемиды с завязанными глазами и весами. Зато у суда была пробка из карет и саней. Возчики ругались, махали кнутами, вся улица была засыпана конскими яблоками.

Я ткнул Кузьму локтем, тот ворча начал вытаскивать инвалидное кресло, которое тут же погрузилось по ступицы в нечищеный снег. Ладно, мы не графья, пока только учимся. Я расплатился с извозчиком, кряхтя не меньше слуги, добрел по протоптанной тропинке до крыльца. Спина давала знать о себе все больше, похоже, растрясло по дороге. У входа я уселся в кресло, и дальше Кузьма вез меня как белого человека. Клерки, адвокаты, прокуроры — все расступались и провожали удивленными взглядами.

На большой доске в приемной суда были мелом написаны фамилии

В зал мы въехали на середине речи толстого адвоката, который стоял возле загончика обвиняемого, воздев руки. Громко хлопнула дверь, все обернулись на меня. Зал битком, народ заполнил все скамьи.

— Что вы себе позволяете? — Пожилой судья в очках и мантии стукнул молотком по столу. — Где стража?

— Не надо стражи. — За соседним столом подскочил молодой чиновник в синем мундире с такими же небольшими усиками, как у меня, весь прилизанный, волоски один к другому. — Это приват-доцент Баталов. Его показания зачитывались на прошлом заседании. Он был тяжело болен, но, видимо, нашел в себе силы…

Прокурор? А может, следователь какой? Я поискал взглядом, куда приткнуться, но везде было плотно.

— Займите место в зале, — грозно произнес судья. — И постарайтесь больше не опаздывать на заседания! Раз уж вы, сударь, пострадавший и проходите по делу, на первый раз прощаю.

Кузьма, недолго думая, вывез меня по проходу в первый ряд, а сам ушел в конец зала. Я оглянулся. Бог ты мой… Рядом со мной сидел голубоглазый ангел. Виктория Талль. В черном закрытом платье, руки в меховой муфте.

— Вы? — прошептал я девушке, разглядывая убийцу.

Тощий, на голове какие-то космы, все лицо заросло бородой, глаза черные, наглые. Посмотрел на меня, отвернулся. Узнал? Похоже, да. Адвокат что-то вещал про тяжелое детство, а Вика наклонилась ко мне, тихо сказала:

— Давайте после. Мне надо с вами поговорить.

Пришлось долго слушать прения прокурора и адвоката, разглядывать жюри. Да, Гришечкина судили присяжные, одни мужчины, в основном почтенные горожане, с серебряными напузными цепочками от часов. Слушали они всех очень внимательно, я заметил, что парочка даже что-то черкает карандашами в записных книжках. И вообще, атмосфера в зале суда стояла серьезная. Судья представительный, вел заседание твердо, всем давал слово, никого не обрывал.

Адвокат, конечно, тот еще краснобай, но у него профессия такая. Понравился и прокурор. Хоть и молодой, но защитнику оппонировал грамотно, все его доводы быстро парировал и спуску не давал.

Помучив нас час или около того, судья распустил заседание, дав наказ присяжным ни с кем ничего не обсуждать: мол, еще будет возможность наспориться перед вердиктом. Гришечкина увели солдаты, приставы начали проветривать помещение — надышали мы так, что по окнам текло.

Сразу устроить тет-а-тет с Викторией не получилось: подошел прокурор, пожал мне руку, поблагодарил за визит.

— Не надеялся, не надеялся, Евгений Александрович! Когда брал у вас на дому показания, думал, скоро отпевать будут.

— Ах, как неделикатно, Емельян Федорович! — упрекнула его стоящая рядом Виктория.

— Мы, судейские, такие, Виктория Августовна. Грубые люди. Каждый день имеем дело с людскими пороками.

Ну вот я и узнал, как звали профессора Талля. Август. Все в традициях Древнего Рима. Тем временем Емеля — твоя неделя про меня забыл, сыпал комплименты Виктории, договорился даже до того, что хочет лично заехать, выразить свои соболезнования. Это он так подкатывает?

И тут я встал. Иногда бывает достаточно самых простых действий, чтобы поразить людей. Виктория ахнула, прижала ручку в перчатке к алым губкам. Емельян Федорович тоже открыл рот. Что-то хотел сказать, но так и не нашелся.

— Да, господа. — Я сделал пару шагов до вернувшегося Кузьмы, прошелся обратно к креслу. — Теперь я могу ходить.

Хвастовство — грех. Как сказано в Писании: «Не возноси себя в помыслах души твоей». Я вознес, и Бог меня сразу наказал. Накатила такая ломка, что прямо хоть стой, хоть падай. Второе сильно лучше. Тело задрожало, в глазах появились черные точки. Кости стало ломить, как никогда до этого. А я-то дурак, уже надеялся, что все, переломался. Но нет, зависимость напоминала о себе. Да и как не вовремя.

— Евгений Александрович, что же вы так побледнели? Вам плохо? — первой всполошилась Вика. — Сядьте в кресло! Немедленно, я настаиваю!

Совместными усилиями Талль и Кузьмы меня приземлили обратно, я увидел торжествующую улыбку у прокурора.

— Да, слаба плоть человека, — развел руками Емеля — чтоб ты сдох на неделе. — Мне пора, Виктория Августовна, я непременно буду вам визитировать! Не такие уж мы, законники, черствые люди, ничто человеческое нам не чуждо.

Взгляд прокурора в момент произнесения этой сентенции метался от губ девушки к ее высокой груди. Явно ничто ему человеческое не чуждо. Да и мужское тоже. И ведь ни капли его не беспокоит, что буквально несколько минут назад он проповедовал нечто совершенно противоположное!

— Кузьма, иди, найди нам сани до дома. — Я отослал слугу прочь, посмотрел на Викторию.

Та с полуулыбкой Моны Лизы слушала, как обвинитель выпутывается из длинного сложноподчиненного предложения на тему чуткости прокурорских работников.

— Мы не принимаем визиты. — Вика достала веер из сумочки, похлопала себя по ладони. — Траур. Думаю, вы должны это понять.

Прокурор смешался. Посмотрел на меня, потом на девушку.

— Позвольте откланяться.

Раз-два, и Емеля исчез из пустого зала суда.

— Евгений Александрович, я собиралась заглянуть в кофейню на Тверской. Ту, что в Голландском доме. Не составите мне компанию?

Вот так сразу? Смело, очень смело. Девушка смотрела на меня с располагающей улыбкой, ничуть не сомневаясь, что я соглашусь.

— Что же вы молчите? Может быть, вам худо, и надо позвать доктора? Или мое предложение слишком смелое и неприличное? Я только из Европы приехала, в Германии девицам дозволяется с сопровождающим посетить кофейню.

— Нет, нет, я в норме, с удовольствием выпью кофе.

Черт! Эта ломка совсем меня мозгов лишила.

— В норме? Какое забавное выражение… Вы сами его придумали?

— Где-то слышал, — помотал головой я.

Как не вовремя эта ломка, да еще с колющей болью в спине. Я сильно сжал зубы. Ничего, выдержу. Баталовы-Якубовы — они такие, не сдаются!

— Барин! — в зал ворвался Кузьма. — Беда!

— Что случилось?

— Извозчик, которого я кликнул, в падучей бьется. Свалился с козел и нырь в снег-то…

— Вези меня туда! Быстрее!

Все вместе мы направились к выходу из суда, где уже толпился народ. Молодой парень в полушубке действительно бился в припадке. Дергался из стороны в сторону, стонал. Окровавленные губы его были крепко сжаты, глаза закрыты. Парень постепенно синел. Доброхоты прижимали парня к мостовой, все глядели друг на друга, не зная, что делать.

— Помирает Яшка-то! Дайте ножик, зубы расцепить!

— Пустите, я доктор!

Мне пришлось самому зажмуриться, встать. Сквозь боль, терзающие поясницу колики… Люди расступились, я

— Держите его крепче. — Я отобрал у бородатого мужика нож, которым он намеревался разжимать зубы. — Голову держи, чтобы не разбил!

Примерно через полминуты припадочный затих, обмяк, но вдруг захрипел, посинел, а потом и вовсе перестал дышать. Похоже, язык запал. Я открыл извозчику рот и посмотрел внутрь. Ну да, так и есть. Схватил валявшуюся рядом рукавицу и сунул между зубами сбоку, а то вдруг у клиента эпистатус, сейчас на фоне кислородного голодания новый припадок начнется — и прощайте, пальцы. Теперь не закроет. Заглянул еще раз в рот. Тут полно крови, прикусил во время припадка. Попытался схватить кончик языка, но пальцы соскальзывали.

— Дайте срочно платок!

Первая сообразила Вика. Дернула батистовый платочек из рукава, протянула мне.

Я обмотал им пальцы, еще раз залез в рот. Ага! Что-то нащупывается. Дернул раз, другой. Наконец, вытащил язык. Парень вдохнул в себя воздух, как в последний раз. Синева начала уходить.

— Жив!

— Смотрите, глаза открыл…

Публика начала креститься. Я перевернул больного на бок, вытащил изо рта рукавицу.

— Несите его в суд, в тепло. И положите вот так же на бок. Ясно?

Извозчики согласно закивали.

* * *

— Невероятно! Как вы не испугались ему лезть в рот? И как догадались, что запал язык…

В кофейне Виктория болтала без умолку. Я сначала поддакивал, потом просто молча слушал. Мне надо было в туалет, почему-то казалось, что на руках остались следы крови. Странно, конечно, на меня за всю карьеру кубометры разных жидкостей проливались, а тут такое… Но спина не отпускала, а я как представил, что буду лавировать в коляске среди столиков, да еще кого-нибудь задену… Нет, тяжела все-таки жизнь инвалида. Поэтому я молча и, надеюсь незаметно, тер руки салфеткой, спрятав их под столом.

В кофейне практически все сплетничали о свадьбе Николая II. Торжество состоялось в Большой церкви Зимнего дворца. Ради бракосочетания царской семье пришлось отступить от траура по почившему Александру III. Это вызвало неодобрение в обществе. Неужели нельзя было отложить женитьбу хотя бы на пару месяцев? Да и сама Александра Федоровна тоже вызывала сомнения. Дальняя родственница, снова немка…

— Вы опять бледны, — заметила Вика в тот момент, когда официант принес нам заказ — кофе и пирожные безе.

А я-то нормально не завтракал! Так и захотелось с ходу наброситься на эти безешки. Может, заказать чего-нибудь посущественнее? Но меню кофейни не предполагало чего-либо более существенного. Я остро позавидовал Кузьме, который сейчас в соседней чайной, расположенной во дворах, ест хлеб с маслом и пьет кяхтинский с сахаром вприкуску. Я бы тоже не отказался.

— Все хорошо, я вас слушаю… — А сам думал, что срочно нужны перчатки. И халат. Вот прямо сегодня. Без этого работать никак нельзя. С годами даже не замечаешь свою спецодежду: пришел на работу, сразу переоделся. Руки уже без участия коры головного мозга находят в нужном месте ручку, фонендоскоп и пачку с бумажными салфетками. Входишь в перевязочную — маска сама на нос заползает. А тут как раздетый, честное слово.

Вдобавок к кофе и пирожным Виктория возжелала фруктов — апельсин и еще что-то.

— Вы меня простите, ради бога… — Дочка профессора умела красиво краснеть. — Я первый раз в кофейне после приезда из Германии, как с цепи сорвалась. У нас сейчас одни печальные хлопоты, маман закрыла салон в доме, куда приходили все друзья, мы не музицируем, одни бесконечные молитвы, походы в церковь. Ужасное время. Я так скучаю поpapá, ночами не сплю, все глаза выплакала.

На дивных ресницах Вики появились капельки слез. Я быстро подал девушке вторую салфетку — платок-то мы ее того, испортили с эпилептиком. Оглянулся. Ну да, нас разглядывала вся кофейня. Небритый инвалид в кресле, симпатичная девушка в черном траурном платье. И плачет красиво, не навзрыд, а элегантно, промакивая глаза платком. Сцена так и просится в женский роман, которыми тут завалены книжные магазины. Он был беден и несчастен, она — дочка графа или князя. Они любят друг друга, но не могут быть вместе…

Вика смогла взять себя в руки, мы набросились на пирожные и кофе.

— Мне почему-то хочется быть с вами откровенной, Евгений Александрович, — тихо произнесла девушка. — Есть в вас что-то… Не могу даже выразить это словами. Необычность какая-то. Вас уже похоронили, а вот вы ходите.

— Слушаю вас, Виктория Августовна… — Я пропустил комплимент мимо ушей.

— Просто Виктория.

— Тогда я для вас просто Евгений.

А еще нам пора на съемки сериала «Просто Мария». Нет, какой же все-таки циничный двадцать первый век. Я ловлю себя на мысли, что в голове просто какой-то огромный стальной щит из иронии и сарказма. Непробиваемый.

— Отец оставил дела в большом беспорядке. — Грустная Вика помешала ложечкой остатки кофе в чашке. — Выяснилось, что дом заложен по займам, банковские счета пусты.

— Профессор брал деньги в банках? А на что?

— Мама подозревает, что на какие-то исследования. Но коллеги отца ничего точно не знают.

— Может, это как-то связано с Гришечкиным? На что ему были нужны деньги?.. Не просто так же он устроил налет?

— К сожалению, Гришечкин о своих мотивах молчит… — Вика пожала плечами.

— Расскажите о нем.

Мой несостоявшийся убийца был натуральным Ломоносовым. Из разночинцев, закончил гимназию с золотой медалью, добился именной стипендии московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Несколько научных работ в разных областях. И в химии Гришечкин преуспел, и в биологии. Последние его статьи были на тему медицины — студент изучал туберкулез. И, говорят, добился какого-то прорыва.

— Как все ужасно обернулось. — В глазах Виктории опять появились слезы. — Отец такие надежды на него возлагал. А почему вы, кстати, спрашиваете про Гришечкина? Вы же работали с папой вместе долгие годы и все знаете про этого ужасного человека!

— Всегда полезно узнать мнение с другой точки зрения.

Горю! Горю синим пламенем. Надо срочно менять тему.

— Виктория… — Я взял девушку за руку. Она вздрогнула. Неимоверное нарушение этикета. На нас опять начала смотреть вся кофейня. — Это ужасная кончина профессора… Вам надо отвлечься чем-то. Да и денежные дела семьи привести в порядок. Мне предложили практику городского доктора на Арбате. Хороший оклад, премии. Не хотите пойти ко мне в помощницы?

Глава 6

— Но я… я ничего не умею, — залепетала девушка, вытаскивая руку из моей ладони. — Это такое неожиданное предложение!

— Я всему научу. В медицине есть несколько сложных процедур, остальное — рутина.

Виктория задумалась, теребя салфетку в руках.

— А давайте вы все сами изложите моейmamá?

Ну что ж… Мне нужен помощник, а если врачебные будни будет скрашивать Вика… Тут можно рискнуть.

Я расплатился по счету, попросил девушку помочь мне добраться до выхода. Под прицелом десятка глаз мы проехали всю кофейню, вышли на улицу. Там пришлось опять месить снег, но заезжать в чайную не потребовалось: я постучал в окно, и мы получили распаренного, красного Кузьму.

А дальше тащились в Хамовники. Причем еле-еле — коняшка у извозчика была старенькая, постоянно мотала головой и шла только после многочисленных понуканий.

— Вы только подыграйте мне немного, — инструктировала меня Вика по дороге. — Не надо сразу шокировать матушку вашим предложением. Давайте сначала попьем кофе?

— Да он у меня уже из ушей льется, — неуклюже пошутил я.

Вот отучился флиртовать с молоденькими девушками. Придется брать той самой серьезностью и надежностью, которая так понравилась Виктории.

Дом профессора оказался небольшим, но каменным, да еще в три этажа. К нам вышел пожилой слуга по имени Арнольд с огромными, «собачьими» бакенбардами. Он был так похож на Кузьму, что мужчины даже переглянулись.

У нас приняли верхнюю одежду, Арнольд увел моего «помогая» на кухню.

В гостиной нас выбежал встречать мелкий белый пудель. Первое, что он сделал — это встал на задние лапы, оперся передними на мои колени и заглянул в глаза. Дескать, а где угощение? Почему не принес?

— Трикси! Веди себя прилично, — укорила Вика песеля.

Тот ничуть не расстроился, бросился к хозяйке. И получил порцию почесываний и поглаживаний.

Пока я разглядывал пуделя, в гостиную зашла худая, изможденная женщина в черном платье. Ее волосы были собраны в пучок на голове, на груди висели очки на цепочке.

— Евгений Александрович, вы?

Я с трудом встал с кресла, слегка поклонился:

— Добрый день, госпожа Талль!

— Сидите, сидите! — Женщина взяла меня за руку, вернула обратно в кресло. — Для вас я всегда буду Еленой Константиновной. Зачем эти церемонии?

Мы расселись в гостиной, мать Вики позвонила в колокольчик и затребовала у Арнольда кофе. Потек неспешный разговор. Сначала я принес свои соболезнования. Потом у меня попросили прощения, что никто из Таллей не навещал — похороны и так далее. Елена Константиновна поинтересовалась, где мы пересеклись с ее дочкой, задала много вопросов про суд.

На мраморном столике возле окна стояла черно-белая фотография строгого седого мужчины с «бульдожьим» лицом, в костюме и при галстуке. Судя по траурной ленточке, это и был профессор Талль. Я периодически поглядывал на учителя Баталова и пытался сообразить, как перевести разговор на исследования, которые проводил ученый. Помогла мне Вика. Сразу после того, как ритуал светской беседы подошел к концу, она произнесла:

— Мама,papáхотел, чтобы Евгений Александрович продолжил его работы. Я взяла смелость на себя пригласить приват-доцента Баталова забрать архив переписки и черновики статей.

— Доктора Баталова, — поправил я Вику. — Мне пришлось взять практику заболевшего арбатского врача. Меня, увы, уволили из университета.

— Какой позор! — покачала головой Елена Константиновна. — Если бы был жив Август, разве осмелились бы они?

Вопрос был риторический и не требовал никакой иной реакции, кроме осуждающего покачивания головой.

— После потери работы, — продолжил я рыть подкоп под голубоглазое чудо, что сидело справа от меня, — мои денежные дела пришли в расстройство. Пришлось заняться частной практикой.

— И какой это приносит доход? — живо поинтересовалась вдова.

— О, весьма большой, к моему удивлению. В первый же прием я заработал больше десяти рублей, еще двадцать принесли роды.

— Вы занимаетесь и акушерством? — удивилась Елена Константиновна. В ее глазах стояли цифры с ноликами.

— Приходится, — пожал я плечами. — Отдельного акушерского пункта на Арбате нет, а в больницу везти рожениц не все готовы, так как дорого. Да и не всех там принимают.

Мать с дочкой переглянулись.

— Вот ищу помощника, который бы взял на себя часть моих рутинных забот: перевязку, стерилизацию инструментов, организацию приема…

Вдова опять устроила мне допрос: а как я справляюсь со своей спиной, кто ведет карты, что вообще за публика приходит на прием. Нарисовал картину натуральной пасторали. Белые пони и единороги ходят по зеленому лужку, какают радугой… Единственная проблема — маленькие карманы. Некуда складывать деньги.

В глазах Елены Константиновны зажегся интерес. И опять он был с циферками и ноликами. Она внимательно посмотрела на дочь, потом начала перекатывать в чашке кофейную гущу.

Дожимать вдову не стал. Почва унавожена, что-то да вырастет. Сослался на боли в спине, откланялся. Обратно уезжал аж с двумя чемоданами писем, статей, что мне собрали женщины из архива Талля. Будет теперь чем заняться на досуге.

* * *

Утренняя эрекция! Вот не передать вам мои эмоции, когда я, проснувшись, обнаружил не привычные прострелы в крестце, а приподнявшееся чудо в районе паха. Значит, все работает, травма не повредила нервы, которые ведут к детородному аппарату. Радостей жизни сразу прибавилось.

Этот позитив я сумел пронести через весь день. Сначала заразил им Ли Хуана, даже его покерфейс не устоял перед моей улыбкой, китаец начал зеркалить в ответ смешинками в углу глаз.

— Очень, очень хорошо! — После массажа доктор похвалил мой прогресс, сказал, что в иглоукалывании уже необходимости нет, а вот в чем есть потребность, так это в специальных упражнениях на спину. Показал парочку. Все это напоминало медленные движения из одной боевой стойки в другую. Типа «всадник» становится «лучником», а «орел» — «драконом».

— Похоже на ушу! — вырвалось из меня после попыток повторить стойки.

— О, вы слышали про благородное искусство китайских монахов?

— Не только слышал, но и не против ему поучиться.

— Тогда вам повезло, — усмехнулся Ли Хуан. — Я два года провел в монастыре Шаолинь. В России о нем ничего не знают, но…

— Почему же не знают? — перебил я китайца. — Старый даосский монастырь, где монахи изучают не только священные тексты и занимаются медитациями, но и учатся боевым искусствам. Рукопашный бой, посох, копье… Я прав?

— Полажен вашим знаниям! — Китаец разволновался и начал опять путать «л» и «р». — Откуда вы можете знать о Шаолине?

«Играл в молодости за Куна Ла и Лю Кана в “Mortal Kombat”», — чуть не ляпнул я.

— В университете был вольным слушателем на лекциях по буддизму и востоковедению, — соскочил я с опасной темы. — Был бы очень благодарен, если бы вы смогли поучить меня основам ушу. Разумеется, за деньги.

— Для этого нужно помещение, — развел руками Ли Хуан. — Здесь, в спальне, не получится.

Кузьма сразу был послан за домохозяйкой, и спустя четверть часа торга и обсуждений я арендовал пустующий во дворе каретный сарай. Сорок квадратных сажен

Второй позитив обнаружился в письмах Талля. Я бегло просмотрел их, рассортировал. Из самого важного: профессор переписывался с Эмилем фон Берингом, который недавно представил свой антитоксин против дифтерии и теперь призывал медиков в разных странах участвовать в его испытании, в том числе и Талля. Тут можно было сразу включиться в исследования, зарекомендовать себя парочкой статей — материал богатый. Антитоксин в итоге окажется не так эффективен, и можно к этой мысли аккуратно подвести европейские медицинские круги. Разумеется, ни с кем не ссорясь.

Кроме того, Талль громил в своей корреспонденции Коха. Будущий Нобелевский лауреат сел в лужу с лекарством против туберкулеза, который он сам ранее и открыл. Туберкулин Коха не только не лечил болезнь, а еще и усиливал ее. Все научное сообщество бурлило возмущением: захотел по-быстрому срубить много денег, нормальные исследования не провел, да еще и вколол лекарство своей семнадцатилетней возлюбленной. Отношения пожилого мужика и немецкой «Лолиты» отдельно доставляли. Возраст согласия? Нет, не слышали.

Адреса ученых были у Талля заботливо выписаны на отдельном листке. Все, что мне оставалось, это написать на английском стандартное письмо, сделать несколько копий. Так, мол, и так, профессор трагически погиб, я его ученик, готов подхватить упавшее знамя… И все в таком духе. Первое знакомство, считай, состоялось.

* * *

Неделя перед Рождеством пролетела в заботах. Сначала меня порадовал Кузьма, который по моей просьбе разыскал в Зарядье магазин готовой китайской одежды и купил несколько белых халатов (их мастера Поднебесной еще не успели расшить). Спецодежда встала мне в копеечку, но я отнесся к этому как к вложениям в собственное дело. Ведь врачебная практика — это и есть бизнес, только медицинский. У меня даже рукописные расценки появились на самые ходовые манипуляции: вскрытие гнойника — пятьдесят копеек, гипс наложить — рубль, и так далее по списку…

Приходящей к хозяйке портнихе заказал десяток масок из марли, купил в соседнем магазине очки без диоптрий. Стерилизацию пока решил проводить банальным кипячением на спиртовке, тут трудностей не намечалось.

Приближающиеся праздники принесли облегчение и в практике. Отходники потянулись из города, поток пациентов резко спал. Сложных случаев не было, самое тяжелое — обезболивание последствий удаления зуба мудрости у чиновника канцелярии генерал-губернатора. Дантист пытался вырвать его долго, со слов болезного. Качал его, качал. Потом сломал. А потом уехал. Вот тут-то я и понял. Туберкулез, полиомиелит, что угодно ждет. А вот человеческая боль, увы, нет. Срочно нужен новокаин. Моя секретная тетрадочка будущего Нобелевского лауреата пополнилась новой записью. А челюсть обезболили кокаином, предварительно промыв содовым раствором.

С перчатками решил просто. Никакого латекса в московских лавках не было и в помине, купил пару десятков белых нитяных перчаток, предназначенных для офицеров и жокеев. Разумеется, менять их после каждого пациента было нереально, но раз в день отдавать в стирку прачке в соседнем переулке оказалось вполне возможно. И даже не очень накладно.

Белый халат, перчатки, маска — все это привело к тому, что по району поползли про меня разные слухи. Дескать, а доктор-то с придурью, странноватый. Людьми брезгует, пациентов боится. Вон, в хирургических театрах врачи просто закатывают рукава и засовывают мытые руки в рану — и ничего, все довольны. А тут какой-то доцент выдумывает свои правила. Сначала на прием явился Серафим. Нет, не шестикрылый, а обычный, из церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке. Осмотрелся, позадавал невинные вопросы: как, мол, дела, есть ли трудности с практикой. Напомнил, что теперь надо являться к исповеди-причастию, и на этом отбыл.

Сразу после «шестикрылого» в приемный покой заявился пузатый чиновник из МВД. Представился Назаренко Никодимом Петровичем. Отряхнулся от снега, с ходу захотел чая — обозначил, значится, себя как главного. Выдув два стакана, потребовал журналы учета, карты. Было сразу видно, что не особо-то он ими интересуется, бегло ищет компромат. Документы я вел аккуратно, поэтому тут было не придраться. В ход пошла жалоба. Оказывается, асессор накатал на меня телегу: мол, я виноват, что у него потом возникло гнойное воспаление. Так сказать, «поимел на меня зуб».

— Что будем делать? — Назаренко возвел глаза к потолку, почмокал губами.

— Судиться, — пожал плечами я. — Если господин Трубин имеет претензии к моей работе, пусть нанимает адвоката. Все врачебные документы по этому случаю я вам предоставил, принесу их в суд.

Никодим Петрович погрустнел. Во врачебный кабинет засунул голову Кузьма, показал мне, как трет палец о палец.

— Также рекомендую отвизитировать пристава. Господин Блюдников даст на мой счет рекомендации.

Мадам Блюдникова пошла на поправку, кашель у нее был уже остаточный, температура спала, поэтому в своих позициях «на районе» я был уверен на все сто процентов.

— А вот почему вы весь в белом? — пошел в ответную атаку Назаренко. — По какому такому распоряжению носите этот странный халат, перчатки?

— А какое распоряжение запрещает врачу иметь рабочую форму? — не остался в долгу я, достал из шкафа белую шапочку, что мне сшила домохозяйка, помахал ею. — Или в министерстве были какие-то новые указания на сей счет?

Чиновник совсем подувял. Начал вздыхать, рассматривать потолок. Но не уходил. Теперь уж повздыхал я. Наконец, пересилил себя. Взял жалобу, засунул туда пять рублей, после чего сложил бумажку пополам и вернул обратно. Лицо Назаренко расцвело.

— Вижу, что доктор вы хороший! Необычный, но хороший. А господину Трубину я посоветую оставить эти кляузы, ни к чему они не приведут, правда?

* * *

К исповеди и причастию готовился особо. Купил требник, выучил молитвы. Составил план своего покаяния, прямо по пунктам. Гневаюсь на пьянство Кузьмы? Через день. Было пристрастие к наркотикам? Имело место. Можно смело исповедоваться. И благодарить Бога, что ломки сошли на нет, тянуть к морфию перестало. Вот в таком вот духе я отработал с Серафимом. Получил епитимью в виде повторения молитв и наказ соблюдать Рождественский пост.

Сразу после прохождения церковного квеста пошел на повышение уровня — отправился на Рождественку, чтобы знакомиться с медфаком МГУ. Знаменитой «медичкой». Я уже мог достаточно сносно ходить, но заставил Кузьму везти себя в инвалидном кресле, хотел произвести впечатление.

Произвел. Посмотреть на меня в центральном холле факультета сбежались десятки студентов. В толпе увидел знакомых: рыжую шевелюру Славки Антонова и высокого как каланча Емельяна Винокурова.

— Господин приват-доцент, вам уже лучше?

— Как идет суд по делу Гришечкина?

— Господин Баталов, а вы вернетесь в университет?

На меня

— Господа. И дамы… — Я заметил в толпе пару женских лиц. — Мне лучше, иду на поправку. Это все, что пока могу сообщить. Вячеслав, — я обратился к Антонову, — не затруднит помочь мне с коляской? И вы, Емельян.

В «медичке» лифтов не было, так что меня затаскивали на родную кафедру Баталова — «патологической анатомии и физиологии» — в шесть рук. Третий этаж, все умаялись, но не переставали болтать.

На меня обрушился новый поток информации, из которого я вычленил главное. Первое: Антонов подрабатывает лаборантом на кафедре общей терапии и врачебного веществословия. Как раз это то отделение «медички», которое и занимается фармакологией. Второе: вместо профессора Талля «патологичку» возглавил профессор Григорий Иванович Россолимо. Молодой, 34 года. Сам из греков, выпускник университета. И даже (сюрприз!) защитил несколько лет назад докторскую на тему «Экспериментальное исследование по вопросу о путях, проводящих чувствительность и движение в спинном мозгу». Довольный Винокуров, который мне все это и сообщил, похвастался, что достал в библиотеке копию диссертации нового завкафедрой, думал, что мне не бесполезно будет изучить ее.

— Обязательно ознакомлюсь, — пообещал я и попросил доставить меня к кабинету Россолимо.

Вячеслав постучал в дверь с табличкой, прошептал мне:

— Григорий Иванович у нас человек либеральных взглядов, уже спрашивал о вас.

— Дождись меня, — прошептал я в ответ. — Есть дело на миллион.

— Рублей?

— Фунтов стерлингов!

Из-за двери крикнули, что можно входить, Кузьма завез меня внутрь.

— Доцент Баталов. — Я встал с кресла, сделал пару шагов навстречу Россолимо.

Тот поднял глаза, уронил очки на шнуровке на стол.

— Евгений Александрович!

Профессор вскочил из-за стола, подхватил меня за руку:

— Зачем же такое геройство?

Я кивнул Кузьме, чтобы он нас оставил, начал рассматривать заведующего кафедрой. Россолимо походил на молодого Ленина. Невысокий, с залысинами на голове, прищуром хитрых глаз. Небольшая бородка и усы тоже напоминали Владимира Ильича.

— Присядьте вот сюда, на стул. Как вы себя чувствуете? Я только приступил к делам кафедры, назначен на прошлой неделе. И представляете! Сразу мне рассказывают историю профессора Талля! Мы с вами имели шапочное знакомство, на юбилее Ивана Михайловича встречались. Вспоминаете?

Это какого он Ивана Михайловича имеет в виду? В МГУ только один человек с таким именем и отчеством, знаменитый Сеченов.

— Что-то припоминаю, — пробормотал я. — Вы извините, испытания последних месяцев…

— Не способствуют работе памяти, — подхватил Россолимо.

И тут же вцепился как клещ в мою многострадальную спину. Кто-то ему что-то уже рассказывал про мою травму, и профессор из штанов выпрыгивал, так хотел знать, как я смог починиться. Пришлось объяснять про гематому, которая, видимо, сдавила нервные пути и вызвала паралич. Рассказал и о способах борьбы с этой напастью — упражнения, массаж, иглоукалывание.

— Это очень, очень интересно! — Россолимо подскочил на месте, забегал по кабинету. Потом закурил, слегка успокоился.

— Вы должны, просто обязаны написать монографию на эту тему, это же прорыв в лечении травм позвоночника! Обязательно с иллюстрациями. Нет, надо же… Специальная кровать, блоки и упражнения… и китайское иглоукалывание! Такую монографию можно было бы и в «Ланцет» тиснуть. Утереть нос Хартону!

Вот видно фаната. Точно писал диссер про спинной мозг… А Хартон — это какой-нибудь конкурент-«спинальник».

— Я теперь уже к науке не принадлежу, — развел руками я. — Думаю, что…

— Извините, что перебиваю. Сразу хочу сказать: с вами поступили подло, несправедливо! Я буду добиваться вашего восстановления на кафедре!

Эх, Григорий Иванович! Как бы твоя собственная должность не стала вакантной. МГУ несколько раз чистили от либеральной профессуры в конце и начале века. У нас же как все работает? Поймали студентов на какой-нибудь стачке или митинге? Засадили в кутузку. А преподаватели, не все, но многие, начинают впрягаться, писать открытые письма, петиции… И прилетает уже им. А потом будет первая и вторая Думы, куда наивная профессура тоже пойдет депутатами — сеять доброе, вечное… Огребет еще и там при разгоне.

— Профессор, — начал я делать уже собственный подкоп, — это все, конечно, очень благородно, и я благодарен за такое отношение… Но я к вам по другому поводу.

— Какому же?

— Господин Талль завещал мне свой научный архив, переписку с европейскими медиками. Я обнаружил там несколько исследований новых лекарственных средств.

— Да вы что? И в каких областях?

— Антисептики, лекарства, призванные бороться с бактериями, профессор много изучал тему туберкулеза, переписывался с Кохом. Там тоже есть некоторые любопытные подвижки.

— Это очень интересно! — Россолимо опять забегал по кабинету. — Я завтра же… Нет! Сегодня пойду к ректору и буду обсуждать с Некрасовым ваш вопрос. Вы мне нужны на кафедре! Не так! Вы нужны отечественной науке! Я же помню, как вы знакомили нас с материалами вашей диссертации по топографии сосудисто-нервных пучков бедра. Так всесторонне изучить материал… Дорогого стоит!

О как Григория Ивановича разобрало. В МГУ сейчас рулит ректор Некрасов. В прошлом неплохой математик, но к концу девяностых он обрюзг; стал одутловатым и желтым, напоминал какую-то помесь китайца с хунхузом (ректор присутствовал на некоторых фотографиях, что хранились у Баталова в папках). Имел возможность изучить всю верхушку МГУ. А еще, судя по переписке, которую я все еще продолжал разбирать, под конец жизни ректор стал еще тем ретроградом и охранителем. Про него шутили, что математик Некрасов «прославился применением математики к доказательству неизбежной необходимости царского режима и охранного отделения».

— А декан что скажет?

Россолимо погрустнел. Похоже, с профессором Нейдингом у него не все гладко.

— Да, да, тут надо все тщательно подготовить. Если бы вы, Евгений Александрович, смогли сделать служебную записку на мое имя о новых исследованиях…

— То ими займутся ученики Нейдинга и других почтенных врачей императорского университета, — закончил я за Россолимо мысль. — А, может, и они сами.

— Чего же вы тогда хотите? — «грек» резко затушил папиросу в пепельнице.

— Вашего содействия. Хотел бы иметь доступ в лаборатории факультета и кафедры, продолжить изыскания профессора Талля.

Григорий Иванович задумался. Я решил его дожать:

— Разумеется, все расходы за мой счет. Реактивы и прочее…

— Имеете такую возможность? — удивился Россолимо. — Мне говорили, вы нынче в стесненных обстоятельствах, и для вас даже был организован сбор средств среди профессуры и студентов.

— И я очень благодарен коллегам и ученикам за помощь. Дела постепенно налаживаются, работаю доктором на Арбате. Частная практика.

— Ах вот оно что… Что же… Закончить исследования профессора Талля — это очень благородно. Отрадно, что вы не питаете обид в отношении университета. Составьте список лабораторий и удобного вам времени, я договорюсь. Может быть, что-то из

Я пристально посмотрел в глаза Россолимо, тот сразу смутился, отвел взгляд:

— Обязательно выгорит. Я вам даю слово!

Глава 7

Моим первым медицинским апостолом стал Славка. Именно ему я выдал идею со стрептоцидом, естественно, без каких-либо послезнаний. Сослался на Талля, предложил поэкспериментировать с сульфаниловой кислотой. Могут быть интересные результаты.

Сидели в чайной на Рождественке, забивая желудок вредными баранками.

— Но, Евгений Александрович, такие исследования в лаборатории… — Антонов чесал затылок и размышлял. — Перехватят! Это во-первых. Во-вторых, кто ж меня к спиртовкам да печкам пустит по некафедральным делам?

— Получишь бумагу у Россолимо, я договорился. Вот тебе денег на реактивы. — Я достал из кошелька сорок рублей, выложил купюры на стол.

Славка их мигом сгреб:

— Зачем же так… в открытую!

В чайной стоял дым коромыслом: купцы смолили папиросы, кое-кто курил трубки. Никому не было до нас никакого дела.

— Помощник нужен.

— Бери Винокурова. А чтобы не перехватили… — Я задумался. — Шифруйте записи в лабораторном журнале. Умеешь?

Рыжий помотал головой. Ну вот, придумывай еще код…

— Надо обязательно не только получить и выделить этот… вещество это, профессор называл его сульфаниламид, но и проверить антисептические и бактериостатические свойства. Это очень большая работа, понимаешь?

Славка зачарованно кивал. Время сейчас такое: только произнеси слова про возможное уничтожение бактерий, тут же в священный транс впадают. Дикий народ, они ни про вирусы еще ничего не знают, ни про свойства отдельных бактерий обороняться от внешних воздействий. Им кажется, что одной волшебной таблеткой можно враз победить все инфекции навеки. Ничего, не буду разочаровывать ребят, им стимул для работы нужен покрупнее.

— Да я… Мы… Евгений Александрович, да ради такого! — Ну вот, глаза горят, руки уже невидимые пробирки хватают и чашки Петри в термостаты суют.

— Поэтому обязательно, слышите, зарубите себе это на носу, в лабораторный журнал заносить все в мельчайших подробностях. Отчитываться мне постоянно! И поменьше болтать!

Славка опять закивал. Как бы голова не оторвалась. Впрочем, парень понимает лучше меня, что утечка сведений принесет огромные деньги кому-то другому. Одно только успокаивает: даже если кто и наткнется на работу моих приспешников, подумают, что ребята делают какую-то халтурку для текстильщиков, исследуют красители.

* * *

Договорившись обо всем с Антоновым, я направился на свой первый урок по ушу. Каретный сарай к моему приходу хозяйка согрела, истопник и дворник остались в качестве зрителей. Ли Хуан махнул на них рукой, сказал: «Пусть смотлят».

Занимался в традиционном китайском костюме «ку», который притащил Ли. То еще зрелище. После такого сюда опять заявится Серафим. С кадилом в руках и в компании с церковной инквизицией. Она в РПЦ называется духовная консистория.

Начали с базовой стойки — мабу. Она основная, при которой ноги расставлены на ширину плеч, колени слегка согнуты, а вес тела равномерно распределяется на обе ноги. Передвижения — шаги вперед, назад, в стороны и повороты. Шаги выполняются мягко и плавно, с переносом веса тела на опорную ногу. Из этой стойки делаются и большинство ударов с блоками, но мне пока не до них. Научиться бы правильно балансировать.

Пока я осваивал азы, Ли Хуан припахал дворника с истопником вкапывать обвитую канатом доску в землю, а затем вешать на стропилах кожаный бурдюк, набитый песком. Теперь у меня есть своя макивара и боксерский мешок. Последний был необычным. Система веревок позволяла ему раскачиваться в нескольких направлениях. А еще им можно было управлять со стороны, что Ли мне и продемонстрировал, дергая еще одну веревку. Получается, что на этом мешке тренируются не только удары, но и уклоны. Плюс реакция.

Долго упражняться я не смог — заболела спина. Учитель объявил перерыв и решил показать нам класс. Начал двигаться в каком-то странном танце, все больше и больше ускоряясь. Медленные, плавные переходы из стойки в стойку сменяются все более быстрыми, ударами руками и ногами, прыжками. Ли успевает бить и по макиваре, и по мешку, причем практически одновременно. Его ноги взлетают на уровень головы с такой легкостью, что меня охватывает прямо-таки священный трепет. Вот это растяжка! Вот это баланс и сила мышц!

Упражнения китаец заканчивает даже не запыхавшись. Я оглядываюсь. Глаза у истопника и дворника квадратные. Мужички буквально впали в ступор.

— Это был стиль чуаньтун, — пояснил мне Ли, закладывая руки за спину. — Будем его учить, но не сколо. Сначала надо освоить стойки. Плодолжим?

Ну мы и «плодолжили». Уже после занятий я спросил Ли Хуана об оплате. Он сразу отказался.

— Мне в будущем понадобится одна важная услуга.

Я задумался. Не хотелось покупать кота в мешке, но и отказать спасителю своей спины я не в силах.

— Хорошо. Сделаю все, что смогу.

* * *

Дома я буквально рухнул в постель. Сил не было совершенно, но, к удивлению, боль в спине не беспокоила. Кузьма вешал на свежекупленную на рынке елку цветные бумажные украшения, рядом с важным видом ходил мой первый знакомый в этом мире черный кот Баюн. Я разузнал его кличку и даже научил благодаря мелкой подкормке подходить к себе лохматое животное.

— Тама письмецо до вас, барин. — Кузьма отвлекся от елки, ткнул пальцем на прикроватный столик. — Из Знаменки.

Я схватил конверт, вскрыл его. Писал мне деревенский староста, некто Порфирий Балакаев. Точнее не сам он писал, а его сын Васька. Порфирий лишь «руку приложил». Ну и крестик внизу нарисовал. О чем же докладывал мне неграмотный руководитель? В основном о видах на урожай.

Снега выпало мало, да и тот сразу растаял. Порфирий боялся, что озимые теперь вымерзнут, а на следующий год будет мало влаги на полях. Сразу несколько мужиков с семьями снялись и ушли жить в город. Работают на фабрике, плевать хотели на недоимки. Порфирий жаловался исправнику, но тот в ус не дует и делать ничего не хочет.

Из намеков я понял, что «водворить крестьян к местам жительства» стоит пять рублей. Да что у них тут за такса-то такая? Пять рублей взятки за все. Жалобу похоронить — пятера. Крестьян вернуть — еще одного «Плеске» готовь (именно этот управляющий банком подписывает банкноты).

Еще Балакаев мне сообщал, что так как мужиков и баб стало меньше, то сукновальню и лесопилку он закрыл, работы встали. Весь доход за год — полторы с лишним тысячи рублей. Что на пятьсот рублей меньше, чем в прошлом году. Высланы мне переводом через дворянский банк.

— Что там Порфишка пишет? — Кузьма заглянул мне через плечо. — Жалобится на недоимки? Вор он! Себе в карман

— Ага, а меня потом исправник по жалобе в тюрьму. Продам я Знаменку, и всех делов.

Эта новость сразила Кузьму наповал. Он открыл рот, закрыл… Впал в натуральный ступор. Прямо как актеры из фильма «Гараж», когда Бурков сообщает «высокому собранию», что он «Родину за машину продал». То есть старый отчий дом.

— Как же можно? Там же батюшка ваш похоронен и матушка…

— Они же на кладбище покоятся, а не в поместье.

Да, Баталов оказался сиротой. Мать, Мария Ивановна Баталова, умерла от родильной горячки. Евгений выжил, но долгое время был очень слабым, думали, тоже умрет. Выходила кормилица и нянька. Отец, Александр Иванович Баталов, был известным в губернии помещиком и землевладельцем, служил в сто двадцать втором пехотном полку, вышел в отставку в звании капитана.

После смерти Марии Ивановны Баталов-старший так и не женился, занимался делами поместья. Видимо, во многом из-за семейной трагедии увлекся медициной и смог увлечь Евгения. Оплатил ему учебу в Москве, очень приветствовал тот факт, что сын занялся наукой, устроился при кафедре. В письмах часто передавал приветы разным знакомым врачам, с которыми состоял в переписке. Умер три года назад. От удара. Стало быть, инсульт случился.

— Ну на кладбище, — покивал Кузьма. — Но ведь Знаменка! Как же можно отдать чужим людям?

Прямо сцена из другого произведения, «Вишневого сада». Лопахин с пилой подбирается к сакральным деревьям Раневских. «В лесу раздавался топор дровосека».

— А думаешь, мне этот Балакаев сильно близкий? Сам говоришь, что ворует. Если это так, стало быть, плохой человек. Уволь его, придет новый управляющий. Без догляда тоже начнет засовывать руку в мой карман. А мне это зачем?

Этот вопрос поставил Кузьму в тупик. Он замолчал, со скорбным лицом отправился развешивать бумажные игрушки на елку.

* * *

Перед самым Рождеством у меня дома появился необычный посетитель. Худенькая, стройная дама в распахнутой песцовой шубе впорхнула в кабинет, закружилась по нему, разбрасывая конфетти.

— Поздравляю!!! Счастья тебе желаю!

Из-под челки на меня смотрели большие зеленые глаза, меховая шапка была сдвинута на затылок и имела лисий хвост. Лицо у женщины было слегка бледное, профиль вполне себе аристократический, тонкие губы скрывали мелкие некрасивые зубы.

Я молчал, перекатывая карандаш по столу. Ночью спал плохо, снилась какая-то чепуха с реанимацией… жирафа. Бегал от головы к телу и обратно. Это мне аукается попытка составить памятку о реанимации людей. Все пытаюсь подробно записать выдуманных пациентов Талля, которых он лечил в клиническом городке университета. Непрямой массаж, вентиляция легких и до кучи, чтобы два раза не вставать, прием Геймлиха. Три в одном флаконе. Вроде звучит просто, а поди объясни современникам, как все работает и почему. Пришлось взяться за иллюстрации. Рисовал я паршиво, но после десятка попыток что-то начало получаться.

— Женя, ты же меня простишь? — Плясунья молитвенно сложила руки. — Я повела себя гадко, дурно. Но театр для меня всё!

О, вот кто к нам пожаловал… Ольга не-знаю-как-ее-по-отчеству. Да и по фамилии тоже. Бывшая уже пассия Баталова.

— Мадам, что вы от меня хотите? — холодно поинтересовался я, стряхивая конфетти с рукава домашнего халата.

— Мадмуазель! Посмотри, что я тебе привезла! — Ольга порылась в сумочке, что у нее висела на плече, достала оттуда коробку, украшенную узлом из красной ленты.

— Спасибо, мне неинтересно. Я сейчас немного занят…

Губы у плясуньи задрожали, но она справилась с собой. Поставила коробочку на стол, сама развязала узел. Внутри оказались золотые часы-луковица и цепочка.

— Это швейцарский брегет, Вашерон Константин.

Я подавил смешок, вспомнил слова из «Песни российского чиновника»:

…Стараюсь на совещаниях сидеть я с таким лицом,

Как будто все эти годы был в церкви святым отцом.

Мой взгляд выражает смирение,

я словно в раю херувим

И правой рукой прикрываю на левой

часы Вашерон Константин…

— Вот! Ты уже улыбаешься, — обрадовалась Ольга. — Если бы ты знал! Я так скучала по этой милой улыбке.

Я резко захлопнул крышку коробочки:

— Ты думаешь, что меня можно было сначала бросить больного и немощного, а через пару месяцев объявиться как ни в чем не бывало, с швейцарскими часами, и я брошусь в твои объятия? И мы вместе станцуем па-де-де из «Щелкунчика»?!

Губы Ольги опять задрожали, она всплеснула руками, но сказать ничего не успела. Раздался хлопок входной двери, по коридору простучали женские каблучки:

— Евгений Александрович, ваш слуга лежит пьяный на лестнице!

В кабинет зашла… Вика. В похожей песцовой шубке, милом меховом берете. В руках — корзинка, на губах — улыбка. Которая, впрочем, тут же увяла. Женщины удивленно уставились друг на друга. Финальная сцена из «Ревизора»: «приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе». Все застыли и не знают, что делать.

— Я… Я не знала, что у вас посетитель… — Первой очнулась Талль, оглядела Ольгу с ног до головы. Та ответила таким же оценивающим взглядом.

— Она уже уходит. — Я поднялся из-за стола, взял коробочку с часами, вложил ее в руку остолбеневшей Ольге. — И ноги ее тут больше не будет.

— Ты ходишь?

— И ты ходишь. Давай, двигай нижними конечностями отсюда! — Я подхватил плясунью под локоток, вывел из квартиры. Захлопнул дверь. Громко. Демонстративно громко.

— Я пришла не вовремя? — Вика стояла, переминаясь и кусая губки.

— Очень даже вовремя.

Я подошел вплотную, забрал корзинку из рук девушки, поставил ее на стол. Потом начал расстегивать пуговки шубки. Виктория стояла ни жива ни мертва. Лишь по ее щекам расползался лихорадочный румянец. Какими же духами сегодня пахнет от Талль? Розовыми?

— Позвольте, помогу с одеждой, — нарушил я это странное молчание.

Вика скинула шубу мне на руки, под ней оказалось уже совсем не траурное платье — голубое, с полуоткрытыми плечами и даже небольшим декольте.

Я повесил шубу на крючок в кабинете, забрал берет.

— Нам надо мгновенно что-нибудь пригубить! — Я сходил на кухню-склад, нашел бутылку испанского вина. С трудом вывернул пробку старомодным штопором. Вот где непаханое поле для прогресса! Изобрести штопор с двумя ручками, к примеру.

Я взял бокалы, по дороге обратно в кабинет выглянул из квартиры. Ну да, Кузьма на лестнице. Правда, не валяется, а сидит, прислонившись к стене. И храпит. Где же он так наклюкался? Думал дать пинка и отправить в каморку отсыпаться, но потом вспомнил, что по пьяни слуга становится болтливым

Пока меня не было, Вика поставила стул к столу и уже успела добраться до моих иллюстраций приема Геймлиха.

— Неужели это может помочь? — Девушка помахала листом с картинками.

— Мы проверяли с вашим батюшкой в университетской клинике.

Я рассказал выдуманную историю про сестру милосердия, что подавилась кусочком яблока. И даже взял удивленную Вику за руку, поднял ее на ноги, обнял сзади, демонстрируя прием. Смело? Очень! Девушка сначала замерла, потом задрожала. Грудь под платьем заходила ходуном.

— Надеюсь, вы не в обиде за такое нарушение приличий? — спросил я, отпуская Талль. — Врачам в смысле морали позволено немного больше, чем обычным людям.

О, как она покраснела! Глаза с поволокой, поправляет прядь. Поплыла…

— Приходится часто видеть обнаженных пациентов, и мужчин, и женщин. — Я разлил вино по бокалам. — А иногда и заниматься болезнями… хм… репродуктивных органов.

Мы чокнулись, пригубили бокалы.

— Что-то в этом приеме есть, — кивнула Вика. — Я почувствовала… как… одним словом…

Девушка опять отчаянно покраснела. Похоже, она почувствовала совсем другое.

— Как воздух выходит из легких? — Я решил помочь. — Это диафрагма давит снизу, а он должен вытолкнуть застрявший в трахее посторонний предмет.

— А если не сможет?

— Только трахеотомия, — пожал я плечами. — Без гарантии успешного результата.

Вика спохватилась, начала доставать из корзинки разные деликатесы: сыры, колбасы, свежий хлеб из французской булочной, шоколад…

— Я к вам с подарками. Хочу поздравить с Рождеством, Новым годом. Мама приглашает вас отметить праздники к нам домой.

А вот тут надо быть очень осторожным! У Таллей наверняка будет много гостей, в том числе университетских. Профессура всякая напыщенная. Выглядеть на их фоне бедным родственником мне совсем не хочется.

— Я себя еще не очень хорошо чувствую, — отмазался я. — Может быть, в следующем году?

— По вам и не скажешь… — Девушка мне улыбнулась, провела руками себя под грудью, там, где я показывал прием Геймлиха.

Где-то час мы мило болтали обо всем и ни о чем. Я пожаловался, что праздников у меня фактически и не будет, так как из МВД попросили открыть врачебный кабинет хотя бы на несколько дней. Ожидается большой поток пациентов. Генерал-губернатор даже выделяет на это дело какие-то деньги.

— Вы же знаете наш народ.

Я допил вино, отставил в сторону бокал. А хорошую «риоху» по моей просьбе купил Кузьма, не поскупился. Обычно он при походах по лавкам включает механизм экономии. Зачем пить вино и тратиться, если можно купить водки и спать на лестнице?

— Как раз хотела поговорить с вами, Евгений Александрович, насчет врачебной практики.

Виктория покрутила прядь волос. Фактически она уже уничтожила этими упражнениями сложную прическу на голове. Все развалилось и рассыпалось по плечам. Но так даже стало лучше! Черные волосы на белоснежных плечах…

— Я обсудила с маман… Если вы не против, чтобы она иногда заходила к вам… к нам во врачебный кабинет… Я бы согласилась поработать с вами!

Тут нужна пауза. Не торопить и не гнать. Лучше даже слегка сдать назад. Мама хочет нас пасти? Да ради бога!

— Виктория Августовна…

— Просто Виктория.

— Вика!

Зрачки девушки расширились.

— Вы же… ты! Ты же понимаешь, что работа врача грязная, местами противная? Медсестрам приходится иметь дело с гноем, рвотой, другими неприятными… выделениями. Да и пациенты могут быть… не приведи господь.

Девушка все еще на меня смотрела большими глазами, в шоке от такого быстрого и непривычного перехода на «ты». Крутить волосы перестала, начала перебирать пальчиками батистовый платочек.

— Вот смотри. Я обратился к тебе на «ты». Это уже фраппирует, да? А представь, что привезут на прием женщину с кровотечением, которая недавно неудачно травила плод?

Этим я почти добил Вику. Она побледнела, схватила бокал, допила вино. Тут опять нужна пауза. Пусть все осмыслит. Я сходил на кухню за ножом и вилками, проведал Кузьму. Тот перебрался в каморку под пролетом лестницы, храпит.

Порезал сыр, закусил «риоху». Виктория все еще пребывала в сильном раздумье. Да, медицина — она не для кисейных барышень. Приехать из пансиона с музицированиями и танцами, окунуться в боль, кровь и гной… Приятного мало.

— Я бы… хотела попробовать и в то же время очень боюсь подвести вас.

— Тебя! Пока наедине или во врачебном кабинете, говори мне «ты». — Я развел руками. — Ситуации на приеме бывают разные. Расшаркиваться нет времени, человек может умереть, пока мы соблюдаем нормы приличия.

— Я понимаю. Да, хорошо. — Вика тоже прихватила сыра, мы разломили французскую булку пополам. Прямо преломили хлеб на «тайной вечере». Тем более за окном и правда стемнело. Я еще раз сходил на кухню, принес керосиновую лампу. Зажег.

— А кто была та… женщина, которую я застала?

— Моя бывшая возлюбленная, — прямо глядя в глаза, ответил я. — Когда со мной случилось несчастье, она меня бросила. А сегодня заявилась просить прощения.

— И вы… то есть ты… не простил?

— Сама все видела.

Мы помолчали, допивая вино.

— Мне, кажется, уже пора. — Девушка тоже посмотрела за окно. — Уже поздно, мама будет волноваться.

Ах, как не хватает собственного телефона! Первое, что сделаю, когда разбогатею, осчастливлю фирму Белл парой банковских чеков.

— Что ж… Я сейчас разбужу Кузьму. — Надеюсь, этот алкоголик успел проспаться. — Он найдет пролетку для вас и сопроводит домой.

— Для тебя! — Вика засмеялась. — Сам же предложил быть на «ты»!

— Точно…

Политесы, они затягивают.

— Жду тебя послезавтра, дом Пороховщикова на Арбате. Начинаем в десять утра.

Глава 8

Умер Павел Тимофеевич. Прямо на Рождество, не приходя в сознание. Узнал я об этом на торжественном богослужении в церкви. Серафим служил уж больно с каким-то непроницаемым лицом, периодически поглядывая на меня. А ведь Рождество — это главный после Пасхи праздник в православии. Все радуются, обнимаются, дарят подарки. В основном, конечно, детям. И тут вдруг такие «гляделки».

После окончания богослужения я отловил Серафима, поинтересовался, в чем дело. Не провинился ли чем… Может, опять кто из пациентов кляузу сочинил.

— Горе у нас… — Священник тяжело вздохнул. — Скончался наш доктор. Вчера ночью.

Я ахнул. Так и не сподобился к нему прорваться, только через пристава посылку собирали, письмо написали. Дескать, не волнуйся, Павел Тимофеевич, дело твое не брошено, пациенты обихожены… Да и не пустили бы нас в инфекционное отделение. Самооправдания, чего уж там… Тот, кто хочет, находит способ. Тот, кто не хочет, находит причину. Старая истина.

— Когда похороны?

— Даже не знаю, что делать. Дочь на телеграмму не ответила. Может, адрес поменялся?

— Он через пару дней… протухнет. Долго хранить нельзя…

М-да… Праздник «к нам приходит», светящиеся грузовики с «колой» едут…

На самом деле Москва была довольно неплохо украшена к Рождеству. Везде стояли елки, разноцветными гирляндами были декорированы дома, дворы. В честь торжества на центральных площадях стреляли из пушек и зажигали всевозможные свечи, пускали фейерверки. Все это создавало атмосферу праздника. И вот тут такая трагедия…

— Когда отпевание? — поинтересовался я. Это священник может решить и без родственников.

— Завтра. Приходите к обеду.

* * *

С утра пришлось помахать лопатой: снег завалил дверь во врачебный кабинет, и она банально не открывалась. Пошел к дворнику, которого не было на месте. Но зато удалось возле дворницкой раздобыть лопату. Сначала копал Кузьма, потом — я. А что? Отличная разминка перед тяжелым трудовым днем. Это москвичи сейчас продолжают праздновать, разговляться, а мне после лопаты шприц с камфорой в руки — и вперед.

Откопавшись, я загрузил слугу растопкой печек, после чего Кузьма должен был подготовить гипс с крахмалом и замочить марлю. И побольше. Чую, много сегодня будет поломанных: снег на улицах не убран, под ним много льда, который тоже никто не откалывает. Протоптали дорожки в сугробах, и ладно. Эх, как же не хватает рентгена, хотя бы самого примитивного.

Я начал стерилизовать хирургические инструменты, зубные щипцы. А тут и раскрасневшаяся с мороза Вика появилась. С мамочкой.

— Я не опоздала? — спросила девушка, скидывая шубку подскочившему Кузьме.

Опять строгое, закрытое платье серого цвета, волосы убраны в пучок… Понимает, куда пришла.

Елена Константиновна раздеваться не стала, прошлась по кабинету, заглянула за ширму. Потом открыла дверь в комнату ожидания, изучила, как Кузьма мешает гипс.

— Я вас оставляю, — царственным голосом произнесла профессорская вдова. — Надеюсь на ваше благоразумие. И Виктория! Уточни у Евгения Александровича про оплату.

Вика мгновенно покраснела, всплеснула руками:

— Мама! Как неделикатно!

Но это восклицание уже пошло в спину вдове.

— Евгений Александрович, простите маму! Она последнее время как с ума сошла с этими деньгами. Только про них и говорит!

Я закрыл дверь, произнес:

— Просто Евгений, можно Женя.

— Х… хорошо…

Я подал Вике халат, показал, как завязывать его. Мы опять соприкоснулись руками, и это уже не было неловко. Потом завязывали косынку, я дал девушке свои запасные очки и перчатки.

— А зачем очки?

В кругленьких стеклышках Талль выглядела, как учительница старших классов. Только вся в белом.

— Ты же знаешь, что многие болезни вызывают бактерии? — Дождался кивка. — Ну так вот, они иногда могут проникать через кожные покровы. А через роговицу глаза — очень часто. Так что для врача главное — не заразиться самому и не заразить пациента. Поэтому, если у тебя появился кашель, насморк, оставайся дома. Договорились?

— Договорились. — Девушка тяжело вздохнула. — Работа, выходит, опасная?

— Да, могут быть неприятные истории, но и деньги хорошие. Буду платить тебе по пятнадцать рублей в неделю.

Сумма, похоже, порадовала Викторию. Видать, у Таллей действительно все не очень с финансами после смерти профессора.

Я показал Вике, как на спиртовке кипятить инструменты, что где разложено в медицинском шкафу. Кстати, наполнять его содержимым тоже поручил девушке. Из местной аптеки. Кроме того, повесил учет всего и вся в журналах, ведение карт. Такой вот курс молодого бойца. А что поделаешь?

Ну и мне облегчение. Не полюбил я писанину, тем более этим стальным пером с присыпками и промокашками.

После того как Кузьма вымыл полы, получил полрубля и отбыл домой, я открыл прием. И надо сказать, народу накопилось уже выше крыши. Даже на улице в очереди стояли.

Первый же пациент — и сразу ужас-ужас. Женщина, судя по дорогому платью с вышивкой бисером, из высшего класса и… с маской на лице.

— Как вас зовут и на что жалуетесь? — спросил я, после того как Вика передала мне карту. 26 лет, Антонина Григорьевна Бестужева, дворянка, вдова.

— Я бы хотела… наедине рассказать свою историю.

Голос у женщины оказался глубоким, прямо контральто оперной певицы.

— Здесь нет посторонних. Виктория Августовна — моя помощница, без нее я как без рук.

Я поймал благодарный взгляд девушки.

Бестужева сняла маску. Вика ахнула, я сдержался. И не такое видел. Нос будто скомкали и затолкали внутрь, ноздри и кончик носа практически отсутствовали. Верхнее веко на правом глазу почти не поднималось, левый глаз ушел внутрь орбиты и казался заметно меньше. Сифилитичка.

Глаза женщины наполнились слезами, она достала платок.

— Я уже была почти везде. Лечилась в Европе ртутной мазью, ваннами со свинцовыми парами. Все без толку. Только еще больше здоровье подорвала. Волосы лезут, посмотрите…

Женщина взяла себя за волосы и… сняла парик. Под ним был короткий ежик с проплешинами.

Я строго посмотрел на Викторию. В глазах у нее стояли слезы, но она держалась.

— Пожалуйте за ширму, я должен вас осмотреть.

— Я помогу. — Талль пошла с пациенткой, чтобы помочь ей расстегнуть корсет.

— Спасибо… Я сама не могу даже расстегнуть пуговицы…

— Чашку тоже? — спросил я.

— С трудом…

Хорошо, когда что-то помнишь. Сенситивная атаксия уже у дамы. Спинной мозг поражен, ловить тут, мягко говоря, нечего. Если с разрушениями в области лицевого черепа что-то можно придумать, то спинную сухотку только наблюдать можно. Ей даже витамины не назначишь, нет их еще в аптечной сети.

Никакой сыпи на теле у женщины не было. Рубцы, довольно старые, да. Этого добра хватало. Вот тут-то и пригодились перчатки для осмотра. Не голыми руками же трогать женщину. Да, на стадии третичного сифилиса заразиться не так легко, как в дебюте заболевания, но как-то испытывать судьбу не хочется. Антибиотиков мне никто не продаст.

— Как оригинально! — отметила мои достижения Бестужева. — Халат, перчатки, специальные очки. Они же с простыми стеклами?

Пациентка раскраснелась, тараторила не переставая. Стесняется. А она ведь молодая! Лет двадцать с небольшим. Растяжек на животе нет — похоже, даже не рожала.

— Что же… одевайтесь. Картина ясная.

Ничего она мне была не ясной. Пока пациентка одевалась, а бледная Талль опять ей помогала, я листал справочник. Боже, какая же здесь ерунда написана. Сифилис лучше всего лечится антибиотиками. А спинная сухотка с прогрессирующим параличом — только землей. Слой метра два, насыпанный поверх гроба, излечит все болезни.

— Вас мне посоветовали знакомые. — Бестужева выглянула из-за ширмы, на ней уже была маска, скрывающая зияющий провал на обезображенном лице. — Сказали, что в Москве появился чудо-доктор.

— Так уж и чудо, — вздохнул я. — Смотрите, какая

— Как необычно вы выражаетесь…

Я чертыхнулся про себя.

— Вылечить болезнь при нынешнем уровне развития врачебного дела, увы, нельзя. Но можно облегчить. Во-первых, никакой ртути, свинца и прочего добра. Он них вреда намного больше, чем пользы. Во-вторых, провал в носу можно попробовать заделать.

Бестужева прижала руку ко рту. Из-за ширмы теперь выглянула растерянная Виктория.

— Работает это так. На руке делается надрез, приподнимается кожа. Ее один конец приживляется к вашей ране, второй остается на руке. Операция сложная тем, что легко занести заразу и получить заражение. Кроме того, примерно неделю придется удерживать руку возле… хм… носа. Ее конечно, привязывают, но любое неловкое движение…

— Я готова!

Мне даже не дали договорить.

— Любые деньги, ради бога, помогите! Я отставлена от света, все салоны для меня закрыты, последний раз была на балу два года назад!

Мощно так жизнь женщину потрепала…

— Не так быстро. Операция не очень известна и распространена, надо подготовиться. Мне нужно связаться с коллегами, все обсудить. Оставьте Виктории Августовне свой адрес, дам знать, как узнаю.

— Очень надеюсь, доктор!

* * *

— А я даже представить себе не могла, что такие операции делают, — сказала Вика.

— Давно, с начала девятнадцатого века.

— Как же быстро развивается медицина, — вздохнула девушка. — А я все, что знаю, так это как вылечить ожог от крапивы. Как будто родилась в семье сапожника.

— И как же? — удивился я. Про лечение крапивных ожогов я ничего не слышал.

— Срываешь одуванчик, раскрываешь его ножку пополам и смазываешь место, где болит. — Вика засмеялась звонко и беззаботно.

— Как просто! И помогает?

— Даже не сомневайся.

Вот мы и перешли окончательно на твердое «ты». Увы, это было единственное белое пятно на фоне той чернухи, что пошла дальше.

Синеющий ребенок лет десяти («а бог знает, скоко ему») с застрявшей в горле костью, затем буквально через пять минут — избитая женщина. На нее я еле взглянул, осматривать подробнее не было времени. Пора было заниматься мальчишкой, который уже и не дышал толком. По привычке сунув щетку между зубами, чтобы ненароком не укусил, я залез пинцетом в горло, с третьей попытки подхватил кость. Сломал. Пришлось вытаскивать по кускам.

— Как же твой прием, что ты мне демонстрировал? — шепнула мне на ухо Вика.

— Это работает, только если застрявшая пища ничем не цепляется в трахее. — Я наконец вытащил осколки кости, перевел дух. Ребенок начал розоветь, а потом и плакать.

С женщиной вышло все хуже. Пока я возился с парнем, Вика с помощью одной из сопровождающих за ширмой раздела пострадавшую до пояса. Да уж, досталось бедолаге. На лице живого места нет, всё опухло, в крови. Что там и где, разбираться потом буду, потому что одышка у нее была выше пятидесяти, наверное. Только чуть слышно хрипит «не могу дышать», и всё. А пульс и вовсе еле нащупывался, тоненькой ниточкой бьется с предельной скоростью. Кровит где-то внутри? Да не где-то, на правом боку прямо яма. Два? Или три ребра? Плохо дело. Сунулся со стетоскопом — справа уже и не слышно ничего. Уровень жидкости… есть такое. Гемопневмоторакс. Мои поздравления, Евгений Александрович, вы только что выиграли приз.

Рядом причитали родственники обоих полов, которые только что отбили ее у мужа-ревнивца. Работать не дают…

Тут не получится обойтись давящей повязкой и отправить женщину в больницу. Она уже не бледная — синяя, хватает воздух губами.

Я подошел к бородатому мужчине с окладистой бородой и сединой в волосах:

— Вы главный? — И когда тот растерянно кивнул, продолжил: — Надо резать. Выпустить воздух из легкого. И зашивать.

— Как резать, батюшка?!

— У нее кровь горлом идет. Видите красную пену на губах? Не довезете до больницы.

Надо срочно дренировать. Черт, как же не хватает банального рентгена. Ультразвук так и вовсе кажется сейчас космической технологией пришельцев.

У родственников начались стенания, заламывания рук. Мужик (скорее всего, отец женщины) растерялся, схватил за руку, спросил, не надо ли послать за священником?

— Да, пошлите кого-нибудь, — кивнул я. — Всё может случиться. Виктория Августовна, — повернулся я к помощнице, — готовьте укол камфоры, надо поддержать давление.

Она тут же принялась суетиться, искать склянку, уронила и разбила шприц. Слава богу, был второй. А ведь тренировалась под моим чутким руководством, и вроде получалось всё как следует. Вот разбогатею, найму медсестру, а Вику посажу на приеме.

Я вырвался из рук родственников, выгнал их из смотровой, запер дверь. Быстро помыл руки и приготовился обеззаразить место действия. В этот самый момент мне так прострелило спину, что я чуть не потерял сознание. Да что же за засада такая-то! Меня скрючило, Вика испуганно спросила, в чем дело.

— Сейчас, сейчас… — Я занялся анестезией — стал капать хлороформ через марлю на лицо пациентке. Прямо в скрюченном состоянии, на подрагивающих ногах. Усыпил. Вроде и дыхание стало чуть спокойнее. Или мне показалось?

Я сделал надрез на груди, ввел в плевральную полость трубку. Что там дальше? Надо сделать «водяной замок» — погрузить второй конец трубки в воду. Спину все еще скручивало и ломало, так что я без всякого пиетета рявкнул на Вику:

— Быстро, воду! Вон в ту кювету налей! И помоги ее наклонить!

Тут девушка сработала быстро — налила, поднесла, помогла. Воздух начал выходить из трубочки, появились пузырики в воде. А что толку, надо резать и искать место, откуда кровит. Сейчас кювету поменять на бутылку с водой. Так лучше будет. Куда-нибудь прицеплю потом.

Я сделал более широкой надрез, Вика сама, без команды поднесла ближе керосиновую лампу. Мне в лицо брызнула кровь, и опять девушка мигом вытерла очки марлей. Черт, только размазала все. Я снял и отложил их в сторону.

Эх, пальцы не слушаются! Как деревянные! Боже, клянусь тебе! Завтра же начну тренироваться и вязать узлы, запустил я это дело.

Попытался рукой нащупать сломанное ребро. Есть! И с первого раза… Теперь выломать край, что проткнул легкое и артерию, в кювету его. Надо ушить дыру и разрывы, через которые кровь поступает в легкое.

— Пульс!

Я услышал, как громко молятся родственники в комнате ожидания.

Вика схватила руку, растерянно произнесла:

— Нет пульса…

Я, скрипя зубами от боли в крестце, быстро прихватил хирургической иглой с ниткой разрыв, начал реанимировать. Убрать пену изо рта, вдох через новую марлю, нажать на грудь в районе сердца. И так пятнадцать раз на два вдоха — туда-сюда.

— Нет пульса!!!

Вика уже почти кричала.

Ну же, родненькая! Заводись!

Увы, сердце так и не начало биться. Спустя четверть часа,

Проковылял к окну, открыл форточку во всю ширь.

Вика заплакала, причем громко, навзрыд. Сейчас ее трогать не смысла, только все усугубить можно.

Дошел до двери, открыл. Боже, какие белые лица у родственников. В глазах мольба и страх.

— Примите мои соболезнования, — только и смог произнести я. — Сделал все, что мог, но не помогло.

Все ломанулись к кушетке с телом, взвыли. Началось натуральное столпотворение. Седой схватил меня за грудки, приподнял:

— Убил Машку, ирод!

В спине что-то хрустнуло, и удивительно, боль ушла. О-о-ох, спасибо!

* * *

Где-то час шла суета. Оттаскивали и успокаивали отца умершей женщины, пришел пристав, выслушал жалобы и стенания родственников, отвел меня в кабинет, захлопнул дверь:

— Ничего нельзя было сделать?

От Блюдникова умеренно попахивало алкоголем, лицо раскраснелось, усы еще больше вспучились. А ведь кто-то, не будем тыкать пальцем, продолжает разговляться.

— Сделал все, что мог. Посмотрите, как она избита. — Я откинул простыню, которой накрыл труп.

Вика опять заплакала, Блюдников перекрестился.

— Ребро проткнуло легкое, воздух попал в плевру. Я его смог удалить, но этого было недостаточно. Обломок кости порвал артерию, кровь потекла внутрь.

— Что не отправили в больницу?

— Не довезли бы. Она уже задыхалась.

На самом деле я не был уверен, что спас бы женщину даже в условиях современной реанимации. Ну был бы у меня рентгеновский снимок… Начал бы я ее зашивать раньше. Перелили бы пару единиц крови. Потом стрельнул дефибриллятором, чтобы попытаться запустить сердце. Нет, все равно могла бы умереть от быстрого внутреннего кровотечения. Впрочем, вскрытие покажет, патологоанатомы — самые знающие врачи.

Пристав взял адрес мужа погибшей, поехал его арестовывать. Пришел отец Серафим, повздыхал, помолился с родственниками, увел их. Как же я был рад, что он обошелся без нравоучительных бесед со мной и Викторией.

Почти сразу за трупом явились работники судебного морга, вызванные Блюдниковым. Увезли тело.

Думаете на этом все закончилось? Ага, как бы не так. Пока шла суета, на улице скопилась целая очередь болящих!

— Я… я не могу так! — Бледная Вика раскачивалась из стороны в сторону.

— Возьми себя в руки! Еще два часа приема. — Я накапал девушке раствора валерьянки, силком заставил выпить.

Я бы и сам сейчас глотнул чего покрепче. Устроили тут в прошлом скорую вместе с акушерским пунктом и оперативной хирургией… Нет, всех в сад, то есть в больницу. Буду брать только неотложных, кого не довезешь.

Слава богу, таких практически не было. Переломы, растяжения, сломанные в драке зубы, остатки которых легко поддавались моим щипцам. Участие Вики практически не требовалось: гипс я и сам наловчился накладывать, работа дантиста — вырвать и посоветовать промывать водкой — тоже шла гладко. До тех пор, пока под самое закрытие не явились трое парней в серых бекешах и меховых шапках. Один из них держался за лицо и тонко подвывал.

— Вот, доктор, ожог у Андрюхи…

Ни здрасьте тебе, ничего.

Я выглянул в комнату ожиданий: уже никого. Все разошлись праздновать дальше.

— Ну показывай, что там у тебя? — Я махнул рукой на кушетку, парни усадили туда болящего.

Пациент убрал руки от лица… и я еще успел подхватить Вику. Она упала в обморок. Лицо у парня было сильно обожжено, кожа слезала клочьями. Один глаз практически вытек, глазница смотрела на нас зрачком со щеки. Натуральный Фредди Крюггер, только когтей-ножей на руках не хватает.

— У-у-у, — выл «Фредди».

— А-а-а, — вторила ему быстро очнувшаяся Вика.

И что делать? Перенес девушку в кресло, вымыл на автомате руки.

— Чем это он так? — поинтересовался я у переминающихся возле двери парней.

— Колбу разбил, дурак, — буркнул правый. Мощный такой, с длинными руками и лицом неандертальца. Надбровные дуги, скулы… Мама согрешила со снежным человеком? Черт, какая только ерунда в голову не лезет. Защитная реакция.

— Азотная кислота в лицо брызнула, — произнес второй парень. Мелкий такой, суетливый. Все перекидывает из руки в руку железный шарик, переминается.

— В больницу его надо.

— А ежели сдохнет по дороге? — Большой надвинулся на меня. — Лечи!

Ладно, попробуем. Ожоги кислотой — штука нехорошая. Дело дрянь, если сразу не промыли… Такой ожог ничем нынче вылечить нельзя. Но я могу усыпить «Фредди», почистить глазницу, перевязать, после чего со спокойной душой сплавить его в Екатерининскую — там уже остатками кожи займутся хирурги.

Этим я и занялся. Усыпил хлороформом, удалил остатки глаза, прочистил глазницу, продезинфицировал. Вика перестала кричать, встала и, отворачивая лицо, начала мне помогать. Будет из нее толк!

Только я успел об этом подумать, как девушка на ухо мне прошептала:

— Это бомбисты! У них часто бывают кислотные ожоги.

Я на автомате посмотрел на руки парней. И очень зря. Мелкий, видимо, услышал шепот, увидел мой взгляд. Он выхватил из недр бекеши револьвер, крикнул:

— Чуб, они догадались! Под лед их надо!

Черный зрачок дула уставился прямо мне в глаза.

Глава 9

Вика ойкнула, попятилась прочь. Я же, наоборот, сделал шаг вперед, закрывая ее собой.

— Стой, сука! Стрельну!

Палец мелкого на спусковом крючке побелел.

— Чуб, — повернулся я к «неандертальцу», — и врачей не пожалеете? А на каторге как на это посмотрят?

Меня охватил какой-то странный кураж. А ведь сейчас все, может, и закончится, этот нелепый костюмированный исторический балаган. Вику только жалко, хорошая девушка.

Чуб наморщил лоб, пытаясь вникнуть в ситуацию. Небыстрый товарищ.

А тут и обожженный очнулся. Застонал, сдернул с себя марлю — хлороформа у меня оставалось мало, так что дозу ему выделил небольшую.

— Что ты молчишь, Чуб?! — Рука у мелкого подрагивала, сейчас выстрелит. Даже, может быть, случайно.

Рука «неандертальца» полезла под полушубок, на физиономии появились признаки сложного мыслительного процесса. Все, ждать больше нельзя. Я обозначил на лице удивление и даже полуулыбку, адресованную дверям:

— Привет! Какими судьбами?

Купились. Ей-богу, купились! Оба бомбиста повернули головы. И я тут же схватил левой рукой револьвер сверху, накрывая барабан и курок, а правым коленом, преодолевая боль в спине, со всей дури выдал пинок в пах Чубу. И сразу события пошли вскачь. «Неандерталец» вскрикнул, схватился за причиндалы, приседая. Мелкий нажал на спусковой крючок. Но курок щелкнул меня по пальцу, барабан не провернулся.

— На-а-а! — Я без замаха врезал кулаком в челюсть бомбиста.

Тот отпустил револьвер, рухнул на пол. Чуб тем временем встал на колени, начал раскачиваться, рыча. Больно ему. Я добавил ногой по голове мелкому, перехватил револьвер. «Неандерталец» был силен: уперевшись руками в пол, он уже поднимался.

Бу-ум! — Голова Чуба дернулась, глаза закатились. Он рухнул на подельника.

Я водил дулом револьвера туда-сюда, не зная, в кого целиться. И целиться ли вообще. Спина просто кричала от обиды за то, что я с ней только что делал.

— Я… я его убила?! — Губы Виктории задрожали

Пришлось щупать голову Чуба.

— Нет. Даже крови нет.

Обыскал «неандертальца». Еще один револьвер. Потом обхлопал одежду мелкого и обожженного. Чисто. И все это под тихие причитания бледной Вики.

— Вот такая она, работа доктора… — Я подмигнул девушке, больше куражась и подбадривая самого себя. Что делать с бомбистами, я не представлял совершенно.

Схватил полуобморочного обожженного, вытащил его на скамью в комнату ожидания. Туда же отправил мелкого и Чуба. Последнего еле выволок.

Звать полицию или нет? Может, жандармов? Это же по их части… Если вызову, обратного пути не будет: суд, каторга или виселица. Плюс слава доктора, что обрек людей на смерть. Шансы обожженного точно становятся минимальными.

Отложил оба револьвера в сторону, на край столика с инструментами. Да уж, как раз здесь они смотрятся особенно несуразно. Вика тем временем пребывала в какой-то прострации: взгляд отсутствующий, бледновата, дышит часто. Сейчас моя помощница грохнется в новый обморок. Надо спасать.

Я схватил мензурку, плюхнул туда воды из графина, долил сверху спирта из банки, почти силком влил главный докторский напиток девушке в рот. Талль поперхнулась, закашлялась. Большая часть пролилась мимо, но что-то попало внутрь. Понимаю, на вкус редкая гадость, да еще и теплая.

— Что… Что это?!

— Пей!

Воды я добавил много, сильно не опьянеет.

Пока я реанимировал Викторию, в комнате ожидания раздался топот, хлопнула дверь. В окошко полуподвала я увидел, как Чуб с мелким тащат прочь обожженного. Фу-ух! Пронесло. Надеюсь, у них хватит ума доставить дружка в больницу. Ну а там как повезет, даст бог, и выживет. Все-таки площадь ожога не столь большая. Впрочем, осложнений может быть вагон, даже если лечить в хорошем стационаре. В первую очередь, сепсис. Тут это стопроцентный приговор, круче, чем каторга.

Я сходил, на всякий случай запер входную дверь. А у самого ноги дрожат. Надо реанимироваться. Тоже выпить?

Переложил револьверы со стола на нижнюю полку шкафа, задернул шторы на окне. Все, мы в безопасности. Сел рядом на кушетку с Викой, со вздохом откинулся к стене. Бедная моя спина…

— Ты… Ты меня спас! — На щеках девушки был яркий румянец, глаза горели. — Ты настоящий герой!

Внезапно Талль наклонилась ко мне, поцеловала в губы. О! Это был очень страстный поцелуй, от которого меня кинуло в жар. Я сжал девушку, впился в нее, как вампир. Сам себе я уже не принадлежал. Приличия, мораль? Идите к черту! Вика застонала, начала стаскивать с себя халат, путаясь в завязках. Я, не выдержав, задрал подол ее платья, перевернул на спину. Панталоны даже не пришлось стаскивать — в промежности был странный специальный разрез…

Я расстегнул брюки, кальсоны, одежда сама упала вниз. Теперь бы не запутаться в штанинах… Времени раздеваться нет совершенно. Вика будто ждала, когда я буду готов, сама подалась мне навстречу.

* * *

Кончилось все буквально за минуту. Мгновенное страстное соединение, слабые вскрики — и вот я уже лежу на кушетке, невольно разглядывая мелкие капли крови на панталонах девушки. Вика оказалась девственницей.

— Так все быстро? — Талль прижалась рядом, дыша, как загнанная лошадь. — Это прямо какая-то вспышка!

— Ты лишилась невинности, — больше для себя произнес я, пытаясь осознать, что натворил.

За такое тут по головке не погладят.

Я с трудом дотянулся до брюк, достал из кармана часы. Минут через сорок придет маман Вики. А еще мой слуга, он должен помыть полы перед закрытием кабинета. Черт… О чем я думаю?? На автомате погладил девушку по волосам, дождался поцелуя в шею:

— Ну, лишилась, и лишилась, чего теперь переживать, — совершенно беззаботно сказала она.

Как-то Вика ко всему произошедшему отнеслась легкомысленно…

— А этот разрез… Ну, на панталонах… — Я соображал с трудом, кровь довольно прилично отхлынула от мозга, раз меня понесло на выяснение таких подробностей.

— Дурак! — засмеялась девушка. — Это в туалет ходить! Только мне надо будет застирать их.

Вика, ничуть меня не стесняясь, стянула панталоны, подошла к раковине:

— Служанка, мерзавка такая, обо всем маман доносит.

— Как же ты в мокром пойдешь? — удивился я.

— Дома тайком просушу, — отмахнулась она.

Ага, она пойдет домой без нижнего белья. Эротика девятнадцатого века на марше. Хотя почему? А сорочка? Я видел подол под платьем. Нет, тут все мощно задублировано…

Спустя минут десять во входную дверь застучали. Я, насколько быстро смог, натянул кальсоны, брюки. Пригладил волосы. Вика подмигнула мне, отжала свои панталончики, убрала в сумочку. Вот такие они, женщины… Странные создания. Беспомощные и ранимые, но при этом продуманные и временами очень практичные.

Я сходил, отпер дверь. Там стоял покрытый снегом Кузьма.

— Ну и чего запираться? — начал привычно бурчать слуга. — Половина седьмого только…

— Ну улице темно уже, — возразил я. — Ходят тут всякие.

— Орбат, — через «о» произнес Кузьма, доставая из каморки ведро, тряпку. — Приличное место. Ох, натоптали-то, натоптали…

Я подкинул в печку дров, чтобы не так быстро выстудилось помещение, вернулся в кабинет, закрыл дверь. Вика сидела за моим столом, писала карты. Девушка причесалась, подкрасила чем-то губки и выглядела так невинно, что я даже засомневался: а было ли у нас с ней что-то? Бросил взгляд на кушетку. Нет, было.

Поставил чайник на плитку печки, швырнул грязные халаты в угол: Кузьма соберет и отнесет прачке. Прошелся по кабинету. Что же теперь делать? С Викой и вообще?

* * *

Нет, никогда мне не понять женщин. Вика была так мила и любезна с мамой, так спокойна, что я не узнавал девушку. Такая хорошая актриса? Да, у нас было время выпить чаю. Мало того, я отправил Кузьму добыть лавровый лист. Впрочем, напрасно: моя помощница отказалась зажевывать запах. Да его и не было, если честно. Сколько там того спирта попало в организм? Повезло еще, что Елена Константиновна опоздала, сразу начала жаловаться на снегопад, мошенников извозчиков, что возят кругами, и вообще «делать нервы». Мы терпеливо слушали, наблюдая ее верчение по кабинету и даже указания Кузьме, где он плохо вымыл.

— Удивляюсь твоему спокойствию, — шепнул я Вике, когда маман отвлеклась в комнате ожидания.

— Я же не бедная Лиза, топиться не буду.

Это она про повесть Карамзина, сообразил я. Там

— А я и не собираюсь тебя бросать. — Я тайком погладил девушку под столом по колену. Мы сидели вместе, пока Вика набело переписывала испорченную карту. Документация должна быть — комар носу не подточит.

— Евгений Александрович, — вдова вернулась в кабинет, переключилась на меня, — я настоятельно прошу прибыть к нам на новогодний вечер. Будут важные люди, знакомство с ними для вас небесполезно!

Ну отлично! Просто замечательно. Так хотел избежать подобной чести… С другой стороны, если и правда придут какие-то именитые врачи и чиновники от медицины, можно будет продвинуть некоторые важные темы. Рентген уже существует, или скоро его обнаружит Вильгельм Конрад. Стоит попробовать заказать его в Россию. Сделать ЭКГ и манжету для тонометра не так уж и сложно, тем более что основы для этого есть, я сам читал. Надо только довести все до логического завершения.

Скорая плюс реанимационные мероприятия. Начать с Москвы, а конкретнее — с Арбата. Тут я буду преследовать сугубо меркантильные цели: самому постоянно заниматься реанимациями экстренных больных мне не хочется от слова совсем. Слишком большой стресс, выгорание, да и риск смерти. Пусть при Екатерининской больнице откроют отделение скорой — и вперед.

Только как это все правильно подать? Надо писать записку на имя генерал-губернатора. Черт! Так не хочется знакомиться с властями… Про великого князя Сергея Александровича очень много нехорошего рассказывают. Самодур, антисемит и… гей. Как их тут называют, бугор. Любит молодых парней, все адъютанты у него как на подбор из голубой серии.

Я вдруг вспомнил студента-террориста и призадумался. А каким, интересно, способом Гришечкин получил свой именной грант от князя на обучение?

— Что же вы молчите, Евгений Александрович?

Вика под столом довольно чувствительно ткнула своим коленом мое.

— Да, да, обязательно буду. Для меня честь… К которому часу? — Я вдруг смутился, начал говорить невпопад.

— К десяти.

* * *

Дома я подбил кассу. Начало праздников вышло удачным: принял почти два десятка пациентов, больше пятидесяти рублей заработал за день. Минус расходы: лекарства, бинты, гипс, зарплата Кузьмы и Виктории. Но в целом очень даже неплохо. Частная медицина в девятнадцатом веке приносит вполне приличные деньги. Придется только выяснить, какие налоги надо платить. И надо ли вообще. Кажется, дворяне были освобождены от подушной подати… Да и есть ли она сейчас? В бумагах Баталова никаких налоговых квитанций я не обнаружил.

Закончив с деньгами, занялся темой «скорой». Она беспокоила больше всего: скоропомощник из меня так себе, склонности к этим стрессовым историям с пациентами, которые вдруг начали вываливать на тебя кишки, а ты должен из говна и палок соорудить срочно полноценную операцию, у меня не было.

Я покопался в переписке Баталова, потом поднял архив Талля. Счастье нашлось в третьей папке. Профессор обсуждал с австрийским доктором Граббе самоубийство коллеги Яромира Мунди из Венского добровольного спасательного общества. Граббе убеждал Талля в том, что доктор страдал от сильных болей в брюшине, морфий ему уже не помогал. Попутно рассказывал о вкладе Мунди в появление «скорой» в столице. Оказывается, Яромир участвовал в спасательных мероприятиях на пожаре в Рингтеатре, когда погибло — большей частью задохнувшись в дыму — больше 400 человек. Уже неделю спустя Мунди подал австро-венгерскому императору меморандум о создании скорой. В следующих письмах профессор интересовался структурой спасательного общества, обсуждал с Граббе золотой час, в ходе которого шансы на спасение пострадавшего самые высокие.

Я с удивлением узнал, что сам Мунди был в своей скорой и фельдшером, и кучером специальной кареты. Собственно, все материалы у меня были фактически на руках. Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, я набросал письмо в венское спасательное общество с просьбой выслать мне методические пособия, описание штатной структуры. На русском написал, так как мой немецкий коряв и несовершенен. Завтра обращусь к услугам переводчицы.

Я уже себе вчерне представлял, с чего начнется местная служба «03», но мне нужно было подложиться бумагами для отечественных чиновников. «В Европах так делают». Это будет убойным аргументом и через сто лет. Даже не дожидаясь ответа из Вены, я стал составлять собственный меморандум, прямо на имя Ивана Николаевича Дурново, министра МВД. Раз уже это ведомство отвечает в стране за медицину, то чего стесняться?

Описал необходимость скорой, так сказать, обозначил проблематику, потом указал на успешный зарубежный опыт. Прикинул структуру: подстанция при полицейских участках и больницах, специальная карета для перевозки лежачих, две лошадки, кучер, врач и фельдшер. В будущем бригады будут состоять из четырех человек (добавится санитар), но пока справятся и трое. Одна подстанция на пятьдесят тысяч человек, пять штук на крупные города, такие как Москва, Питер, Варшава и Киев. По пять карет на подстанцию. Штат около тысячи человек.

Да, тут надо, конечно, сразу покупать губозакатывательную машинку. Предположим, тридцать рублей в месяц оклад. Плюс лекарства, закупка и кормежка лошадей, кареты. Допустим, по две тысячи на участок разовых затрат, еще пару сотен постоянных. Бюджет выходит под десять тысяч рублей. Кто мне даст такие деньги? Государство? Меценаты? Надо идти к купцам. Вот у кого средства есть!

А что по лекарствам и лечению? Тут была беда. В укладку у меня ложились наркотики для обезболивания, жгут для остановки кровотечения, перевязка всякая, шины для переломов конечностей. Вот, собственно, и вся помощь. Я открыл справочник лекарств, пробежался по списку. Плакать хочется. Аспирин еще не изобретен, зато есть атропин. А что с аммиаком? Насчет водного раствора ничего не пишут. Но есть нюхательная соль. Кстати, пузырек именно с ней доставала из сумочки Вика при нашем знакомстве.

Лекарств, конечно, мало получается. Но я подумаю над этим. А вот всякие воздуховоды и роторасширители будут нужны. А есть они? Как мало я знаю о состоянии нынешней медицины! С одной стороны, открытий каждый год кучи, а с другой — как об этом узнать? Надо вылезать из болота приема и обрастать контактами. Может, к Таллям и вправду придут какие-нибудь толковые доктора? Потому что одному такое не вытащить.

Что-то меня понесло не в ту степь. Я начал придумывать, какие болезни сможет взять на себя скорая. Конечно, и сейчас ее главная задача — хватай и вези. Но катастрофы типа пожара в театре, к счастью, случаются не каждый день. Вот я и выводил вензеля на бумаге новомодной самопиской. Всё лучше, чем посекундно макать перо в чернильницу. Хотя и этот прибор у меня в хозяйстве имеется. Как без него?

Вот выписал в столбик:

— Ох, барин! Какие деньжищи-то!

Пока я размышлял над задачами скорой, невольно складывал купюры к общей пачке, чтобы убрать в голову Ломоносова. И получилась приличная такая стопка. Которую и запалил Кузьма, зайдя в кабинет с подносом.

— И сколько же тута? Рублей пятьсот? Вон, две «катеньки» сверху…

Глаза слуги загорелись, он облизал губы. Внимательный, заметил даже сторублевые купюры.

— Примерно так. А почему тебя это интересует?

— Дык страшно такие деньжища дома-то хранить!

— Положу на счет, как банки откроются после праздников.

Я вспомнил еще о переводе управляющего в Дворянском банке. Вот туда и отправлю деньги. Хорошо бы все, конечно, хранить в золоте, но и сами золотые монеты надо где-то хранить безопасно. И это явно не съемная квартира.

— Может, в Знаменку поедем, а, Евгений Александрович? — Кузьма поставил чашку с чаем на стол, еще раз покосился на деньги. — Семью повидать хочу.

Оппа… У Кузьмы есть семья? А я даже не поинтересовался.

— Скучаешь?

— По Авдотье-то? Нет. Опять начнет свою шарманку заводить: годами тебя не вижу, вся исхудала да изнищала… — Слуга тяжело вздохнул. Видимо, это он про жену мне вещает. — По дочкам скучаю, это да. Поди вытянулись уже, с мамку ростом.

— Увидишь еще.

Я услышал, как на улице раздался какой-то шум, крики. Выглянул в окно. Дворник загородил ворота, не пускал двух китайцев, что пришли вместе с Ли Хуаном, что-то им выговаривал, размахивая руками.

— О! Наш-то еще узкоглазых приволок! — Кузьма встал у второго окна. — Ой, а вон, справа, смотрите, китайская баба!

Глава 10

Всю ночь не давали спать сначала кошмары: перед лицом стояло дуло револьвера, и я все ждал выстрела. Просыпался в поту. А потом подключилась мышь. Да, обычный микки маус российского розлива. Все бегала, шуршала, потом начала грызть что-то. Я выругался и затребовал Баюна.

Кузьма разыскал его, принес в спальню. И надо сказать, кот не бездельничал: полез под кровать, начал выскребать противника из норы. Неудачно. Устроил засаду. Притаился — ни звука. Но мышь, похоже, просекла тему, выходить наотрез отказывалась. Шуршала где-то по своим коридорчикам и прочим секретным ходам.

Встал в препаршивом настроении, выговорил грустному коту, который умывался на подоконнике.

А тут как назло еще и спину прострелило. Ладно, у этой напасти есть лечение: сделал утренний комплекс упражнений, показанный мне вчера внучкой Ли Хуаня — Синцзюань. Невысокая крепенькая девчуля, которая легко одеждой шифровалась под мальчика. И как только Кузьма ее распознал?

Начал с выпадов, махов, потоми постоял в планке. Дальше дело дошло до стоек из стиля Багуачжан. В переводе — Ладонь восьми триграмм. Эти триграммы мне объяснял другой ученик Ли, такой же, как внучка, мелкий крепыш — Лэй Чан. Основные движения, переходы… Стиль был сложный, рассчитанный на дистанционные схватки с дальними ударами ногами, руками. Никакого клинча. Поинтересовался во время тренировки, как долго придется учиться.

— Лет пять, — пожал плечами Ли Хуань. — Дети и подлостки быстлее.

М-да… Будут ли у меня эти пять лет?

Пока занимались, приглядывался к ученикам китайца. Уровень у них был запредельный: в ходе учебной схватки я просто не видел многих ударов. И постепенно начал понимать замысел Ли. Он решил в каретном сарае фактически открыть собственную школу, не афишируя и под прикрытием излечения приват-доцент Баталова.

Дворник, сдобренной взяткой в полрубля, уже не проявлял интереса к шастающим «китаезам», домовладелица же, насмотревшись на мои успехи, вообще заказала себе курсы массажа. И была очень довольна результатами, рекомендовала знакомым кумушкам.

Единственный, кто озаботился вопросом, стал батюшка Серафим. Он заехал за мной забрать на похороны Зингера, увидел идущих по двору китайцев, прихватил за локоток дворника. Пока я собирался, исследовал свой гардероб на предмет черного галстука, священник быстро все выпытал у подметальщика.

— Как же так, Евгений Александрович?! — пенял мне в санях священнослужитель. — Эдак так и оскоромиться можно. Они же язычники, в истинного бога не веруют…

— Они буддисты, — почесал в затылке я. — А их вера христианскую совершенно точно признает как истинную.

Батюшка только в расстройстве головой качал. Седая грива волос выползла из-под шапки, рассыпалась по плечам.

— Ежели о ваших шашнях с китайцами узнают в духовной консистории… — Священник тяжело вздохнул.

— А как же слова Христа? — поинтересовался я. — Нет ни эллина, ни иудея.

— Вы помните полную цитату?

Я покачал головой.

— Апостол Павел писал: «Отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос».

— Обновляется в познании! — Серафим поднял палец вверх. — Ваши китайцы хоть раз спрашивали о Христе?

Тут я смутился:

— Нет.

— О чем и речь…

Дальше ехали молча и спустя минут сорок прибыли на Ваганьковское кладбище.

А я уже начинаю привыкать к неопределенным временным отрезкам и местной неспешности. Раньше начал бы искать, чем занять себя, а тут еду и спокойно созерцаю окрестности.

* * *

Отпевал Зингера в ваганьковской церкви какой-то незнакомый священник. Я спросил отца Серафима: как так, немец же, а православный. И получил ответ, что в православие перешел еще дед доктора.

Люди на похоронах были все сплошь посторонние. Хотя нет. Я узнал в толпе Блюдникова, купца Калашникова. Последний так и вовсе после отпевания подошел ко мне, поклонился.

— Как сын? — на автомате поинтересовался я.

— Все слава Богу, — перекрестился купец. — Орет только, спать не дает.

— Ну это все дети так, — пожал я плечами. — Знали Павла Тимофеевича?

— А как же не знать? Всю семью пользовал… — Калашников помялся. — Не соблаговолите ли, Евгений Александрович, на поминки заехать? Дочка так и не приехала на похороны, пришлось самим все устраивать…

Отказываться было неудобно, согласился.

Хоронили доктора в дальнем конце кладбища, позади памятного знака погибшим в осаде у Плевны. Кто-то в толпе заголосил, народ встал в очередь бросать мерзлые куски земли в могилу.

Меня по знаку Серафима пропустили первым, я пробормотал «пусть земля будет пухом», исполнил ритуал. После чего, забыв про обещание Калашникову, пошел на выход с кладбища.

Опомнился только, когда уже сидел в санях извозчика и ехал на Арбат. Рука даже невольно полезла в полушубок за сотовым телефоном, чтобы набрать купца, предупредить. Тут-то я и засмеялся, напугав кучера. Все никак прежняя реальность меня не отпускает. То Виктории выдам «нормально», то ищу сотовый. А к Калашникову после зайду, ничего страшного, рядом всё.

Раз уж все одно еду в сторону дома, решил заглянуть во врачебный кабинет, перепрятать наганы. Глупо оставлять их в ящике стола, в который любой может легко забраться. Когда вылезал из саней у дома Пороховщикова, нос к носу столкнулся с пожилой дамой в собольей шубе и меховой шляпке. Она тоже выбиралась возле парадного входа из роскошной кареты на полозьях. Раскланялся, думал пройти мимо, но нет. Меня аккуратно тормознули сложенным веером.

— Вы наш новый доктор?

Дама передала сумочку выскочившему из входа слуге. Его же кучер нагрузил какими-то перевязанными коробками.

— Евгений Александрович Баталов, — приподнял я котелок. Пижонство, конечно, по такой погоде ходить в нем, но зимняя шапка-пирожок была уныла. Пока уши не приморозит, надевать не буду.

Присмотрелся к даме. Да, ее молодость в прошлом, лицо избороздили морщины, зубы пожелтели. Ах, она еще и курит — на меня пахнуло табачным духом.

— Эмилия Карловна Пороховщикова, — представилась женщина.

— Чем могу быть полезен?

— Вас хотел повидать мой муж, Александр Александрович. Будем признательны, если заглянете к нам.

Тут-то я и сообразил. Зингер арендовал полуподвал у Пороховщикова, промышленника и строителя. А это, стало быть, его супруга. Отказаться было неудобно, я прошел вслед за дамой в дом. Там начался хоровод слуг, у нас приняли верхнюю одежду, меня провели в большую гостиную, украшенную портретами и пейзажами. Пока ждал, поразглядывал картины. Это были сплошь всякие передвижники. Я присмотрелся к подписи на одной из них. Репин. Ого.

Сам Пороховщиков оказался невысокого роста, лысоватый, с невнятной бородой и усами. Не производил впечатление крупного мецената и промышленника от слова совсем. Видно, что в возрасте уже, но энергичный, улыбается.

Нам подали чай, Александр Александрович поинтересовался, как прошли похороны. Сам он сразу повинился, что уже однажды болел тифом и теперь ужас как боится заразиться снова.

— Собственно, Павел Тимофеевич и вытащил меня из этого смертельного омута, — туманно пояснил Пороховщиков. — Думаю, его душа не в обиде на меня и мое семейство, что мы не пришли на похороны. Я сделаю крупное пожертвование на памятник доктору, есть мысли организовать врачебную премию его имени. Жители Арбата многим должны Зингеру. — Александр Александрович перекрестился. Я на автомате следом.

Начались осторожные расспросы про меня: кто да что… Я сослался на Блюдникова, батюшку Серафима. К нам присоединилась супруга Пороховщикова, которая успела переодеться в домашнее платье и нацепить драгоценности. Увешалась, словно елка, украшениями, блеск камней так и слепил глаза. Впрочем, кроме этих смешных понтов никакого дискомфорта она нам не доставляла, в разговор особо не лезла, решение мужа оставить за мной полуподвал, да еще с арендой рубль в год, не оспаривала.

Мы мирно попивали чаек, промышленник интересовался, как я вылечил спину, как мне арбатские пациенты, знаком ли с новым изобретением — граммофоном. Недавно Пороховщикову из Берлина привезли устройство, которое может проигрывать речь и музыку… Хозяин дома с удовольствием показывал картины, рассказывал о строительстве «Славянского базара», Репине, которого встретил совсем молодым. Мы подошли к семейному портрету. Ага, это же сам Александр Александрович, только значительно моложе. Рядом неизвестная дама, между ними стоит девочка.

— Супруга моя первая, Варвара Александровна, урожденная Приклонская. И доченька Оля.

Не стал спрашивать о судьбе первой жены и какая по счету нынешняя. Просто в этот момент я с трудом сдержал улыбку: мне девичья фамилия Варвары поначалу послышалась как Поклонская. Знаменитая «няш-мяш, Крым наш». А ведь Вика на нее похожа слегка вздернутым носиком, детскими чертами лица…

Тут где-то в прихожей послышался шум, и сразу вслед за этим в гостиную зашел слуга, что-то сообщил Пороховщикову на ухо.

— Сейчас выйду, — недовольно ответил хозяин и, извинившись, пошел в прихожую.

Я посмотрел ему вслед и увидел взмыленного молодого парня, одетого в зипун.

— Бяда, Александр Александрович! В доме на Пречистенке леса обвалились!

— Что? — насторожился хозяин. — Как случилось?

— Не знаю, меня позвали, уже всё… Там троих рабочих привалило… Кирюхе ногу…

— Извините, мне надо срочно выехать… — сказал мне Пороховщиков, вернувшись в гостиную. — Сами понимаете…

— Я с вами! — тут же начал собираться и я. — Возможно, понадобится мое участие. Две минуты, только захвачу инструменты.

Раз уж Александр Александрович ко мне по-доброму отнесся, надо соответствовать.

Злополучная стройка располагалась относительно недалеко. У ворот двора с развалинами деревянного дома под копыта лошади бросился какой-то мужик в тулупе, будто Пороховщиков сам не знал, куда ему ехать. От резкого торможения я едва не уронил чемоданчик с инструментами, который держал на коленях двумя руками.

Стройка как стройка. Под забором сложены бревна от старого здания, накрытые хлипким навесом, груды кирпичей… Сейчас, учитывая погоду и праздники, масштабных работ нет, но что-то делали, конечно.

Вот и место аварии. Судя по остаткам, рухнули работяги с высоты здешнего третьего этажа. А потолки в этом здании вовсе не два семьдесят или даже меньше, как в советских многоэтажках. Тут все три с половиной, самое малое. Так что полет с семи метров, да еще и в рушащихся лесах…

Чуть в стороне сидел и баюкал руку простоволосый парень лет двадцати. Перелом? Вывих? А кто ж его знает, меня сейчас интересует некий Кирюха с травмой нижней конечности. Но пока до него добрались, наткнулись и на третьего пострадавшего. Этому врачебная помощь уже не понадобится, ему священник нужен, потому что с такими травмами головы живут только зомби в голливудских фильмах. Бревном неизвестному мужику раздавило череп, и он лопнул, как тыква.

Шедший за мной Пороховщиков остановился, матерно выругался. А я полез дальше, переступая через строительный мусор, который в таких местах возникает сам по себе. Куда идти, было понятно по слабому стону, да и тот самый парень, который принес известие об аварии, опередил меня со словами: «Сюда, барин, тут рядышком!»

О-хо-хо, да, не повезло Кирюхе. Судя по всему, он сейчас пребывал в торпидной фазе травматического шока. Всё, как писал Пирогов: лежит окоченелый неподвижно, не кричит, не жалуется, не принимает ни в чем участия и ничего не требует. Под завал попала только левая нога, но этого

Блин, а ведь чтобы достать его, времени понадобится очень немало. Особенно с учетом немногочисленных участников. Да смысла в этом… маловато. Судя по всему, ампутация неизбежна: вон, из раны обломок кости торчит, накровило вокруг… Но крупные сосуды не задеты, иначе тут уже и спасать было бы некого.

— Дай на что инструменты поставить, — бросил я парню, который замер, глядя на своего товарища. — Слышишь, нет?

Он будто очнулся, снял зипун, бросил на землю.

— Так пойдет, барин? — спросил он.

— Вон туда лучше, — показал я пальцем. — Чуть ближе.

Он передвинул свою одежку, ничуть не тревожась, что она сейчас перепачкается в грязи и крови. Я поставил свой чемоданчик и опустился на колени. Что ж, посмотрим, насколько плохи наши дела.

Первым делом я пустил в ход ножницы. Остатки одежды только мешать будут. Разрезал штанину, подштанники, отвернул в сторону. За болезненные ощущения можно особо не переживать: в торпидной фазе шока они уже мало выражены. Но обезболить надо, это как «Отче наш» все запоминают. Есть травма — делай анестезию. Но перед этим — жгут. С такой травмой — на среднюю треть бедра. Крови в организме и так мало, а ждать гемотрансфузии… Н-да, тут даже рассказ о группах крови будет откровением свыше, даже если про резус-фактор ничего не говорить. Так что максимум, что ждет парня, при условии, что он выживет, вливание жидкости через рот. Какая такая транексамовая кислота или хотя бы признанные вредными кристаллоиды? Даже физраствором доисторическим никто не прокапает ни разу! А вот то, что на улице холодно, это даже хорошо для пострадавшего. Шансов чуть больше.

На жгут, по примеру всех скоропомощников, я взял то, что оказалось ближе всего — ремень болезного. А что, широкий, пряжка крепкая, а дырку где надо проковырять недолго. Это сейчас кровотечение остановилось, так как бревно перекрыло своей массой сосуды, а попробуем сдвинуть, и вытекут остатки со скоростью звука. До развития краш-синдрома еще не скоро, успеем управиться. Время… Чем поставить? А вот же, химический карандаш, который сейчас называется копир. Прямо на коже и напишу. Хотя кто ж его знает, принято ли сейчас так делать?

— Что вы делаете? — со своими вопросами вылезал Пороховщиков.

Ясно. Не принято тут так. Я невежливо отмахнулся:

— Позже!

Теперь морфий. В склянке есть, уже разведенный. И стерильные шприцы, завернутые каждый отдельно в крафт-бумагу. Главное, не бросить по привычке иглу куда-нибудь. Инструментарий сугубо многоразовый. Иголочки потом замочим, прочистим просвет тоненькой проволочкой — мандреном, простерилизуем, и снова в бой. Колоть, конечно, лучше в вену, но попробуй найти ее сейчас. Периферический кровоток уже выключился, попробуй попади в спавшийся сосуд. А в то месиво, что на голени, лезть не стоит. Так что в мышцу. Пока подготовимся к следующему шагу, все и так поступит куда надо.

А что у нас далее? Так ампутация в полевых условиях. Все, как у батюшки военно-полевой хирургии, Николая Ивановича. Нет у меня условий ни для нормальной операции, ни тем более для всяких изысков. Режем по-мясницки, на уровне нижней трети бедра. Никакой культи формировать не буду, выживет до больницы, там и доведут до ума. А мне только вязать сосуды и отсекать лишнее. Минимум необходимого у меня есть: лигатура, зажимы, иглодержатель, иглы, скальпель. Вот пилы для костей нет, но тут вот прямо сейчас делать это незачем: вон тот торчащий отломок я и пинцетом уберу, он вроде как держится на честном слове, а остальное… как повезет. Повязкой прикроем, и рысью в больницу. В какую? Подумаем чуть позже, когда будет кого везти. Ну, с богом!

* * *

Помыл руки из склянки со спиртом, открыл коробку с инструментом.

— Зовут тебя как? — спросил я у провожатого, который так и стоял, открыв рот от изумления.

— Митькой… — почти прошептал парень.

— Ты как, не боишься, поможешь?

— А что делать надо? Я, барин, с людьми-с не особо…

— Поросят резал?

— Ага…

— Ты, Дмитрий, держи его, чтобы не дергался. А остальное я сам.

— Давай, Митька, ты плечи хватай, а я вот тут, за пояс, — предложил Александр Александрович.

Я обернулся. Куда только делся тот вальяжный господин, вещающий о граммофоне? Он вроде даже в плечах шире стал, не говоря уж о взгляде — собранном и жестком. Судя по его внешнему виду, строительный бизнес в Москве не для слабаков.

Я в сторону головы и не смотрел даже. Обколол, сколько смог, кокаином, смазал спиртом — и понеслось. Разрез, зажим, лигатура. И повторить. И еще. Хорошо, я за последние дни восстановил мелкую моторику вязкой узлов. Кузьма, тот точно подумал, что я свихнулся, глядя на длинные шнуры на спинках стульев. Даже одним пальцем неплохо получалось. Здесь, правда, таких мест нет, все открыто, но все же навык помог значительно ускориться с процедурой. Пара-тройка минут — и оттаскивайте. Останки ноги могут и потом откопать, похоронят как-нибудь. Это уже не мое дело.

— Давай на сани! — начал командовать Пороховщиков. — Куда повезем? В университетскую клинику? Тут версты две, не больше, домчим галопом минут за пять!

Я согласно кивнул и начал собирать разбросанные по зипуну инструменты.

* * *

Да уж, упряжка у Александра Александровича на зависть всем. И впрямь, до больницы доехали вмиг. В приемном покое объяснили ситуацию, и вскоре к нам вызвали хирурга. Пришел пожилой бородатый доктор в пенсне. Посмотрел на болезного — бледного, почти серого. Тоже, наверное, вспомнил Пирогова. Послушал мой отчет о проделанном на месте. Открыл повязку, осмотрел культю, покивал, мол, что делать, ясно. Впрочем, слова «если выживет» не произносил. Но и так понятно, что тут надеяться мало на что есть.

Как бы в подтверждение моих опасений Кирюха вдруг надумал умереть. Хватанул воздуха напоследок — и замер. Устал жить.

— Камфору! — закричал хирург.

Ага, прям сейчас он от твоего дыхательного аналептика оживет и начнет улыбаться. Пока этот масляный раствор всосется и подействует, патанатом не только вскрыть его успеет, но и пообедать после.

Подавив в себе желание завопить боевой клич «Реанимация!», я ринулся к кушетке. Ну-с, поехали. Тройной прием Сафара — одна секунда. Платок на рот — две. Начинаем дышать — три. Вдохнул два раза, с удивлением заметив, что экскурсия грудной клетки есть. Начал качать грудину. На счете «пятнадцать» вернулся ко рту, и… Сегодня Господь решил сходить в факультетскую больницу и продемонстрировать чудо, потому что Кирюха вдруг начал дышать самостоятельно. Надо же, а я уже переживал, что непрямой массаж сердца придется делать поаккуратнее, а

Попробовал пульс на сонной артерии. Частит, конечно, но ровный, синусовый. И дышит хорошо, двадцать пять в минуту примерно. Для шока вполне хватает. Я скомкал платок и посмотрел, куда бы его выбросить. Использовать после такого я его вряд ли смогу. Нашел урну, а затем и открытую форточку в госпитальном коридоре — втянул в себя морозного воздуха. Курить, что ли, начать?

Вроде отпускает. Хотя еще потряхивает.

— Закурите?

Ко мне подошел давешний хирург, протянул раскрытый портсигар.

— Нет.

— Итак, коллега, что это только что сейчас было? Ну там, с увечным?

Глава 11

— Извините, не представился. Бобров Александр Алексеевич. — Очкарик убрал портсигар, протянул мне руку. — Заведую тут хирургией после отъезда Николая Васильевича.

Епрст, обалдеть и не встать! Вот это знакомство! Ну да, мы же на кафедре факультетской хирургии. Предыдущий начальник — Склифосовский. А передо мной… Человек, который сделал первый рентгеновский снимок в России!

— Баталов Евгений Александрович. А было… Я занимаюсь топографической анатомией… Точнее, занимался.

— …под руководством профессора Талля? Я вас, кажется, видел на кафедре.

— Да.

— Примите мои соболезнования.

Ну да, сейчас врачебный мирок маленький, все друг друга знают.

— Благодарю. Так вот. Профессор в госпитальной клинике проводил опыты во время операций. Если у пациента останавливалось сердце или дыхание, в некоторых случаях можно было восстановить сердечный ритм, нажимая на грудную клетку и вдувая воздух рот в рот. Ведь анатомически это весьма просто объяснить. Мы вместе думали о соотношении вдохов и нажатий на грудину и пришли к выводу, что два к пятнадцати будет довольно. Ну и там еще тонкости определенные…

— Да что вы говорите! — Бобров всплеснул руками. — Я ничего об этом не слышал!

— Профессор готовил статью на эту тему, но увы… — Тут уже я развел руками.

— С ней можно ознакомиться? Я так понимаю, этот метод способен спасти множество жизней.

— Разве что с выжимкой. Я еще только разбираюсь с архивом учителя…

— Да, да. Я все понимаю! — Бобров достал визитку. — Буду крайне признателен, если найдете для меня время.

— Обязательно!

Ну вот! Не зря рисовал комплект «три в одном». Бобров придаст реанимационному делу в России и мире такой пинок… Ведь скорой сейчас нет, хирурги — самые заинтересованные люди. А под шумок и прием Геймлиха заскочит в медицинское сообщество. Новые поколения студентов будут его учить с первого курса, к пятому что-то в голову да залетит.

Мы еще раз с Бобровым поручкались, и я, продолжая оттираться от крови, выполз на свежий воздух. А там меня ждали Пороховщиков с извозчиком из строителей. Курили, тихо переговариваясь.

— Ну что? — Александр Александрович тоже открыл передо мной портсигар. Правда, покруче, чем у Боброва, инкрустированный драгоценными камнями и золотом. Что это они все меня пытаются подсадить на табачную отраву?

— Спасибо, не курю, — покачал головой я. — Ваш Кирюха будет жить.

— Что это за жизнь без ноги? — буркнул Митька.

— Не мужское же достоинство оттяпали… — пожал плечами я, увидел, как на меня вылупился Пороховщиков, поперхнулся дымом.

— А что… бывает?

— На войне сплошь и рядом. Взорвался снаряд, осколком срезало, и все, дальше не пришьешь.

— Это почему же? — удивился Митька.

— Сосуды там мелкие, не состыкуешь их.

До микрохирургии столько же пехом и ползком, сколько и до антибиотиков.

— Не дай Бог! — перекрестился Пороховщиков. — Вам, Евгений Александрович, помыться бы надо!

— Да и вам тоже. — Я оглядел своих помощников. Кровь из артерии била, не разбирая направлений.

— В баньку?

— Есть тут рядом одна. — Я вспомнил про Калашникова и поминки. — Поехали, попросимся помыться.

* * *

Купец оказался прилично выпивший, как и его товарищи по сукну. Сам Зингер был уже забыт, женщины пели грустные песни. Нам были рады, освободили место во главе стола, налили штрафную. Калашников велел топить баню, сам накладывал нам кутью и прочую поминальную еду.

Пока насыщались, прослушали «Черного ворона», потом под ахи и охи сами рассказали о событиях дня. Пороховщиков послал насытившегося Митьку узнать, что там с разборкой рухнувших лесов и приехали ли родственники погибших работников, после чего, быстро обмывшись, уехал разруливать все дальше.

А я заглянул к Матрене, которая кормила ребенка. Дождался перерыва в процедуре, осмотрел парня. Пупок заживал неплохо, но хорошо бы его было чем-нибудь смазать. Типа классического йода. Которого нет. А что есть? Йодная настойка? Кажется, Пирогов использовал на войне. И тут кое-что у меня забрезжило в голове про зеленку.

— А есть знакомые красильщики? — поинтересовался я у Матрены, отворачивая от себя Макара, который почему-то именно в этот момент решил сходить по-маленькому

— Есть, как не быть, но это хозяин лучше знает, Наум Алексеевич. Я по дому, он на работе. Они там красят.

И правда, кто может знать про это, как не суконщики? Наверняка только что со специалистами за одним столом сидел. Я вернул облегчившегося на пол парня обратно матери, и та, ничуть меня не смущаясь, снова засунула ему в рот сиську.

Зеленка-то, вполне возможно, уже изобретена! Только вот используют ее как краситель. Про бактерицидные свойства никто не знает, но покапать в чашки Петри спиртовым раствором бриллиантовой зелени у меня рука не дрогнет. Вот только спрашивать сейчас точно не у кого, все пьяные.

— Батюшка, сделай для нас кое-что. Макарке крестный отец нужен.

— А я, стало быть, подхожу?

— Истинно так!

Тут было о чем подумать. Стать крестным у Калашниковых — это по нынешним временам почти родственником. Со всеми вытекающими последствиями. Как говорится, права и обязанности. Если идти в сторону йода, зеленки и прочего бактерицидного, надо будет ставить целый завод. Купец тут может оказаться небесполезным. А родственника кинуть побоится: к вере в Бога тут относятся на полном серьезе, атеистические времена еще толком не наступили.

Мне вспомнилась последняя фраза, что я прочитал в Библии: «…а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша…».

Вот уж нет! Наша медицинская проповедь точно не тщетна.

— Надо с попом посоветоваться, — взял паузу я. — После Нового года зайду.

— Уж не бросай нас, батюшка! Молимся за тебя.

* * *

К вечеру, когда уже горели фонари, ко мне неожиданно заявились мои исследователи-химики. Кузьма, впустивший их, привычно ворчал о поздних гостях и производимой ими грязи. Возглавлял делегацию Славка Антонов. Именно он вошел в кабинет первым. За ним протиснулся Емельян Винокуров. Не знаю, с чем они там пришли, но в карты играть им лучше не садиться — оба просто лучились от довольства.

— Ну, выкладывайте свои новости, — предложил я

— А что я опять не так делаю? — по-старчески ворча, побрел по коридору слуга.

— Вот, Евгений Александрович! — достал из кармана небольшую склянку темного стекла Емельян. — Полюбуйтесь! Пять грамм сульфаниламида!

— Да вы что! Получилось? Молодцы! — искренне обрадовался я.

Технология толком была неизвестна, только направление, а однако же получилось!

— Да, нагревали анилин с серной кислотой, сто девяносто градусов… — забубнил Славка. — Препарат номер восемнадцать. — Он достал из портфеля гроссбух и водрузил его на стол. — Вот, смотрите. — Парень быстро открыл обложку, всю в мелких пятнышках от капель кислоты, и пролистал страницы одну за другой. — Получена сульфаниловая кислота… Выделение, очистка… Ну, это можно опустить пока… Ага, вот, получен сульфаниламид!

Оба исследователя торжествующе уставились на меня. Вот как превозмочь это? Просто для ребят это открытие, а для меня — повторение лабораторной работы из кафедральной методички. Но послушаю, видно же, что известие о получении порошка не главное.

— Мы исследовали действие вещества на посевы микроорганизмов, — будто нехотя начал Антонов.

— Кокковая флора, включая возбудителя пневмонии, стафилококки, дифтерийная палочка, стрептококк… — влез не утерпевший Винокуров.

— И возбудитель холеры! — почти одновременно закричали они, после чего уже начали рассказывать, один перебивая другого, так что невозможно было разобрать, что именно.

— Подождите! — выкрикнул я и, когда они на секунду остановились, ткнул пальцем в Славу: — Давай.

— Подавление роста, — благоговейно произнес Антонов. — Иногда полное. Вот, у нас… — Он потянулся к гроссбуху, но Емельян выхватил его и, быстро пролистав, начал показывать протоколы.

— Вот, все записано, смотрите!

Если честно, я немного и сам обалдел. Непривычные к любому отпору микробы дохли даже на банальном стрептоциде! Судя по записям, эффект был как от антибиотиков резерва в мое время.

— Самовар, осторожно, — потревожил нас Кузьма, затаскивая пыхтящий «гаджет». — Бумаги уберите, сейчас горячее ставить буду.

— Так, брось, мы тут сами, — оборвал я недовольный бубнеж слуги. — На тебе пять рублей, — я достал из кармана бумажник, — быстренько метнись, купи нам коньяку хорошего, «Реми Мартен», к примеру…

— «Реми»? Барин, я таких слов не запомню, — возмутился Кузьма.

— Неважно, купи самого дорогого, вот тебе еще пятерка. — Я подал купюру и споткнулся в полный непонимания взгляд, потому что отдавать такие деньжищи за бутылку выпивки было выше любой фантазии. — И закусок хороших. Давай бегом, одна нога тут, другая там.

Если за выпивкой, то напоминать любителю хмельного не надо. Исчез Кузьма со скоростью просто неимоверной. Наверняка и себе шкалик купить не забудет.

— Слава, давай, разливай чай пока, — показал я на самовар. — Друзья, я вас поздравляю. Это, вне всяких сомнений, огромная победа. Но сами понимаете, это только начало работы.

Мои помощники согласно кивнули. Неплохо бы прямо сейчас получить хороший бонус, но куда там.

— Мы понимаем, — сказал Антонов, невольно поглаживая обложку журнала.

— Эти записи нигде не дублировались? — спросил я.

— Нет, — уверенно ответил Емельян. — С самого начала мы договорились и все черновики в конце дня уничтожали. Так проще, чем шифровать.

— Журнал не оставлять нигде, — велел я. — Сами понимаете, малейшее подозрение — и изобретение украдут, даже думать не будут. Не наши, так немцы или французы. Теперь о том, что делать дальше…

— Евгений Александрович, — тихо сказал Слава, — у нас деньги кончаются.

— Какой же дурак, — хлопнул я себя по лбу. — Извините, ребята. Сейчас, одну секунду. Вот, сто рублей на опыты…

Я раскрыл бумажник, выложил на стол деньги. Банкноты разлетаются стремительно, но дело того стоит. Вложил рубль — получил десять.

— Да мы… — начал Антонов.

— Это для начала. Потому что пора переходить к опытам на животных. Лабораторных крыс и кроликов бесплатно не раздают. Надо делать следующий шаг и определять необходимую дозировку. Понимаете?

— Конечно, методика известная, — подтвердил Слава.

— И осторожность здесь должна быть максимальной! Руки обрабатывать, лицо защищать! С возбудителем холеры работу прекратить! Разработайте программу очередности, обсудим. И вот еще… Вы собирали мне деньги, я помню… двести одиннадцать рублей. Я вам очень благодарен, вы меня тогда сильно выручили, но сейчас я начал работать и могу их вернуть.

— Да вы что, Евгений Александрович, как можно?! — вскочил Емельян. — От чистого сердца ведь!

Я покрутил чашку с чаем, задумался. Нет, надо возвращать.

— Так и я от того самого места, поверьте, — вроде достаточно убедительно ответил я. — Я ведь не прошу раздать деньги жертвователям, получится, что попользовался и вернул. Довольно тех, кому нужна помощь. Не знаю, на съем жилья, питание. Может, сапоги кому-нибудь не на что купить. Вам лучше знать. Уверен, у вас есть группа неравнодушных товарищей. — Я посмотрел на Винокурова, вспомнив, как он тогда чуть не на баррикады звал.

* * *

Что-то в мозгу проскользнуло во время разговора со студентами, но так быстро, что я зафиксировать эту мысль не смог. Ну а потом — коньячок французский пятизвездочный, очень достойный и вкусный, застольные беседы, планы на будущее и прочие интересные вещи.

С ребятами я так плотно впервые пообщался. Антонов, конечно, на земле крепче стоит, и мысли у него более приземленные. Исполнитель, дисциплинированный и упорный. Такой будет ставить один эксперимент за другим, не обращая внимания на отрицательный результат. Скажут ему проверять вещество с нарастающей концентрацией шагом в одну десятую процента, он и будет методично выполнять задачу.

А Емельян — тот, конечно, мечтатель. Хотя думы о всеобщей справедливости удивительным образом сочетаются с личным интересом. Так что можно не опасаться, что он препарат сдуру решит выставить для всеобщего бесплатного использования. Ладно, кто в двадцать лет не был коммунистом… Надеюсь, мозгов у него хватит.

Разговаривали мы обо всяком, в том числе и о том, как проникнуть в виварий и что сделать, чтобы там все прошло спокойно и без сюрпризов. Выпили и разошлись. Лабораторный журнал, по договоренности, оставили у меня. Целее будет.

И только утром та самая мысль оформилась во что-то толковое и вернулась. Я вспомнил, что встрепенулся на упоминании серной кислоты, а смотрел я на весьма выдающийся нос Славы. Сифилис, сера, пиротерапия. Пожалуй, куплю у Греции островов десять. И возле каждого яхту поставлю на всякий случай. Короче ста метров не предлагать. Потому что вот прямо сейчас можно стать баснословно богатым. Ротшильды в очередь стоять будут, чтобы ко мне в швейцары наняться. Или в горничные.

История простая. Кто-то, уже не помню фамилию, после Первой мировой вроде придумал лечить сифилис малярией. Спирохета, она нежная, при температуре сорок с копейками дохнет. И несчастным сифилитикам пихали в организм малярийный плазмодий, венерическая болячка на высоте приступа лихорадки проходила, потом клиента лечили хинином,

А вот чуть позже решили, что малярия — это не совсем кошерная болячка, да и хинин помогал не всем. И изобрели супер-пупер лекарство сульфозин. Очень сложное в изготовлении. Учащийся третьего класса средней школы может с первого раза не справиться. И лечили сульфозином долго и успешно. А я не только название препарата помню, но и примерный состав. А значит что? Правильно. Можно написать письмецо безносой знакомой. Нет, не той, что с косой, а недавней, Бестужевой.

* * *

Утром в понедельник, окрыленный фармацевтическими успехами, я уже к девяти утра был в кабинете. Выделил себе часик поработать в тишине — без Кузьмы и бродящих вокруг котов. С последним вышла забавная история. На кураже с опытами я решил повторить один недавний странный эксперимент. Смазал валерьянкой щеки, лег и посадил на грудь Баюна. Тот, конечно, не будь дурак, начал лизать меня. А я все ждал: что произойдет? Вдруг очнусь еще где?

Это я по глупости, конечно, решился. Дескать, и море по колено, и эзотерические опыты могу ставить. Задним умом мы все сильны, потом сообразил. А ну очнусь в каком-нибудь паралитике-рабе в эпоху Древней Греции? Или вообще в чумного доктора заеду, в век так четырнадцатый, в Европу. Скинул удивленного мурмяу, помчался на работу, костеря себя за дурацкую удаль. Ожил, что называется.

А во врачебном кабинете меня уже ждали. Высоколобый, с хитрым прищуром мужчина, с почти казацкими усами-подковой. Посетитель в костюме-тройке расположился за моим рабочим столом, разложил на нем газетку и спокойно чистил револьверы. Те самые, что я экспроприировал у экспроприаторов.

— Как неаккуратно, Евгений Александрович, — попенял мне визитер. — Даже не обиходили оружие.

— Чем обязан? — поинтересовался я нейтрально.

Как себя вести совершенно непонятно. А ведь сейчас еще и Вика придет… Опасности «чистильщик» вроде бы не представлял, и я присел на стул рядом со столом.

— Это я вам обязан, Евгений Александрович! Так, глядишь, эти народоправцы начали бы стрелять, обывателей пугать, убили бы кого… А вы как их ловко, на раз-два-три! Не хотите к нам на службу? Ах, извините, я не представился. Зубатов Сергей Васильевич, чиновник по особым поручениям по Охранному отделению.

Ой… Вот и охранка пожаловала. Да еще револьверы сразу нашла! Но если мы тут вдвоем и нет рядом жандармов в синих мундирах… Может, не все так плохо?

— Я все больше по медицине, знаете ли…

— Знаю! — с жаром произнес Зубатов, завернул разряженные револьверы в газету, ссыпал патроны в карман. — А знаете ли вы, сударь, что по установлению двадцать-восемнадцать от шестого декабря восемьдесят второго года все медицинские работники обязаны сообщать в охранное отделение о подозрительных пациентах?

— Собирался! — Я приложил руку к груди. — Ей-богу, собирался. Но тут у Пороховщикова леса обвалились, рабочие побились, покалечились. Закрутился, забыл.

— Что-то слышал, — покивал Сергей Васильевич, внимательно на меня посмотрел. — Это хорошо, что мы этих ухарей быстро нашли и взяли, а натвори они чего? На вас бы грех повис!

Я промолчал. А о чем тут говорить? Завсегда власть требует от врачей стучать на подозрительные случаи в практике. Мой же случай был криминальнее некуда.

— На первый раз я закрою глаза на ваши вольности. — Зубатов погрозил мне пальцем. — Но уж и вы, Евгений Александрович, лечитесь от своей забывчивости. Договорились? По рукам?

Я увидел, как мимо окошек полуподвала мелькнуло женское платье. Вика!

— По рукам.

Глава 12

Если день не задался, пиши пропало. Вика, конечно, оживила обстановку, внесла в унылую, затхлую атмосферу врачебного кабинета, отравленную еще и миазмами охранки, свежий ветер молодости и красоты. Это подействовало даже на Зубатова. Тот подскочил с моего кресла, поклонился девушке.

Что делать, пришлось познакомить Талль с московским гэбистом, вести светские разговоры про погоду, наступающий Новый год. После того как Зубатов откланялся, мне пришлось отвечать еще и на сотню вопросов Виктории, купаться в фонтане ее эмоций. А как же, после того момента страсти мы толком и не разговаривали. Некогда все. А еще говорят, что жизнь сейчас неторопливая. Врут и не краснеют.

Моя помощница поначалу как-то почти официально ко мне обращалась. На «ты», но и всё. Смущалась? Не знаю даже. Но все до того момента, когда мы случайно столкнулись. Вика остановилась и положила мне руки на грудь. А потом сразу же, безо всяких прелюдий, поцеловала. Я ответил так же, не каменный. И вот после этого она вроде как растаяла, начала болтать всякую ерунду и носиться по нашему кабинету, то и дело прикасаясь ко мне. Эх, молодость! Надо бы озаботиться вопросами предохранения и прочего. А то вот так нежданно-негаданно, и…

А потом пришел бомж. Натуральный дурнопахнущий бездомный в грязном, рваном тулупе, с засаленной бородой до пояса. Да, есть у нас час приема для неимущих, и не каждый день, раз в неделю, но как-то он обычно не особо популярен у населения. А тут — нате, получите. Да еще и не по расписанию.

— Где тут дохтур?

— Я доктор. А ты кто?

— Ванька-цыган. С Хитровки.

Бомж проковылял до кушетки, начал стягивать валенок. Амбре пошло такое, что я уже пожалел о своем сарказме с миазмами охранки. Нормально пахнут царские комитетчики, одеколон, все дела…

Вика умоляюще смотрела на меня слезящимися глазами, прикладывая надушенный платочек к носу. А что я могу сделать? Выгнать? Да его пока вытаскивать будешь, извагдаешься сам так, что кабинет надо будет закрывать на дезинфекцию. Эх, его и так придется мыть…

— Как же ты с Хитровки сюда дошел? Тут чистый район.

— Были бы у нас дохтора, не тревожил бы. А так… Пришлось пробираться. Уж сил нет, как нога болит.

Я присмотрелся к Ваньке. Ну да, что-то чернявое, цыганистое в нем было. А вот чего у него не было, так это зубов во рту, только пара клыков и распухшие десны. Похоже, цинга.

Тем временем бродяга снял валенок, размотал портянку. Ну да, все как мы любим: покрасневшая шелушащаяся стопа и щиколотки, черные пальцы. Гангрена.

Я нацепил маску, очки, преодолевая брезгливость, подошел ближе, потрогал пинцетом ногу в разных местах. Хорошая новость: гангрена сухая. Плохая новость: Ваньке нужна ампутация. Колено сохранит, но все, что ниже…

— Виктория, посмотри. — Я подозвал к себе жестом девушку. — Вот различие сухой и мокрой гангрены…

Черт, да она сейчас опять в обморок грохнется. А как иначе учить?

— Влажная гангрена, в отличие от сухой,

Вика успела добежать до рукомойника, туда ее и вырвало.

— Тут ничего подобного нет, — продолжил я невозмутимо. — Поэтому гангрена тут сухая, вялотекущая.

— Уж больно мудреные слова ты говоришь, дохтур. — Ванька почесал голову, и на пол упала парочка вшей.

Ну вот, теперь и самим надо будет обеззараживаться. У него в волосах, да и не только, наверное, их килограмм собрать можно.

— Температура есть? — поинтересовался я у бродяги.

— Шо?

— Жар есть? Виктория, дай, пожалуйста, градусник.

Талль себя преодолела, выпила воды. Открыла пошире форточку, дала мне термометр.

— Днесь ломало всего, да. — Ванька опять почесался. — Но мы привычные.

— Обморожений не было?

Цыган задумался.

— Было дело. Пьяный из «Каторги» шел, упал. Спал в сугробе. Валенок, кажись, слетел.

«Каторга» — это, похоже, какой-то хитровский кабак.

— Ну вот и ответ, откуда гангрена.

Я посмотрел на градусник. Температура высокая, почти тридцать восемь, пациента всего подергивает. Или это от укусов вшей? Поди разбери.

— В больницу тебе надо. Там… Короче, ногу отрежут.

Это заявление не произвело на Ваню никакого впечатления. Он как сидел, почесываясь, так и продолжал.

— Слышишь? В больницу иди.

— Эх, дохтур, да кто ж меня туда пустит-то? Залох шесть рублев серебром.

— Бездомных лечат в Первой Градской на набережной, — вышла из ступора Виктория. — И в Сокольниках. Больница братьев Бахрушиных. Туда иди!

— Может, пилюли какие дашь, дохтур?

— Нет от этой болезни пилюль.

И в будущем не будет. История одного молодого профессионала от фигурного катания не даст соврать.

— Значица, резать? А тута нельзя?

Ответить я не успел. В кабинет вошел мрачный Блюдников. Снял шапку из мерлушки, отряхнул ее. Потом увидел бомжа и крикнул:

— Как ты смеешь шастать сюда, на мой участок, шинора! Коновалов, выведи это прочь!

Деловито зашел городовой, наверное, сопровождающий начальство для солидности. Не выражая никаких эмоций, деловито, без особых разговоров, схватил Цыгана за шкирку, потащил к двери. Ванька только и успел подхватить свой валенок, как его выпнули прочь из кабинета. Я даже не успел дернуться. Однако жестко тут все! Вот так взять человека и вышвырнуть на улицу. Я просто не знал, как реагировать на такое.

— Что значит шинора? — тихо поинтересовался я у Вики, раскрывая окна. Хотя бы от запаха избавимся.

— Кажется, проныра, — ответила девушка, наливая из ведра воду в рукомойник. — Я слышала голос Кузьмы в приемном. Позову его помыть пол и… вообще… убраться.

— Позови.

Блюдников раскланялся с Талль в дверях, прошел к столу, сел на стул, распахивая шинель:

— Дело-то неладное, Евгений Александрович.

— Что-то с супругой? Кашель усилился?

— Нет, все слава Богу, — пристав перекрестился. — Покража случилась.

— А я-то тут при чем?

— Так ваши-то деньги украли, сбор, что устроил батюшка Серафим. Или он не говорил?

Вот это номер… Я уже и махнул рукой на обещание собрать с арбатских тузов денег. Мало ли кто там что обещал, а оно вон как повернулось…

Оказалось, на собранное вспомоществование позарился один из организаторов. Купчина и даже местный церковный староста, захватил денежки и уехал с любовницей.

— В Париж? — зачем-то спросил я.

— Почему Париж? — удивился пристав.

— А куда еще с любовницей бежать? Украл, выпил, в Париж, а потом — в тюрьму.

— Хм, может, и так, — рассудительно промолвил Блюдников.

— Какая сумма? — поинтересовался я.

— Две тысячи рублей, — ответил пристав. — С гаком.

— Гак большой?

— Триста шестьдесят.

Большие деньжищи. Богатый район.

Я как услышал про денежки, сразу мечты начал возводить, что найму фельдшера из отставников, чтобы Вика только бумажной работой занималась, закуплю автоклав, которые, как оказалось, тут вполне уже продаются. Биксы заведу, закажу перчаток на фабрике резиновых изделий… Науку бы двигать начал, написал для начала статью о реанимации. Потом произвел опыты с группами крови… А в первую очередь — ту самую губозакаточную машинку, потому что кто же теперь соберет доктору по второму кругу такую сумму? И такая злость меня охватила, прямо не передать. Не на себя бы потратил, на медицину!

Взяв с меня заявление, Блюдников ушел, а я всё печалился. Вот что стоило этим ухарям отдать мне денежки немного пораньше? А теперь… Придется зарабатывать самостоятельно.

— Здравствуйте, — прервал мои мечты уверенный голос у входа. — Могу ли я видеть доктора Баталова? Это вы, я не ошибаюсь?

Мужчина, лет тридцати с хвостиком, пожалуй, но франтоват, усики напомажены, одеколоном пахнет весьма интенсивно, что в смеси с невыветрившейся бомжатиной дает довольно сильный эффект. И лицо такое… красное, вспотевшее. Бежал, что ли?

Нет, явно прохиндей какой-то. Очень уж развязно ведет себя. Подошел, не дожидаясь разрешения, снял пальто, котелок, уселся на стул. Неужели уже существует сетевой маркетинг, и нам будут впаривать косметику и пылесосы? Или свидетель Иеговы местный? Ну, таких я к отцу Серафиму сплавлю.

Но я промахнулся, ничего нам продавать не пытались, религиозной литературой перед носом не размахивали. Посетитель достал из кармана визитку, протянул мне. Синявский Виктор Игнатьевич, репортер, газета «Новая жизнь». Тут же оказался расстегнут портфель, и оттуда на стол перекочевал видавший виды блокнот, а в руке у акулы пера появился карандаш.

— У меня задание от редакции, уважаемый Евгений Александрович, осветить вашу роль в досадном происшествии, которое вчера произошло на стройке по улице Пречистенке…

— Без разрешения Александра Александровича Пороховщикова ничего освещать не буду, — твердо заявил я, отодвигая блокнот подальше от себя и выкладывая сверху визитку, которую продолжал держать в руках.

— Так он меня к вам и направил. Как же, ведь он и есть издатель и главный редактор нашей газеты, — ответил журналюга и снова пододвинул картонный прямоугольничек ко мне. Будто взять его — значит согласиться сразу на все. Душу продал.

— Тогда другое дело, — хмыкнул я. — Задавайте вопросы.

— Давайте с самого начала, расскажите, как было.

Я задумался. Уж очень оперативно АА прислал журналиста. Может, пытается отмазаться от властей за аварию на производстве, осветить все в нужном для себя ключе? Что же… Не будем ему мешать в этом и даже подыграем.

— Я был в гостях у господина Пороховщикова, когда прибежал посыльный, сообщил о происшествии. Рухнули леса, завалило рабочих. Александр Александрович от моей помощи не отказался. На месте был пострадавший, Кирилл вроде его звали. Оказал посильную помощь, доставили в больницу. Живым!

Синявский

Я отвечал, время от времени посматривая на застывшую в дверях Вику, она ведь ничего этого не знала. А журналист без устали строчил в блокноте, задавая новые и новые вопросы. Оказалось, прежде чем прийти ко мне, он побывал и на стройке, и даже в больнице, где получил довольно много информации о происходившем в приемном покое. Уж не знаю, что он там напишет, но вымотал он меня порядком.

Виктор Игнатьевич уже собрался уходить, когда я его тормознул. Лицо у репортера продолжало оставаться красным, а ведь мы уже полчаса сидим спокойно на месте, разговоры разговариваем. Я дождался, пока Кузьма протрет кушетку от бомжатины, попросил пересесть туда репортера.

— Это еще зачем-с? — удивился Синявский.

— У вас бывает, что болит голова?

— Каждый день мучают мигрени.

— А черные мушки перед глазами не мелькают?

— Даже сейчас их вижу.

«Так. Эге, угу, ага. Вот что вызнала яга…»

Похоже, у Синявского артериальная гипертензия. Вот только проверить это можно будет только годика через два, или когда там Рива-Роччи прицепит манжету к ртутному манометру. Можно, кстати, и самому сделать, не велика наука. И ждать, когда там Коротков придумает стетоскопом звук над лучевой артерией слушать, тоже смысла нет. Насчет итальянца не знаю, а нашему парню именную стипендию организую или еще как-то помогу. Ладно, с этим потом решим.

— Похоже, у вас повышенное давление крови, — выдал я корреспонденту.

— И что теперь? Мне угрожает что-то? Проверить как? — Он сразу начал засыпать меня кучей вопросов.

— Давайте по порядку, — остановил я этот фонтан. — Угрожать может, и весьма: порвется сосудик под давлением, оттуда начнет кровь изливаться. Хорошо, если в носу, тогда только рубашку испачкаете…

— Бывало такое, — вздохнул сразу потерявший энтузиазм Синявский. Похоже, у него включилась фантазия на тему, где может рвануть сосуд и что после этого будет происходить.

— А в голове — апоплексический удар. Настоящий, не табакеркой. В сердце… Сами представить можете…

— Проверить как? — вновь спросил Виктор Игнатьевич. — Вдруг у меня другая болезнь, и вы ошибаетесь?

— Есть метод, он, правда, из сферы фокусов больше. Но попробовать можно. Без гарантии. Хотя тут и проверять нечего, вон, у вас капилляры в глазах полопались. Видели в зеркале?

Журналист кивнул, но сдаваться не собирался.

— Давайте ваш метод уже.

— Снимайте пиджак, вон туда, на вешалку.

Франт, в крови у него такое, точно! И дамский угодник! Ишь, тут ему рассказывают, что умереть может, а он встал, пальто, сложенное на коленях, держал вместе с котелком, элегантно расправил, слегка поклонившись Вике. Пиджак снял, будто в модных показах всю жизнь подрабатывал. Сел, спросил:

— Что теперь?

— Закатайте рукав до локтя.

Пока Синявский освобождал руку, я рылся в ящике стола. Была ведь линейка с метрической разметкой, видел! Ага, вот она. С одной стороны — тридцать сантиметров, с другой — семь вершков. И нашим, и вашим.

— Теперь что?

— Наверное, лучше к столу пересядьте, тут удобнее будет.

Хмыкнув, Виктор Игнатьевич пересел назад. Я нашел на запястье точку, где пульс слышен лучше всего. А самое главное забыли!

— Перстень давайте. Измерение правильное только своим. И еще книгу подложим, чтобы предплечье на уровне сердца располагалось.

С трудом стащив с пальца перстень с небольшим черным камнем, журналист подал его мне.

— Извольте.

— Так, теперь вот сюда ниточку, завяжем… Держите, — подал я ему получившийся маятник.

— А дальше?

— Смотрите! — Я приложил линейку нулем к той самой намеченной мною точке на запястье и велел: — А теперь медленно ведите кольцом на высоте пары сантиметров… вершка, если вам удобнее… не спешите… Нет, пусть сначала остановится…

Уж не знаю, что в методе научного, наверное, ничего, но в молодости мои приятели таким образом иногда дурили головы барышням, а один так и вовсе уговорил проводницу плацкартного вагона довезти его до Твери.

Наконец, все началось. Синявский, сосредоточенно глядя на кольцо, начал вести его над линейкой. Что-то не так, маятник закачался буквально сразу, сантиметра два всего. Если верить специалистам, то диастолическое давление у него двадцать миллиметров? И почему он не в реанимации? На велогонщика журналист тоже не похож.

— Виктор Игнатьевич, дорогой, выдохните, — остановил я его. — Надо расслабиться, а то ничего не получится.

Вторая попытка дала результат десять сантиметров. Похоже на сотню. Для гипертоника довольно типично. Ладно, продолжим фокус. Сказать можно что угодно, сейчас мы как в преферансе: кто пулю пишет, тот и выигрывает. Главное, умное лицо сделать. Тем более что даже нормальных цифр артериального давления почти никто в мире не знает. Надо только, чтобы маятник качнулся дважды, с перерывом.

В итоге все прошло как по маслу. Второй раз маятник закачался примерно на пятнадцати сантиметрах. Я объявил процедуру законченной.

— Что скажете, доктор? — спросил Синявский. — Сработало?

— Да, — ответил я, стараясь не засмеяться. — Как я и говорил, у вас повышенное кровяное давление. Сто пятьдесят на сто миллиметров ртути. Беречься нужно, Виктор Игнатьевич… Вот перстенек ваш, в целости и сохранности. Наденьте лучше сразу, чтобы не потерялся.

— А лекарства, порошки какие, пилюли?

— Гм-м, надо подумать… Раувольфию попробуйте, корень… — Это я начитался справочников Зингера. — Мочегонный сбор какой-нибудь. Ну и главное — пиявки. На затылочную область. Лечение пиявками — дело надежное, проверенное. Еще древние греки этим занимались.

После того как озадаченный Синявский ушел, на меня насела Вика.

— Неужели у пациентов можно измерять не только пульс, но и давление?!Papaничего про это не рассказывал!

— Выходит, что можно, — пожал плечами я. — Но методика, конечно… несовершенная.

— А мне… Мне ты можешь померить?

Я выглянул из кабинета в комнату ожидания. Там никого не было — пациенты праздновали. Кузьма, заработав свой полтинник, ушел домой.

Заперев дверь, я подошел к девушке, потянул завязки халата.

— Ты же понимаешь, чтобы измерить давление, его надо сначала поднять?

Зрачки Вики расширились, она облизнула губы.

— Правда?

— Правда!

Я прижал девушку к себе, впился в ее раскрытые губы. Халат уже сам упал на пол.

Глава 13

Новый год вышел просто ударным. В буквальном и переносном смысле. Сначала мы с Викторией поехали кататься по городу, остановились на Красной площади. Елка у Спасской башни была украшена разноцветными игрушками, гирляндами и свечами. Веселые поддатые москвичи, мягкий пушистый снег, радостные лица… Все это создавало неповторимую атмосферу

Затем отправились в ресторан «Славянский базар», на Никольскую. Сам бы я подумал раз двадцать, прежде чем идти в такое место, но ставший моим ангелом-хранителем Пороховщиков сам предложил мне поход туда. Что стоит владельцу устроить хороший ужин для своего знакомого? Особенно если вместе с ним участвовал в уличной ампутации нижней конечности?

— Даже слышать не хочу отказ, дорогой Евгений Александрович! — заявил он. — Скажете метрдотелю свою фамилию, все устроят в лучшем виде! Это мое поздравление вам на новый год!

Мы и пошли. Решили наплевать на возможные пересуды. Меня они как-то не очень тревожат, но дама… даже настояла. Напомнила, что в кофейню мы уже вместе ходили, и дегтем после этого ворота никто не мазал. Вике я о презенте от Александра Александровича не рассказывал, и она вместе со мной слегка уронила нижнюю челюсть, глядя на чугунные столбы, помост со всякими финтифлюшками, хрустальные люстры, золоченые ручки и прочие изыски. Сюда и вправду как в музей ходят. Есть на что посмотреть: официанты во фраках, метрдотель в мундире похлеще генеральского, публика в дорогих туалетах, посуда будто из королевского дворца… Красота!

Пароль сработал, и нас провели к столику, расположенному хоть и не в центре зала, но близко к нему. Я поначалу почувствовал себя слегка не в своей тарелке, костюмчик… не Бриони, короче. Без заплаток, но простой. А потом подумал: а с какой радости меня должно волновать мнение каких-то расфуфыренных тузов, которых я даже не знаю? Спину попрямее, взгляд поувереннее — и вперед.

Меню… Ну что сказать о многостраничном произведении каллиграфического искусства на мелованной бумаге? Хочется читать и читать. Но выбрать из этого великолепия затруднялись. Я решил всё просто: велел стоящему в полупоклоне официанту нести что повкуснее, и две порции. Вот нам и принесли сборную солянку на первое, скоблянку на второе, осетрину в сметане, расстегаи с грибной икрой и тартины с телячьим мозгом (удивительно вкусная, как оказалось, штука). И еще кучу всякого добра. Из напитков скромно взяли бутылочку шампанского. От «журавлей» (коньяка в пафосном графине, который потом выдавался гостю на память) отказались.

Поначалу я на все это гастрономическое безумство смотрел с опаской: как по мне, никакой мезим с этим справиться не поможет. Тем более что его и нет еще. Но мы потом втянулись. Начали с горячих закусок, отдали дань холодным, салатам, после чего плавно перешли к первым и вторым блюдам. И запивали это добро игристым вином из провинции Шампань.

— Ты очень необычный человек! — От шипучки девушка раскраснелась, достала веер, принялась им обмахиваться.

Тут-то я и понял хитрую прическу Талль, из которой было специально выпущено несколько прядей. Натуральная женская магия: нас все разглядывали, любуясь красотой Виктории.

— Давай провожать уходящий год! — Я подозвал официанта, попросил еще бутылку «Вдовы Клико». — У нас у обоих было много плохого, пусть все останется в прошлом. Возьмем в новый год только хорошее!

Виктория слегка опьянела, попросила отменить заказ со второй «Вдовой». Посмешил ее анекдотом про то, как Клико, наблюдая разграбление погреба казаками во время войны с Наполеоном, заметила, что «сейчас они не платят, но обязательно заплатят потом». Так и случилось: шампанское Клико стало одним из самых популярных напитков в России. Винодельня нынче получает огромные доходы.

После ресторана Талль захотела пройтись к Большому театру, посмотреть на аристократов, что собираются на новогодний бал. Попасть туда было главной мечтой девушки.

— Слушай, ну зачем тебе эта ярмарка тщеславия? — Мне совсем не хотелось изображать из себя массовку перед входом в театр. — Наряды ты все равно не увидишь, они под шубами. Хочешь толкаться с извозчиками?

С трудом, но убедил девушку отказаться от затеи: пришлось пообещать достать приглашение на следующий год. А себе я поставил в памяти галочку: надо будет разучить все эти вальсы, польки и мазурки. С письмом я худо-бедно начал справляться, в роль врача тоже, считай, вжился. Осталось научиться танцевать и фехтовать.

Уже на выходе из ресторана случился паршивый инцидент. В дверях пьяное бородатое мурло в черном длиннополом сюртуке толкнуло Вику. Я пропускал девушку вперед, а навстречу перло, покачиваясь, это уродство в шляпе. Еще и матерно ругаясь.

Я успел подхватить ахнувшую девушку, а сам поставил подножку бородачу. Который даже и не думал останавливаться.

— Епифаний Кузьмич, как же так?! — К громко упавшему мужику бросился швейцар с улицы, я помог утвердиться на ногах бледной Вике.

— Меня?! Купца первой сотни?! — Бородач встал, протянул ко мне свои лапища. Он был меня выше на голову, да и в плечах был пошире.

И вот тут-то и пригодились уроки ушу. Я дал себя схватить за отворот пиджака, подтянуть ближе к воняющей сивухой роже, после чего резко ударил по ушам. Ладошками-лодочками. Это произвело ошеломляющий эффект на купца. Он схватился за голову, присел.

— Женя, не надо! — Вика схватила меня за руку.

Черт, как не вовремя. Пришлось добивать пьяницу прямым ударом ноги в лицо. С выносом колена, все как учил Ли Хуан. В спине что-то хрустнуло, я уже приготовился к уколу боли, но нет. Все прошло удачно. Мой штиблет всей поверхностью вошел в лицо Епифания, того отбросило назад, на руки подбежавших официантов.

Шум, гам, суета. Из зала начали выглядывать гости ресторана, выбежало еще несколько официантов.

— Полицию вызывать будем? — Я повернулся к невысокому лысому метрдотелю, что стоял ни жив ни мертв рядом с гардеробом. Он открывал рот, порываясь что-то сказать, потом закрывал его.

— Я так и думал, что не будем.

Официанты тем временем удерживали качающегося купца, прикладывая к его окровавленному лицу белые полотенца-ручники. Похоже, я сломал ему нос.

— С наступающим вас! — Я подхватил впавшую в ступор Талль под руку, повел к двери.

Девушка механически переставляла ноги, то и дело поскальзываясь на мостовой. Пришлось крепко ее держать под руку. Извозчика брать не стал, надо было выработать выплеснувшийся в кровь адреналин прогулкой, тем более что возле Александровского сада все выглядело чудо как хорошо, опять шел небольшой снежок, окна пестрели звездочками изморози.

— Как… как ты мог ударить этого господина?! — Вика наконец пришла в себя.

— Он толкнул тебя, — пожал я плечами. — Как, скажи на милость, мне надо было защитить твою честь? На дуэль вызвать этого пьяного купчишку? Не господин он, быдло!

— Ну почему же сразу на дуэль?

Вика задумалась. Потом потрогала мои руки, помяла ладони:

— Это тебя китайцы научили? Я чувствую, что есть мозоли на костяшках.

А еще по макиваре, набиваю ребра ладоней на специальной деревяшке. Впрочем, Вике знать все детали не обязательно.

— Я тоже хочу заниматься этим твоим ушу!

— Оно не мое.

Я задумался. Эмансипация в мире набирала обороты, женщинам дозволяется все больше и больше. Но махать ногами в каретном сарае? Нет, точно не поймут.

— Посмотри на мои руки еще раз. — Я показал ладони с синяками. — А ведь я хирург! Для меня пальцы — это все. А еще синяки по всему телу, ушибы и растяжения. Это из легкого. Возможны переломы.

— Зачем же это тебе? — ужаснулась Вика. — Тебе надо беречь руки!

— Мне тебя надо беречь. — Я кивнул назад, в сторону «Славянского базара».

Вика сильно покраснела, посмотрела на меня влюбленным глазами.

— Ну и себя тоже. Впереди очень тяжелые времена.

— О чем ты?

И что я тут ей могу рассказать? Про неудачную Русско-японскую войну с вишенкой на торте в виде Цусимы? Там погибнет большое количество детей и внуков аристократии. Трещина появится не только между народом и элитой (эта пропасть всегда была в России), а между знатными фамилиями и двором. Николай же, увлекаясь различным спиритизмом и приближая к себе всяких мошенников-распутиных, этот раскол только увеличит.

Про то, что Русско-японскую войну страна проиграет, потеряет Порт-Артур, часть Сахалина, а главное, десятки тысяч солдат и матросов, которые будут убиты, контужены, ранены?.. С фронта домой вернется огромное число покалеченных людей, озлобленных, со сломанной судьбой, которые, как оказалось, еще и дома никому не нужны.

Про революцию пятого года? Вот тут, прямо на московских улицах, по которым мы идем, будут стоять баррикады, литься кровь. Ведь сейчас идут последние годы спокойной жизни. Старт падению в пропасть даст Ходынка. В народе будут шептаться, что царь-то так себе, пока возят на ломовиках тысячи погибших, Николай танцует на балу у французского посла. Ах, он же с черным бантом танцует! Ну, это, конечно, все меняет. Потом эстафету примет Первая мировая с революцией. Тут, как говорится, уже без комментариев.

Что тут можно сделать, чтобы самому не сгинуть и близких людей спасти? Заниматься кунг-фу и побить всех злодеев? Не смешно. Глобальные общественные процессы перемалывают в труху целые нации. Уехать? Куда? В Австралию? Какие же капиталы надо иметь, чтобы устроиться в чужом обществе, встроиться в него, не дать себя сожрать местным акулам капитализма? Считай, вторую жизнь надо начинать. А по моей личной истории, так и вовсе третью.

— Ты готовишь хорошо?

— Прости, что?

— Ну вас же в пансионе учили готовить?

— Учили. Но мы только что говорили о тяжелых временах… — Вика даже остановилось, заглянула мне в лицо, мол, все ли со мной нормально?

— Есть способ их облегчить. Тяжелые времена.

— Какой?

Я оглянулся, разглядывая местность. Хитрюга Талль, пока я вещал о судьбах мира, потихонечку развернула меня и по Моховой почти подвела меня к Большому театру.

— Морковный суп.

Вика приложила ладошку мне ко лбу.

— Вот не пойму с холода, жар у тебя есть или нет?

— В архиве твоего папы есть старое письмо, — я убрал руку от лба. — Успокойся, жара нет, я не сошел с ума. От земского доктора Гладышева из Тамбовской губернии. Он утверждает, что если отварить полтора фунта моркови девяносто минут, потом протереть ее в пюре, добавить три грамма соли и залить все кипятком, то такой суп лечит диарею. В том числе у холерных.

— Ты шутишь? Простой суп?

— Да. Если это правда, а проверить действие легко, то это большое подспорье врачам, что работают с болезнями желудочно-кишечного тракта. Понос очень быстро обезвоживает организм, он теряет силы, чтобы сопротивляться бактериям.

Знаменитый суп Эрнста Моро в свое время совершил прямо переворот в лечении диареи. Его использовали вплоть до середины двадцатого века, когда появились эффективные лекарства в таблетках. В каждой больнице на кухне стоял бак с готовым морковным пюре, и как только поступал сложный пациент с поносом, ему первым делом давали тарелку с оранжевой похлебкой.

— Конечно, я смогу сварить такой суп. Прямо сегодня!

О, как загорелась…

— Сегодня не надо, — засмеялся я. — Новый год же…

* * *

Празднование у Таллей стало моим бенефисом. Пока все наливались шампанским, поднимали тосты у елки, слушали, как Виктория играет на пианино вальсы, я работал. Вот буквально упахивался. Сначала поймал Россолимо.

— Григорий Иванович, я вам обещал монографию по лечению травм позвоночника. — Я протянул стопку листов с иллюстрациями. В последний момент я вспомнил про петлю Глиссона и жесткий воротник Шанца на шею. Его вполне можно было сделать из картона, обшив чем-нибудь мягким. Воротник пригодится еще и для травмированных в скорой помощи — так сказать, два в одном.

Заведующий кафедрой внимательно изучил мои рисунки, пробежал глазами текст. Закурил папиросу, начал все перечитывать по второму кругу.

— Это отлично пойдет в журнал «Врач» к Манассеину, — выдал заключение грек. — Хотя нет, он зануда, всю кровь выпьет. Договорюсь в «Практическую медицину» к Герцентшейнуд. Да, так и поступим, там все быстрее опубликуют. Может, уже весной. Я сам выступлю рецензентом, тем более что вы нынче не работаете в университете, и никто слова не скажет.

Ага, это он про конфликт интересов.

— Воротник, воротник… — Россолимо вертел в руках лист с рисунком фиксатора для шейного отдела. — Я слышал, только между нами, Евгений Александрович…

Россолимо подхватил меня под руку, отвел к горящему камину, на столешнице которого стоял кувшин с горячим пуншем. Мы налили по чарочке, чокнулись.

— …разумеется, я знаю, что такое врачебная этика! — заверил я заведующего.

— В Москве был проездом лейб-медик царской семьи профессор Тихомиров. Его величество беспокоится насчет приступов мигрени Александры Федоровны. Уже перепробовали все средства: и компрессы, и мази с лавандой и мятой…

Хм… Значит, Боткин еще не стал лейб-медиком Николая?

— И что же… Вы думаете, тут возможно ущемление какого-то шейного нерва? — заинтересовался я. — А воротник поможет снять это ущемление?

— Почему бы и нет? — пожал плечами грек. — Что мы теряем? Давайте изучим вопрос. Я попробую набрать пациентов с шейными недугами и мигренями, дадим им поносить такой воротник. Как вам в голову-то пришла подобная идея?

— Когда лежишь прикованный к кровати целый день… — Я пожал плечами, сделал грустные глаза.

— Да, да, вы правы, собственная болезнь очень способствует…

— Боль еще больше способствует, — прервал я со смехом Россолимо.

* * *

Второй моей «жертвой» стал Бобров. Сан Алексеичу я притащил обещанную инструкцию по реанимации. Тоже с картинками.

— Проверять гипотезу профессора Талля и статью по итогам писать вам, — развел я руками, стараясь не расплескать пунш. —

— Зря, доктор, очень зря! — попенял мне не вполне трезвый хирург.

Бобров тоже курил без остановки — пиджак был засыпан пеплом. Однако Сан Алексеич сумел собраться, прочитать мои выкладки. Долго чесал в затылке.

— Это надо в «Вестник практической медицины». Но после тщательной проверки. Есть у меня несколько плановых операций…

Бобров достал из внутреннего кармана записную книжку:

— Ага, вот. Голицын двадцатого января, холецистэктомия. Двадцать второго — Стечкин, иссечение грануляции. Вы, сударь мой, заглядывайте к нам в хирургию. Сразу мойтесь и будьте готовы. Я распоряжусь проводить операции в анатомическом театре, предупрежу коллег. Если кто-то соберется умереть, будем пробовать вашу методу. Разумеется, все будет оплачено.

— Не мою методу, профессора Талля.

Бобров покивал:

— Разумеется, мы не забудем о его вкладе!

* * *

Вика на меня обиделась и дулась весь вечер. И надо сказать, я дал этому повод. Болтал нон-стоп с разными медицинскими светилами и светильничками, решал всякие вопросики. А как же внимание, обожание, восхищение? Всем этим окружали девушку другие, включая припершегося на торжество прокурора Хрунова. Емельян как-то сумел раздобыть у вдовы профессора приглашение, заявился с огромным букетом белых оранжерейных роз. Поди высадил на них всю месячную зарплату.

Увидев меня, Хрунов сморщился, но потом расцвел: я вообще не подходил к роялю, где царила Вика, да и жалобные романсы в компании распевать не торопился. А вот Емельян Алексеевич оказался обладателем неплохого баритона. На который он, видимо, возлагал большие надежды. Особенно на песню «Друг мой прелестный». Виктория в муаровом открытом платье, с высокой прической, обаятельной улыбкой с ямочками, от которых просто замирало сердце, и коротышка Емельян. В отличном костюме, но весь такой прилизанный, суетящийся… Нет, не пара ей.

— Барин! — отвлек меня от разглядывания Вики Кузьма.

Моего слугу Елена Константиновна попросила в помощь, и я не смог ей отказать. Предложил даже профинансировать часть расходов на торжественный ужин, которым так хотела блеснуть перед обществом вдова. Но Вика передала мамину благодарность и отказ. Знал бы, что припрется прокурор… Да нет, все равно бы помог.

— Что тебе?

Я осмотрел слугу. А хорош! Подстрижен, бакенбарды укорочены, одет в черный фрак с манишкой. Плюс белые перчатки… Сразу десяток годков скинул.

— Тама вас пересадить хотят. Я видел, как ентот, — Кузьма кивнул на поющего прокурора, — рубль дал Гришке, чтобы, значица, он вашу карточку в конец стола сдвинул.

— Кто такой Гришка?

— Слуга вдовий.

Я задумался.

— Вот что. Дай переложить карточку, а потом, как все соберутся за стол, быстро верни ее обратно. Сможешь?

— Смогу. Сервировку еще не закончили.

* * *

Надо было видеть лицо Хрунова, когда началась рассадка за праздничный стол. Будто лимон съел. Даже Вика, с которой мы оказались рядом, тихо удивилась:

— Емельян Федорович чем-то недоволен?

— «Друг мой прелестный» рассчитывал сидеть на моем месте, — сдал я прокурора с потрохами на ушко девушке. — Сунул рубль слуге, чтобы переложил карточку.

— Ах, как гадко! Но и ты, Евгений, тоже себя вел как бука. Разве трудно было спеть со мной пару романсов? Я живу музыкой, дышу ею!

— Вика, я воспитан в традициях гуманизма. Если я начну петь, это может привести к гибели особо чувствительных персон, а это претит моим убеждениям.

Девушка прыснула, закрыла рот веером. Ну вот, конфликт почти улажен. Впрочем, я свои вокальные данные не проверял: а вдруг я круче Собинова с Шаляпиным вместе взятых? Так я и ни одного романса до конца не знаю. Большей частью и вовсе только первую строчку.

Начались тосты, слуги принялись разносить блюда с разными деликатесами. Народ выпил, закусил, потом опять выпил. Все поглядывали на большие напольные часы. Они отсчитывали последние тридцать минут уходящего года.

— Господа! — внезапно слово взял Бобров. Он достал из внутреннего кармана газету, я увидел название — «Новая жизнь».

— Что же мы не чествуем нашего героя, Евгения Александровича? — Хирург потряс газетой. — Доктор Баталов был на разборе завала на Пречистенке! И спас срочной ампутацией жизнь рабочему. Я сам его осматривал в приемном покое. Это чудо, какая чистая операция, да еще в полевых условиях.

Все присутствующие — человек двадцать — разом посмотрели на меня. А Хрунов «съел второй лимон». Прямо песня!

— Господа, это был просто мой долг врача!

Газета пошла по рукам, мы выпили за клятву Гиппократа, потом — за русских врачей. В голове зашумело, я понял, что пора переходить на половину рюмки. Хоть водка и была тридцатиградусная, да и закусывал я плотно, опьянение постепенно накатывало. Весь вечер я контролировал каждый свой жест, слово, словно разведчик-нелегал в чужой стране. Лишь бы не ляпнуть чего лишнего…

Наконец, часы исполнили двенадцать, гости начали желать друг другу счастливого Нового года.

— Я очень счастлива, что ты появился в моей жизни! — Вика нашла момент и прошептала мне на ухо поздравления.

Потом были еще тосты, новые песни у рояля. Мужчины сели играть в курительной комнате в карты, Елена Константиновна отловила меня у камина, начала выпытывать про успехи Вики во врачебном деле. Разумеется, дал самые лестные рекомендации, ревниво поглядывая, как Хрунов опять пошел в атаку на Викторию с новыми душещипательными романсами.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!» — С этим прокурором надо что-то делать. Эту мысль я додумать не успел: с новогодним визитом к вдове пришел Иван Михайлович Сеченов, главная звезда отечественного медицинского небосклона.

Глава 14

— Как вы изволили выразиться? Скорая помощь?

Сеченов пыхнул трубкой, выпустил длинную струю дыма. Сидели во втором часу ночи в курительной комнате, зарабатывали рак легких. Иван Михайлович выглядел усталым и сильно состарившимся: глубокие морщины на лице, седина в волосах и бороде. Но держался бодрячком, не уходил, вникал в мою записку, которую я подсунул после всех «протокольных мероприятий» с вдовой.

Сеченов поздравил присутствующих, выпил штрафную рюмку водки, высказал соболезнования Елене Константиновне. Тайком сунул ей конвертик. Похоже, с деньгами. Потом нашел время пообщаться с каждым из присутствующих врачей, а знал он всех, и все знали его. Настоящий патриарх медицины. Наконец, очередь дошла до скромного приват-доцента.

Представил меня Бобров, впрочем, Иван Михайлович шапочно знал Баталова, тепло отозвался об учителе, профессоре Талле.

— Именно так. Я сейчас веду частную практику на Арбате. Много экстренных больных, которых бы надо выделить в отдельную категорию и… — Я замешкался, подбирая правильные слова. — По-иному лечить, что ли.

— И как же? — Сеченов выпустил новую струю дыма, прямо в направлении форточки. Да как точно-то! Снайпер.

— Два

Я объяснил принципы работы бригад: обеспечить безопасные условия спасательных работ, определить количество пострадавших, произвести их сортировку, иммобилизовать поломанных, остановить кровотечения. После чего срочно доставить больных в ближайший госпиталь.

— Очень сомнительная идея, — покачал головой Сеченов. — Быстрее родственникам или друзьям доставить раненых в приемный покой, чем непонятно как сообщать на эти ваши… — Иван Михайлович заглянул в мою записку. — подстанции. Это просто потеря времени. Да и как сообщать? Курьера слать?

— Телефонировать, — пробормотал я, расстроенный скепсисом врача.

— Вы, батенька, попробуйте зайти в какую-нибудь парадную и попроситься у швейцара к телефонному аппарату, — хмыкнул Сеченов. — Выгонят в три шеи. Да и сколько аппаратов сейчас по Москве?

— Уже больше сотни!

— И все в домах аристократов да крупных купцов. Нет, не пустят.

Убил. Просто застрелил. Но и это было еще не все.

— Подобный прожект уже предлагал властям надворный советник Аттенгоферов. Как же он у него назывался? — Иван Михайлович задумался, постукивая трубкой по пепельнице. — Да, точно: «Проект заведению в Санкт-Петербурге для спасения отмирающих скоропостижно или подвергнувших свою жизнь».

— И что же? Завернули?

— За недостатком средств. Как раз в министерстве начались какие-то реформы, бюджеты сократили…

Все как всегда. Прямо как в анекдоте про пожарных. Спросили огнеборца, почему у тех нет своего флага. А он отвечает: «Нашу часть сократили до поста. Из двадцати трех человек осталось пятнадцать. Дюжина болеет, в отпуске или на учебе. На дежурстве — трое-четверо. Бывают такие пожары, что я один на них выезжаю. И мне только флага на них не хватает!».

— В Университетскую клинику идти тоже не советую. — Сеченов решил меня окончательно добить. — Новый ректор…

В этом месте мэтр поморщился, начал раздраженно выбивать остатки табака в пепельницу. Похоже, у Ивана Михайловича какие-то терки с Некрасовым.

— …решил сократить ассигнования на кафедру и клинику. Безобразие!

Я понял, что тут мне ловить нечего. Но ошибся.

— Впрочем, подобный прожект считаю все-таки полезным. Телефоны будут распространяться, сортировку можно начинать делать уже на подстанции… — Сеченов еще раз пролистал мою записку. — Очень толково составлено! И эта идея со стандартной укладкой… Откуда она?

— Я обратился к австрийским коллегам с письмом, — смутился я, поняв, что тут придется опять врать.

— Общество Мунди?

— Да. Ну и кое-что сам придумал.

— Дельно, дельно! Кажется, в Северо-Американских Штатах укладку применяли еще во время войны в шестидесятых… Так… — Иван Михайлович пересел за письменный стол, открыл чернильницу. — Я сейчас напишу записку Бубнову Сергею Федоровичу.

— А кто это?

— А вы не знаете? — Сеченов удивленно на меня посмотрел. — Это глава комиссии общественного здравия при московской городской думе. Все частнопрактикующие врачи в ее ведении. Без одобрения Бубнова ничего не получится.

Тут я чуть не выругался. С трудом сдержался. Ах, как красиво Назаренко меня на пять рублей развел. Оказывается, частные врачи вообще не подчиняются МВД, только государственные. Далеко пойдет!

— Что же касаемо финансирования… — Иван Михайлович задумался. — Тут я тоже могу помочь. Подрастрясти наших толстосумов вполне можно, знаю некоторых, которые могут дать денег. Кстати!

Сеченов промокнул записку пресс-папье, подал ее мне:

— С одиннадцатого по семнадцатое число в Москве пройдет съезд русских естествоиспытателей и врачей. Я там в числе организаторов, запишу вас с докладом на шестнадцатое. Уж извольте рассказать коллегам о вашей скорой помощи!

— Продолжительность?

— Минут пятнадцать… Хватит?

— Для основных тезисов достаточно.

Ну что же… Дело, похоже, сдвинулось.

* * *

Отгремели праздники, наступили крещенские морозы. В приемном кабинете, несмотря на все разожженные печки, стоял натуральный дубак. Принимали пациентов, надев полушубки прямо на врачебные халаты. Да и посетителей было совсем мало — народ прятался по домам. А те, кто не прятался, очень быстро зарабатывали обморожения, которые лечились либо растираниями, либо, при второй стадии, вскрытием гнойных пузырей. Вот тут-то и пригодились первые партии стрептоцида, что выдали студенты. Я использовал антисептик с условием, что могу записать данные пациента в лабораторный журнал, и человек готов сфотографировать свои пострадавшие ноги или руки в соседнем фотоателье. Так сказать, «по итогам лечения». Многие соглашались. Трое — железно. Мне для начала и того довольно.

Пока затишье, наверное, надо начать продвигать свои идеи, а то откладывать на завтра скоро в привычку войдет. Ведь кроме меня некому. Просто никто не знает. А у меня уже почти есть с чем идти к местной большой фарме. Вот только спросить у кого-нибудь поддержку, обзавестись связями, чтобы меня не облапошили еще в приемной.

И за этими рассуждениями я убедил себя, что надо трудиться, а не ждать момента, когда о возможностях только в мемуарах останется написать.

Отправил Бестужевой с вечера местную эсэмэску под названием «записочка», за пятак мальчишка доставил: мол, будет ли удобно, если сегодня? И получил ответ тем же способом, что вполне себе да, ждут в течение дня.

И вот я собираюсь, Вика что-то пишет, охраняя мой покой из приемной, и вдруг дверь хлопает. Неужели, соответствуя закону подлости, пациент? Оказалось, что наоборот, арендодатель. Встретил, поздоровался с Пороховщиковым. Ведь в этом году я его не видел еще. И за поход в ресторан не поблагодарил. Так что начал я с поздравлений и благодарностей.

— Не стоит, — махнул рукой Александр Александрович. — Это я должен извиниться. В первую очередь перед дамой. Виктория Августовна, — он склонил голову, слегка, но вполне заметно, — мне искренне жаль, что ваш отдых был испорчен столь вопиющим образом. Поверьте, я приму все меры, чтобы негодяя наказали: полиция уже им занимается.

— Не стоит благодарности, — ответила Вика, тоже чуть кивнув. Но тон! Наверняка у них в пансионе специальные занятия проводили.

На этом цирк закончился. Просто я утащил Пороховщикова к себе, усадил за стол и начал агитировать за скорую помощь. Вот странное дело: все соглашаются, что начинание очень хорошее и нужное, а после таких чудесных слов говорят «но». Вот и Александр Александрович сразу заявил, что пока денег не даст. Некуда и нечему. Вот принесете хотя бы черновые бумаги, будем думать. А до тех пор — нет.

Примерно на такое я и рассчитывал. Если бы богатые давали деньги на все благие дела, то давно стали бы бедными. А тут надо подумать: получится ли снизить налоги, уменьшить накладные расходы, получить бюджетное финансирование, укрепить связи и поднять престиж. Мне богачом бывать не приходилось, так что могу лишь предполагать, какие мысли у них в голове.

И только после этого я перешел к главному.

— Мне нужен ваш совет. Как делового человека.

— Н-да? — лениво повернул голову Пороховщиков. Ну да, врач, арендующий у него полуподвал, и советы делового человека…

— У меня есть рецептура и детальный процесс производства нового лекарства. Очень хорошего. Финансовый успех гарантирован. Но сами понимаете, мало придумать, надо сохранить. А я в этом ничего не понимаю. Облапошат ведь. Боюсь. Не могли бы вы порекомендовать, как всё обставить?

— И что вы изобрели? — Интереса не появилось даже капли. Ну да, сейчас таких прожектеров вагон и маленькая тележка. Просителей как бы не больше, чем на благотворительность. И все поголовно убеждены в финансовом успехе.

— Средство от инфекций. Пневмония, гнойные поражения кожи, заболевания кишечника. Есть даже успех в лечении холеры. На уровне лабораторных исследований, но…

Ой, зачастил. Спокойнее надо. А то будто мне надо за минуту рассказать все, да при этом убедить. Дышим ровнее. Пауза, и только потом продолжить. Ровно, спокойно. Я не жулик, точно знаю, что дело стоящее.

— Производство довольно недорогое, есть расчеты, — продолжил я. Понять, слушает меня Пороховщиков из вежливости или и в самом деле ему интересно, пока не могу. — Готов предоставить результаты исследований с различными микроорганизмами. И, естественно, повторить их. Формула и технология — после заключения сделки. Нужны надежные партнеры. С деньгами.

Наконец-то! Хоть какая-то эмоция! Ну да, раз я уже все проверил и готов до сделки все продемонстрировать… Даже если и ошибка, в любом случае это не умозрительный эксперимент, а проделанная работа. И слова о недорогом производстве тоже роль сыграли.

— Я не принимаю участия в производстве лекарств, — чуть подумав, ответил Александр Александрович. — Мне трудно говорить о перспективах. Вы верно сказали, что надо все проверить и показать. Но людей таких я знаю. Братья Крестовниковы из Казани, старший, кстати, недавно в Москве дом купил, переехал. У них большое производство при аптеках, своя химическая фабрика. Знаком по английскому клубу с управляющим Тентелеевского завода. Готов поговорить. И даже оказать юридическую помощь, дам задание своим поверенным…

Пороховщиков достал из кармана пиджака записную книжку, черкнул в ней карандашом. Вырвал листок, подал мне. Ага… контакты поверенного.

— Я готов оплатить их услуги, — влез я в паузу.

— Рано пока об этом, — отмахнулся Пороховщиков. — Хочу предупредить: гарантом сделки я выступить не смогу. Сами. И только потому, что это не мое дело. Вот задумаете строить что-то, обращайтесь. Лучшие условия предоставлю.

— Я и на такую помощь не рассчитывал, если честно.

— Ну, я рад разочаровать вас в этом, — наконец улыбнулся мой визави и, попрощавшись, ушел.

* * *

— Женя, о каком лекарстве шла речь? — Вика приступила к допросу, едва за Пороховщиковым закрылась дверь. — Ты мне ничего не говорил.

— Не готово еще, потому и молчал. Дал немного денег студентам, они по моей просьбе выделили вещество, проводят опыты. Вот когда удастся довести до ума, тогда и новость получилась бы.

— Ты что-то скрываешь!

Ого, такое мне не очень нравится. Мы даже не женаты, а девушка требует отчета. Надо бы аккуратненько ее с этого пагубного для отношений пути свести.

— Никаких тайн! — Я поднял руки в традиционном мужском жесте «сдаюсь на милость победительницы». — Не было смысла рассказывать. Вот представь: я бы прожужжал тебе все уши, какое великолепное лекарство придумал, да как хорошо будет, когда его запустят в производство. А потом — пшик. Ничего не получилось. И получил бы я таким образом репутацию пустозвона. А я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы допустить такое. Тем более когда на горизонте маячит знакомый нам прокурор.

Я засмеялся, Вика — тоже. Потом девушка задумалась, даже начала кусать краешек карандаша.

Эх, милая, у меня стаж семейной жизни, в том числе и не очень удачной… Да ты живешь меньше! А уж такие обвинения… Третий класс, вторая четверть.

— Может, чай поставить? — прервала паузу Вика, переводя разговор на бытовую тему.

— Нет, мне сейчас к пациентке надо, — отказался я. — Вернусь часа через два, наверное. Или даже позже. Так что пусть Кузьма тут уберется, и закрывайте. Нечего тебе мерзнуть, сегодня приема не будет.

* * *

Дверь у Бестужевой открыла служанка. Пожилая, приземистая, с широким некрасивым лицом, да еще и косолапящая, что выяснилось, когда она меня к хозяйке в комнату провожала. Мне, впрочем, тоже похвастать можно алкоголиком-неряхой. Взвода смазливых горничных, возглавляемых дворецким, в наличии пока нет. Некогда завести.

Антонина Григорьевна встретила меня в полумраке. Сидела, как призрак, в углу, в тени. Навстречу не поднялась. Да что там, даже на мое приветствие едва головой кивнула. Недовольна, наверное. Ожидала, что все брошу и начну заниматься ее вопросом? Ладно, эмоции пациентов — не самое главное, что должно беспокоить врача.

— Я, госпожа Бестужева, с новостями, — начал я.

— Хорошими ли? — Голос у нее поглуше стал. Или просто не разговаривает почти? Сидит тут совой в углу и жалеет себя?

— Можно сказать и так. Я выяснил, кто лучший специалист по дефектной хирургии в России. Получил рекомендации к нему от авторитетных врачей. Вы можете связаться с доктором Волковичем в Киеве и согласовать время операции и прочие подробности. Вот адрес. — Я положил на край стола картонный прямоугольник. — Рекомендации от доктора Боброва из Московского университета.

Получить сведения о специалисте, а плюсом рекомендацию, чтобы там не тягомотили, было делом простым. Сан Алексеич был в полном восторге от техники сердечно-легочной реанимации и в такой малости отказать не мог. Ничего, то ли еще будет на операции!

— Благодарю вас, — будто нехотя сказала Бестужева. — Но я так и не получила ответа на вопрос: а дальше что? Сейчас подлатают, а через год еще где-нибудь кусок отвалится. Мне жить хочется нормально, на люди выйти!

Ну всё, слезы полились. Что-то мне себя жалко стало, дай, поплачу немного. Я-то тут при чем? Чудес не обещал, что могу — сделаю. Впрочем, пора в атаку, рыдания начали затихать.

— Не буду скрывать, Антонина Григорьевна, сифилитический процесс поразил многое в вашем организме, но есть и надежда…

Ну конечно, все слезы — фикция. Ишь, подобралась, голову вперед вытянула. И всхлипывать перестала.

— Я уже вам рассказывала, что перепробовала многое. Наверное, все, что могли предложить. Не помогло.

— Речь идет о совершенно новом, широкой публике неизвестном. Не буду скрывать, метод лечения радикальный и неопробованный. — Вот так, жесткими рублеными фразами, чтобы в мозги впечатались. — Но результат… обнадеживающий.

— Я вас слушаю. — Вот и голос теперь тот же, глубокий, чуть просящий.

— Мной разработана метода, при которой возбудитель сифилиса погибает в организме.

— Но… его ведь еще даже не нашли! — почти прошептала Бестужева.

— И ничего страшного, — успокаивающе заметил я. — В эксперименте заражение не произошло, способ оказался действенным.

Да, врал я напропалую, но где, извините, я

— Я готова. Что надо делать?

— Я сделаю вам инъекцию. Весьма болезненную…

— Да что вы знаете о боли? Нашли чем испугать!

— Хорошо. После укола у вас несколько дней будет лихорадка. Но после нее болезнь прекратится. Вам останется только бороться с последствиями.

— Сколько… времени это займет?

— Неделю, не больше. Но сначала надо сделать лекарство.

— Дайте мне знать, когда. Я согласна.

— Надо будет подписать…

— Что угодно. Я сделаю это. И с оплатой… не беспокойтесь. Вы будете довольны.

* * *

Легко сказать. Во-первых, у Бестужевой говорить о результате можно будет примерно через полгода, когда не возникнет новых осложнений. Ничего, подождем. К тому времени можно и на обычных больных эксперименты закончить.

А пока надо сделать лекарство. В обычной аптеке. Просто выписать рецепт. Да, смеси такой в продаже нет, но все составные части имеются. То есть мой рецепт в работу примут и препарат сделают. Мало ли что врач нафантазировал.

Рецептурные бланки у меня есть. Врачебная печать нашлась после того, как я заставил Кузьму отодвинуть кровать и приступить к прополке травы, которая там успела вырасти. В углу и лежало искомое. Пишем.

Эх, как давно я не выписывал вот такие рецепты! Пожалуй, с тех пор, как закончил изучать фармакологию в институте. А потом — только готовые формы. Да и аптеку, которая сделает лекарство вот так, по заказу, в двадцать первом веке, наверное, и не найти.

Ладно, ничего сложного. Вот тут число, ничего выдающегося пока. Далее, в отличие от советских рецептов, сразу лекарство. Ну, пожалуйте. Знакомое всем врачам начало, Rp., «возьми». И поехали. Мастерство не пропьешь, особенно если с помощью справочника. Все на латыни, до последней запятой. Серы очищенной мелко молотой две десятых грамма. Масла персикового до десяти граммов. M.D.S. — смешать, выдать, обозначить… Да пусть будет «согласно назначений врача». Фамилия пациента. Допустим, Невстроев, Кузьма, значит. Должен ведь этот пьянчуга хоть иногда быть полезным!

Глава 15

«Москва, 3 января. Возмутительный случай произошелъ въ ресторанѣ г. Пороховщикова “Славянскій базаръ”. Купецъ первой сотни П., постоянно проживающій за границею, будучи въ пьяномъ видѣ, столкнулся на входѣ съ дочерью покойнаго профессора Т. и не принесъ извиненія за грубость. Бывшій тамъ же приватъ-доцентъ Б. вступился за честь дамы, произошелъ инцидентъ. Дѣло разслѣдуетъ полиція».

На обратном пути я купил «Ведомости», пока ехал, прочитал о подготовке к крещенским купаниям, новости из жизни царской семьи. В самом углу второго листа обнаружил и себя. В качестве приват-доцента Б. Похоже, у Пороховщикова где-то среди сотрудников прилично так «текло», иначе откуда репортер чужой газеты смог разузнать наши с Викой данные? Интересно, а кто такой купец П.? Александр Александрович ни словом о нем ни обмолвился. Сказал, что полиция занимается.

Несмотря на морозы, все присутствия работали, и я решился на серьезной разговор с Еленой Константиновной, велел кучеру ехать в Хамовники.

— Евгений Александрович? — удивилась мне вдова, кутаясь в шаль.

— Извините, я без предупреждения, но дело срочное.

— Что-то с Викторией? — испугалась Талль. — Где она?

— Закрывает кабинет, посетителей мало, я решил прекратить прием на сегодня. С ней Кузьма.

— Тогда в чем же дело? Давайте пройдем в гостиную.

Я разделся, с благодарностью принял чашку горячего кофе. Добавил молочка, кинул кусочек сахара. И просто ожил.

— Елена Константиновна, вы помните архив мужа, который передали мне после его смерти?

— Разумеется! — Вдова тоже решила разбавить свой кофе молоком.

— В нем оказались интересные, перспективные исследования. Я пока только разбираюсь с бумагами, но обнаружил уже несколько идей новых лекарств и методов лечения. Их можно довести до ума, запатентовать и зарабатывать на этом деньги.

— Что же вы от меня хотите? — растерялась Талль.

— Я хочу патенты и привилегии оформить на товарищество, вас же включить в число учредителей. Как наследницу. Чтобы никто не посмел сказать, что я один наживаюсь на исследованиях профессора.

Вдова задумалась. Тема денег была ей близка. И актуальна, судя по температуре в доме. Топили тут не так чтобы очень. Еле-еле. Вон, даже пудель Трикси подувял, лежит, дрожит у ног Талль. Скорее всего, тепло держится больше за счет толстых стен, чем за счет отопления.

— Сколько же можно заработать на этих лекарствах? Я про них ничего не слышала! И какова будет моя доля?

— Для меня это тоже стало сюрпризом, — развел я руками. — Хотя многие вопросы мы обсуждали. Сумму доходов с ходу не назову. Думаю, речь идет о тысячах рублей, может быть, даже больше. Особенно если лекарствами заинтересуются иностранцы.

Елена Константиновна ахнула.

— Доли предлагаю распределить так. Треть у меня, треть у вас с Викторией. Она ведь тоже наследница? Ей тоже надо будет выделить пай. А еще треть зарезервировать за полезными людьми. Возможно, кого-то придется взять в число пайщиков. Вы согласны?

— Конечно, согласна! Это очень щедро. Вы… вы вообще могли мне ничего не говорить и… Простите, что я несу! Вы честный и благородный человек! Август бы никогда не выбрал себе в ученики другого.

— Вот и отлично. Тогда собирайтесь, съездим к стряпчему, подадим на регистрацию товарищества.

— А как оно будет называться?

— «Русский медик».

— Необычно.

* * *

У стряпчего, которого посоветовал Пороховщиков, все прошло быстро. Вместе с пузатым чернявым армянином по имени Яков Иванович Маргаров мы сходили к нотариусу на соседней улице, подписали необходимые доверенности и документы. Нераспределенные доли товарищества решили пока оставить за мной, меня же вписали в качестве председателя. Уставной взнос тоже полностью на мне — две тысячи рублей. Это деньги из Знаменки, плюс все, что удалось скопить на врачебной практике. Оплатить работу юристов и нотариусов хватит. Даже останутся деньги на собственную, а не университетскую лабораторию. На что-то еще… пока нет.

Затык случился только в момент, когда мы вернулись обратно в офис Якова, и я выложил заявки на патенты и привилегии.

— Увы, привилегия на лекарство действует шесть лет и не продлевается. — Маргаров говорил на русском чисто, лишь изредка прорывался малозаметный гортанный акцент в речи. — За рубежом везде срок действия ограничен датой окончания действия по первому патенту.

Тут-то я окончательно и осознал, что без своего производства лекарств не обойтись. Не будут денежки сами капать за стрептоцид, воротник Шанца, петлю Глиссона… Передерут и не поморщатся.

— Вы хотите запатентовать… суп?! —

— Это такое лекарство, которое останавливает диарею. — Я повернулся к удивленной вдове. — Планирую его презентовать на съезде докторов вскоре. Как раз соберутся главные врачи больниц…

— Разве привилегию уже успеют зарегистрировать так быстро? — Елена Константиновна повернулась к стряпчему.

— Это не важно-с, — отмахнулся Яков Иванович. — Главное — дата подачи. Если приоритет за… — стряпчий посмотрел в бумагах, — …за «Русским медиком», то потом платежи за привилегию начислят с момента регистрации. Конечно, ежели больницы будут сообщать в медицинский департамент МВД о варке подобных супов.

Судя по хмыканию Маргарова я понял, что он в это не особо верит. Да и я тоже не надеялся.

— Рецепт супа я отдам бесплатно или за символическую стоимость. В одну копейку. Тут главное заявить о себе, обратить внимание.

— Ну, может, и сработает, — пожал плечами стряпчий. — С вас двадцать шесть рублей. Начну работу прямо сегодня.

Я расплатился, получил квитанцию. Попросил сделать заверенные копии всех документов — их я собирался показать Бубнову из врачебной комиссии Думы. Одно дело, если я к нему приду просто с запиской от Сеченова. Другое дело, когда у меня уже почти готовое юридическое лицо. Получить на «Русского медика» лицензию — и вперед, открывать пункты скорой по всей Москве. Это я, конечно, наполеоновские планы себе настроил, не факт, что частную скорую вообще разрешат. С другой стороны, частные больницы же есть и успешно работают…

— …замужество Виктории…

— Простите, что?

Пока мы ждали в соседнем кабинете копий, Елена Константиновна завела со мной какой-то разговор про замужество, и я, погруженный в высший врачебный астрал, пропустил самое главное.

— Говорю, Хрунов к Виктории свататься будет. Уж и цветами завалил, подарок на Новый год — браслет с агатами — подарил…

Ого… А я что подарил? Ни-че-го. Я почувствовал, как краснею, встал, подошел к окну. На улицы сани сцепились оглоблями, хрипели лошади, возчики, по виду обычные крестьяне, пошли в рукопашную. Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука. И где городовой? Нет его!

А Вика мне даже ничего не сказала!

— Так а в чем ваш вопрос, Елена Константиновна? — Я вернулся к вдове.

— Хрунов — человек почтенный, свой дом в Алтуфьево, капитал пять тысяч рублей. Должность хорошая, глядишь, в судьи выйдет. Вот думаю, отдавать дочь или нет? — Вдова тяжело вздохнула. Не похоже, что мнение Вики ее интересует.

— Что же сама Виктория Августовна думает? — полюбопытствовал я.

— Все витает в эмпиреях, — отмахнулась Талль. — Врачом хочет стать, пойти на Бестужевские курсы… Глупость!

Переубеждать вдову нет смысла, из этого выйдет ненужный спор.

— Елена Константиновна, вы подумайте вот о чем. Если дело с «Русским медиком» выгорит, Виктория как пайщица станет обладателем приличного капитала. Такая невеста сможет получить намного более выгодную партию!

Этот аргумент был вполне понятен вдове. На ее лице отобразилась борьба между синицей в руках и журавлем в небе. Кто победил, я так и не узнал, так как пришел секретарь Маргарова, принес все необходимые документы.

Их-то я первой и показал Вике уже на следующей день.

— Ты не получила от меня подарок к Рождеству и Новому году…

— Евгений, прекрати! Я знаю твою ситуацию, и…, одним словом… — Девушка мяла в руках маску. — Это у меня для тебя есть подарок.

Тут начинает играть бравурная музыка, и Виктория танцует канкан… Такие глупые кадры промелькнули у меня в голове. Ан нет. Талль достает из сумочки какую-то бумажку.

— Вот! Я подала заявление на женские курсы! Я тоже хочу стать в будущем врачом, помогать тебе во всем.

Девушка подала мне копию заявления с отметкой о принятии. Женские курсы при Обществе естествоиспытателей.

Ой…

— А маман знает?

— Нет, но она меня поддержит, я уверена!

А я вот — нет.

— И что же там будут преподавать?

Вика подала мне рукописную программу. Ботаника, органическая химия, физика… Учиться два года, плата сто рублей в год.

— Ты рад, рад за меня?

Девушка прямо прыгала от счастья. Судя по квитанции, она уже успела и оплатить курсы. Высадила все деньги, что заработала на частной практике. Небось, еще из своих сбережений добавила.

— Очень рад, — покивал я, не торопясь переубеждать и огорчать. — Порадуйся и ты.

Я показал документы на регистрацию «Русского медика». Объяснил про архив профессора, патенты.

— Пусть это не так ярко выглядит, как браслет… — Я посмотрел на подарок прокурора на руке девушки. Красные агатики весело так блестели, подмигивали мне: «Не упусти свой шанс, Баталов!» — Но в жизни это тебе даст намного больше. Совсем другие возможности, знакомства…

— Я все объяснила Емельяну Федоровичу… — Вика испугалась, побледнела. Быстрым движением сняла браслет с руки. — Между нами ничего общего, я… Одним словом, я тебя люблю!

Какая-то новая искра пробежала промеж нас, я наклонился к девушке, поцеловал ее в приоткрытые губы. Чем дальше, тем больше мне не хватает ее присутствия в своей жизни. Может, жениться? Продам Знаменку, куплю в Москве дом, приведу туда молодую жену… Ага, а потом одна революция, вторая, бац — домик отобрала новая власть, да еще и уплотнила по самые гланды! Вот супруга с детьми будет рада!

У запертой входной двери кабинета кто-то начал звонить в колокольчик, что Кузьма повесил на днях. Ну вот, размечтался о коммуналке. Снова пошли пациенты!

* * *

— Дохтур, будь ласка, отрежь мне ногу. Болит — мочи нет!

К нам опять заявился Ванька-Цыган. Он снова как-то сумел просочиться с Хитровки на Арбат, а вот идти в бесплатную больницу отказывался напрочь. Не понравились там ему доктора. Грубо разговаривали. Дескать, сначала помойся, обрейся и без вшей приходи. А ко мне со вшами можно. Баталов, он же добрый…

— А на какие шиши? — вопрошал Ванька, стоя в дверях.

— Виктория Августовна, — я повернулся к девушке, — достаньте из кассового ящика рубль. Пусть уже сходит в баню.

Хлопнула входная дверь, я напрягся. Если это Блюдников, будет скандал. Бить бомжа я ему не дам!

Слава богу! Господь услышал мои молитвы и отправил нам своего посланника — батюшку Серафима. Он отряхнулся от снега, вопросительно посмотрел на бродягу. Ага, вот как хитровский ниндзя дошел до нас: я выглянул в окошко, там валил такой снег, что ничего не было видно.

— Поздорову ли все? — Серафим перекрестился на красный угол, который тоже сделал Кузьма. Вот как стал слуга больше занят по разным делам и меньше пить, ведь цены ему нет!

Я поздоровался с батюшкой, представил покрасневшую Вику. Почему-то Серафим очень внимательно

— Сначала надо осмотреть его ногу. — Я кивнул бродяге на кушетку, тяжело вздохнул.

Опять у меня тренировка отсутствия брезгливости. Как хорошо быть хирургом. Высшая каста, парят на Олимпе. Пациент попадает в руки чистый, обритый нянечками, а зачастую уже и усыпленный анестезиологами. Лицо закрыто, нюхать испражнения не надо. Местечко для операции уже выделено помощниками, надрез, зажим, отсос, еще отсос, так, что у нас там, ага… Ну все, дальше зашивает второй хирург, а я иду пить чай с медсестрами и коньяк с ординаторами.

Мечты и сарказм. На той же непроходимости кишечника иной раз так нанюхаешься, аж глаза слезятся. Не говоря уже о гнойной хирургии. После такого ни чаю, ни чего покрепче не захочется.

Гангрена у Ваньки развивалась, чернота уже охватила всю ступню, синева поднялась до колена. Я потыкал в разных местах пинцетом, посмотрел на Вику. Сегодня она держала себя в руках, падать в обморок не собиралась. Сама подала мне градусник.

— Тридцать восемь и одна. — Я положил термометр в спиртовой стерилизатор, достал деньги. — Сегодня же надо все решить. Иди, срочно мойся, вот тебе еще на одежду. — Я со вздохом добавил семь рублей (считай, дневной выручки нет). — Не пойдешь в больницу — уже на этой неделе можешь умереть. Понимаешь?

Бродяга мрачно наматывал портянку.

— Звать тебя как? — включился в разговор Серафим.

— Иваном крестили, — буркнул бомж.

— Слушай меня, Ваня, и запоминай. Не оказывать себе помощь — это, считай, как совершать самоубийство. Знаешь, что Господь делает с такими дураками после смерти?

— В огненный чан с серой кидает?

А хитровский-то ниндзя, оказывается, подкован.

— И туда тоже. Без прощения и надежды на спасение. Запомни! Пойди, подожди в соседней комнате. Я сам схожу с тобой в ночлежку на Гончарной, там при ней баня есть.

Вика накинула платок, шубку — пошла за водой. Мы остались в кабинете со священником одни. Пока я прибирался после бомжа, Серафим сунул везде свой нос — за ширму, потрогал иконы в красном углу…

— Непорядок у тебя, Евгений Александрович. — Батюшка все-таки решился на откровенный разговор. — Незамужнюю девицу пользуешь как санитарку. Без догляду старших женщин.

А я ведь ждал этого разговора.

— Она не просто девица, дочь профессора Талля, нашего известного доктора и физиолога. С детства знает врачебное дело.

— Все понимаю, — покивал священник. — Но ведь девица же!

Уже вообще-то нет. Я отвернулся, зажег спиртовку, чтобы поставить прокипятить инструменты. Главное, чтобы лицо не выдало. Делаем покер-фейс.

— Нажаловался кто? — поинтересовался я.

— Не без этого, — вздохнул Серафим. — Евстолия-горбунья. Ужо и жалобу генерал-губернатору хочет писать.

— А чего не в Петербург сразу?

Мы посмеялись, но грустно так. Эту Евстолию я помню. Закрытый перелом предплечья. Пропальпировал, наложил гипс, отпустил восвояси, даже не взяв денег. Женщина, тряся горбом, все жаловалась на дороговизну дров, еды, воды в Москва-реке. Ныла и ныла. А Вика-красавица увлекла ее разговором о шитье, о пряже, как-то успокоила. А оно вон что… Как говорится, не делай людям добра — не получишь в ответ зла.

— Я ее усовестил. — Серафим поправил рукава рясы. — Но могут быть еще жалобы. Глядишь, и напишут туда.

Батюшка ткнул пальцем в потолок. Имея в виду совсем не семейство Пороховщиковых, что жило над врачебным кабинетом.

Спас меня от продолжения неприятного разговора господин Повалишин. Точнее, семейство Повалишиных. У которых праздники совсем не закончились, а очень даже продолжились. Запоем. Через неделю организм запротестовал, спиртное принимать перестал, а еще через три дня у главы семейства выскочила «белочка». Или по-научному — алкогольный делирий. После прихода пушного зверька мужик проломил своей дражайшей супруге, вместе с которой распивал горячительные напитки, голову. Вдарил бутылкой, а потом еще добавил второй. Тут на крики сбежались родственники и соседи, скрутили дебошира. А женушку потащили на руках куда? Правильно, к ближайшему доктору.

Явление было шумным. Впереди бежала какая-то приживалка, интенсивно размахивая руками и протяжно вопя традиционное «Убили-и-и!!!». За ней два дюжих молодца с покрасневшими от натуги лицами несли пострадавшую, щедро обозначавшую пройденный путь кровавыми следами. И только вслед за этой процессией в приемную втиснулся городовой, тут же флегматично начавший стряхивать с плеч снег.

Приживалка принялась выкрикивать бессвязно, будто пыталась вызвать духов мщения, которые проломили такой хорошей женщине голову, а когда присутствие православных икон не допустило вмешательства потусторонних сил, начала хватать меня за руки, сменив крик на бормотание «Спасибатенькахристомбогомвсюжисть!».

Я привычен работать в любой обстановке. Стрессоустойчивость сто из ста возможных. Но предпочитаю в спокойной. Поэтому я молча посмотрел на кликушу и кивнул городовому. Полицейский без слов подошел к помехе общественному спокойствию, почти нежно схватил ее за плечо и потащил к выходу. Выкрикнув напоследок еще один шаманский вопль, приживалка скрылась из виду. И сразу стало почти тихо.

— Снять верхнюю одежду, уложить вот сюда, — скомандовал я добрым молодцам, показывая на кушетку. — На живот! Виктория Августовна, таз, марлю! Быстро!

И все завертелось. Хлопцы мигом уложили хозяйку в нужной позиции — видать, сказывался опыт кулачных боев стенка на стенку. Даже поправлять не пришлось. Вика одновременно с ними подставила под голову таз, и первая крупная капля темной венозной крови тут же плюхнулась на дно, оставив на эмалированных стенках красивые брызги.

— Что, когда? — Я приступил к допросу очевидцев, или сбору анамнеза, кому как больше нравится.

— Так хозяин, Василий Евграфович, пил, потом перестал, в буйство впал, — бесстрастно начал городовой.

— Подождите, это после. Ты, — кивнув на одного из носильщиков, спросил я, — видел?

— Слышать слышал, а потом, как крик поднялся, забежали…

— Когда случилось?

— Так с полчаса, наверное. Часов не было.

— Она сразу сознание потеряла?

— Так как зашли, в беспамятстве уже лежала…

Я тем временем пытался оценить характер повреждений. Кровит из темени справа, это понятно. Аккуратно попальпировав окрестности раны, обнаружил как минимум два костных отломка. Есть вдавление, примерно семь на пять. Свидетель рассказывал про бутылку в крови и прочие страсти. Блин, волосы…

Что нам говорит шкала комы Глазго? Открывание глаз — нет. Один балл в уме из четырех возможных. Я и сам открою. Н-да, правый зрачок в половину радужки, поплыл. Речь? Спонтанная отсутствует, на боль чуть мычит. Ладно, два балла из пяти. Опять же, на боль руку отдернула немного. Ну, с натяжкой если, четыре из шести. Итого — семь. Кома первой степени. Где же мой интубационный набор? Еще не придумали?

— Ножницы, — протянул я руку, и искомое тут же легло поближе к пальцам ручками вперед.

Я начал

— Как же так?! Грех!

Я мельком взглянул на городового:

— За дверь. Пусть там ждут. И вы тоже. А лучше побеспокойтесь о санях.

Полицейский коротко кивнул и пошел к выходу, подталкивая добрых молодцев перед собой. Мне свидетелем и отца Серафима за глаза хватит, а устраивать тут цирк незачем. Я мельком глянул на священника. Похоже, молится. Ну да, от него сейчас помощи никакой. Соборовать разве? Или без сознания не положено? В любом случае пришел он с пустыми руками, а мы тут елея не держим.

Волосы я выстриг, кровь вытер. Вика помогала как могла. Главное, под руку не лезла и в обморок не падала. Да, декомпрессию проводить надо обязательно, без этого с нынешними скоростями мы до больницы женщину не дотянем. Без прически масштаб разрушений стал еще очевиднее. Он ее бутылкой от шампанского лупил, что ли?

Коль скоро на боль реакция есть, обезболим. Кокаин короткий по действию анестетик, но быстрый, так что потеря времени минимальна. И Вика шприц уже подготовила, молодец. Лучше это добро потом неиспользованным в помои вылить, чем сейчас бы ждал, пока инструмент развернет, да пока наберет раствор.

Как говорят военные хирурги, если вдавленный перелом прикрыт мягкими тканями, то лучше до стационара не трогать, но очень мне не нравится вот этот кусок, поднимающий кожу шалашиком над поверхностью черепа. Он, собака, торчит почти перпендикулярно коже, и я живо представил, как он протыкает твердую мозговую оболочку. А дальше, скорее всего, судебные медики останутся единственными, кто будет с ней что-то делать.

Начнем помолясь. Или доверимся профессионалу? Вон как истово молится отец Серафим.

Дугообразный разрез от лба и до уха, через темечко. Не так красиво, как у настоящих нейрохирургов, но что можем. Кожный лоскут вперед… Вот, гадина, никак от апоневроза не отдирается. Ничего… Есть.

Ну вот вам и вдавленный перелом во всей красе. Два больших обломка теменной кости и три… нет, четыре, помельче. Зараза, не видно, кровь.

— Сушить! — скомандовал я.

Как знал, простерилизовали салфетки, есть запас. Первая, вторая, третья… Удаляю по одному мелкие куски кости пинцетом. Крупные выровнять бы только, они хорошо на надкостнице держатся, но придется и это убирать, потому что сейчас они начнут флотировать, давить на мозг… И если потом остеомиелит… Чем его лечить?

Ну вот, вроде все. Сейчас вот этот торчащий фрагмент убрать, просушить, повязочку, и повезе-е-е-е… Да чтоб тебя! Слишком мне везло в последнее время!

Навстречу мне выглянула надутая, как шарик, синюшная твердая мозговая оболочка. Поздравляю, доктор, кажется, сейчас вы будете впервые в жизни лечить субдуральную гематому.

Глава 16

И с чего начать? Проткнуть как шарик? Нет, что-то такое в голове мелькает, но… Блин, я нейрохирургией занимался примерно никогда. Да, изучал в институте. В интернатуре на операции ходил. Там все сурово, только из-за плеча выглянуть можно, чтобы увидеть затылок оперирующего хирурга, склонившегося к операционному микроскопу. То ли дело брюхо: срединный разрез от мечевидного отростка до лонного сочленения, и всем всё видно.

Вспоминай, доктор, думать — это не больно!

— Евгений Александрович, вам плохо? — прорвался в сознание голос Вики. — Бледный весь…

— Все хорошо, сейчас продолжим, — ответил я.

Посмотрел вокруг, и взгляд наткнулся на отца Серафима, целующего крест. Ну конечно, крестообразный разрез, удалить сгусток… Только сначала…

— Виктория Августовна, скальпель подайте. — Я протянул руку. — Готовьте спринцовку, сейчас промывать будем.

— Так нестерильно… — Моя помощница про чистоту раны быстро усвоила.

— В шприц набирайте раствор! Начали!

Щелеобразный разрез, аккуратно. Один, два, еще и еще. Вопреки ожиданиям, кровь фонтаном не хлынула. Уже хорошо. Осторожненько теперь крестик, четыре лепесточка. Нет, помельче, лучше восемь. Вот так, отворачиваю… Ох ты ж… Мама моя… Чувствую, как по спине прокатилась капля пота, неприятная, противная. И сразу же вдоль позвоночника — еще. На лбу тоже капельки выступили.

— Лоб мне просушить! — прошипел я, и Вика промокнула кожу салфеткой.

Сгусток в отверстии огромный, почти черный, какой-то хищный на вид, особенно отблеск света от него…

Напишу книгу про вампиров, вставлю описание. Так, хватит ерничать. Руки? Не дрожат. Вдохнул глубоко, выдохнул.

Священник, как почувствовал, громко забормотал «Богородице, дево…».

Аккуратно теперь промыть… Шприц, второй… Готово! Ну все, закрыть, повязочку — и везти. Ну да, в таком состоянии катать не рекомендуется, но у меня ситуация безвыходная. Где мне здесь лечить эту несчастную?

Куда везти, вопросов нет. Проторенной дорожкой, к Сан Алексеичу. Очень надеюсь, что довезем. А что гадать? Грузим — и вперед. Судя по сопению, жива. Уповаю на то, что от моих манипуляций хуже не стало.

— Что там городовой? Сани нашли? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Но полицейский, оказывается, бдил. Слушал происходящее. И как только услышал, что в нем опять возникла нужда, сразу зашел.

— Готово все, доктор. Звать парней?

— Давайте, — разрешил я, завершая перевязывать голову.

* * *

— Даже не просите! И денег не возьму!

Бубнов замахал на меня руками, открыл табакерку, засадил себе в нос понюшку табака. Громко чихнул в мою сторону, даже не прикрываясь платком. Вот сволочь! Разожрался, как тюлень, сидит колодой бородатой в думе — трактором не выдернешь. Сеченов ему не указ, на пользу для общества он плевать хотел с высокой колокольни, отбывает часы.

— Что же мне делать? — Я встал со стула для посетителей, забрал бумаги со стола главы медицинской комиссии московской думы, поход в которую оказался совершенно бессмысленной затеей. Тут просто не хотели брать на себя ответственность со скорой помощью. И даже впрямую отказываются от взятки. Совсем берега потеряли, ничего не боятся.

— Ежели будет повеление, — задумался Бубнов, — хотя бы от великого князя Сергея Александровича, тогда за нами дело долго не станет, одобрим быстро.

Я уже повернулся уходить, но Бубнов, повертев записку от Ивана Михайловича, все-таки напоследок сделал хорошее дело.

— Слышал, что завтра в здании на углу Тверской и Камергерского переулка открывается выставка фонографов с записями. Говорят, Сергей Александрович там будет с визитом в полдень.

Ну вот… Мне предлагают время и место лизать задницу московскому генерал-губернатору. Отличная затея, дело точно выгорит. Я ведь такой большой специалист по общению с великими князьями, можно сказать, политик! Хотя, с другой стороны, эмвэдэшному чину взятку сунуть смог… Значит, вживаюсь в роль. Только вот генерал-губернатору «барашка в бумажке» в карман не положишь. Эта голубая кровь летает возле Олимпа, ему со всей Москвы собирают поди. Что же делать?

— Спасибо за сведения, —

Вторая неудача за день. Первая — это Повалишина. Да, я ее стабилизировал, отправил живой в университетскую клинику, но перед походом в думу зашел к Пороховщикову, чтобы поблагодарить за стряпчего. Заодно попросился позвонить в больницу Боброву. Но по телефону толком узнать ничего не удалось. Сказал, что хуже стало, да пригласил в клинику ближе к обеду.

* * *

До похода в больницу я успевал посетить тренировку по ушу, поэтому отправился домой, где и был пойман Кузьмою.

— Барин, а можно мне с вами руками махать? — поинтересовался слуга, потирая поясницу.

— Это зачем еще?

— Спину прострелило — мочи нет, а вас китаец вон как быстро починил! За три месяца на ноги поставил.

Я задумался. Школа ушу все больше разрасталась, так, глядишь, еще кто-то из местных захочет. А потом и до властей дойдет. С другой стороны, а что я нарушаю?

— Можно. Но не болтай нигде.

— Могила!

В каретном сарае я объяснил Ли Хуану, что сегодня у меня важные процедуры в университетской клинике, поэтому желательно не нагружать руки. Да и спину с ногами — тоже, вроде и получилось немного расслабить поясницу после стояния буквой зю, но чувствовалось напряжение.

— Холошо, — согласился китаец. — Займемся анатманом.

Это он про что?

— А он тут зачем? — Ли указал на Кузьму.

— Спина у него болит. Попросился к нам.

— Очень холошо, — обрадовался учитель. — Лэй Чан! Он твой!

Слугу уложили на пол на живот, ученик Ли встал ему на спину, начал по ней прохаживаться, надавливая то там, то сям ступнями. Я услышал тихое похрустывание.

— Ой, божечки! — заголосил Кузьма. — Умираю. Как есть умираю… Чичас всего поломают!

— Замолчи! Сам хотел — теперь терпи!

Мы же вчетвером уселись на соломенные подстилки, скрестили ноги и занялись медитацией. Под причитания слуги было трудно сосредоточиться, а все попытки его заткнуть кончались ничем, поэтому Ли решил прочитать нам лекцию на тему «правильного состояния души». Наличие которой буддизм не отрицал.

Наша душа, как оказалось, должна быть перед тренировками «подобна яркому, чистому зеркалу и подобна спокойной воде». При этом наличие анатмана, специальной субстанции внутри живых существ, приписывалось и животным, которые не исключены из колеса сансары и могут переродиться в будущем в людей. Как и люди из-за плохой кармы могли опуститься на ступеньку ниже — родиться в теле в животных.

После краткого экскурса в основы буддизма Ли уделил внимание правильному дыханию. Даже озвучил нам старую китайскую пословицу: «Дыхание — бог силы».

— Губы сомкнуты, лот заклыт, язык касается нёба, — вещал нам китаец. — Воздух входит и выходит целиком челез нос…

Мы попробовали дышать животом, опуская и поднимая диафрагму. А еще делать это незаметно. Оказалось, что опытный боец в схватке может легко вычислить соперника: в момент перехода от фазы вдоха к выдоху возникает «брешь» в обороне. Энергия «ци», «небесный круговорот» между разными точками в теле… Все это требовало осмысления.

* * *

После необычной тренировки, в самом расслабленном состоянии, я приехал на Большую Царицынскую. Посмотрел на часы: два пополудни. А сколько дел уже успел сделать!

А ведь я в этой больнице дальше приемного покоя и не бывал. До двадцать первого века здание не дожило. Сейчас это обычная двухэтажная больница. Стены кирпичные, потолки высокие, ничего примечательного снаружи. Обычная доза лепнины и прочих украшательств. Да и внутри без изысков.

Я в приемное ломиться не стал, пошел через парадный вход. Лестница каменная, широкая. Внизу швейцар сидит. Пальто принял у меня, дорогу к обители руководства показал, налево от лестницы на втором этаже.

Боброва я услышал из кабинета заведующего хирургией. Он как раз заканчивал распекать кого-то за нерасторопность. Я слушать не стал, отошел от двери. Освободится, зайду, а что сейчас мешать? Пистон подчиненному — дело интимное, хотя иногда и довольно громкое.

Вот когда кабинет покинул, вытирая лоб, полный мужчина лет сорока с лицом типичного преподавателя труда, я даже двери закрыться не дал, протиснулся внутрь.

Я мельком осмотрелся. Уважают профессоров, места не жалеют. Кабинет почти квадратный, метров двадцать пять. Два больших окна, тяжелые на вид книжные шкафы. Судя по легкому беспорядку среди книг, они здесь явно не для мебели. Заголовки в основном на немецком, но на английском тоже встречаются.

Ну и письменный стол — отдельная песня. Красота, нечего сказать! Явно дуб, отлично обработанный. И стоит, будто вырос здесь. Разбогатею, тоже такой куплю. Вот письменный прибор, хоть и из бронзы, богатый и вычурный, не понравился. Явно подарок чей-то. И на столе вперемешку истории болезней, небольшая стопка журналов, верхний — тоже на немецком.

— Здравствуйте, Александр Алексеевич. Рад встрече.

— Проходите, Евгений Александрович. Присаживайтесь. — Он встал, шагнул навстречу, протягивая руку. — Чайку?

— Можно! На улице метель, весь продрог. Что там с крестницей моей? По телефону, признаться, ничего не понял.

— Пока жива. — Бобров тяжело вздохнул. — Вы большой молодец! Такую операцию, да на кушетке… Жду от вас статью в ближайшее время! Как вы решились? Я о таком не читал даже ничего!

— Давайте уже плохие новости.

— Лихорадка нарастает, ткани вокруг раны воспалены… Динамика отрицательная. Сами понимаете, травма тяжелая, перевозка…

— Есть одно новое лекарство. — Я с благодарностью принял чашку чая. — Называется стрептоцид. Показывает отличные результаты против кокковой флоры. Убивает все напрочь в ране.

— Что за стрептоцид? — заинтересовался Бобров. — Ничего не слышал.

— Это результат нашей разработки с профессором Таллем. Недавно осуществили синтез препарата, проверили эффективность. Повторяю: результаты выше всяких похвал. В том числе и при лечении гнойных осложнений. Сейчас оформляем привилегию.

— Я бы и рад… — замялся Александр Алексеевич. — Но без разрешения… Тут я бессилен. Пока нет.

Ну понятно, брать на себя ответственность практически за эксперимент на людях… Сейчас этические нормы, конечно, не такие суровые (вон, какой-то деятель заразил кучу народу сифилисом и гонореей с целью выяснить, одно это заболевание или два), но тут могут быть совсем другие мотивы. Может, место Боброва начальству надо для кого-то своего, и они откровенно ждут малейшего промаха? Или еще какие-нибудь интриги… Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Но участие в плановых операциях в силе? — уточнил я.

— Да, я вам дополнительно сообщу.

— А сейчас ее посмотреть можно?

— Перевязки сейчас… Подождать придется… Кстати, не желаете ли проконсультировать пациента? Какие-то странные боли в животе, никак не определимся.

— Охотно. Руки помыть можно где-нибудь?

* * *

Мужчина, сорок два года. Худощавый, недельной небритости. В карте указана только фамилия с инициалами. Громов И. И. Боли в животе справа внизу, немного тошнит, однократно рвота. Температура небольшая, тридцать семь с копейками. Но пациент

Александр Алексеич больного щупал долго, но как по мне, недостаточно тщательно. Симптомы раздражения брюшины проверял несколько небрежно. Ладно, я сюда не критиканствовать пришел, а коллеге помочь.

Оказалось, болит уже двое суток. Стула не было, газы отходят. Во рту суховато. Ладно, это часто бывает. Тошнит, не пьет, откуда влага возьмется? А вот с брюхом мне почти сразу понятно стало. Уж не знаю, называются ли сейчас эти симптомы по авторам, заострять на этом внимание как раз не буду. Но у нас тут такой набор: не то что студентам показывать можно, но в куче дают уверенность в диагнозе.

Закончил мучить пациента, кивнул Боброву. Пошли руки мыть.

— Что скажете? — спросил доктор.

— Аппендицит. Советовал бы произвести аппендэктомию в ближайшее время. В обозримом будущем, сами понимаете, продолжение воспаления, перитонит и логичный финал.

— Вот балда! А я и не подумал! А ведь точно! Ох, как не вовремя… Мне сейчас и оперировать не с кем…

— Так давайте я. В моей квалификации не сомневаетесь?

— А давайте! — согласился Бобров.

— Вопросов не возникнет?

— Каких? Я — руководитель клиники, пригласил коллегу, ученого, поделиться опытом.

— Только позвольте, я отлучусь буквально на часик. Съезжу… Свое привезти надо. А вы пока пациента подготовите. И… Можно, я помощницу возьму с собой? Дочь покойного профессора Талля. Она интересуется медициной, думаю, ей будет любопытно.

— Женщину в операционную?

Бобров задумался. Явно не готов к таким инновациям, но и отказывать мне не хочется.

— Хорошо, только пусть на галерке сядет. В обморок не упадет?

— Не должна. На трепанации черепа инструменты подавала…

Видимо, я произнес это недостаточно уверенно, хирург посмотрел на меня в сомнениях. Надо срочно переводить разговор на другую тему.

— Обсудим план операции?

Осторожные расспросы внесли некоторую ясность. Да, хирурги уже умеют удалять аппендикс, но делать это не любят. Есть проблемы с остановкой кровотечений: нет аппаратов прижигания, а еще нет нормальных расширителей раны. Так что велик риск порвать аппендикс и разлить гной по брюшной полости со всеми вытекающими. Поэтому хирурги ждут до последнего: авось, рассосется само. Иногда, кстати, так и бывает: иммунитет подавляет воспаление, и больной выздоравливает, получая бонусом целый аппендикс, который, как выяснится в будущем, совершенно не бесполезный придаток, а очень даже нужный. Отросток представляет собой склад полезных кишечных бактерий. Такой своеобразный НЗ. Если вдруг по какой-то причине бактерии в кишечнике гибнут, то есть место, откуда они могут обратно размножиться.

* * *

Домой примчался весь в мыле, сразу мобилизовал Кузьму ехать с запиской к Таллям за Викой, после чего сгреб и спрятал в саквояж укладку с масками. Дел на пару минут, и дожидавшийся меня извозчик везет назад, на Большую Царицынскую. И еще кое-что я взял с собой еще: упаковку со стрептоцидом. Штука маленькая, в карман уместилась — и совсем незаметно.

Бобров уже ждал. Не то чтобы нервно ходил из угла в угол, но, увидев меня, бумаги отложил и встал.

— Пойдемте, операционная готова.

— Одну минутку. — Я поставил на стул саквояж, достал укладку.

— Что это?

— Сейчас будем мыться, покажу.

— Не желаете до операции зайти к вашей протеже Повалишиной, посмотреть?

— Ни в коем случае. Даже возможный контакт с гнойной инфекцией… Чревато. Лучше после.

Бобров хмыкнул задумчиво, и мы пошли к нашему аппендициту. В предоперационной надели халаты, шапочки. Я достал маску и протянул Боброву.

— Это зачем?

— Александр Алексеевич, я заметил у вас легкий насморк. Зима, понимаю. Но содержимое вашего носа может попасть в рану и вызвать бактериальное заражение. Или на инструменты. С теми же последствиями. Я предлагаю ввести обязательное ношение этого изделия в операционной. Штука копеечная, зато какой эффект сразу. Давайте попробуем. Хуже не станет.

— Ну давайте, — с легким сомнением в голосе протянул руку Бобров. — Поможете с завязочками? Непривычно как-то. Но один мучиться не буду. Много там у вас?

— На всех хватит.

— Вот пускай и надевают.

* * *

А в университетской клинике, оказывается, есть свои резиновые перчатки. Толстоваты немного, но терпимо. На вопрос, откуда такое богатство, внятного ответа не прозвучало, одни туманные намеки на чудеса. Но зато получил обещание на выделение и мне некоторого количества.

Мы зашли в анатомический театр. Обычная лекционная аудитория амфитеатром, сотня слушателей легко разместится. Места, близкие к операционному столу, довольно плотно заняты. Разделение весьма показательное. Вот эти, на самых козырных местах, солидные и с общим для всех чуть уставшим выражением лица, скорее всего, местные врачи. Более молодые, переговаривающиеся между собой и сидящие чуть поодаль, — студенты. И… Вика. Сидит в одиночестве в первом ряду. И все, как мне показалось, то и дело на нее косятся неодобрительно. Девушка раскраснелась, перебирает платочек в руках. Волнуется!

Ладно, мне надо сосредоточиться на Громове. Он усыплен, на лице лежит марля. Уже стемнело, две керосиновые лампы очень так себе освещают операционный стол.

Я поперед батьки лезть не стал. Не моя епархия. И на крючках постою, не гордый. Профессор выходит вперед, рассказывает сотрудникам об операции. Все слушают внимательно, записывают. Даже Вика.

— Ну-с, приступим, помолясь, — сказал профессор, перекрестился и сделал разрез.

Ага, оперируем, как и договаривались, по Макбурнею. Нас, помнится, за такое ругали, предлагая вместо проклятой американщины отечественный вариант Волковича-Дьяконова.

— Господин Баталов, — внезапно произнес Бобров, промокая тампонами кровь, — продолжите?

И это ожидаемо. Хирург хочет посмотреть, чего я стою.

— Для разреза выбираем точку на границе между наружной и средней третью линии… — Я начал громко рассказывать ход операции. — Собственно, он уже сделан. Сосуды кожи перевязаны, доступ облегчается тем, что ассистент держит крючки, тем самым расширяя края раны…

Сколько этих аппендэктомий за свою жизнь я сделал? А кто же их считал? Хоть и не этими руками. Но все равно столько выпить, чтобы забыть все эти ретроцекальные, подпеченочные, тазовые и еще кучу атипичных расположений червеобразного отростка вряд ли получится.

Но у нас случай самый банальный, студенческий. Антеградная аппендэктомия, вон он, отросточек, сейчас мы его в рану выведем и аккуратненько… Но для слушателей все происходящее новинка, поэтому терпеливо комментирую каждый шаг. Теперь зажим на брыжейку, перевязать… Две лигатурки на отросток… Есть… Чик — и готово. Культю прижигаем… До чего ж вонюча эта карболка! Кисетный шов, погружаем культю…

И тут вдруг Громов И. И. зашевелился. Раздался громкий стон, больной начал дергаться на столе…

Глава 17

— Я та-ак испугалась!

Вика правда выглядела бледной. Как только

— Так, может, госпожа Талль, врачебное дело не для вас? — Александр Алексеевич, поколебавшись, разлил напиток на три рюмки.

— Спасибо, я не буду, — отказалась девушка, разглядывая книги в шкафах. — Если маменька распознает… Она и так очень переживает из-за моих занятий во врачебном кабинете господина Баталова.

Бобров удивленно на меня посмотрел, выпил свою рюмку, подвинул к себе и Викину.

— Наши университетские патриархи не просто так закрыли женщинам ход в профессию, — покачал головой Александр Алексеевич, покопался в столе, вытащил из него журнал, открыл на закладке. — Вот что пишет в университетском вестнике профессор Нейдинг: «…врач-женщина, по самой природе своей, более приняла бы сильное участие в страданиях больного того или другого пола, на которые врач-мужчина смотрит спокойно, и тем самым из-за волнения, истерики не смогла бы исполнить свой врачебный долг…»

— Нет никакой особой женской природы! — заспорила Виктория. — Про Ольгу Александровну Федченко слышали? Она стала почетным членом Общества любителей естествознания! От самого императора Александра II получила в подарок золотой браслет, украшенный рубинами и бриллиантами за открытие новых растений в Туркестане.

Тут Вика покраснела, сдвинула под рукав блузки прокурорский браслетик с агатиками. А потом, заметив мой ироничный взгляд, и вовсе сдернула его с руки, убрала в сумочку.

— Барышня! — Бобров развел руками. — Одно дело — растения в гербариях раскладывать, другое — живого человека резать. Слышали, как сегодня Громов орал?

— Кто такой Громов? — Вика испуганно на меня посмотрела.

— Это пациент, которому мы аппендикс удаляли, — пояснил я, вставая и наклоняясь к уху хирурга. — Александр Алексеевич, где у вас тут клозет?

— На втором этаже, в левом крыле, — так же тихо ответил Бобров, повернулся к Талль, которая с жаром доказывала, что боязнь крови — это всего лишь дело привычки, во врачебном кабинете она тоже сначала много пугалась, а сейчас уже нет.

Отлично! Пока они спорят, у меня есть время спасти еще одну жизнь. Когда мы шли осматривать Громова, проходили мимо женского отделения. Я запомнил это место — в том же крыле, но с другой стороны.

Я снял с крючка в коридоре врачебный халат, накинул его на себя. Быстрым шагом, почти бегом дошел до лестницы, спустился на первый этаж. Теперь спокойно! Идти нужно вальяжно, не пугая медсестер. Уже почти вечер, персонал большей частью разошелся по домам, остался только где-то дежурный врач. Треплются на постах сестрички, гоняют чаи. За окном продолжает мести метель, гудит так, что прямо ой-ой-ой. Найдем ли мы свободного извозчика? Вот что меня волновало больше всего.

Открываю дверь в женское отделение. Одна керосиновая лампа на огромное помещение. Кто-то лежит на кровати, пытается читать при свече, кто-то уже спит. Иду по пролетке, вглядываюсь в лица. Ага, а вот и моя подопечная.

Я подошел к кровати Повалишиной. Её по голове узнать можно. Та, к счастью, не замотана, как мумия, рана прикрыта повязкой, прификсированной пластырем. Наверное, чтобы доступ был постоянным. Я оглянулся — никого.

Аккуратненько подцепил пластырь, приподнял повязку. Н-да, даже при таком освещении хорошо видно: края явно воспалены… Нехорошо всё выглядит…

Вот сейчас я иду на грубейшее нарушение врачебной этики, собираюсь без ведома лечащего врача вмешаться в лечение. А мне просто хочется, чтобы случай закончился хорошо. Победителей не судят. Эффект от стрептоцида мне заведомо известен. Ну поругается потом профессор, да и успокоится. Свожу его в «Славянский базар», мировую выпьем. Это если я ему вообще решу все рассказать.

Достал из кармана флакончик, аккуратно посыпал на края раны. На глазок, конечно, но ничего страшного. Знаю, что толку мало, надежда только на чувствительность микрофлоры. Так, сейчас только прикрыть осталось. Черт, крышка от флакончика упала на пол и покатилась под кровать.

— Что вы там делаете, Евгений Александрович? — спросил у меня за спиной незнакомый мужской голос.

Я вздрогнул, резко обернулся. Наверное, один из зрителей только что закончившейся операции. Врач местный. Лет сорока, с высоким лбом, за счет лысины продолжающимся до затылка, но зато с шикарнейшей окладистой бородой.

— Извините?

— Простите, мы не представлены. Дьяконов Петр Иванович. Экстраординарный профессор кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии.

Вот так встреча! И не верь в судьбу после этого. Полчаса назад я его разрез не очень хорошо вспоминал.

— Так мы коллеги. С покойным Августом Петровичем…

— Конечно, я знаю. Мы с вами встречались, но без представления. Блестяще провели сегодня операцию! Вам надо почаще показывать коллегам, как следует работать. Я восхищен, не ожидал такого!

Еще один из нации хирургов. Ведь никто не заставлял приходить, смотреть. Да и что там можно увидеть с его места? И сейчас руки потирает, как пьяница перед выпивкой.

— Зашел поинтересоваться состоянием больной, — кивнул я на постель Повалишиной. — Привез ее буквально накануне.

— Так и это вы? Разрешите пожать вашу руку! Александр Алексеевич рассказывал! Какое чудо! Буду ждать статью с описанием этого случая!

* * *

Когда я вернулся в кабинет, Бобров продолжал спорить с Викой. И у них даже не поменялся предмет дискуссии: Ольга Александровна Федченко, которая, как оказалось, не только смогла (!), но и не смогла. После возвращения из Туркестана дамочка увлеклась революционными теориями, участвовала в стачках, была причастна к смерти жандарма. Ее судили, выслали в Сибирь.

— Вы этой судьбы хотите? — вопрошал раскрасневшийся от коньяка Бобров. — Вот к чему ведет весь этот… ваше фрондерство!

— Виктория Августовна! — Я посмотрел за окно. Метель затихать не собиралась, наоборот, все усиливалась. — Нам пора. Ваша маменька будет волноваться.

— Да, да, — обеспокоился Бобров. — Я дам свой экипаж.

Это было очень кстати.

Карета у заведующего оказалась вполне себе прогрессивная — с небольшой печкой внутри, отделанная тканью.

Пока ехали в Хамовники, Вика мне жаловалась на тяжелую женскую долю.

—Mamanменя торопится выдать замуж. Только и разговоры о женихах. А я не хочу! Понимаешь, не хочу! Бестужева вышла замуж в семнадцать лет. Ты видел ее лицо?

Внешность для женщины — это всё. Тут можно только кивать и соглашаться.

— Дом, дети… Летом на дачу. Хорошо, если муж свозит на воды…

— Кирхе, киндер, кюхен, — тихо пробормотал я, но Вика услышала.

— Именно! Я не хочу такой жизни!

— Но-о, милая! — Кучер Боброва застрял почти на подъезде к дому Вики. Карета без толку дергалась туда-сюда, ржала лошадь…

— Ну не все так ужасно, — возразил я. — Ту же Бестужеву можно вылечить.

— Правда?

— Даже не сомневайся.

— Ты обещаешь мне?

Виктория взяла меня за руку, крепко сжала.

— Давай дойдем пешком, — предложил я, осознав, что мы окончательно завязли в московских сугробах.

Я выдал кучеру полтинник, подхватил Вику под руку, и мы начали торить тропинку в снегу.

* * *

— Евгений Александрович! Я категорически не одобряю подобных увлечений моей дочери!

Позднее возвращение Виктории вызвало бурю эмоций у Елены Константиновны. Ее глаза просто метали молнии в меня.

— Я очень виноват, — пришлось идти на попятную. — Это было ошибкой — позвать госпожу Талль на аппендэктомию.

— Мама! — В наш разговор вмешалась возмущенная Вика. Похоже, Боброву все-таки удалось ее угостить рюмкой коньяка, и девушка пошла в атаку: — Ты не представляешь, что я сегодня видела!

— Помолчи! Даже не хочу знать! — отрезала вдова. — Не место молодой девушке в подобном месте!

— Что же, позвольте откланяться. — Я совершенно не собирался вступать в битву с Еленой Константиновной. В битву, которую у женщин в принципе невозможно выиграть: на любой твой аргумент у них найдется сотня своих. — У меня завтра важная встреча с генерал-губернатором, надо выспаться.

Вот зря я отпустил кучера. Как сейчас добираться домой?

— С великим князем? — опешила вдова. — С Сергеем Александровичем?

— Ну, если у Москвы не появился новый градоначальник, — усмехнулся я. — Да, с ним.

Надо было видеть, как переменилась Елена Константиновна. Заулыбалась, позвала слугу принять у меня верхнюю одежду:

— Это же по поводу «Русского медика»? Нет, нет, Евгений, я не могу вас отпустить на ночь глядя, смотрите, какая вьюга на улице! Помните, как у Пушкина?

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя…

Вика, глядя на маму, заулыбалась, я — тоже.

— Переночуете у нас! Я не приму отказа!

Пришлось разоблачаться, потом выслушивать восторги вдовы за ужином: вдруг и дочка оказалась у нее умницей, надеждой русской медицины, и я стал восходящей звездой всей отечественной науки. Еле дождался, когда нас отпустили по комнатам.

Придет или не придет? Вот вопрос, который меня волновал, пока я крутился на кровати в обнимку с горячей грелкой. В комнате было, мягко сказать, прохладно, и даже толстое одеяло не сильно согревало. А вот грелка была очень кстати, я даже мысленно поблагодарил вдову и примирился с ее непростым, вздорным характером.

Под эти мысли я почти провалился в сон. А в полночь, когда часы внизу пробили двенадцать раз, в комнату проскользнуло белое привидение. Это оказалась Вика в ночной сорочке.

— Только тихо! — прижала девушка палец к моим губам и залезла под одеяло. — Еле дождалась, пока маман и служанка заснут.

Я просунул руку под ночнушку, поцеловал Вику в шею. Дождался первого стона, двинул руку выше.

— Только тихо! — Следующий стон я погасил поцелуем в губы.

* * *

Утром встал рано, практически с рассветом. Перетряхнул перину, чтобы скрыть след от тела Вики. Потом быстро оделся, набросал записку с извинениями вдове. Метель на улице стихла, снег искрился под первыми лучами зимнего солнца. Город жил своей жизнью: дворники очищали мостовую, по улицам ехали крестьянские сани.

Дойдя до набережной Москва-реки, я поймал извозчика и уже к восьми утра был дома. На входе столкнулся с Кузнецовой. Марья Сергеевна, похоже, собралась на рынок, у ее ног стояла пустая корзина.

— Что это вы, Евгений Александрович, не ночуете у себя? — игриво спросило домохозяйка, поправляя на голове пуховую шаль.

— Да вот, задержался у коллеги. — Я почувствовал, как краснею. — Ночью метель была, не рискнул ехать.

Поклонился, проскользнул мимо улыбающейся женщины к лестнице. Похоже, Кузнецова все поняла, но надо отдать ей должное: промолчала. Только показала пальцем себе на шею.

Растолкав спящего Кузьму и велев ему делать завтрак, я подошел к зеркалу. Черт, а на шее-то засос! Ах, Вика, Вика… А ведь была такой стеснительной! Куда все это делось? Утром спешил, галстук не повязал, ворот рубахи, наоборот, опустил, вот и видно. Ну ничего, сейчас воротничок, согласно правилам, подниму, галстук повяжу, видно не будет.

Перекусив яичницей на скорую руку, я погрузился в составление прошения на имя генерал-губернатора. Расписал все плюсы существования скорой в городе, привел в пример опыт европейцев. Уже неделю как из общества Мунди пришел ответ, в нем директор венской подстанции по фамилии Штерн дал вполне внятную картину работы скорой, штатную структуру, даже расписал трудности, с которыми пришлось столкнуться. Это письмо я приложил к своему ходатайству. Сработает ли? Да бог его знает, в таких делах большую роль играет случайность: в каком настроении начальство, что нашептал секретарь, и так далее и тому подобное.

Закончив с документами, я оделся в лучший костюм Баталова, повязал широкий галстук. Сложил бумаги в красивую кожаную папку. После чего отправился к цирюльнику. Тот за тридцать копеек меня побрил, сбрызнул одеколоном.

Теперь — за Викторией. Вчера я обсудил с Еленой Константиновной свой план по выходу на генерал-губернатора, и она вчерне его одобрила. Мне на выставке нужна красивая спутница. Может, и не сам великий князь, но кто-то из свиты обратит внимание. Вика мне подходила на все сто процентов.

И, надо сказать, девушка оправдала мои чаяния. Она красиво завила волосы, надела нарядное белое платье из атласа и шелка, украшенное вышивкой. Платье имело пышную юбку, которая плавно переходила в небольшой шлейф. Талия была подчеркнута бархатным пояском с золотой вышивкой, а лиф украшен изящными кружевами. Рукава длинные и пышные, что явно создает образ нежности и романтики. А еще Елена Константиновна расщедрилась на колье из каких-то зеленых камней. Неужели изумруды?

На ногах у девушки — элегантные туфли на небольшом каблуке, украшенные бантиками и стразами. А еще в наличии веер из страусиных перьев.

— Поражен! — Я развел руками. — Это невероятно.

Вика зарделась, вдова заулыбалась мне. Я посмотрел на часы. Пора было выдвигаться.

* * *

Пока ходили по залам, разглядывали фонографы — большие, средние, маленькие, — слушали записи к ним, я инструктировал Вику.

— Как только появится князь со свитой, громко спроси меня, почему на хирургических скальпелях насечки делают?

— И зачем? — Девушка распахнула глазки.

— Чтобы слепым хирургам оперировать легче было, — на голубом глазу заявил я.

Вика улыбнулась, потом анекдот до нее окончательно дошел, она засмеялась.

— Это чудесная шутка! Князь должен обратить на нас внимание. — Тут девушка задумалась. — Почему нельзя просто подойти и подать прошение?

— Охрана не подпустит. А записываться на прием — это месяцы ждать. И то без гарантий.

Но получилось даже лучше. Великий князь слегка опоздал, в зале вдруг

Я как увидел его, не спускал глаз, и не зря. Чиновник по особым поручениям почувствовал мой взгляд, обернулся. Я слегка поклонился. Меня узнали, Викторию тоже. Сергей Васильевич тоже в ее адрес изобразил полупоклон. Но сразу не подошел, прохаживался с тезкой, слушали музыку с фонографов, человеческую речь. Потом Зубатов слегка приотстал, выбрался из свиты.

— Вы тут? Вот не поверю, что случайно! Виктория Августовна, вы просто очаровательны! Московские модницы посрамлены!

— Спасибо, Сергей Васильевич, вы мастер делать комплименты! — не осталась в долгу Вика, которой явно были приятны похвалы.

— Не случайно, — вздохнул я, тяготясь тем, что приходится что-то выпрашивать. — Хотел бы передать генерал-губернатору ходатайство о создании в Москве службы скорой медицинской помощи.

— Что еще за зверь такой? — удивился Зубатов.

Я быстро объяснил, показал бумаги, в том числе письмо от австрияков. Чиновник пожевал губами, задумался.

— А почему не обычным способом? Через секретариат?

— Замотают, — пожал плечами я. — Да и денег на взятки нет.

— Эти могут, — засмеялся Зубатов. — Ладно, давайте ваше ходатайство. Дело вроде полезное. Поспособствую. Загляните ко мне на Мясницкую на неделе.

Чиновник изобразил новый полупоклон в адрес моей спутницы, ловко ввинтился в свиту князя, которая помимо казаков состояла из прилизанных красавчиков-адъютантов. Может, и правду говорят про князя и его специфические увлечения? Нет, я бы в бане рядом с ним мыло ронять не стал.

Глава 18

Неделя перед Крещением выдалась суетной. С Бестужевой все готово, а я так и не сделал инъекцию, не обсудил перспективы. У Калашникова про бриллиантовую зелень спросил — и забыл. Пора завести ежедневник, дабы записывать планы. А еще лучше — секретаря. Будет чай подавать и напоминать о встречах и совещаниях. А пока придется галопом по европам, да еще и самому.

Начнем с ближайшего, с купца. И рядом, и по дороге. Оттуда — к Бестужевой, а после всего — в больницу.

Калашников был дома, но явно куда-то собирался, судя по одежде и действиям прислуги, которая смахивала специальной щеточкой перхоть с плеч. Но ради меня сборы отложил, шагнул навстречу, вежливо поклонился.

— Здравствуйте, Евгений Александрович!

— И вам здравствовать, Наум Алексеевич! — кивнул я.

С этими поклонами сейчас, конечно, не так сложно, как в Китае, но тоже запомнить пришлось. Кому и как — от этого многое зависит, можно на ровном месте и на неприятности нарваться. Вот сейчас я — гость, который выше по положению, мне — вежливый поклон, который чуть проще поясного. Я, соответственно, могу в ответ кивнуть, обозначая неофициальный характер визита и более низкое социальное положение купца.

Калашников трезвый от своей пьяной копии разительно отличается, кстати. Внешне похож, но будто родственник. Никакой тебе дурашливой улыбки и плавающего взгляда. Наоборот, собран, даже жестковат немного. Купчиху, кстати, я не увидел. По делам пришел, зачем ее звать?

Поговорили о видах на урожай, о здоровье наследника. Ровно столько, чтобы не показалось невежливым. И лишь после этого купец полез в шкафчик и выудил из него склянку светлого стекла с притертой пробкой.

— Вот, извольте, доктор. Смарагдовая зелень. Как и просили, достали.

В посудине пересыпались золотисто-зеленые мелкие комочки. Объем… Да примерно миллилитров сто пятьдесят. Первый раз вижу это вещество не в растворе. Ничего, разберемся.

— Благодарствую, Наум Алексеевич! Выручили! И насчет крестин: я, конечно, согласен. Сообщите только, когда, я непременно буду.

Купец кивнул, но не сказал ничего.

— Просили передать: зелень эту саму по себе для окраски использовать не стоит, — степенно добавил он, подавая склянку. — Закреплять надо, а то мажется, да и на свету долго не держится.

— Мне для другого. И снова огромная благодарность. — На этот раз я уже изобразил такой же вежливый поклон, как и он перед этим, что вызвало довольную улыбку Калашникова.

* * *

Послал мальчишку с запиской для Славы, чтобы вечером с Емельяном прибыли ко мне, а если задержусь, подождали. Вот и выясним, какой концентрации нужен спиртовой раствор, чтобы дохли все микробы в округе. И сразу — заявку на привилегию. Хорошо бы до съезда успеть. Уж если лупить по мозгам коллег, то массивно и безвозвратно. Или, может, все-таки стоит растянуть футурошок?

Бестужеву предупреждать не стал. И так понятно, что дома сидит. Куда ей ходить?

Масляный раствор серы у меня простерилизован, для этого много ума не надо. И шприцы заготовлены с заточенными иглами. Мало ли, вдруг с первого раза укол не получится сделать. Пока качался в санях, глядя на зипун, обтягивающий широкую спину извозчика, даже не думал ни о чем. Разговоры все уже говорены, предупреждения сделаны. И даже заготовлено подобие добровольного информированного согласия. А то мало ли что, претензии пойдут. Вот в этот момент и появится на свет бумага, в которой русским по белому написано, что пациентка предупреждена и согласна.

В отличие от прошлого раза, у Бестужевой сегодня наблюдалось легкое возбуждение. Она начала было укорять меня, что я манкирую своими обязанностями, но я быстро отбил атаку, выложив на стол бумаги.

— Вот, прошу, подпишите.

— Это что?

— Почитайте. Ваше согласие на участие в испытаниях.

— Ах, что там читать? Давайте. — И она не глядя подтвердила щит для моей задницы от местной прокурорской братии. — Укол сегодня?

— Прямо сейчас. Велите принести чашку с горячей водой, раствор согреть надо.

— Погодите. — Женщина взяла колокольчик со стола. — Агафья!

— Сей момент несу! — отозвалась служанка, очевидно, торчавшая под дверью.

Я решил начать с двух кубиков. Не много, но и не мало. Посмотрим, что там с лихорадкой получится, повторим для верности раза три, все спирохеты, которые к этому времени выжили, передохнуть должны.

Согрел раствор, набрал в шприц.

— Ну что же, Антонина Григорьевна, ложитесь и предоставьте мне ягодицу.

Вот есть одна особенность у пациентов, которые лечились долго: они напрочь теряют чувство стеснения перед медиками и без всяких танцев с бубном предоставляют запрошенный участок своего организма. Включая те, что и на супружеском ложе не всегда демонстрируют. Понимают, что не из праздного интереса это делается.

Смазал обильно спиртом место предстоящей инъекции и без лишних предисловий вогнал иглу в мышцу.

— Сейчас ввожу лекарство. Медленно. Придется потерпеть…

— Охохох! — простонала Бестужева. — Это… точно больно…

— Готово, — сказал я, извлекая иголку и прикладывая ватный шарик со спиртом. — К вечеру поднимется жар, почувствуете ломоту в теле, слабость… Короче, нехорошо будет. Мы обсуждали с вами этот момент. Терпите. Это ради вашего выздоровления. Если что, вызывайте меня. А теперь позвольте откланяться, много работы.

— Подождите. — Бестужева встала, тихо охнув, вытащила из недр одежды конверт и подала мне. — Это вам, Евгений Александрович.

— Не возьму. Я же сказал: результат через полгода только, если не будет новых осложнений.

— Берите. Это от чистого сердца. Вы со мной… как с нормальной… Не побрезговали. Первый за много лет. Я в вас верю.

Уже на лестнице я приоткрыл конверт, заглянул. Ого, немало. Деньги крупного номинала сейчас и размер серьезный имеют, раза в четыре больше привычных мне в двадцать первом веке, и чтобы они уместились в конверт, их сложили пополам. Я заметил только, что банкнот много, и на верхней изображена довольно полная дама, прячущая низ фигуры за щитом с двуглавым орлом. Двадцать пять рублей.

Считать не стал, велю Кузьме в перчатках утюгом хорошенько прогладить, а перчатки сжечь потом. Потому что хоть взгляд у меня и не брезгливый, но заражаться не хочется, даже и с таким минимальным риском. Так что еще раз руки спиртом протереть не помешает.

* * *

Ну вот, приехал, не договариваясь, а Боброва нет. Вроде как обещался скоро быть. Но я уже знаю это местное «скоро». От пяти минут до бесконечности. Ничего, подожду. Основные дела позади, да и встреча предстоит сложная. Признаваться надо в любом случае — обман считается проступком более серьезным, чем какое-то вмешательство в лечение.

Надо было взять хоть газету какую-нибудь, уже не так скучно. А то приходится смотреть на стены с потолком. Но маялся недолго. Бобров почти взбежал по лестнице.

— Евгений Александрович! День добрый! Надеетесь еще какую-нибудь операцию сделать? Так это мы организуем! Больных хватает! Проходите! — И мы вошли в его кабинет.

— Я хотел справиться о Повалишиной.

— А что с ней? Сейчас узнаем. — Он подошел к двери, открыл ее и крикнул: — Федорчук! Ко мне зайдите!

Послышалось буханье тяжелых шагов, и в кабинет, постучав, вошел, наверное, фельдшер. Высокий, седоватый, с явно военной выправкой. Отставник, скорее всего. Мне бы такого, чтобы тылы прикрывать.

— Слушаю, доктор, — глуховато обозначил он готовность выполнить указания начальства.

— Будь добр, узнай, какая там температура у больной Повалишиной. Знаешь, где лежит?

— Сию минуту.

— А что случилось? — спросил Бобров. — Утром вроде неплохо было, я на обход быстро сходил, будто даже получше стало.

— Давайте дождемся результатов.

— Вы как вчера добрались? Я, признаться, немного увлеченно накануне с Викторией Августовной спорил… Она не в обиде?

— Да нет, что вы, — махнул я рукой. — Все в порядке. Счастлива, что побывала на операции.

— И даже в обморок от крови не упала, — хохотнул Бобров.

Вернулся Федорчук, доложил:

— Тридцать шесть и восемь, сказали, на перевязке воспаление меньше намного. В сознании, поела.

— Спасибо, можете идти, — велел Бобров и повернулся ко мне. — Как видите, все хорошо. Сам удивляюсь, динамика… не предполагала такого развития событий.

— Это я… Простите, Алесандр Алексеевич. — Я встал. — Вчера тайком пробрался в палату и посыпал края раны стрептоцидом. Я пойму, если из-за этого…

— Нет, вы послушайте! — Бобров покраснел, вскочил. — Как вы могли? Без моего ведома! Это… — Он вдохнул, чтобы продолжить, но замолчал.

Мы постояли без слов с минуту, наверное. Что-то думает. Ну ладно, пинками не вытурил из кабинета, уже хорошо.

— Но больной стало лучше, — продолжил Бобров. — И вы сделали это не с целью получения выгоды, а для оказания помощи…

— Предлагал же с самого начала, — напомнил я.

— Помолчите уже! — выкрикнул профессор. — Я не закончил! И вы не прощены! Пока. Сядьте, что вы стоите, как солдат на параде? Ладно, рассказывайте, что за стрептоцид?

* * *

К счастью, прием сегодня оказался минимальный. Не до болячек народу. Кто пришел с утра и меня не застал, за тем послали, чтобы подошли. И пара визитов на дом, но тоже ничего выдающегося. Фармакология местная меня, конечно, все еще временами вгоняет в состояние ступора, но я уже придумал замечательную отговорку. Когда смотрю пациентов вне кабинета, ссылаюсь на забытую печать и предлагаю за рецептом прислать кого-нибудь попозже, а в кабинете просто вытуриваю в предбанник под разными предлогами. В основном мытьем рук прикрываюсь. И всегда есть возможность глянуть справочник.

После приема отправился домой, студентов ждать. С задачей по стрептоциду они справились блестяще, ни одного нарекания. И даже пытались вернуть остаток средств, выделенных на виварий, сопровождая свой демарш тщательно расписанным перечнем трат. Бессребреники. Да, всего материала исследований, если смотреть с высоты требований двадцать первого века, преступно мало, но сейчас о рандомизированных контролируемых испытаниях никто не заикается, и ни в одном медицинском журнале я не видел упоминаний о сокрытии распределения, параллельных группах и прочей тарабарщине, которой будет полно в литературе лет через сто. А для зеленки им и вовсе понадобится пара десятков посевов — и революция готова. К тому же в конце девятнадцатого века эстетические проблемы мало кого волнуют, и красивый темно-зеленый цвет вскорости окрасит больницы всего мира.

Но перед студентами у меня были другие посетители. И весьма неожиданные. Голос Блюдникова я узнал, когда он здоровался с Кузьмой. Странное дело, и представить не могу, что надо приставу. По Повалишину вопросы? Даже не смешно: и уровень не его, и при нужде в кабинет зашел бы, а не домой. Что-то случилось? Сейчас узнаю, к чему мозг мучить, если ответ через минуту получу? В любом случае за собой никаких грехов, интересных для полиции, не помню.

Но Емельян Алексеевич повел себя довольно странно. Попросил чаю, начал рассуждать про погоды и подлецов-дворников, палец о палец не ударивших после такой метели. Светская беседа без перспектив окончания. Помню, один житель Первопрестольной из понаехавших заметил, что москвичи любят говорить о погоде больше всего на свете: любой разговор прекращают, если по радио прогноз передают. Похоже, явление это имеет корни глубоко в веках.

И только когда Кузьма притащил самовар и мы разлили по первой чашке, Блюдников заговорил о настоящей цели своего визита.

— Скажите, Евгений Александрович, а чего вы хотите для господина Початова?

— Не знаком с таким, поэтому и желать для него что-либо от себя лично не могу.

— Хм-м… — Пристав откашлялся, передвинул языком во рту кусок сахара и запил чаем. Слава богу, он пьет из чашки прихлебывая, но не так кошмарно, как делают это любители блюдец. — Я не так выразился,

— Ага, тот самый, из первой сотни! Точно, в газетах писали про купца П. — Я задумался. — Знаете, особой кровожадностью не отличаюсь. Если бы дело касалось меня одного, довольно было бы и простых извинений.

— Но? — продолжил Блюдников, уловив намек.

— Была затронута честь Виктории Августовны.

— Я понимаю, — кивнул пристав и снова мастерски переместил сахар с правой стороны рта в левую. — Давайте напрямую. Он и вправду человек занятой, миллионщик. И очень хотел бы примирения. Готов… приложить для этого немалые усилия. Лично вам деньги предлагать он не будет, чтобы вы не сочли это оскорблением. Но на вашу задумку со скорой помощью — да, да, я знаю о прожекте, Виктория Августовна обмолвилась — сделает крупное пожертвование. Согласны?

Теперь все стало понятно. Купчина вышел на пристава, предложил мзду за решение вопроса, а Емельян Алексеевич знает, на какие кнопки можно нажать. И ладно. Для скорой я и принципами поступлюсь. Вон, профессор Цветаев лично собирает деньги на музей изобразительных искусств. И ко мне заезжал. Так что и мои сто рублей теперь там есть. Шестого класса чиновник, высокоблагородие, не брезгует. А мне сейчас явно не сотню предложат, ради такой мелочовки Блюдников не стал бы ко мне на чаепитие напрашиваться. Небось, и свой интерес имеет. В крупных номиналах.

— И личные извинения Виктории Августовне, — добавил я желание к размеру контрибуции.

— Будут принесены в ближайшее время, — заверил меня пристав. — Я сейчас, один момент.

Блюдников вышел, что-то недолго втолковывал Кузьме и вернулся. Ждать долго не пришлось. Послышался топот по лестнице, и вошел знакомый пузан. Борода в инее, снял шапку, перекрестился на красный угол.

Встал на пороге, потупив взгляд. Прямо первоклашка в школе.

— Господин Баталов, я сожалею о своем недостойном поведении во время нашей встречи и приношу глубочайшие извинения, — не поднимая голову, произнес он. Может, и недостаточно искренне, да и хрен с ним.

— Принято, — кивнул я.

— Вот, возьмите… На благое дело… — На край стола лег конверт, да не простой, а размерами побольше обычного. И довольно пухлый.

Ни слова больше не говоря, чаеторговец развернулся и вышел, а пристав достал из кармана лист бумаги, подвинул его ко мне. Ага, заявление, что претензий к Початову не имею. Подписал.

— Ну, дело улажено, пойду и я. — Блюдников встал с явным усилием, опираясь на край стола.

— Подождите минутку. — Я схватил его за правый локоть, и он охнул от боли, стоило моим пальцам коснуться его бока. — Что с вами?

— Да болит, собака,

— Давно?

— Не помню уже.

— Встаньте вот так, пожалуйста. — Я повернул его к свету. — А давайте-ка я вас быстренько осмотрю, Емельян Алексеевич. Раздевайтесь. До пояса. Много времени не займет.

Блюдников помялся, но потом быстро снял одежду и прилег на диван, свесив ноги в сапогах. Да уж, это он под одеждой кажется мощным и дородным, а стоит раздеться… Дефицит мышечной массы налицо. Склеры… Ну, скажем, субиктеричные, желтоватые. Значит, билирубин чуть выше шестидесяти. Расчесы тоже есть, хоть и единичные.

— Зуд ночью беспокоит?

— Есть такое, — признался полицейский.

Продолжим. Извитые вены под кожей, сосудистые звездочки. Теперь пальпация. Печень выпирает сантиметров на десять, не меньше. Прямо айсберг в океане. Болезненная, край тупой.

— Голени отекают?

— К вечеру бывает. Что скажете?

— Дело серьезное. Выпиваете?

— А как без этого?

— Много?

Ну да, глупый вопрос. Будто приставы ведут журнал учета принятых рюмок.

— Четверть в неделю, может, и выходит.

Я внутренне ахнул. По двенадцать литров в себя засаживает в месяц. И еще жив.

— У вас цирроз печени. Болезнь такая. Орган не справляется со своей работой, уже не может… хм… переваривать водку. Отсюда и уменьшение мышечной массы, слабость, отеки.

Пристав сел в кровати, потрогал себя за бока.

— Что делать? Травку попить? Тысечелистник, расторопшу?

— Нельзя при циррозе такое. Пить прекращаем. Желательно совсем. Иначе скоро умрете. Бобровая струя. И медвежья желчь. У китайцев есть особый рецепт, давно используют.

— Может, ваш этот… Ли достанет? — Пристав побледнел.

— Я спрошу и тут же дам знать.

Пока Блюдников одевался, я открыл конверт. Не заклеенный, кстати. Пачка банкнот внутри очень пухлая, и на всех портрет Екатерины Алексеевны в зрелом возрасте. Вот откуда пошел термин «бабки». Я вытащил, собираясь пересчитать.

— Десять тысяч там, — сказал пристав, застегивая сорочку.

Я быстро отсчитал десять соток и положил на край стола.

— Это вам, Емельян Алексеевич.

— Не возьму и гроша, Евгений Александрович. Я же знаю, что не на актрисок потратите.

Я присмотрелся к приставу. Нет, это не шутка такая про Ольгу. Серьезно говорит.

— Поверьте, у меня совесть тоже есть! С этой скорой дело полезное, от полиции будет вам полная помощь!

Глава 19

Не успел я спрятать неожиданное богатство, как пришли студенты. Не исключено, что они даже столкнулись на лестнице с Блюдниковым, но пристав про них и так знает, что они выполняют мои поручения, так что это как раз и не страшно.

После успешной операции со стрептоцидом помощники обрели уверенность в себе, и теперь у них в глазах была написана решимость и готовность успешно выполнить любое задание. Надо бы их немного на землю опустить, а то как бы не забронзовели раньше времени. Особенно Емельян.

Но начали мы с хорошего. Я получил еще сульфаниламид, а студентам выплатил своеобразную зарплату. По пятьдесят рублей на каждого. Пусть приоденутся, да и вообще, когда в кармане есть денежки, особенно буквально вчера не очень доступные, человек намного комфортнее себя чувствует.

Озадачу я их чуть позже, сначала надо выпить чаю, пообщаться о постороннем. Винокуров, как сидевший с краю, отправился за чистыми чашками. Стоило ему выйти, как Слава тут же зашептал:

— Поговорите с ним, пожалуйста! Связался Емеля с рабочим кружком каким-то, все деньги им отдает, на собрания ходит. В ущерб работе.

Вот последний аргумент — самый железный. В свободное время члены коллектива вправе заниматься чем угодно, лишь бы уголовная полиция претензий не имела. Хоть в кружок любителей Чайковского, мне все равно. Пистон парню надо вставить, но чтобы не подумал, что на него товарищ донес. Слава это сделал из лучших побуждений, а не для нанесения вреда.

— Вам предстоит большая новая работа, — сказал я, разливая чай из заварника, греющегося на самоваре. — Поэтому прошу: максимальная осторожность. Очень обидно будет, если вместо опытов по созданию новых лекарств кто-нибудь окажется в каталажке.

— Я так понял, в мой огород камень, — сказал Винокуров. — Я в кружок хожу, потому что там

О, да тут детство из задницы не до конца еще выветрилось! Тяжелый случай.

— А что надо для производства лекарства в количествах, достаточных, чтобы их раздать всем желающим? — спросил я, дождавшись, когда замолкнут призывы к борьбе за мир во всем мире. — Не подскажешь? Объясняю. В первую очередь: большое специализированное производство. Ты же не сможешь синтезировать тонны в лаборатории, так? И даже если представить, что нам этот завод подарит джинн из сказки про Аладдина, то надо привлечь туда рабочих, о которых ты так сильно переживаешь. И платить им зарплату, чтобы они не умерли с голоду, не выполнив задание. У меня таких денег нет, — развел я руками. — Придется грабить банк.

— Демагогия, — проворчал Емельян, но, похоже, аргументация у него кончилась. Пойдет консультироваться со старшими товарищами.

— А пока не наступило светлое будущее, поработаем над тем, чтобы оно побыстрее пришло. — И я жестом заправского фокусника достал склянку с бриллиантовой зеленью. — Вот это вещество оказывает мощное антисептическое воздействие. Проще говоря, хорошо убивает микробы. Ваша задача — приготовить раствор, выяснить, какая концентрация эффективна против микрофлоры. Главным образом кокковой, нас ведь интересует профилактика гнойных осложнений. Обработка ран, пролежней и прочего. Задача ясна?

— Так ведь спирт и сам по себе убивает бактерии, — сказал Слава, рассматривая красиво пересыпающиеся крупинки. — Зачем еще и это добавлять?

— Хороший вопрос. Ответ: ты неправ. Время экспозиции спирта слишком мало, все микробы не убить, он испарится раньше. Вместо старых микробов произойдет обсеменение новыми. А это вещество их не пустит. Но испытайте и водный раствор, чтобы кривотолков не было. Мне нужные полные выкладки по всем экспериментам. Вопросы?

— Да понятно все, — включился в обсуждение Емельян, но говорил он чуть недовольно. — Посеять кокковую флору, капнуть это вот, — он кивнул на склянку, — потом посчитать, сколько колоний выжило. И так много раз.

Раздался дружный, тяжелый вздох.

— Тогда через неделю жду вас с первыми результатами. Но это не все! — чуть усилил я голос, когда Винокуров начал отодвигать от себя чашку. — Вторая задача. Как бы не важнее первой. Поиск помещения под лабораторию. Чтобы не пришлось там много переделывать. На вентиляцию обращайте внимание. Хватит вам украдкой работать в университете. Ни к чему хорошему это не приведет. Так что ищите, куда переедете. Что касается денег, обращайтесь ко мне. Вопросы?

Вопросов не было.

* * *

— Ты очень много работаешь!

Такую претензию мне предъявила Вика на Крещение. Увы, поступила новая телега: ЦУ из секретариата генерал-губернатора, пришлось открыть врачебный кабинет. Вроде бы и подчиняюсь врачебному комитету городской думы, а все важные бумаги приходят с Тверской. Вот пойми московскую бюрократию…

Особого потока пациентов не наблюдалось: бронхиты, плевриты… Все опять из разряда — вытянет иммунитет или нет. И надо сказать, тут у населения здоровье будет покрепче, чем в будущем. Ведь антибиотики — это не только огромное благо, но и зло. Снижают общую сопротивляемость организма, провоцируют появление всяких супербактерий, тормозят естественный отбор.

Из запомнившегося: вскрытие гнойника в горле подростка тринадцати лет. Паратонзиллярный абсцесс — штука опасная, если вовремя не вскрыть. Тут опять пригодился стрептоцид, на применение которого меня благословила веселая и чуть поддатая мамочка, чей статус я затруднился сразу определить. Вроде и одета как дворянка, а речь более подходящая купчихе или даже крестьянке, то есть простонародная. Попадья? Или жена чиновника?

Аграфена мне старательно строила глазки, хихикала моим шуткам, чем вызвала натуральную ревность Вики. Она начала громко звенеть шприцами, кюветами, потом прерывать наш разговор какими-то неуместными детскими вопросами. Гной из горла пришлось отсасывать резиновой грушей, процедура затянулась. Под конец моя помощница уже просто рычала на «попадью», а когда вопрос дошел до расценок, озвучила оплату по высшей категории.

На что Аграфена, ничуть не смутясь, вытащила не купюры, а… чековую книжку. После чего попросила письменный прибор. И промокашку. В чек была вписана сумма в два раза больше той, что озвучила Виктория, а на обратной стороне был написан адресочек.

Честно сказать, я к такому повороту был не готов. Ну фигуристая такая, с высокой грудью, зелеными и дерзкими глазами. Волос не разглядеть под платком, на руках — перчатки. Все-таки дворянка? И чек… В Азовско-Донской банк. Непривычно. Может, жена какого-то старшины? Или бери выше — казацкого полковника? В карточке были указаны имя и фамилия подростка: Иван Тихомиров. И они мне ни о чем не говорили.

— Почему только работа? — дельно обиделся я, пряча чек не в кассовый ящик, а в карман. Не дай бог Вика что-то увидит на нем, скандал будет. — Мы недавно на выставке были.

— И там ты работал! Подсовывал документы чиновникам.

Талль села напротив меня, сложила руки на груди. Типичная закрытая поза, которая ничего хорошего не сулила. Насколько быстро взрослеют женщины. Два месяца назад я первый раз увидел девушку. Классическая выпускница пансиона, глаза в пол, румянец на щеках… А сейчас!

— Тебе ведь понравилась эта Аграфена? Скажи честно!

Ни в коем случае нельзя вести никакие честные разговоры на подобные темы. Мой опыт просто кричал: беги!

— Я видел афишу: на Патриарших прудах открыли платный каток…

Фу-ух, кажется, удалось перевести разговор на другую тему. Глаза Вики загорелись, она подскочила на стуле:

— У тебя есть коньки?

— Где-то были…

Я мучительно покраснел, мысленно перебирая окрестные лавки, где их можно купить. Таковых не припомнилось.

— И ты умеешь кататься?

— Не очень хорошо… — Мой ответ напоминал какое-то блеяние овцы.

— Я тоже! Всего семь раз каталась в Берлине.

Вика встала, закрыла дверь кабинета, присела мне на колени, обвила меня руками за шею.

— Прости меня, ради бога! Я веду себя как ревнивая дура!

— Ты просто устала! — выдал я неубиваемый аргумент. — Поехали завтра с утра кататься на коньках!

— Поехали!

* * *

Достать коньки стало еще тем квестом. Из лавок меня футболили на раз-два-три, пришлось обратиться к домохозяйке. Та отправила к кузнецу на соседнюю улицу. Он покопался у себя в шкафах, нашел парочку лезвий, которые крепились к ботинкам кожаными ремнями. И это был ад. Коньки плохо прилегали к обуви, я то и дело падал на лед, чем вызывал у Вики приступы смеха. Ее инвентарь был на порядок лучше, а главное — обкатанный. Однако постепенно приноровился — помогли тренировки с Ли Хуаном, когда я учился на чурбаках держать баланс в разных стойках.

На Патриках было весело. Играл духовой оркестр, вокруг катались улыбающиеся, раскрасневшиеся люди из совершенно разных слоев московского общества: дворяне, купцы, крестьяне.

— Смотри! Сам граф Толстой! — дернула меня за руку Вика, и я чуть опять не грохнулся. Взмахнул руками, но все-таки смог удержать равновесие.

— Осторожней!

— Извини… С дочками катается.

Я посмотрел в сторону, куда глядела Виктория, увидел мощного мужика с седой окладистой бородой, в бобровой шапке. Позади него катились две девушки, взявшись за руки.

— Точно Толстой?

— Он самый, не сомневайся. Вся Москва знает, что он тут катается, когда приезжает в город из своей Ясной Поляны.

Подойти, что ли?.. Взять автограф. Ведь раритетом будет. Но бедного Толстого такие просители, небось, уже давно достали. Нет, не буду наглеть и портить Льву Николаевичу катания.

* * *

Побитый, с гудящими ногами, сразу после того, как закинул Талль в Хамовники, отправился на Мясницкую. Пора было нанести визит господину Зубатову.

— На ловца и зверь бежит, — встретил меня пословицей Сергей Васильевич в своем кабинете.

Охранное отделение не произвело ужасающего впечатления. Почти все в штатском, заметил лишь парочку жандармов в синей форме, вид и атмосфера абсолютно чиновничья, каких-то арестованных злодеев в кандалах я тоже не увидел. В основном народ бегает с папочками, курит папиросы в коридорах у форточек, о чем-то тихо сплетничает на ушко.

— Вот, кстати, анекдот свежий про зверей услышал. — Я решил немного рассмешить мрачноватого Зубатова. — Заяц и медведь сидят в тюрьме. Открывается дверь камеры, и в нее вталкивают верблюда. «А ты говоришь, Миша, здесь не бьют. Посмотри, что с лошадью сделали!»

Анекдот пришелся по вкусу, Сергей Васильевич громко, запрокинув голову, рассмеялся. Видимо, тюремная тематика тут актуальна…

— Расскажу Бердяеву, ему понравится.

Похоже, Зубатов говорит не о философе, а о главе московской охранки.

— Ну что же… Поздравляю вас, доктор! Сергей Александрович одобрил ходатайство, вот указ на ваш счет. Великая княгиня Елизавета Федотовна очень прониклась, хлопотала за вас.

Мне была подана бумага с вензелями. Я быстро ее проглядел. Ага, разрешение открыть «Русскому медику» больницу скорой помощи на 20 коек сроком на год, с правом пользования экстренных больных по всему городу. Оказать МВД содействие, отчет по итогам работы перед медицинским комитетом думы. Ой, даже финансирование предусмотрели. Два рубля за каждого больного в случае, если госпиталь задействован при эпидемиях. Честно сказать, это даже больше, чем я ожидал. Можно открыть два отделения: мужское и женское. И в них тестировать лекарства. Вообще никто не подкопается, экскурсии с врачами можно водить.

— У вас уже есть бюджет учреждения? — поинтересовался Зубатов, пока я раздумывал.

— Что? Ах, да. Но теперь надо перерасчитать его: отделения с койками — это совсем другой коленкор.

— Евгений Александрович! — Зубатов постучал карандашом по столу, привлекая мое внимание. — Вы же понимаете, что я не просто так оказал протекцию вашему прожекту?

Понимаю ли я? Разумеется. Все в этом мире живет по принципу «Ты — мне, а я — тебе». А если что-то и выбивается под соусом альтруизма, доброты и прочей болтовни из этой концепции, то на выходе в итоге оказывается просто запредельная цена.

— Догадываюсь, — коротко произнес я.

— Ваши сотрудники будут уведомлять моего человека о всех подозрительных пациентах. Ну что же вы так нахмурились? Обычная практика, во всех госпиталях точно так же оповещают охранное отделение, уж будьте уверены!

— Все это как-то…

— А вот не надо этого нашего дворянского чистоплюйства! — Теперь уже нахмурился Зубатов. — Тонкий слой налета цивилизации в России. Очень тонкий. А там, внизу, — чиновник ткнул карандашом вниз, — ад кромешный дикости, которая вот-вот опять выплеснется на улицы.

Вот даже не сомневаюсь: ждать осталось недолго. Но казачьей плеткой дикость не победишь. Только ожесточат народ.

— Что же, правила мне ясны.

— Вот и отлично. И не переживайте вы так! У всех есть заботы, неприятные хлопоты. У всех!

— Кроме тех, кто с биркой на большом пальце ноги, — вздохнул я.

— Это вы кого имеете в виду?

— Мертвецов, конечно. Лежишь себе в морге, и никаких забот.

* * *

Закончив с Зубатовым, я поехал по аптекам. Надо было определить самую крупную сеть и закинуть в нее удочки: повстречаться с владельцами, обсудить перспективы сотрудничества. По дороге я заглянул в арбатскую типографию, чтобы забрать готовые визитки. Мне их сделали по высшему разряду: с моим портретом с одной стороны и змеей, пьющей из чаши, с другой. Вверху было написано «Товарищество “Русскій медикъ”». По центру — имя с отчеством, фамилия — во второй строке. Внизу — адрес. Домашний. Конечно, хотелось бы указать и телефон, но у меня его пока не было. Сначала надо найти помещение, в котором можно разместить «скорую», потом заказать проведение туда телефона. Еще и в очереди подождать. Прямо советскими временами повеяло.

В аптеках я первым делом интересовался, кто поставляет то или иное лекарство, каков спрос на него. Представлялся коммивояжером, который хочет предложить новое средство от кашля. Сезон респираторных заболеваний был в самом разгаре: народ накупался в прорубях, нахватал себе разных болячек… Это работало, со мной делились полной картиной, которая, честно сказать, не радовала. На первом месте по продажам, если не брать микстуры, были касторка и рыбий жир. Их врачи прописывали практически всем, особенно больным рахитом, туберкулезом.

Что еще? Разумеется, рвотное и слабительное. Плюс потогонное, клистиры и ляпис. Ах да, всякая экзотика. Нет, я не про наркотики в лепешках, а например, про… селедку. Которую надо при жаре привязывать к ступням.

В аптеках продавались машинки для кровопускания! До сих пор это считалось у некоторых врачей эффективным способом борьбы с головной болью и прочими недугами. Причем машинки продавались пациентам: дескать, вы уже и сами можете пустить себе кровь, платить доктору не нужно. Экономия плюс средневековая дикость. В одном флаконе.

Побродив по Москве, я изрядно замерз. Отобедав в трактире «Щука» густым борщом со сметанкой, начал закидывать визитные карточки в конторы фармацевтических компаний. Адреса легко «гуглились» в справочной книге, что осталась еще от доктора Зингера. Называлась она замысловато: «Адресъ-календарь разныхъ учрежденій г. Москвы».

Можно, конечно, было воспользоваться помощью Пороховщикова, тем более что он предлагал меня свести с крупными промышленниками. Но Сан Саныч укатил с женой развеяться в Париж, а у меня уже подгорало. Зеленка — вот она, сам, не дожидаясь студентов, развел в 2-процентном соотношении со спиртом для демонстрационного образца. Стрептоцид — тоже, пожалуйста, распишитесь. Два отличных антисептика. Рецепты? Только после подписания

Этот подход вызывал уважение. Весь конец недели перед съездом я занимался переговорами. Сначала — с братьями Крестовниковыми из Казани, потом — с управляющим Тентелеевского завода. Самый деловой разговор состоялся с Романом Романовичем Келером, владельцем фабрики для переработки сырых продуктов в химические и фармацевтические препараты, причем прямо в Москве, недалеко от Спасо-Андронникова монастыря у Рогожской заставы на Вороньей улице.

Сам промышленник начинал с низов, провизором в аптеке Феринга. Потом увлекся идеями земской медицины, разработал проект сельской лечебницы с амбулаторией, хирургическим кабинетом и аптекой. Ушел от Феринга, открыл собственный торговый дом: «Роман Кёлер и К°».

— Я, господин Баталов, про вас уже слышал. — Массивный, лысый, с кучерявой бородой, Келер напоминал мне Санта-Клауса с рекламы «Кока-колы». — Сеченов мне рассказывал о молодом даровании, приват-доценте университета.

— Это уже в прошлом, — смутился я, попивая неплохой кофе, что мне предложили в кабинете директора торгового дома. — В смысле моя кафедральная работа.

— Ну как же в прошлом? — Роман Романович потряс склянкой с зеленкой. — Это ведь из архива профессора Талля идея?

Я аккуратно неопределенно покивал. Дескать, ничего не подтверждаю, но и не отрицаю.

— Вдова Августа Петровича в учредителях «Русского медика».

— Я даже не сомневался в вашей порядочности. — Келер задумался. — Давайте так, я отдам новые лекарства в свою лабораторию. Если все подтвердится, заключим агентский договор. Моя фабрика по вашему заказу будет за процент производить эту зелень и порошок. Захотите пользоваться моей сбытовой сетью, тоже договоримся. Устроят такие условия?

— Если процент будет приемлемый, — усмехнулся я, — устроят.

Глава 20

Вся эта суета так меня вымотала, что я начал писать доклад для съезда преступно поздно, за три дня до самого события. А ведь это не сообщение на пятиминутке в больнице, где тебя половина слушать не будет, а вторая не поймет, о чем речь. Мне надо убедить людей сделать то, чего раньше не было. А медики чаще консерваторы. Я и аргументацию уже знаю — Сеченов всё озвучил. Мол, родня привезет, ждать долго, и так хорошо. Есть надежда на поддержку Ивана Михайловича, Боброва, Дьяконова. А будут ли еще сторонники? Одни сомнения.

А тут и прием этот некстати. Передать бы практику кому-то другому, хоть на время, чтобы заниматься только тем, что надо сейчас: скорой, стрептоцидом и всем прочим. Ладно, нервы это все. Со скорой решено. Уже есть указание с самого верха. А такой паровоз что угодно потянет и любых скептиков убедит. Так что надо просто спокойно заниматься своей работой. И будь что будет.

Съезд был устроен с размахом: Колонный зал Дома Благородного собрания на Дмитровке. При своей жизни я это здание только с фасада видел, внутри бывать не доводилось. Самое начало, одиннадцатого января, я пропустил. Говорят, выступал Толстой, и с большим успехом. Впрочем, мне на пленарном заседании не докладывать, не по чину. Я на медицинской секции заявлен.

Приехал я сильно заранее. Нашел Сеченова, очень замотанного и замученного. Впрочем, Иван Михайлович меня как раз встретил как дорогого гостя: подвел для знакомства к председателю секции Василию Дмитриевичу Шервинскому, профессору кафедры терапии, внешне чем-то похожему на писателя Чехова, и секретарю — вальяжному, несмотря на то что ему на вид еще и сорока нет, с ухоженными усами и бородкой, тоже терапевту, Леониду Ефимовичу Голубинину. То ли подсобил факт знакомства с Иваном Михайловичем, то ли мой доклад и вправду их заинтересовал, но руку и тот, и другой трясли мне долго.

Свои пятнадцать минут славы я получил, тут сомнений никаких. Зал человек на сто, все сплошь мужчины, причем возрастные. Скепсиса как раз не было, вопросы по делу задавали. И слушали внимательно. А уж после того, как в конце доклада Бобров вышел к трибуне и рассказал про мои подвиги в виде реанимации, уличной ампутации, а также чудесного спасения Повалишиной, следующий докладчик вынужден был ждать своей очереди довольно долго.

И без шоу не обошлось. Я махнул рукой, и ко мне вышла Вика. Сегодня она была одета не так шикарно, как на выставку граммофонов, так и задачи привлекать внимание к себе не было. Она водрузила прямо на стол президиума закутанную в шерстяной платок супницу, высвободила ее и с довольно громким звоном высыпала на стол кучку ложек.

— Возможно, вы удивлены происходящим, — сказал я, показывая на кастрюльку. — Обед для участников запланирован на более позднее время.

В зале пара человек довольно громко хохотнули. Вот и славно, контакт налажен, значит, и информацию лучше воспримут.

— Мы хотели бы представить всем лекарство от диареи. В каждой больнице можно его сделать, не прилагая особых усилий, и оно не требует практически никакого дополнительного финансирования.

— И что там? — выкрикнул кто-то из зала.

— Можете подойти и попробовать, — пригласил я. — Вполне съедобная вещь. Василий Дмитриевич, Леонид Ефимович, — обратился я к президиуму, — извольте…

Шервинский и Голубинин подошли, осторожно зачерпнули из супницы, съели по маленькой порции.

— Морковка, — сказал председатель. — Вполне съедобно. И что, помогает от диареи?

— Будьте уверены, — ответил я. — Убедиться очень легко, дайте этот суп своим больным: эффект в течение часа-двух.

Тут меня, конечно, засыпали опять вопросами, у супницы даже очередь небольшая возникла.

Наконец, прозвучал вопрос, который я ждал:

— Это из архива профессора Талля рецепт?

— Нет! — тут же отреагировал я. — Это старое русское средство, которым пользуются крестьяне Тамбовской губернии. Откуда я, собственно, родом. С профессором мы только проверили рецепт и убедились в его эффективности.

«Музыка народная, слова народные».

— Привилегия на использование принадлежит товариществу «Русский медик», — добавил я, — но я, как директор, передаю право на использование супа любым медицинским учреждениям совершенно бесплатно. Любые добровольные отчисления, если таковые поступят, будут переданы на развитие службы скорой помощи города Москвы.

Народ проникся, но скепсис на лицах сохранялся. Ничего, очень скоро я пробью эту стену недоверия.

* * *

Для скорой нужны врачи-универсалы, которые и терапевты, и хирурги, и гинекологи, и все остальное. Правда, сейчас все такие. А мне надо хотя бы четверых, чтобы перекрыть суточные дежурства. На вызова они не поедут, но коль скоро предусмотрен стационар, без работы не останутся. Наоборот, практики у них будет выше крыши.

Самое странное, что именно этим и можно завлекать к себе на работу. А за возможность набраться опыта рядом с умелым хирургом очередь стоять будет. И даже зарплату можно не платить. Шутка, конечно, энтузиазм у людей быстро кончается, и даже подпиши я с врачами

Со скорой осталась только одна небольшая проблема. Здания пока нет. Некуда селить врачей с фельдшерами, санитаров-конюхов, сестер милосердия и прочий нужный персонал. Купить такое… Если я лет пять не буду есть, пить и покупать новую одежду, то вполне возможно, я смогу накопить на здание нужной площади где-нибудь в Московской губернии. А в пределах Садового кольца пахать придется довольно долго. Аренда, скорее всего. Ее я на «чайные» деньги потяну. Год-полтора. Правда, сколько останется денег от той суммы, которая сейчас на руках есть, не знаю. А как подумаю, какую гору всякого добра надо будет приобрести… Наверное, придется по стопам профессора Цветаева пойти. А что, схожу к нему домой, предложу на пару купеческих вдов окучивать. Он — на музей, я — на больницу.

Почему я не беру во внимание прибыли от стрептоцида и зеленки? А потому что нет их еще. И даже если пойдут, то когда?

Ну не организатор я здравоохранения! Просто врач! Вот разрезать, лишнее убрать, а потом зашить, да так, чтобы пациент не только выжил, но и легче ему стало, попробовать могу. А как подумаю про штаты, хозслужбу с пищеблоком и прочее, так тоска и берет. Правильно говорят, что можно быть либо хорошим врачом, либо администратором. А чтобы и то, и другое вместе — очень редко совпадает. Значит, ко всему, еще и директора нанимать надо, за порядком следить, чтобы и мне эта деятельность работать не мешала.

* * *

Только забежал в приемную, как Кузьма сообщил, что заходил отец Серафим, не застал. Подождал, да и ушел. Записочку вот оставил.

Что пишет? Опять разоблачает мои шашни с иноверцами? Или сетует, что службу пропустил? А посещение церкви сейчас, кстати, под строгим контролем. Записан православным? Вперед, в храм на исповедь. Пропуски без уважительных причин могут повлечь и наказание. Но я предупредил священника, что в воскресенье не смогу, он сам меня благословил на труд по спасению здоровья прихожан.

Вот когда я избавлюсь от этой привычки: додумывать что-то, хотя могу узнать точный ответ в любую секунду? Развернул записочку, прочитал.

«Ув. Евг. Ал-дрович, будьте сегодня в час пополудни в рест. “Прага”, что в доме Ганецкой у Арбатских ворот. О. Серафим».

Нравится мне это. Нет, пообедать с батюшкой мне не трудно. Кстати, а который час? Ого, без десяти уже! Вовремя я пришел, однако. Идти недалеко, можно сказать, прогуляться слегка. Успею. Но задерживаться не стоит.

И хотя на часах еще было без трех минут час (я специально посмотрел перед входом в ресторан), отец Серафим уже ждал меня внизу. И даже выговор сделал за задержку.

— Прошу прощения. Я с утра с докладом выступал, вот только вернулся, сразу к вам.

— Как прошло? — спросил священник, причем весьма заинтересованно.

— Хорошо приняли, я бы сказал, сердечно. Много расспрашивали про прожект скорой медицинской помощи, обещали помочь с врачами и фельдшерами.

— И слава Богу! — перекрестился отец Серафим. Ну и я вслед за ним.

— А что случилось? Почему вы меня вызвали? — поинтересовался я.

— Пойдемте, познакомлю вас кое с кем. Очень хорошие люди, думаю, польза от этого будет. — И он, взяв меня под руку, повел на второй этаж.

Кстати, сейчас он — последний, остальное, значит, позже надстроили. Но мы в зале не остановились, а прошли в отдельный кабинет. Что же это за люди такие, что так встречу обставляют?

Всего меня ожидали четверо, не считая отца Серафима. Все за сорок, суровые лица, купцы. Причем все в обычной одежде, в костюмах, галстуках. Никаких поддевок и косовороток. И прически… Не под скобку стриженные. Хотя бороды — да, тут никак не промахнешься. Золотые перстни, часы с цепочками…

Все молчали, пока официант принимал заказ. А я что? Соляночку, котлету баранью и салат «Ливелье». Именно так назывался оливье в меню. Посмотрев на собравшихся, которые пили клюквенный морс, тоже решил спиртного не заказывать. Мелькнула мысль про старообрядцев, их среди купечества хватало, но сразу прошла: с чего бы им связываться со священником.

Познакомились. «Модератором» встречи ожидаемо выступил отец Серафим. Фамилии для меня были совершенно неизвестны: Курдюмов, Саенко, Томашевский, Смирнов. Назовись они как-то по-другому, ничего не изменилось бы. И опять разговор ни о чем. Один скажет, через минуту второй нехотя ответит. Обедаем.

Заказ мой принесли довольно быстро. Первым, конечно, салат. Он представлял собой нечто, к чему я не был готов. Нам подали холодное блюдо из жареного мяса рябчиков, залитое непонятным пенистым муссом. По объяснениям полового, приправу делали из сбитого ланспика с прованским маслом. Такой вот русский майонез. Мясо было окружено по периметру тарелки изящно выложенным гарниром: корнишонами, каперсами, маринованными фасолью и капустой, раковыми шейками.

Глядя на все это богатство, я решил схулиганить и оживить атмосферу. Под удивленными взглядами собравшихся спокойно перемешал салат в одну кучу и принялся уплетать почти современное оливье. Чем вызвал небольшую оторопь у моих соседей. В их глазах читалось: «А разве так можно было?»

Наконец, отодвинули тарелки. Всё, дескать, обед закончен, можно и поговорить. А то я, признаться, остатки котлеты последние пару минут гонял по тарелке в ожидании, когда все насытятся.

— Евгений Александрович, — голосом, напомнившим мне диктора телевидения, зачитывающего сообщение об открытии съезда, начал сидевший напротив меня Смирнов, — мы некоторое время наблюдали за деятельностью нового врача, и от лица своих товарищей я хочу выразить благодарность за ваш труд.

Что-то слишком мягко стелет. С чего бы? Ничего не пойму. Но внутренне подобрался, мало ли что сейчас купечество расскажет.

— И я, в свою очередь, благодарен вам за оценку моей деятельности, — ответил я на всякий случай. Скорее, чтобы отграничить предыдущий кусок от напрашивающегося «но».

— Отец Серафим рассказал нам о беде, приключившейся с вами.

— Беде? — удивился я.

— Покраже, что случилась в декабре.

Ага, это он про собранные деньги, что спер казначей.

— Уже и забыл про это, — отмахнулся я, показывая всем, что тот инцидент для меня ерунда ерундовая.

— Так вот, о ваших планах по организации скорой помощи… — продолжил купец, казалось, не обратив внимания на мои махания руками. — Мы, надо сказать… впечатлены.

— Мы посоветовались и решили оказать посильную помощь, — вставил реплику Томашевский.

— Да, вот… — Саенко достал из внутреннего кармана чек и передал мне.

Обалдеть и не встать. Восемнадцать тысяч рублей. Слава богу, хоть руки не задрожали.

— Спасибо. — Я встал и изобразил

— Ежели сам генерал-губернатор так быстро все одобрил, то и нам сам Бог велит поспешать! А здание… Есть такое… — пожевав ус, сказал Смирнов. — Рядом совсем. На Арбате одно, но там может и не хватить площади… Но это продают, срочно… История там случилась, да. И на Большой Молчановке. Там можно и внаем попробовать.

* * *

Во врачебный кабинет я пришел несколько взбудораженным. Более чем щедрый дар от московских купцов не давал покоя. Вот тебе и мироеды, которые за три копейки удавиться готовы. Очень серьезные деньги. И ведь дали мне их без отчета. Как так? Никаких условий, вообще. Дали чек, и делай что хочешь. Так верят? Или Серафим приглядывать будет, и его присутствие было неким намеком, что гульнуть безнаказанно не получится? Вот не знаю. Зато по адресам, которые дал Смирнов, завтра же пойду и со свежей головой посмотрю.

Но почивать на лаврах не дали. В следующий раз скроюсь и никому не скажу, тогда точно ни одна зараза не помешает. Вот только прикрыл глаза, планируя помечтать, застучали сапоги, кто-то резко спросил, где я есть. Голос знакомый, кстати. Недавно вроде слышал. Кузьма что-то проворчал, но посетитель прошел мимо него и буквально вломился ко мне.

— Александр Алексеевич? Вот неожиданно, — опешил я.

Бобров ко мне ехать не планировал, по крайней мере не предупреждал, вроде нечего ему тут делать.

— Случилось что-то?

— Да. У одного… неважно… там у мальчика… беда… Менингит тяжелый. Вы же говорили, что стрептоцид на всю кокковую флору действует, так? НаDiplococcus meningitidisтоже? Проверяли?

— Да, — кивнул я.

Хорошо помню, как я при чтении записи в лабораторном журнале споткнулся об это название, пришлось вспоминать, что это более привычная для меня нейссерия.

— Сколько ребенку? Это точно бактериальный менингит? Посев из носоглотки делали? Впрочем, какая разница, если не подействует, то… ясно, короче.

— Десять лет, утром сегодня заболел, отвезли к Полиэвктову в детские инфекционные бараки. У вас есть лекарство?

— Да, сейчас. Да присядьте, Александр Алексеевич, в ногах правды нет.

Я открыл шкаф и достал пакет с сульфаниламидом. Помощники наладили производство, не в промышленных масштабах, конечно, но для повседневного применения хватает с лихвой.

— Дозировка какая? — никак не успокаивался Бобров.

— Для десяти лет? Ну, давайте по грамму пять раз в день. Чуть меньше взрослой дозы. Суточная доза пять граммов будет. Должно хватить. Сыпи нет? Температура какая?

— Даже не знаю, сказали, что высокая… А поедем со мной, посмотрим мальчика? Не затруднит вас? Нил Федорович обещал консультировать, но позже…

Филатов? Никак не привыкну, что попал в учебник истории медицины. Да и Полиэвктов, настолько я помню, не прогуляться вышел, первый в России ребенка интубировал. У кого-то с верхов ребенок заболел, не иначе, собирают помощь со всех сторон. Ладно, раз просят, уважу. В инфекцию лезть очень не хочется, а что поделаешь…

— Маска есть у вас? — спросил я Боброва. — Нет? Вот, держите, а лучше две сразу наденьте, для верности.

— Это еще почему?

— Потому что инфекция воздушно-капельная, очень опасная. Зайдете в палату, вдохнете пару раз, вот вам и бактерия в носоглотке. И сами заболеть можете, и домой принести, и на работу.

Глава 21

Посмотрели больного. Случай поистине студенческий. Для учащихся замечательно, потому что все признаки очень хорошо выражены. И по той же причине для пациента — крайне плохо. Я убедил Боброва заехать за хирургическими перчатками. Все равно по дороге, потеря времени минимальная.

Мальчик… Жаль его, конечно. Рвота часто и уже нечем, и поэтому его просто выворачивает. В сознании, хоть и спутанном, жалуется, что голова сильно болит. Еще и поза… Ошибиться невозможно. Голова запрокинута назад, менингизм даже проверять не надо, подбородок с места не сдвинуть. И симптомы натяжения все, какие есть, по максимуму. Спина выгнута, ноги согнуты и подтянуты к животу. Еще и сыпь сливная на ногах, уже почти черная. Ну и кисти я попробовал: холодные, несмотря на температуру тридцать девять и шесть.

Менингит, септицемия, шок. Я бы пригласил священника, но в ватно-марлевой маске. Мало шансов. Что тут мой стрептоцид? Надо лить, фигачить гормоны, антибиотики лошадиными дозами. Реанимационный больной, а тут он лежит просто в отдельной палате, вот и все преимущества.

Мне только и осталось отдать Полиэвктову стрептоцид и сказать, что первая доза — двойная. Ну а дальше все в руках Божьих.

Мы с Бобровым шли к выходу, когда нас догнал кто-то из докторов. Молодой, лет тридцати, с щегольскими усиками. Лицо породистое, такие у дам неизменный успех имеют.

— Извините, я не представлен. Дмитрий Леонидович Романовский, заведую глазным отделением в Николаевском госпитале. Хотел утром подойти, поговорить о стрептоциде, да как-то замешкался…

— Да, конечно, отвечу на любые вопросы, — сказал я. — А здесь какими судьбами?

— Зашел в гости к Андрею Афанасьевичу, а тут не до меня…

— Так пойдемте с нами, — предложил Бобров. — Моя клиника недалеко, там и побеседуем.

Естественно, сразу было решено, что убить диплококк в носоглотке очень помогают микродозы коньяка. И мы втроем начали проводить срочную профилактику.

Оказалось, что доктор Романовский имел не праздный интерес. У него разработана целая теория, что завтрашний день медицины за веществами, которые наносят вред паразиту при минимуме воздействия на человека. Мы немного поговорили о таком светлом будущем, а после пятой профилактической дозы Дмитрий Леонидович рассказал, как он придумал усовершенствовать окраску малярийного плазмодия, и мы заодно перешли на «ты».

Окраска по, блин, Романовскому! Там потом какой-то Гимза затесался, но так хрен с ним! Где мой смартфон, мне срочно надо сделать селфи с этим человеком!

— А ты не пробовал окрасить таким образом посев содержимого шанкра? — спросил я. — Мне давно кажется, что возбудитель сифилиса не найден исключительно из-за проблем с окрашиванием.

Врачи в удивлении на меня уставились, Бобров даже рюмку забыл выпить.

— А это идея! — Дмитрий Леонидович резко оживился. — Сейчас вернусь домой и начну исследовать.

Давай, у меня тут как раз есть хорошее лекарство против того, что ты найдешь. Кто там в моей истории спирохету

Кстати, надо завтра заехать к Бестужевой, время третьей инъекции подходит.

* * *

Послал Бог пациентку в наказание за мои грехи, не иначе. Я понимаю, плохо: лихорадка, озноб, ломота во всем теле, мышцы выкручивает, аппетита нет, тошнит. Но ведь уже тысячу раз говорено, и снова-здорово. Пятьсот рублей — деньги немалые, но, честное слово, я готов отдать их назад, и с доплатой. И этот визит — не исключение.

— Послушайте, мы же с вами все обсуждали. Я предупреждал, что будет жар, боль. Почему со мной не связались? — пришлось жестко выговаривать Антонине Григорьевне. — Я ведь планировал к вам заехать, и это оговорено уже!

— Ой, я не знаю… Мне плохо было…

Это у нас пациентка решила вызвать еще специалиста, узнать, а правильно ли ее лечат. К счастью, решимости не хватило, но мне об этом рассказала.

Тут я понял, что эта музыка будет вечной… Угораздило попасть на постоянно сомневающуюся и мечущуюся во все стороны пациентку. Такие сначала уговаривают сделать что-то сверх положенного, и часто медики уступают по принципу «лишь бы отстали». А потом персонаж решает, что этого мало, раз эффект не наступил через три секунды, и бежит в следующее место, где жалуется на предыдущих товарищей, иногда инициируя массу неприятностей.

И почему не распознал? А ведь все признаки налицо были: и то, как занудно она жаловалась на предыдущих врачей, требовала немедленного участия, обижалась на невнимание… Попался, как интерн несмышленый. И умудрился начать испытывать на ней лекарство. Но я доведу это до конца.

— Давайте, Антонина Григорьевна, сегодня последний раз. Куда в прошлый раз делали? В правую ягодицу?

— Сил терпеть больше нет! Я не знала… Когда же это закончится?

И плакать. И заламывать руки. Ничего не меняется в этой жизни. А я под аккомпанемент всхлипываний медленно ввожу финальную дозу серы.

Хорошо получилось. Эффект ровно тот, что и ожидался. Гнойно-септических осложнений не возникло. А теперь такой неожиданный сюрприз в виде встречи с Романовским. Последний кусочек пазла лёг на место.

* * *

Говорят, продвижение товара через лидеров мнений очень эффективно. Не знаю, я в своей жизни продавал машину два раза, и однажды дачный участок. Объявления в газете оказалось достаточно. Но раз специалисты говорят, то почему им не поверить? А у меня появился даже не лидер, а просто не знаю, как и назвать.

Нил Федорович Филатов — величина номер один в отечественной педиатрии. Авторитет — выше неба. По его слову могут рушиться репутации, а на их место вставать новые. Короче, глыбища. А ведь молод еще, чуть за сорок всего. И этот человек приехал ко мне домой, чтобы выразить благодарность за способствование спасению жизни пациента. До сих пор поверить не могу.

Мальчик с менингитом выжил. Шок миновал, неврология тревожит, но не сильно. Да, придется ампутировать правую нижнюю конечность до верхней трети бедра, а левую — на уровне колена. Гангрена из-за обширного некроза тканей. Но выжил! Там, где другие должны умереть с гарантией. И теперь патриарх педиатрии сидит у меня дома, пьет чай и записывает адреса аптек, куда Келер начнет с марта поставки стрептоцида: эффект в заводской лаборатории подтвердился, и мы подписали все нужные документы. А еще и по зеленке. Там тоже ожидаются крупные прибыли.

Зашел разговор и о скорой помощи. Ну как же, ведь на съезде об этом доклад был. И я похвастался необычайным достижением, мол, вот московские купцы, такие молодцы.

— Мало дали. Жадничают, — жестко высказал свой вердикт Филатов. — Следующим скажите, пусть потрясут мошной получше.

— А будут следующие? — удивился я.

— Непременно. Дело новое, на слуху. Великий князь участвует. Имена дарителей на самый верх пойдут. Деньги дали в надежде на получение ордена, а через него — звания «Почетный гражданин», а потом и дворянства, и прочих преференций. Хотя может случиться, как с Гаврилой Солодовниковым, который пожертвовал большую сумму на то, чтобы больницу его именем назвали, а потом сам же пошел в Управу отказываться, потому как клиника оказалась по венерическим болезням.

Вот это номер! А я-то думал… Эх, наивный чукотский юноша.

— Их ваша скорая помощь не волнует ни капли, — продолжал спускать меня с неба на землю детский доктор. — Вы знаете, что клинику детских болезней, в которой я заведую, построил купец Хлудов на свои средства? И вам построят или купят. Не стесняйтесь, требуйте.

— Неудобно, — пробормотал я.

— Неудобно с женой спать, когда дети на соседа похожи, и шубу в подштанники заправлять, — грубо пошутил Филатов — А тут все удобно, уж поверьте моему опыту.

Пришлось поверить.

* * *

Февраль начался с резкой оттепели. Стихли метели, выглянуло солнышко. Пошло падение сосулек с крыш — несносная беда мегаполисов хоть девятнадцатого, хоть двадцать первого столетия. Стоило мне только приехать во врачебный кабинет на Арбате после изматывающего марафона по открытию счетов для «Русского медика», обналичиванию купеческих чеков, как встречать меня выбежала окровавленная Вика. Весь халат забрызган красным, в глазах — ужас и тьма.

— Быстрее! Там… такое!!! — сразу бросилась на меня девушка, срывая с себя перчатки.

В такой ситуации вступать в споры смысла нет, бросился внутрь. На кушетке лежал грузный мужчина в пальто с пробитой насквозь головой. Причем живой. Даже глазами хлопает. Как такое может быть? Рядом стоят двое крестьян в армяках и лаптях, глаза по пятаку, переминаются на чистом полу.

— …стало быть, идем мы по Дурновскому переулку, а там грохот, господи помилуй. Летит энта сосуля… — Правый, шлепая губами, начал мне рассказывать и показывать в лицах, что произошло.

Я сбросил шубу на руки Вики, быстро помыл руки. Накинул халат, потом приступил к осмотру пострадавшего.

Сосулька пробила череп насквозь! С правой стороны. В нем она и осталась: выходное отверстие было в районе скулы. Я смотрел на это все и не мог поверить глазам. Человек был жив! И даже в сознании. Кровило уже мало — Вика, как смогла, перевязала мужчину, и сверху, и снизу.

— Вы меня слышите? — громко в лицо пострадавшему произнес я.

— Да… — тихо ответил тот

— Как вас зовут?

— Г… Гришин.

— Родственники есть? — спросил я покалеченного. — Адрес какой?

Увы, тот лишь закрыл глаза. Проверил пульс. Есть. И что же делать? Вынимать сосульку? Так это может его прикончить. Ему и так, считай, без половины головы дальше жить. Если выживет. А сосулька тем временем таяла — с ее конца капала густо подкрашенная кровью вода.

— Господи, что же делать? — Вика комкала в руках перчатки. —

— Нельзя, — я покачал головой. — Усилится кровотечение. Сейчас лед подморозил сосуды. Сделай пока укол камфоры.

Я повернулся к крестьянам.

— Вас как зовут?

Оба оказались Иванами. Их я послал ловить извозчика, сам рванул к Пороховщикову звонить в университетскую клинику. Как назло, Боброва на месте не было, но удалось поймать Адриана, ординатора хирурга. Тот мне клятвенно пообещал, что подготовит операционную и выцепит кого-то из профессоров. И тут же предложил позвать прессу. Ну как же не устроить в анатомическом театре шоу под названием «мы вынимаем сосульку из черепа»…

Строго запретил. И даже пригрозил пожаловаться Боброву, если шоу все-таки будет устроено. Пока созванивался и перекрикивался с ординатором — связь оставляла желать лучшего, — крестьяне успели поймать извозчика.

Переносили больного Гришина в шесть рук. Очень аккуратно. Вика отдельно придерживала сосульку. Кровотечение усилилось, бинты промокли. Довезем, не довезем? Также вдвоем мы и ехали, попеременно придерживая сосульку и умоляя извозчика ехать тише.

В клинике нас выбежала встречать чуть ли не половина всех врачей.

— Неужто живой? — все причитал Адриан, помогая перекладывать Гришина на носилки.

— Дышит. — Я попросил у Вики зеркальце, приложил ко рту. Запотело.

* * *

Выбирать здание для скорой ехали в мрачном расположении духа. Гришин умер на операционном столе, не приходя в сознание. Боброву пришлось успокаивать впечатленную чужой смертью Вику, пока я размывался. Честно сказать, хотел отменить маклера, но сотовых телефонов не будет еще лет сто, а обычного у Бориса Абрамовича не было, поэтому пришлось к часу дня тащиться на встречу с ним на Большую Молчановку. Там был дом на продажу. Вика увязалась следом за мной — не столько смотреть дома, сколько выговориться по дороге.

— Я прямо чувствую, как черствею душой, — жаловалась мне в санях Талль. — Намедни приходил свататься Емельян Федорович.

— Хрунов?

— Да. Маменьки не было дома, так я обругала его и прогнала прочь.

— Как обругала? — поинтересовался я, разглядывая Вику.

Тяжело ей. Врачебное дело вообще нелегкое, медики быстро выгорают, а потом еще и профессионально деформируется психика. Цинизм, вульгарность… Хочу ли я, чтобы такой стала дочка профессора?

— Ты почему так на меня смотришь? — обеспокоилась Виктория.

— Как так?

— С жалостью.

— Потому что жалею тебя. Ну и чем там кончилось с прокурором?

— Мне так стыдно. Нагрубила ему.

— Приехали, барин! — повернулся к нам кучер, сделал «тпру» лошадке. — Вон он, ваш желтый дом.

Я пригляделся. Рядом с воротами были припаркованы еще одни сани, в которых, укрывшись пологом, сидел низенький чернявый мужчина в тонком пальтишке. Увидев нас, он вышел, похлюпал галошами к дому.

— Борис Абрамович? — поинтересовался я, пожимая руку чернявому.

Сколько ему лет? Под полтинник. Явно из евреев, но не очень понятно, как обошел черту оседлости. Выкрест?

Представил Вику, объяснил ей, что маклера порекомендовал Калашников, и тот может продать, купить обратно и продать снова всю Москву.

— Очень р-рад знакомству. — «Березовский» (так я про себя решил называть картавого Бориса Абрамовича) поклонился. — Пр-ройдемте в дом, ключи у меня есть.

Да уж, речь у специалиста по недвижимости грассирующая, как у актера любительского театра, пытающегося изобразить французский акцент. Главное, не начать смеяться в начале общения, потом, надеюсь, привыкну как-нибудь.

А до этого со зданием для скорой никак не ладилось. Я осмотрел по объявлениям уже с полудюжины домов — и ничего путного. Или слишком маленькое, или наоборот. Плохой подъезд, небольшой двор, нет водопровода… Одно за другое цеплялось, и я раз за разом отступал. Арбат, дом шестнадцать. Это в нашем времени, сейчас Москва без номеров, дома по владельцам различают. Доходный дом Федосюка на Самотеке. Покровка, два здания напротив Полицейской больницы, ни одно не подошло. Дом Полежаевой на Лужниковской. Борисоглебский, восемь, рядом с будущим музеем, это точно помню. Так я скоро сам риелтором стану.

На первый взгляд, дом великоват. Четыре этажа, два подъезда. Но красавец!

— Дом новый, готовится к сдаче, — начал окучивать нас маклер. — Общая площадь — пять тысяч триста сорок восемь квадратных аршин…

— Это сколько в метрах? — перебил я его.

— Две семьсот пять, — ни секунды не задумываясь, перевел Борис Абрамович.

Специалист, однако. Думаю, он бы и в квадратные футы мигом конвертировал, и в какие-нибудь китайские меры. Только плати.

— А что случилось? Почему продают? — задал я беспокоящий меня вопрос.

— Очень нужны деньги. Внезапно, — понизив голос, будто нас кто-то может услышать, доверительно сообщил Борис Абрамович. — Заказчик проигрался в карты, собирает нужную сумму, поэтому и так дешево, что срочно.

— И сколько же хотят?

— Пятьдесят четыре тысячи, — произнес маклер еще тише заветную сумму. Лицо у него было такое… торжественное. Я бы даже сказал, одухотворенное.

Тут задумался. Таких денег у меня нет. Только треть. Ну больше немного. Когда пойдут деньги от Келера, думаю, наберу. А пока…

— Давайте внутри посмотрим, — так ничего и не решив, сказал я.

Н-да, надо было отказываться на улице. Стоило мне войти в открытую дверь, сразу стало понятно: это то, что искал. Вот здесь сносим перегородки, и будет замечательный приемный покой. Тут смотровая, комната для персонала, процедурный кабинет… Лестница широкая, носилки носить легко. Сделаем стационар на втором этаже, тоже путем объединения помещений. Тут же операционная… Третий этаж, соответственно: лаборатория, персонал, аптека, кухня… Нет, кухню на первом этаже, с отдельным входом… А на четвертом… Будет жить главный врач! Квартира вот как раз замечательная, пять комнат, мечта!

Борис Абрамович носился за мной, рассказывая про подведенный уже водопровод, отопление на угле, строительную артель, готовую по моему слову исполнить любую прихоть по перепланировке, обширный подвал, который мы еще не посмотрели, каретный сарай, конюшню, а я уже знал, что костьми лягу, в любой кредит залезу, но дом этот будет моим и больше ничьим.

— Завтра дам ответ, — сказал я «Березовскому». — Подумаю еще. Но в цене надо бы подвинуться немного. Тогда предварительно будет «да». А пока — не знаю.

— Две тысячи максимум, больше не смогу, — сделав вид, что подумал, ответил маклер.

— Сорок пять, и мы можем говорить о сделке.

— Да вы без ножа режете, Евгений Александрович, пятьдесят, и так себе в убыток сделаю все!

Как же, в убыток. Вон, в Борисоглебском я видел приют «Красного Креста» для инвалидов. Туда сходи, расскажи, может, поверят. А денежек хочется, даже заговорил без выпендрежа, забыв про грассирующий говор.

— Сорок восемь. Завтра после обеда я с вами свяжусь.

После того как мы попрощались с «Березовским», я повез Вику домой. Она всю дорогу молчала, и только когда провел ее

— А где ты собираешься взять деньги? Это же неимоверная сумма!

— Банк ограблю, наверное, — улыбнулся я. — Или он меня, что скорее.

Вика чмокнула меня в щеку и пошла домой. А я в окне дома увидел лицо вдовы. Вот нас и запалили!

Глава 22

Где взять денег? Вот вопрос, который меня волновал день и ночь. Дворянский земельный банк согласился выдать ссуду под залог Знаменки, но только десять тысяч, сроком на пять лет под шесть процентов годовых. Восемнадцать тысяч я получил от арбатских толстосумов. Плюс около пяти тысяч накопил на счете: доходы с имения, врачебная практика. Не хватало пятнадцати тысяч. Идти на поклон к Пороховщикову? Так он в Париже. По телеграфу ему ничего не объяснишь, тем более что такие вопросы решаются только лично. Можно попросить у Калашникова. Благо я теперь почти родственник, стал крестным отцом его сына. Но как-то сразу после крестин просить денег… Поймут неправильно. Да и есть ли у него такая сумма в распоряжении?

Или у Келера? Продажи стрептоцида и зеленки били все рекорды, фармацевтический магнат, поди, с удовольствием купит один патент или оба. Но это будет история из разряда библейского Иакова, который за чечевичную похлебку продал первородство. Эх, почему я подписал ежеквартальную выплату роялти, а не ежемесячную? Сейчас бы так не страдал.

В итоге, намучившись, пошел к Сеченову. Иван Михайлович вник в мои затруднения, раскурил трубку. Сам не поленился пощелкать счетами, водя пальцем по строчкам бюджета.

— Нужно не пятнадцать тысяч, а двадцать девять, — припечатал меня профессор, и я чуть не стек по стулу на пол.

— Как двадцать девять?

— Считайте. Перепланировка — шесть тысяч. Мебель, кровати для больных. Еще тысяч пять. У вас тут указано два экипажа. Специальные кареты, лошади, овес… Две тысячи минимум клади. А то и поболе. Больничная аптека, хирургический инструмент. Тысяча-полторы. Никак не выходит пятнадцать. — Сеченов хитро на меня посмотрел.

И что же делать? Я, честно сказать, растерялся. Нет, дополнительные расходы на оборудование подстанции у меня были запланированы. Но не сразу.

— Оклад врачам надо бы хороший положить. Дело новое, докторов требуется лучших нанять. А когда еще доходы с клиники пойдут? Так что, милостивый государь, тут, как ни крути, тридцать тысяч нужно.

— И откуда же их взять? В банке я был, больше десяти тысяч не дают.

— Известно где, — вздохнул Сеченов. — У старообрядцев или евреев. Ладно, тысяч пять дам я.

— Можно долей в товариществе, — быстро произнес я. Вот не хотелось мне становиться должником Ивана Михайловича.

— Пусть долей, — покивал профессор. — Но двадцать пять тысяч все одно придется выпрашивать. И лучше — у старообрядцев. Обязательств меньше потом будет. Вы, Евгений Александрович, вот что… Завтрашний вечер не занимайте, поедем в Рогожскую слободу.

* * *

Перед поездкой к старообрядцам мне пришлось выдержать осаду вдовы. Нет, сначала все выглядело чинно и прилично. Приглашение на чай, виляющий обрубком хвоста пудель… Вики не было, и отдуваться пришлось мне одному. Точнее отбиваться, ибо Елена Константиновна почти сразу осаду сменила на решительный штурм. Поинтересовалась напрямую, какие отношения связывают меня с ее дочкой.

— Ученицы и наставника, — сделал я честные глаза. — Ежели вы про тот невинный поцелуй в щеку, то и для меня это было сюрпризом!

— Вы знаете, что Виктория отвергла ухаживания господина Хрунова?

— Ну и слава Богу, — перекрестился я, обрадовавшись внутри, что можно легко перевести тему разговора. — Совершенно пустой человек. Вы слышали, как на последнем заседании по делу вашего погибшего мужа адвокат разгромил его позицию в суде?

Увы, Гришечкин получил всего двенадцать лет. А должен был двадцать или вообще бессрочную каторгу. В ходе следствия (это мне пересказывала Вика, которая исправно посещала судебные заседания) выяснились всякие смягчающие вину свидетельства. И якобы профессор был жесток со своим студентом, по его представлению Гришечкина лишили именной стипендии (разумеется, совершенно незаслуженно), и тяжелое детство. Чего только адвокат ни приплел. А вот прокурор на все это смотрел сквозь пальцы, позевывая. Явно решил посчитаться с Таллями за отвергнутые чувства. И посчитался.

Отделавшись от вдовы, я заехал за Иваном Михайловичем, и мы отправились к старообрядцам. Морозовской больницы еще не было, проехав мимо лошадиного рынка, мы подъехали к обычному трактиру, которых здесь было великое множество. Там имелся большой отдельный кабинет, куда нас и провели. За столом сидело несколько бородатых купцов, которые поедали зажаренного целиком поросенка. Во главе стола находился плотный узкоглазый мужчина с короткой стрижкой. Он встал, вышел нас встречать.

— Это Савва Тимофеевич Морозов, — представил Сеченов знаменитого мануфактурщика. Сообщил громко присутствующим мое имя.

— Прошу прощения, что встречаемся «на ногах», но вы, Иван Михайлович, телефонировали о срочном деле, а я отбываю в Валуево…

Морозов окинул меня цепким взглядом, очевидно, сделал какие-то выводы.

— Мы долго не задержим.

Профессор уселся с другой стороны стола, кивнул мне на стул рядом. Морозов называл фамилии купцов: Ершов, Назаров, Расторгуев… Негоцианты здоровались или даже привставали в знак уважения. А потом обратно возвращались к еде. Похоже, Савва Тимофеевич устроил тут какую-то свою «тайную вечерю», а мы со свиным рылом да в калашный ряд…

Впрочем, стесняться я не стал, под паровозные гудки взял слово, изложил концепцию скорой медицинской помощи в Москве. Привел в пример австрийский опыт. Упомянул великого князя, который дал добро на все начинание. Последнее произвело впечатление.

Слушали меня внимательно, купцы даже отложили ножи и вилки. Потом посыпались вопросы. Тут я порадовался, что Сеченов мне устроил свой «экзамен» перед этой встречей, легче было отвечать. Привел все цифры, объяснил, на что пойдут деньги и как буду отчитываться за них.

— Ежели при «Русском медике» создадите попечительский совет, — взял слово Морозов, переглянулся с купцами, — мы в деле.

— Иван Михайлович! — поклонился я в сторону Сеченова. — Не соблаговолите ли возглавить совет? Я завтра же подам документы в управу.

Как говорится, назвался груздем — полезай в короб. Так это работает. Сеченов покряхтел, но все-таки дал согласие.

В итоге собрали по подписке даже больше, чем планировали, — сорок две тысяч. Что полностью закрывало все потребности подстанции на ближайшие полгода-год.

* * *

Отгремела широкая масленица, объевшиеся блинами москвичи сели на диету Великого поста. Опять задули метели, ударили морозы. Как говорится, пришел марток — надевай семеро порток.

От холода спасался тренировками ушу, плюс мотался по городу как оглашенный. Порой приходилось обходить по пять-шесть адресов в день. Это не считая «кабинетной» практики, где пациенты тоже навострились вызывать на дом.

Благодаря протекции Россолимо в «Практической медицине» вышла моя

То воротили нос, отвечали через раз — какой-то приват-доцент, ученик Талля. А тут выяснилось, что зеленка всем нужна, а еще у Баталова есть какой-то «секретный» стрептоцид, который отлично борется с любыми гнойными ранами. Таинственность нового лекарства, слухи, поползшие из университетской клиники, играли мне на руку: ажиотаж поднялся неимоверный. Дай и дай. Почти все госпитали встали в очередь, заказы на Келера сыпались один за другим. Пошли первые авансы от фармацевта, которые я тут же вкладывал в скорую.

А станция жрала деньги как не в себя. Вытяжку для лаборатории надо? Плати. Утеплить конюшню хотите? Выкладывай «катеньки». Заполнить сарай углем, закупиться лекарствами для госпитальной аптеки, карболкой для мытья полов, хозинвентарь с посудой, оборудование для лаборатории, обставить все помещения… Голова пухла и готова была взорваться.

Хорошо, что Кузьма сильно помог с экипажами, взял на себя торговлю с барышниками. Разумеется, никаких орловских рысаков мы покупать не стали, приобрели шесть двухлеток вятской породы. Резвые, послушные… Думал я сделать тройки с бубенцами, а потом понял: ну где они проедут в городе, в котором на центральных улицах уже случаются пробки! Так что пара в упряжке, два экипажа, две лошадки отдыхают от трудов.

Закрытые кареты заказывали отдельно, так как готовых под наши нужды было купить нельзя. А потом еще и дорабатывали по моим замечаниям: я попросил сделать держатели для будущих капельниц, запирающиеся шкафчики для хранения укладок. Да, переливать капельницами еще пока нечего, нет ни физраствора, ни консервированной крови… Но ведь это только пока! Зачем-то я в это непростое время угодил…

С кем не было проблем, так это с персоналом. Стоило дать объявления в газеты о найме кучеров, истопников, дворника и поломоек с кухарками, как народ выстроился в очередь. Вот буквально приезжаю с утра на Большую Молчановку, а там целая толпа стоит, вперемешку бабы и мужики. Стоят, притоптывают на морозце. Пришлось целый день потратить на отбор. У всех просил рекомендации с предыдущего места работы, это сразу отсеяло больше половины.

В итоге нанял двух кучеров, конюха, пару истопников посменно, ну и дворника. Последнего — с проживанием. Пришлось выделить кривоногому татарину по имени Ринат каморку в подвале, но это окупалось тем, что Ринат, несмотря на совершенно бандитский шрам через все лицо, был на хорошем счету у местного околоточного и обещал наладить все мои связи с участковой полицией.

Женский персонал у меня получился разнообразным. Две уборщицы, три кухарки. После визита в компанию «Эриксон», которая тянула провод на подстанцию, встал вопрос о телефонистках. Кто-то же должен принимать и обрабатывать звонки. Причем набирать пришлось девушек высоких, выше ста шестидесяти сантиметров. Коротышки просто не дотягивались сидя до штекеров оборудования, которое готов мне было поставить «Эриксон».

Тут сильно помогла Вика. Я снова дал объявления в газеты, а Талль занялась собеседованиями и подбором. Две телефонистки в смену, а если набирать, как при советской власти, то это четыре с четвертью ставки на пост… Восемь человек… Да я так на паперть пойду скоро! Становиться диким капиталистом с дежурствами по десять-двенадцать часов мне совершенно не улыбалось. Но у нас не фабрика, дежурство суточное, с правом отдыха вне вызовов. Инспекции труда нет, профсоюза — тоже, Господь миловал пока. Хотя люди были готовы на любые условия, лишь плати. Работать без отпусков? Легко. Медицинская страховка? Слов таких не знаем, не надо нам этого. Город был набит бывшими крестьянами, которые были готовы, ютясь в ночлежках, вкалывать буквально за еду. Именно после толпы плохо одетых, голодных соискателей я резко осознал, что страна сидит на огромной мине. И фитиль он вот, горит уже.

Понимали это в высшем обществе? Судя по обрывкам разговоров, что я слышал в кофейнях, ресторанах, на катках, увы, нет. Обсуждали денежную реформу Витте (в апреле и мае планировался запуск золотого рубля). Все гадали, какой в итоге установится курс к бумажным ассигнациям, серебру и как на этом ловчее заработать. Сплетничали о всяких помолвках, свадьбах да похоронах аристократов. Заботы простого народа практически никого не волновали, голод в губерниях тоже не беспокоил высшее общество.

Фитилек шипел, плевался огнем, а я исповедовал концепцию малых дел, мол, окучивай свой садик и так далее. И все это на «Титанике», который разгонялся и разгонялся в сторону огромного революционного айсберга.

* * *

Выход статей про новые методы лечения, зеленку, а также выступление на съезде сильно облегчили найм врачей и фельдшеров на подстанцию. Соискатели опять стояли в очереди, почти все имели рекомендации либо от Боброва, либо от Сеченова с Россолимо. И врачи приходили все сознательные, со взором горящим. С восторгом мне сразу сообщали, что будут рады стоять у истоков большого, интересного дела.

Выбор был велик и сложен. Брать врачей общей практики? Или хирургов? А может быть, учить под себя, с нуля? Допустим, студентов старших курсов можно сначала на фельдшерских должностях опробовать. Но как быть с опытными докторами? На смены двух экипажей нужно шесть человек. Даже если делать одну врачебную бригаду, все равно трое. Плюс еще трое-четверо в клинику на женское и мужское отделение. Старшего врача для работы в день. При необходимости я сам подключаться буду, мне с третьего этажа недалеко. Сестры милосердия. Еще десяток.

Ладно, со штатами разберусь. Как там император Наполеон говорил? Главное, ввязаться в драку? Но сначала надо бойцов подготовить. И вот тут я понял, во что ввязался. Мне надо составить план учебного курса для сотрудников, написать лекции и потом донести эти знания до персонала. При этом следить, чтобы материал соответствовал современному уровню. А то расскажешь докторам про стресс, а они на тебя смотреть будут в недоумении, потому что Селье, наверное, и не родился еще, не то чтобы научно объяснить всем желающим про состояние организма, находящегося под угрозой нарушения гомеостаза.

А еще эпонимы. Любое проявление болезни имеет своего автора, впервые описавшего. В медицине это дело в двадцатом веке получило статус священной коровы. Симптом Щеткина-Блюмберга при остром животе как называется сейчас? Так же? Или доктора Щеткина, когда бы он ни жил, прицепили позже, во время борьбы за отечественные приоритеты? Не знаю! А копаться по справочникам… Да я эти лекции до китайской пасхи писать буду.

Мне надо всех научить основам сердечно-легочной реанимации! А есть уже фирма «Амбу», выпускающая замечательные манекены для тренировки медиков? Смешно будет, если начать искать такое сейчас. Какой-нибудь примитивный «Ваня» из восьмидесятых годов двадцатого века, наверное, будет стоить целое состояние. Надо искать свежие трупы и тренировки проводить на них. Это не издевательство, а учеба, потому что сколько ни рассказывай про экскурсию грудной клетки, обязательно найдется особо ретивый, который не только ребра поломает, но и грудину оторвет.

В итоге самого первого я нанял директора. Пусть будет человек, который за зарплату возьмет на себя обязанности отдела кадров, зама по административно-хозяйственной части и всего остального. Я этого господина сам немного побаивался, пока собеседование проводил. Больше всего Федор Ильич Чириков напоминал армейского фельдфебеля, этакого держиморду. Впрочем, оказалось, что военной службы у него в жизни не случилось, а работал он старшим приказчиком у купца Лапина, который занимался торговлей колониальными товарами, и тащил на себе склад, приказчиков, грузчиков, экспедиторов и прочий люд, за которыми пригляд нужен двадцать четыре часа в сутки, а иной раз и больше. Только вот когда купец умер прошлой зимой, наследники Федору показали на ворота. А ведь ему всего пятьдесят два. И я подписал с ним контракт. А как же, пришлось еще и на юриста потратиться, чтобы составил мне трудовые договоры. А с материально ответственным лицом сам Бог велел.

Старший врач мне достался просто из романа какого-то. Внебрачный сын целого графа. Польского, из какой-то младшей ветви, но всё же. Моровский Вацлав Адамович. Из графской фамилии просто убрали первый слог, по традиции. Учился Вацлав в Вене и Берлине, и все в его жизни складывалось неплохо, но подвела любовь к чужой жене. Он мне это когда рассказал, я прямо почувствовал родственную душу. Случился громкий скандал, Моровского турнули с работы, он практиковал где-то в провинции, пока его старинный знакомый профессор Дьяконов не написал о сумасшедшем, который собрался на свои открыть скорую помощь в Москве. Вот только рекомендация у доктора была дополнена… письмом от секретаря великой княгини Елизаветы Федотовны, соломенной вдовы московского генерал-губернатора.

С одной стороны, против лома не попрешь. Такие мелкие просьбы, начинающиеся словами «не могли бы вы изыскать…», не что иное как приказ, причем безоговорочный. Придется брать. И именно старшим врачом. С одной стороны, опыта у него вагон, отзывы блестящие, да и мнение Дьяконова, который поклонник медицинской науки высокого градуса посвящения, а потому всяких проходимцев вряд ли предлагать будет. А с другой — во всем надо искать плюсы. Я точно теперь знаю, от кого этот граф. Глупо было бы мечтать, что нас отправят в свободное плавание, не приставив соглядатаев. Если Вацлав окажется некомпетентным, то способов избавиться от него немало. Посмотрим. В конце концов, протеже великой княгини и помочь сможет в случае чего. Конфликтовать только из-за этого я с ним точно не буду.

Может, Моровский — любовник главной московской аристократки? А что, сам почти граф, высокий, красивый, почти молод — сорока еще нет. И лицо такое… как у типичного злодея-любовника из дамских сериалов: мощный подбородок, высокий лоб…

Ладно, посмотрим на тебя в деле.

С остальными было труднее. Конечно же я сразу отсеял юношей бледных со взором горящим. Опыта никакого, один энтузиазм пополам с самоуверенностью. Я в наседки юным врачам не записывался. Может, потом. «Ребят» слегка за сорок и старше я тоже разворачивал. У них уже есть закостенелый подход, который переделывать придется долго и с неявным исходом. К тому же закрадывалось подозрение, что эти господа не состоялись на предыдущем месте работы, несмотря на все рекомендации. Значит, либо рукожопы, либо склочники. Этих я без собеседования отправлял прочь.

В итоге первая тройка получилась в возрасте от двадцати восьми до тридцати пяти. Малышев Андрей Германович, самый молодой. Ординатор клиники госпитальной терапии. Личная рекомендация от заведующего кафедрой Остроумова. Внешне — серая мышка. Глянешь, и забудешь. Пока дело не зайдет о медицине. Готов поглощать знания, пока не упадет. Впрочем, в лежачем положении, наверное, продолжит. Как в том анекдоте: не можешь ползти, лежи в том направлении. Не женат, но дам любит, в чем сам и признался. Мне все равно, лишь бы на работе юбки не задирал, о чем и был сразу предупрежден.

Лебедев Никита Егорович, тридцать два года. Коллега, хирург. Работал в Новоекатерининской больнице на Страстном. Считает, что здесь у него больше шансов проявить себя. Эрудирован в высшей степени. Знает, что, где и как. Попытался показать широту кругозора, был низвергнут, поражение признал. Редко такие встречаются. Надо держать и не отпускать.

Горбунов Михаил Александрович, тридцать пять. Сам не понимаю, чем он меня привлек. Скорее всего, рассказом о работе в холерном бараке, когда они двое суток без еды и сна там впахивали. И за подвиг это доктор Горбунов не считал. Так, эпизод в работе, не более. Такой плакать в конце дежурства о большом количестве вызовов не будет. А мне только такие и нужны.

Собеседование на должность старшего фельдшера я малодушно отложил на следующую неделю. Неудобно перед людьми, но так ведь и не обещал, что вот именно сегодня. А у меня очень важный визит. Возможно, эпохальный. Когда я прикидывал, что должно быть в волшебном чемоданчике, то понял: есть вещь, которой еще нет, но работать без нее… как-то негоже. Баловство одно будет, не очень отличимое от работы извозчика. И я заказал прибор у Келера. Мог бы и сам поехать в Богородское, тут недалеко, за Сокольниками, именно там располагается Московское товарищество резиновой мануфактуры, но выгода получилась бы не такой и большой, а Роман Романович все компоненты соберет вместе. К тому же после успеха затеи со стрептоцидом он для меня что угодно готов сделать.

Глава 23

Как серьезный партнер, я теперь Келера не только на работе могу ловить, но и дома, в любое время. А как же, денежки идут, и поток этот останавливаться не собирается. В кабинет, стоило мне зайти, сразу же вызвали специалиста по чаю и закускам.

— Вот, Евгений Александрович, извольте, сфигмоманометр, изготовлен в Вене по оригинальной конструкции фон Баша, лейб-медика австрийского императора. Штука редкая, потому что спросом почти не пользуется. А вот и заказ ваш, согласно эскизам. Доставили еще вчера, я хотел было написать вам, но раз сговаривались на сегодня…

Я уже не слушал. Все

— Трубка широковата, пропускать будет, видите, болтается, — показал я Келеру. — Дайте пока нитку или проволочку тонкую, чтобы зафиксировать.

Фармацевт с любопытством наблюдал за моими манипуляциями. Что должно получиться в итоге, я ему не сказал. Пообещал после объяснить. А ему и всё равно: я же заказ оплатил, и весьма недешевый. Трубку закрепили, и я качнул пару раз воздух грушей. Манжета надулась немного, а когда я клапан открыл, сдулась. И ртутный столбик дернулся.

— И что теперь? — спросил Келер.

— Снимайте пиджак с сорочкой и закатывайте рукав нательного белья выше локтя, — предложил я. — Будете первым в мире человеком, которому измерили артериальное давление.

Быть первопроходцем всегда интересно, а потому руку мне предоставили очень скоро. Я наложил манжету, приложил к локтевому сгибу фармацевта стетоскоп и начал накачивать воздух. Ну а дальше просто.

— И как это работает?

— Все элементарно, дорогой Роман Романович. Нагнетая воздух в манжету, которая должна плотно прилегать к коже, мы перекрываем плечевую артерию. Потом начинаем потихонечку воздух выпускать, кровь начинает идти своим обычным путем, но артерия еще освобождена не полностью, возникает турбулентность, которую мы слышим, прикладывая стетоскоп вот сюда, — показал я красноватый кружок, оставшийся на коже. — В этот момент начинает дергаться столбик ртути, и мы засекаем показания. По мере потери воздуха из манжеты турбулентность прекращается, и тоны, равно и как прыжки столбика ртути, заканчиваются. Начало биения соответствует сердечной систоле, окончание — диастоле. Все в точности, как описано в заявке на привилегию.

— Как просто, — прошептал Келер. — Почему до этого никто не додумался раньше, Евгений Александрович?

Ага, я уже вижу мелькание цифр в твоих глазах. Небось, по десять копеек будешь брать за измерение давления в аптеке новомодным прибором. Может, даже рубль на первых порах, пока все в новинку. Аппараты страждущим больным, врачам, в клиники. Да тут миллионами пахнет. Это даже мне понятно.

— Ну раз вопросов нет, Роман Романович, то можно и соглашение подписать.

— Извольте, Евгений Александрович, я всегда готов… Наше сотрудничество…

— Только мой процент немного увеличится. И это я не включаю долю от использования…

— Да какое там…

— А если я вам скажу какое, то и этот процент включим.

— Согласен, — тяжело вздохнул Келер.

— Тогда мне срочно десять… нет, двадцать таких приборов, с исправлениями. — Я кивнул на проволочку. — И давайте обсудим новый заказ на производство систем для внутривенного вливания растворов. Смотрите, в комплект входит игла…

* * *

Сколько в Москве ежедневных газет? Дюжина, если не больше. И почти во все, как я уже выяснил с наймом, можно подать объявление. Я решил не распыляться, разместить рекламу скорой в пяток самых популярных, но на первой странице. А где такое невозможно, все равно в центре и очень крупным шрифтом. А еще заказать листовки, чтобы их расклеили на всех театральных тумбах. Не поскупился и на красивый номер телефона. Да, знаменитый «ноль три». Сколько пришлось денег за это отдать «Эриксону»… Как так? У всех четырехзначные, а вы хотите двухзначный!

В объявлениях и на плакатах написал очень простое послание: «Скорая медицинская помощь, бесплатно, доступна всем, вызывать по телефону 03».

Накануне открытия собрали всех сотрудников, нарядных и расфуфыренных. А как же, событие! Приглашенный фотограф сделал один общий снимок, потом — только врачей, во главе с главным, конечно же. Для истории. А как же, мы — первые в России. Опередили и Питер, и остальные крупные города.

В день, когда вышли утренние газеты, сам дежурил в телефонной комнате. Мне в смену попались две смешливые девушки-курсистки, Маша и Глафира. Остроглазые брюнетки, в строгих черных юбках и глухих белых блузках, они сначала стеснялись, а потом разошлись, начали тихо переговариваться, хихикать. А я все ждал и ждал звонков. Которых все не было и не было.

Первый час сидел, перечитывал и правил инструкцию для телефонисток: как принимать звонки, что спрашивать, как определять на висящей на стене карте Москвы расстояния. Второй час трепался с девушками, даже выпили на рабочем месте по чашечке кофе. Маша оказалась местная, московская. Так же, как и Вика, учится на женских курсах общества естествознания. Глафира, та попроще, коломенская, из крестьянок. Вместе с отцом еще ребенком переехала в Москву. Работала уборщицей, потом кто-то из жильцов ее пристроил в «Эриксон» на телефонную станцию. Там к ней начал подбивать клинья начальник, но без всяких семейных перспектив. Это мне по секрету уже рассказала Вика. Так что после пары недвусмысленных намеков пришлось уволиться.

Звонок раздался в полдень. Мы даже вздрогнули.

— Барышня, барышня! — Мужской голос в трубке был тревожным, слышно даже с нынешним качеством связи.

— Да, да, слушаю! — ответила Мария. — Добрый день!

Знаменитое «алло» в телефонном деле еще не прижилось, так что люди просто здоровались, как при обычной встрече.

— У меня лошадь подкову потеряла. Срочно помогите. Записывайте адрес…

И дальше хохот. Судя по голосу, молодежь. Да, сейчас шутников вычислить проще простого, звонок на станцию, и телефонистка сразу выдаст информацию, с какого номера звонили. Но максимум, что им грозит, это родители погрозят пальчиком.

Девушки вопросительно на меня посмотрели, а я нажал на рычаг телефонного аппарата, развел руками.

— И это бывает. Готовьтесь. Пьяные будут звонить, умалишенные. Или вот такие шутники. Трудная работа, сразу предупреждаю! А теперь объясните, почему нарушена инструкция? Как представляться надо? — Я показал на висящую на стене шпаргалку, где мною собственноручно были начертаны перечень вопросов и прочие нужные диспетчеру сведения.

— Волновались… — пролепетала Мария. — Больше не повторится, господин Баталов…

* * *

Не надеясь только на рекламу, я еще решил объехать основных клиентов. На телефонной станции начальство распорядилось повесить напоминание о нашей службе перед каждой телефонисткой. Потом — полицейские и пожарные участки. Везде раздавал визитки с номером телефона, объяснял суть нашей работы. Для важности ссылался на великого князя, европейский опыт. У нас же как? Если на Западе кто-то что-то придумал и это там уже работает, дайте две. Пожарные и полицейские визитки брали, важно кивали. Последние так и вовсе получили циркуляр из МВД об оказании всемерной помощи скорой, и я у местного пристава Арбатской части даже оформил бумагу с разрешением на… сирену. Ручные роторные, на ручке вполне себе продавались в лавках, в основном чтобы пугать ворон, для развлечений. Но ставить их на экипажи никто не решался.

— Лошадей

— Выдрессируем, — отмахнулся я. — В кавалерии лошадей к выстрелам приучают, а у нас — к специальному сигналу.

— Чужих-с перепугаете, — покачал кудлатой головой полицейский. — А на улицах, знаете ли, разные бывают господа. Не дай бог кортеж какой, да вот того же великого князя!

— Мы же не дураки, будем смотреть, кто едет! Да и без нужды запускать не будем.

— Ну, раз так…

Разрешение мне в итоге дали, и мы в конюшне начали врубать сирену, приучая наших лошадок к ужасному звуку. Впрочем, не долго: тут же посыпались жалобы из соседних домовладений, пришел околоточный. Пришлось давать небольшую взятку и обещать упражнять лошадей за городом. Только полицейского удалось спровадить, как поступил вызов. Настоящий. Да еще какой! Пожар! Как говорится, не было гроша, да вдруг… И у нас не алтын, а целый рубль, наверное.

* * *

— Спиридоньевский переулок, на пересечении с Большим Козихинским, — тщательно записывала карандашом Глафира. — Пожар в квартире на третьем этаже.

Когда же городские власти закончат пронумеровывать дома? Сейчас только на дворников и городовых надеяться можно. Запомнить названия домов по владельцам, наверное, и не всякий компьютер справится.

— Обе бригады — на вызов, — скомандовал я. — Действуйте.

Здесь недалеко, даже пешком минут за пятнадцать дойти можно. Не нужна будет вторая бригада — отпущу.

— Бригады, на вызов! — крикнула в открытую дверь диспетчер.

Хотя что звать, все и так столпились рядом. Ожидание заразило не только меня. Оказалось, не зря с утра Горбунов накручивал хвосты фельдшерам, заставляя их по несколько раз проверять укладки и прочее. Кстати, как я сегодня узнал, первое дежурство врачи разыгрывали по жребию. Тоже в историю медицины попасть хотели. И приглашенный фотограф оживился, не напрасно штаны просиживал. А то случились бы «боли в животе», или «задыхается», что бы он снимал? Как медики в карету садятся, фотографировал уже.

Я прыгнул в карету ко второй бригаде. А как же, мне тоже надо побывать там. Имею право. А если начальник на борту, то и выезжать со двора нам первым.

— Включим сирену? — с надеждой спросил меня фельдшер Дубинин.

— Воля ваша, — улыбнулся я. — Сколько там штраф за звуковые сигналы, включенные без особой нужды на то?

Детский сад, честное слово! Дубинин — отставник, участвовал в походе Скобелева на туркмен, в Средней Азии лет десять прослужил, пока не вышел в запас, а туда же, дайте полетать по городу с сиреной. И я знал, что соблазн будет велик. Поэтому и разрешил включать звук только при необходимости. Дикий народ, дети гор, не видели еще перевернутых карет и прочих конно-транспортных ДТП конца девятнадцатого века.

Спешка спешкой, а время прибытия на место я засек. Шесть минут добирались. Но первыми не были. На месте уже работали пожарные. Очень живописное зрелище. Куча экипажей, штук пять, притащили бочки с водой, молодцы в брезентовых костюмах и медных касках разворачивают пожарную машину, матерясь, пытаются развернуть заклинившую лестницу. У стены здания уже стоят прислоненными багры. А вот и подмога: впереди — верховой, дующий в трубу как сумасшедший, сзади — еще экипажи пожарников. Кто мне сегодня про опасность сирены рассказывал? Наверное, если бы в кармане сразу зашелестело, пугливость лошадей заметно снизилась бы? Оборотни, блин, в погонах.

А пожар неслабый, дым клубами валит из шести окон третьего этажа, а из одного окна и огонь вырывается. Пожарные со своим скарбом ринулись в подъезд.

— Действуйте, Михаил Александрович, — скомандовал я врачу, оторопело глядящему на происходящее. — Меня здесь нет. Найдите старшего, представьтесь, определите место для приема пострадавших, будьте готовы оказывать первую помощь и обеспечить эвакуацию нуждающихся в госпитализации. Вы, так как старший здесь, уезжаете последним. Быстрее!

Обалдел доктор от увиденного. С новичками бывает, в теории все знают, а как руками приходится делать, так голова и отключается. Ничего, обвыкнется.

Старшего пожарного найти просто, вон он, стоит, активно жестикулирует и придает бодрости подчиненным командным рыком. Но Михаила Александровича услышал, кивнул и показал место недалеко от наших карет. И, что самое главное, ни капли удивления. Будто со скорой сто лет уже сотрудничает.

Я благоразумно стоял на другой стороне улицы, мало ли что может полететь вниз, а потому разбивающееся окно увидел сразу. Стекла со звоном рухнули на тротуар, а ножки стула, которым кто-то орудовал внутри, через секунду исчезли. Створки распахнулись, и на подоконнике появилась девочка. Чумазая от копоти, с мокрыми волосами, надсадно кашляющая.

— Спасите! Горим! — закричала женщина, держащая ребенка за талию.

Пожарные, занятые своими делами, ее не слышали. Да там и без этого шума хватало. Так что свидетелями стали только я с фотографом, колдующим над переносной камерой, и зеваки. И что мне делать? Пытаться поймать руками? С такой высоты она меня собьет как снаряд. Надо полотно, хотя бы одеяло. Его вырвет из рук, или оно порвется, но скорость падения все равно снизит. А где его взять? Вот же дурень, у огнеборцев местных, должны ведь они уже додуматься до такой простой вещи?

Я побежал к пожарным, даже не подумав, что можно послать кого-то из подчиненных. Никак не привыкну еще, наверное. Известие о вероятной прыгунье начальника вдохновило, особенно на фоне так и не починенной до сих пор лестницы, и шестеро ребят потащили свернутый брезент. И я вслед за ними.

Пришитых ручек вполне достаточно. Я тоже ухватился обеими руками за одну, и высокий пожарный, задрав голову, крикнул:

— Давай!!!

Не знаю, наверное, женщина очень хотела оградить девочку от огня, и она ее не уронила, а толкнула изо всех сил, может, даже бросила.

— Сюда!!! — завопил я и потащил свой край подальше от стены, пытаясь подставить растянутый брезент под летящее вниз тело.

Конец 1-го тома

Столичный доктор 2. Кодекс врача

Глава 1

— Пусти!

— Сказал, не пущу!

— Ах так?! Тогда я тебе…

— Ну что? Что ты мне? Говорю тебе… Барин спит! Умаялся, бедный, на пожаре. Весь черный пришел, еле отмыл… Не буду будить!

Сквозь сон я слышал, как Кузьма препирается с кем-то знакомым. Кто же это может быть? Сон никак меня не отпускал, я все ловил и ловил падающую с третьего этажа девочку на серое, с кружевной вышивкой одеяло. А она все падала мимо и мимо. Кошмар, которому не было конца и края.

— Я тебе больше руки тогда не подам! Вот что!

— Ой, батюшки-святы, какая трагедь… Ты, Славка,

— Дурак! Емелю арестовали. В охранку загребли его!

— Ах ты, боже мой! Неужто Винокурова?

— А я тебе о чем толкую. Буди!

— Не надо, — подал я голос, садясь в кровати. — Я уже проснулся.

В коридоре, куда выходила спальня, замолкли.

— Сейчас выйду. Дайте минуту.

Я попытался пригладить растрепанные волосы, нащупал на стуле халат, встал, накинул его на себя. Черт, как же мне плохо! На пожаре надышался гарью, в горле першит, ноги дрожат, руки — тоже. Девочку-то мы поймали, и на брезент, не на одеяло. Мне потом пожарные объяснили, что с такой высоты мимо полотна чтобы промахнуться, сильно постараться надо. Но ее рев до сих пор стоит в ушах. А теперь еще и кошмары. Доктор, где твое профессиональное выгорание? Проще надо к работе относиться!

Я открыл дверь, но в коридоре было пусто. Судя по звяканью чашек, Кузьма увел Славу в кухню. Ну что ж… У меня, значит, есть еще одна минутка на туалет. Я быстро пообщался с белым другом, потом почистил зубы порошком, прополоскал горло. Значит, Винокуров доигрался со своими рабочими комитетами и ячейками. Жандармы загребли его в свои цепкие ручки, и Антонов прибежал спасать друга. А что я могу сделать? Наверное, что-то могу. Но без чашки кофе мозг отказывался работать, и я пошел на кухню.

Выглянул в окно. Уже начало рассветать, весна набирала обороты. С крыш текла вода, в воздухе стояла какая-то непонятная взвесь. Ох и наплачемся мы этой весной. Снега было много, как начнет таять, никакая ливневка не справится. Которой в городе не особенно много.

Я вытащил из-за окна холщовую сумку, достал из нее масло. Намазал на вчерашний хлеб. В плане еды мы устроились максимально комфортно. Угольная печь с конфорками, для быстрого разогрева — спиртовка. В подвале устроили ледник, Кузьма сколотил полки, куда разместил разносолы, купленные на рынке: соленые огурчики, капустка, грибочки и даже голубцы. Разумеется, варенье. Можно питаться дома, можно спуститься на второй этаж в столовую, где ели врачи и в будущем будут трапезничать ходячие пациенты.

— Чичас я вам яишенку сварганю, чего давиться кофием на пустой желудок. — На кухню вошел слуга, быстро разогрел сковородку. — Идите в столовую, все принесу.

Да, я теперь как натуральный барин живу: шесть комнат, раздельный туалет. Прямо профессор Преображенский. «Я буду кушать в столовой, а оперировать — в операционной, так и передайте Айседоре Дункан». Ем на фарфоре, для Кузьмы взяли помощником второго слугу — Алексея Плотникова, бойкого вихрастого паренька из-под Ярославля. Все бытовые хлопоты теперь закрыты, заботиться о хлебе насущном, считать копейки не нужно. Проблемы стали масштабнее, задачи — грандиознее. А вот перспективы — совсем туманными. Переживет ли «скорая» ужасы сразу двух революций? Или переживет, но не со мной?

— Ну, что там случилось? — спросил я, заходя в столовую.

Придавил за плечи вскочившего Славку, сел рядом.

Дерьмо течет по трубам. Это если коротко. А если развернуто… Винокуров состоял членом кружка некого Распутина. Нет, не старца, московского рабочего. Собирались регулярно, читали марксистскую литературу.

Слава, повздыхав, сообщил, что Емельян отдал почти всю свою зарплату и премию за стрептоцид на организацию подпольной типографии. Взяли всю ячейку поздно ночью, на квартире студента университета Поволоцкого.

— В Тишинском переулке похватали. — Антонов грустно моргнул, принимая от пришаркавшего Кузьмы чашку с кофе. — Мать Поволоцкого сообщила однокурсникам, а те — уже мне.

— Я же предупреждал его!

Вот нет пророка в своем отечестве, какой раз убеждаюсь. Сколько разговоров было с Емельяном, и все впустую.

Ладно, стадию гнева, считай, миновали, надо готовиться к торгу, но сначала — кофе. И тренировка с медитацией. Вымахать негативную энергию с Ли Хуанем и его учениками, напитаться позитивными «инем, янем», заполировать «ци».

Утепленный каретный сарай теперь находился в моей полной собственности, ни с какими домохозяйками согласовывать занятия мне уже не надо. А значит, есть где отключиться от нарастающих проблем.

* * *

Сразу после тренировки я отправился к Блюдникову в участок, на разведку. Пристав мне был обязан кое-чем, так что я рассчитывал перед визитом к Зубатову разжиться информацией, которая, как известно, правит миром. Ну и, разумеется, попал с корабля на бал. Стоило войти в арбатский участок, как на меня обрушился вопль косматого, бородатого мужика из-за решетки «обезьянника»:

— Черти, черти сидят в углу. Господи, спасите! Неужели вы не видите? Чего молчите? Вон же у окна и там под койкой… Ой, господи, по-мо-ги-те!!!

Крик оглушал, я даже прикрыл уши руками. От косматого мощно перло сивухой, лицо у него было красным, глаза вращались.

— Что тут происходит? — спросил я у дежурного полицейского за стойкой.

— Концерта происходит. А вы кто будете?

— Я знакомец Емельяна Алексеевича. Доктор Баталов. Он у себя?

Полицейский расплылся в улыбке.

— Конечно-с. Кабинет по коридору налево.

А Блюдников-то вроде порозовел немного, подозрительная желтизна почти сошла.

— Евгений Александрович! — Пристав выскочил из-за стола. — Какими судьбами?

Открыл дверь, крикнул в коридор:

— Махровцев, чаю быстренько сделай!

— Кто это у вас там орет как оглашенный? — поинтересовался я после обязательного светского разговора о погоде, здоровье… Пристав рассказал мне, что блюдет пост и пить совсем забросил. Уже хлеб.

— Да писарь Галушко из управы, — поморщился Блюдников. — Уходил свою жену топором. Все в крови измазались, пока его скрутили. Сам он пьющий сильно. Вот, наверное, белая горячка, черти мерещатся. Помутилось в голове, вот и начудил, прости Господи! — перекрестился пристав.

— А точно помутилось? — задумался я.

Что-то в поведении Галушко мне показалось странным. Какая-то нарочитость, театральщина. У настоящих сумасшедших обычно симптомы сглажены, повидал разных на пятом курсе меда, когда проходили психиатрию.

— А есть способ проверить? — оживился пристав.

— Он же грамотный?

— Писарь! — заулыбался Емельян Алексеевич.

— Тогда есть. Дайте чистый лист бумаги.

Смотреть на шоу собрался весь участок: Блюдников, его невысокий лысый заместитель, аж семеро рядовых полицейских, оказавшихся рядом.

Пристав громко рявкнул на Галушко, и тот примолк, настороженно глядя на меня. Я смело вошел в «обезьянник», показал изгвазданному в крови писарю лист бумаги.

— Чертей, значит, видишь?

— Ага, рогатых, с дли-инным хвостом. Вон там и вон…

— Погоди. Они тут тебе письмо прислали. Прочитай-ка.

Удивленный Галушко взял бумажку, повертел ее.

— Но тут же пусто! Ничего нет…

Я засмеялся:

— А должно было быть письмо. В делирии начал бы читать, может быть, пожаловался на почерк, но точно не увидел пустой лист.

Писарь резко побледнел, отбросил от себя бумагу:

— Черти! Вона и вона!!!

— Поздно, дружок! Под сумасшедшего сыграть не получилось. На каторгу поедешь!

Надо было

* * *

— Ох и ловки вы, Евгений Александрович! — восхитился Блюдников. — А я все голову ломал, что делать. Вызывать врачей из Канатчиковой дачи или подождать, авось само пройдет?

— Наука! — Я назидательно поднял палец. А потом мой тяжелый вздох, наверное, услышали во всех соседних кабинетах. — Я к вам, Емельян Алексеевич, по делу. Сложному.

Коротко изложил историю Винокурова, объяснил, что нас связывает. Попросил узнать детали дела.

Лицо пристава помрачнело, он побарабанил пальцами по столу.

— Политические дела… Ох, грехи мои тяжкие… Токмо из глубокого к вам уважения, Евгений Александрович! Так бы не взялся. Есть у меня знакомец в охранке, позову отобедать в трактире.

— Все расходы на мне, — быстро сказал я.

— Дело не в расходах. — Блюдников страдал. — Тут шею сломать легко. Зайдите вечерком, расскажу, что да как.

* * *

После пристава я поехал… нет, не на свою станцию «скорой», а во врачебный кабинет на Арбате. Два дня в неделю — умри, но открой. Я же ответственный, а жители на меня надеются. Эту на ногах гирю я планировал перевесить следующим образом. Заметил, что Адриан Данилкин, ординатор Боброва, очень любит деньги. Как ни встретишь, одни разговоры на тему цен, дороговизны, маленького оклада в университете. При том что платили ординаторам вполне неплохо — больше ста рублей в месяц. Доплачивали, если берешь много операций, ведешь научную работу. Короче, Адриан, который совсем недавно женился, испытывал вполне понятный дефицит с финансами. Который я обещал ему восполнить, если он станет меня подменять во врачебном кабинете.

Совсем практику ему отдавать не хотел: а ну как дела с подстанцией не пойдут? Куда возвращаться? Сегодня купцы деньги дали, есть на что жить. А завтра революция, волнения, забастовки, меценатов и след простыл. В Парижах шампанское на Монмартре попивают. С каких денег жить? Со счетов скоропомощных больных? Даже не смешно. Это обычная больница может перед госпитализацией потребовать денежный залог, а «скорая» на улице?

Да, есть и будут доходы от патентов «Русского медика», но тут тоже не все гладко. Чем больше новых лекарств — тем больше денег. Чем больше денег — тем больше внимания от власть предержащих. Великие князья — они такие, тоже любят литерным поездом прокатиться в Баден-Баден. Да еще со всем своим кагалом — с детьми, женами, слугами да любовницами. А на все это нужны просто огромные деньги. Где их взять? Да вон, какой-то «Русский медик» жирует.

Иллюзий я не испытывал. Как только стану заметным, за меня плотно возьмутся. Способов сравнительно честного отъема денег масса. Тут и новые налоги, рейдерские захваты, изменения в законодательстве… Нужно будет уходить под чье-то мощное крыло, но вот под чье? Витте еще десяток лет просидит премьером, пока его не пустит под откос Русско-японская война. Точнее, ее итоги. Столыпин? Он пока никто. К царю же меня никто не допустит — я не Распутин, вещать загробным голосом, закатив при этом глаза, не умею.

Пока размышлял о своей нелегкой участи, пришел Адриан, начал проверять лекарства в шкафу.

— Александр Алексеевич не слишком зол на меня? — поинтересовался я у ординатора.

— За что, господин Баталов? — удивился Данилкин.

— Как же… переманиваю ценные кадры.

— Мне на два дня отпроситься не трудно, — пожал плечами Адриан, — а профессор готов вас на руках носить: на днях у него получилось реанимировать больного, который собрался отдать душу Господу. Десять минут мы его «качали» по вашей методе.

— …моей и профессора Талля!

— Да, да. И представьте, ожил! Ей-богу, начал дышать, хотя мы были уверены, что все, пора заказывать место в морге.

Тут я, конечно, не мог не рассказать анекдот из будущего. Про санитаров, несущих больного на носилках, который жалобно стонет: «Братцы, а может, клизмочку?» — «Нет!» — «А может, укольчик?» — «Нет!» — «А может, все-таки порошочки назначить?» — «Доктор сказал: в морг. Значит, в морг!»

Смеялись все. Я сам, Адриан и первый за день пациент, что заявился к нам с почечными коликами. Узколицый, бритый до синевы мужчина хохотал сквозь маску боли на лице.

Я осмотрел его. УЗИ нет, дробить камни нечем. Прописал теплые ванны, много пива и ходить по лестнице. Этот рецепт уже давно известен в народе и вполне работает. А если не работает и камни не выходят, то остается сложная операция, выживаемость в ходе которой совсем не радовала.

После почечного мы наложили целых три гипсовых повязки подряд, и все по поводу перелома луча в типичном месте — самой ходовой зимней травмы. А потом на прием заявился мой самый первый пациент в этой новой реальности — поручик Радулов. Радостно поприветствовал меня, потом, косясь на Адриана, сообщил, что у него конфиденциальное дело.

Данилкин деликатно вышел в комнату ожиданий, а я поинтересовался у Радулова, не новый ли чирей у того на афедроне. Ну что могут быть за секреты от врачей?

— Никак нет! — отрапортовал поручик. — Здоров как бык. Дело вот какое, доктор… Мой сослуживец через три дня стреляется на дуэли. Нам нужен врач.

Вот это номер… Я присмотрелся к Радулову. Нет, не шутит.

— И вы, стало быть, решили обратиться ко мне?

— О вас, доктор, идет добрая слава, — высокопарно заявил поручик. — Я в секундантах у моего сослуживца, военных врачей посвящать в дело не хотим, предложил вашу персону. Тридцать рублей.

Сумма немалая, да и посмотреть на дуэль было любопытно. Поколебавшись, дал согласие. Все-таки полезная врачебная практика. Впереди две войны, наверняка зацепят так или иначе. Только поинтересовался, кто и где стреляется. Увы, все это было покрыто мраком тайны — Радулов напрочь отказался мне сообщить детали. Сказал, что заедет утром в понедельник, в семь часов, взял мой новый адрес и отбыл восвояси.

— Очень зря! — почти сразу Адриан остудил мой энтузиазм насчет дуэли. — Подсудное же дело!

— Для участников, не для врача, — засомневался я, жалея, что проговорился.

— Участникам так точно. Хотя, говорят, сейчас военный министр Ванновский послабления для дуэлей сделал. Может, и не будет последствий. Да, там от некой госпожи Бестужевой слуга записку принес. Вот.

Адриан подал мне листок бумаги, я впился в него глазами. Жар спал, появился аппетит, но… Антонина Григорьевна завуалированно жаловалась на задержку. Вот это номер. Про такой эффект серы я даже и не слышал. Мог от укола нарушиться женский цикл? Я крепко задумался. Поразмыслив, понял, что да, вполне может. Организм борется с заразой, ему не до

* * *

— Дело худое, — сообщил пристав.

Блюдников разложил перед собой бумаги, водил по ним карандашом. Сидели опять в его кабинете, наливались свежей порцией чая.

— Человечек мой сделал выписки из документов касательно интересующего вас лица, заодно просмотрел о других участниках. Значится, все было так…

В ноябре 1894 года в Отделении по охранению общественной безопасности и порядка в городе Москве были получены сведения, что в квартире № 6 дома Якуб, по Тишинскому переулку, занимаемой студентом Московского университета Алексеем Поволоцким, собираются подозрительные люди и некто Иван Распутин — рабочий, бывший ссыльный, который произносит крамольные речи.

— Вследствие сего за поименованными лицами с начала января 1895 года учреждено было последовательное наблюдение. — Блюдников внимательно на меня посмотрел, фиксируя, понял ли я серьезность проблемы.

Я сделал вид, что все осознаю, внемлю.

— В начале марта, — продолжил пристав, — означенное наблюдение было усилено, причем с этого времени, между прочим, обнаружены были особенно частые сношения Ивана Распутина с Алексеем Поволоцким, студентом Московского университета Степаном Демидовым-Кролевцом, которые посещали различные аптекарские магазины, где они, по-видимому, приобретали разного рода химикаты.

Вот же твари… Химикаты — это бомбы.

— Далее филеры доложили, — взгляд Блюдникова стал еще строже, — что Бахарев с Распутиным, встретившись на улице, отправились к Московско-Брестской дороге. После этого они пошли далее и, отойдя от полотна дороги шагов на триста, вошли на вал около одной из выкопанных в этом месте ям, тщательно осмотрелись вокруг и затем скрылись в яме. Через несколько минут послышался глухой взрыв, и над местом, где находились Бахарев и Распутин, показался белый дым. По итогам утреннего осмотра означенного места начальником Охранного отделения на дне указанной выше ямы оказалось овальное обожженное пространство около четырех аршин в длину и одного аршина в ширину, с небольшим отверстием в земле близ одного края обожженного пространства. При этом около этого пространства были найдены осколки стеклянной пробирки с бело-желтоватым порошком на дне.

Мы помолчали, каждый размышляя о своем.

— Евгений Александрович, вы же понимаете, что просите за бомбиста? — Я думал, что этим вопросом пристав меня доконает, но нет, он продолжил зачитывать: — Из числа добытых наблюдением данных, кроме вышеприведенных, следует отметить также, что на следующий день Распутин с Бахаревым отправились на вокзал Николаевской железной дороги, где в течение часа осматривали платформу приходящих поездов, обратив особое внимание на подъезд к императорским комнатам, на выход из этих комнат на платформу, а также на лесенку в конце последней, спускающуюся на полотно дороги.

Тут уже, не стесняясь, я выругался матом. Такое не простят. Распутину с Бахаревым уж точно.

— Винокурова же с ними не было?

— Не было, — покачал головой Блюдников. — Но на квартире у Поволоцкого он присутствовал, возмутительные речи вел. Об том тоже есть доклад в Охранном.

— В группе был агент? — прямо спросил я.

На это Блюдников только возвел глаза к потолку:

— Евгений Александрович, глубоко уважая вас, сделал, что мог. О большем не просите.

— Спасибо и на том. — Я встал, пожал руку. — Можете на меня рассчитывать и далее.

* * *

К Зубатову на Мясницкую поехал сразу, без раскачки. Просто побоялся, что если начну сомневаться, так и не решу вписаться. А Емельян уедет в Сибирь годков на двадцать. Все-таки, если вопрос касается императорской фамилии, власть будет действовать максимально жестко. Так что просить за Винокурова себе дороже. Умом я это понимал, но сердцем… Сердцем я был с пламенным студентом. Не в смысле одобрения бомбистов, а по пословице, что кто в молодости не был революционером, у того нет души, но кто в старости не стал консерватором, у того нет мозгов.

Чиновника по особым поручениям пришлось подождать, и это ожидание стало очень мучительным. Вытерпел, дождался идущего быстрым шагом по коридору Сергея Васильевича, бросился наперерез.

— Прошу всего пять минут. Не более!

— А я о вас был лучшего мнения, господин Баталов, — развел руками в удивлении Зубатов, увидев меня.

Глава 2

— Я хочу жить с тобой! Точнее, у тебя…

Вика густо покраснела, начала комкать платок в руках.

— В каком смысле со мной? — обалдел я.

Только вернулся на станцию, поднялся в рабочий кабинет, погруженный мыслями в историю с Винокуровым. Зубатов, большой фанат общения с революционерами (ну и перевербовки оных), согласился выслушать Емельяна, переговорить с ним приватно. Так сказать, вне рамок следствия. Стоило мне это совсем не пяти минут уговоров — час убалтывал Сергея Васильевича, рассказал про достижения парня на поприще фармацевтики, ну и приврал немного, не без этого. Выслушал кучу ответных упреков. Дескать, нельзя заигрывать с революционерами.

Тут я не выдержал и выдал историю о сборе денег, когда я прикованный к постели лежал. Спросил у чиновника по особым поручениям: стал бы он хлопотать за такого человека? В ответ получил, как ни странно, невнятные междометия. Неужели у этого краснобая аргументы кончились? Или это тоже часть игры?

И вот теперь в голове только одна мысль: как уговорить самого Винокурова не лезть в бутылку и покивать Зубатову во время разговора. Неужели это сложно? Совсем даже не обязательно соглашаться. Просто не посылать на три буквы. Решил, что попробую парню передать через родственников записку в тюрьму. Славка говорил, что знает его мать… Должны же к нему пускать на свидания?

— Ты меня слушаешь?

Вика продолжала стоять перед письменным столом, а я, невежа, даже не предложил ей сесть. Вскочил, подвинул стул.

— Слушаю, тут просто… сложная ситуация.

Я коротко рассказал про Винокурова. И это ненадолго отвлекло девушку от ее хотелок. Она начала расспрашивать меня, потом дала пару полезных советов. Многие деловые вопросы быстро решались на разных раутах и светских салонах, которые устраивали московские аристократы.

— Тебе надо выезжать в свет! — выдала заключение Талль. — Как закончится Великий пост — обязательно! Балы…

Девушка мечтательно закатила глаза, но потом опомнилась:

— Мы любим друг друга, и должны быть вместе!

Это было очень сильное заявление, и я замешкался, не зная, что ответить. Потом сообразил:

— Как же к этому отнесется маменька?

— Она покричит, — уверенно заключила Вика, — но потом успокоится! Ведь все можно сделать аккуратно. «Русский медик» сдаст мне в наем апартаменты в клинике. Я посмотрела, на четвертом этаже есть целых три квартиры! Будем жить рядом, будем жить вместе.

— Слухи пойдут. Как же твоя репутация? Не пострадает?

— Я совершеннолетняя! — уверенно заявила Талль. — Учусь на курсах, работаю в клинике. Получаю у тебя оклад. Почему я не могу

— Ну есть же общественное мнение, — промямлил я, уверенный, что после такого поступка все балы и прочие салоны для нас обоих будут на сто процентов закрыты. Не уверен, что даже к генерал-губернатору на официальный прием допустят.

— Значит, ты против?! — Крылья носа девушки начали гневно дрожать. Она опять покраснела. Только теперь явно не от смущения.

— Почему же против? Конечно, я за! Но твою маман надо подготовить. Ты согласна?

— Она опять заведет свою шарманку про свадьбу. Не то чтобы я была против… — Вика лукаво на меня посмотрела. Как же быстро у нее меняется настроение…

— Значит, сначала готовим маму, — заключил я, игнорируя закинутую в мою сторону удочку.

Нет, в эту ловушку опытный холостяк никогда не попадет!

* * *

В клинику пришел Серафим. Я ждал этого визита. Священник был одним из организаторов первого сбора средств, и наверняка его купцы спрашивали о моих успехах. Плюс со всей этой суетой я пропустил несколько воскресных служб, это тоже вызвало беспокойство батюшки. Я вроде бы перешел в другой приход, Николая Чудотворца, что на Курьих ножках, но там случилась кадровая катастрофа: старый священник, отец Алексий, скончался как раз накануне моего переезда, с назначением нового возникли какие-то вопросы, в итоге службы проводил командированный отец Питирим, но я с ним договорился, что лучше уж буду посещать своего старого духовника.

— Ну показывай свои хоромы. — Священник приобнял меня, перекрестился на красный угол.

Делать было нечего, повел Серафима демонстрировать клинику. Половина дома была пустая, палаты тоже не радовали болящими — всего один пациент со сложным переломом, которого бригада подобрала на улице, возвращаясь с вызова. В лаборатории священнодействовал один Славка, в аптеке тоже было пусто — я никак не мог нанять нужного провизора.

Лицо Серафима вытянулось, он явно ожидал бóльшего.

— Может, взглянете на бригады? — потянул я священника в комнату ожиданий. Познакомил с Горбуновым, Лебедевым. Думал, что повезет с Моровским и того не будет, но как назло Вацлав тут же обнаружился, сам спустился знакомиться с батюшкой.

— Католик? — тут же поинтересовался Серафим после окончания официальной части.

Старший врач лишь кивнул.

— Ну, то сейчас дозволяется властями. — Лицо священника сморщилось.

— Вот, думаем на кареты иконки повесить. — Я поторопился перевести разговор от скользкой темы. — Не посоветуете? Ну и освятить, само собой.

Врачи оживились, мы спустились в каретный сарай. Оба экипажа были вычищены кучерами, по полу разбросаны свежие опилки.

— Эту посвятим Пантелеймону Целителю. — Серафим указал на правую карету. — А эту…

Тут батюшка задумался. В сарае прибавилось персонала, все молча ждали решения священника.

— Ну а левая… пусть Николаю Чудотворцу.

— Образки можно повесить? — поинтересовался Лебедев. — Не будет то нарушением церковных правил?

— Не будет, — вынес вердикт Серафим. — Ежели освятим.

* * *

Доктор Малышев поехал на «болит живот». Не первый такой вызов. Живот и грудь — скоропомощной хлеб. С головой, которая население беспокоит чаще, обычно пытаются сами разобраться, в аптеку прислугу за порошком послать или врача вызвать. А вот с брюхом и делами сердечными, да и дыхательными, уже привыкают звонить нам.

А я жду. Мне надо показательное выступление устроить, похвастаться перед коллегами и даже недоброжелателями. А такие непременно имеются. Уверен, в разных кабинетах умные (и не очень) головы уже вещают втихаря про выскочку, который все делает неверно. Как правильно — не говорят, а про ошибки и провалы — с огромным удовольствием. Поэтому я и дал ценное указание врачам: при подозрении на острый холецистит тащить болезного сюда. И старшего врача озадачил повторением топографии печени и желчевыводящих протоков, а то оказалось, что граф немного плавает именно в этой области.

Мало того, для закрепления материала я провел отдельное занятие с последующим зачетом. Очень уж хотелось если не рот заткнуть возможным злопыхателям, то пыл их поумерить, потому что хоть сама операция и не нова, лет шесть как делают во всем мире, но так, как собираюсь это сделать я, не додумался пока никто.

И вот Андрей Германович не подвел. Привез. И меня в приемный покой вызвали, тоже ждали. Малышев даже пританцовывал от гордости за выполненное поручение.

— Вот, Евгений Александрович, смотрите! — потянул он меня к кушетке. — Все точь-в-точь как вы на лекции говорили! И даже на шее участок болезненный!

— Благодарю, Андрей Германович. Показывайте.

Дама — классический пример больных холециститом: тучная, за пятьдесят, и даже волосы обесцвечены пергидролем по модной французской методе. Наверное, в Париже и красила, судя по корням, с полгода назад.

Сначала помыть руки. Врач делает это дважды: перед осмотром, чтобы пациенту приятно было, и после, для собственного удовлетворения. Пока вытирался свежепринесенным специально для главного врача полотенцем, ко мне прорвался муж — тоже тучный, и даже чем-то с женой схожий, что говорило о долгой и счастливой совместной жизни. Вот только большинство волос у него сосредоточилось на лице, а на темени была выдающаяся, архиерейских масштабов лысина.

— Господин Баталов, Христом-богом прошу, спасите! Теща ведь, матушка Соломонии Юрьевны, примерно в таком возрасте от печеночных колик померла! Горе-то какое! Как жить без любезной моей?! Я уж вам пожертвую, не извольте сомневаться!

Для подкрепления серьезности своих переживаний он упал на колени и попытался обнять меня за ноги. Избежал я сомнительного удовольствия, выполнив весьма сложный маневр уклонения. Любящего мужа потащили на выход фельдшера первой бригады, а я, соответственно, направился к любезной Солохе. Интересно, это крестивший ее священник преданным поклонником Гоголя был, или просто в святцах имя попалось?

Холецистит — вообще красавец! И пузырные симптомы налицо, и клиника. А при глубокой пальпации и пузырь удалось нащупать, выпирающий из-под нижнего края печени.

— Температуру меряем, давление, — сказал я и пошел повторно мыть руки.

— Сейчас начнем? Готовить операционную? — подошел ко мне Моровский.

— К чему спешить? — удивился я. — Вы что, на лекции меня не слушали? Золотое окно — семьдесят два часа. У нас чуть больше суток прошло. Сейчас — классика, консервативная терапия. Голод, холод и покой. Есть не давать, разрешить только полоскать рот. И сообщите заинтересованным лицам, что операция назначена… Да пусть на полдень, на завтра. А сами, Вацлав Адамович, потрудитесь еще раз повторить материал. А то выяснять, что такое треугольник Кало, у стола будет поздно.

— Будет сделано, — холодно ответил старший врач и пошел обижаться.

Вот не нравится он мне. Знания оказались не столь обширны, как представлялось вначале. Зато гонору на троих хватит, даже если каждый из них — граф. С коллегами разговаривает, как с быдлом, постоянно пытается поймать их

* * *

Операционная у нас, конечно, не как в университетской клинике, где можно сотни полторы зрителей рассадить. Поставили десяток стульев чуть поодаль, вот и вся трибуна. И повесили большое зеркало, в котором при определенной доле везения можно было наблюдать операционное поле. У нас студенты не учатся, нам это помещение для работы необходимо, а не спектакли устраивать. По крайней мере, вслух я так говорю. А сам надеюсь, что скоро за право посидеть на одном из этих стульев будет борьба вестись.

Больную подготовили, привезли в операционную и уложили на стол. Понятное дело, я ее перед этим посмотрел еще раз. Температура, кстати, на фоне вынужденной голодовки снизилась. Вчера привезли с тридцать восемь ровно, сегодня уже тридцать семь и одна десятая. Давление чуть повышено, сто пятьдесят на сто, но ведь комплекция, возраст, волнение… Короче, в пределах нормы. Вряд ли на таких показателях стоит ждать кровотечения фонтаном, тем более из мелких сосудов.

Пошли мыться. Моровский вперед меня ускакал, ждал уже в операционной. Когда я зашел, посмотрел на перегородку. Пришли. И не только мои хорошие знакомые Бобров с Дьяконовым, но и… Склифосовский? Я его до этого исключительно на фотографиях видел. Из Петербурга приехал? Вот это экзаменатор… Он ведь до Александра Алексеевича институтской клиникой заведовал. Может, Бобров и пригласил? Но мне не признавался, хотя в последнее время все на бегу, поговорить толком некогда. Захотелось вдруг пойти и пожать руку. Или даже поклониться. Бог с ним, перемоюсь потом. Но выглядеть это будет крайне непрофессионально. Сначала — работа, а после — остальное. Да и сам Николай Васильевич не поймет.

А остальные кто? Ага, эти трое — подчиненные Боброва, видел их. Радулов, кстати, тоже показался из-за плеча какого-то сурово выглядящего господина, как раз поправляющего пенсне.

Интересно, а почему это мой ассистент не по форме одет?

— Принесите Вацлаву Адамовичу маску, — велел я стоящему у двери санитару.

— Мне она не нужна! — гордо заявил граф. — Зачем?

— Затем, что я велел, — опустил я забронзовевшего помощника на землю. — Если мы сделаем посев со слизистой вашего носа и тем паче со столь великолепных усов, как думаете, останется ли чашка Петри стерильной? А мне не надо лишнее микробное загрязнение операционной раны.

Моровский терпеливо снес и завязывание санитаром тесемок вокруг головы, и то, что тому пришлось поправлять маску на носу целого старшего врача. А я после операции еще и операционную сестру прижучу: как она пустила этого охламона? Хотя болезнь эта неизлечима, как станет кто начальником, так сразу у него не только дыхание, но и подошвы ботинок стерильными становятся, то и дело норовят во время операции зайти в зал, как в вагон метро.

Подождали, пока больной дадут наркоз, и приступили.

— Сегодня у нас случай острого холецистита, — начал объяснять я. — Пациентка пятидесяти двух лет, начало приступа печеночной колики — около сорока часов назад. Была доставлена в нашу больницу бригадой скорой помощи из дома. До этого подобных болей не испытывала. Мать пациентки умерла примерно в таком же возрасте от последствий желчекаменной болезни, что позволяет нам говорить о семейном характере заболевания…

— Готово, — сообщил нам Малышев, исполнявший сегодня роль анестезиолога.

А что, сам привез, сам и обезболил. Справедливо, по-моему.

— Приступим, — сказал я, и мы начали обкладывать операционное поле после его обработки.

Уж эту манипуляцию я мог доверить своему помощнику. Студент справится, ничего сложного. Прихватил по углам по маленькому шву, чтобы не сползало, и вперед.

— С учетом всех обстоятельств я решил, что в проведении верхне-срединной лапаротомии нет нужды, и мы можем произвести холецистэктомию через менее травматичный мини-разрез в правом подреберье. Это должно значительно уменьшить период выздоровления после операции и снизит риск осложнений. Приступим. Скальпель. — И я протянул руку.

Что сказать, крючки Моровский держит просто мастерски. Естественно, ход операции я ему изложил, должен же он знать, чем мы будем заниматься. Слушал Вацлав молча, хотя сомнение во взгляде я видел. Еще бы, я собирался произвести операцию по уникальной для этого времени методе. Автор — некто Федор Александрович Аверкиев, хирург, умерший от бокового амиотрофического склероза. Сколько раз мне предлагали защитить диссертацию, ведь материала с лихвой, осложнений чуть не в два раза меньше, а я всех посылал лесом, лень было заморачиваться.

— Давление? Пульс? — спросил я Малышева, когда мы кожу с подкожной клетчаткой и мышцами рассекли, кровящие сосуды перевязали и готовы были приступить к основным манипуляциям.

И посмотрел влево, на публику. Вот оно, господа научные авторитеты! Глаза по пять копеек, рты приоткрыты. Молодцы! Никто не сомневается, что показатели эти во время операции крайне важны, разве что измерить их было нечем. Покупайте аппараты Баталова! Вот только Келер что-то тормозит, никак не начнет розничную продажу. Наверное, набирает запасы. Ладно, хватит лирики.

— Сто тридцать пять на восемьдесят, пульс девяносто, — доложил Малышев.

Манжету наложили перед операцией, Андрею Германовичу оставалось только подсоединить сфигмоманометр да накачать грушей воздух.

— Отлично, продолжим…

* * *

— Сейчас, когда Вацлав Адамович Моровский, старший врач нашей станции скорой помощи, любезно заканчивает самый главный этап операции, я готов ответить на вопросы. — Я оставил графа зашивать кожу и обрабатывать рану, а сам подошел к зрителям и судьям.

— Вы нас всех поразили, — по праву старшего сказал, поднявшись на ноги, Склифосовский. — Замечательно, от первого до последнего движения. С нетерпением буду ждать от вас статью с подробностями.

Бальзам на душу. Никто теперь и слово вякнуть не посмеет с такой-то «крышей». Тайный советник, третьего класса чин! Надо обязательно сфотографироваться с ним. На стол в кабинете поставлю, чтобы все видели. А через пару лет и он себе тоже. Шучу, конечно. Николай Васильевич точно в первую тройку российских хирургов всех времен входит. Вместе с Пироговым и Баталовым.

А праздник продолжился. Как только Моровский наложил последний шов, ему поднесли здоровенную склянку с раствором бриллиантовой зелени, он картинно взял пинцетом салфетку, макнул ее в жидкость и щедро смазал кожу. Красота! Знай наших!

Глава 3

Я подошел и посмотрел на шов. Не совсем ровный, и это, естественно, будет использовано для приведения самомнения графа к более правильным показателям. Да что тянуть, прямо сейчас и начнем.

— Тренироваться надо, господин Моровский, — тихо сказал я ассистенту. — На курином яйце. А то скоро скорняжным швом начнете зашивать, как в патанатомии. У вас первый шов перетянут,

Интересно, как тут обстоят дела с протезированием зубов? А то мой старший врач скоро эмаль сотрет, такой скрип издавая.

— Благодарю за помощь, Вацлав Адамович! — громко сказал я, теперь уже для собравшихся. — Надеюсь, вас не затруднит взять на себя подготовку статьи о сегодняшнем событии?

— Почту за честь, — натянуто улыбаясь, ответил граф.

Ну и все, а я — к гостям. Бобров представил меня Склифосовскому. Николай Васильевич руку мою потряс, выразил признательность.

— А я-то ехать не хотел, когда меня Александр Алексеевич позвал. Вчера лекцию студентам читал, — огласил он причину своего приезда. — И тут неожиданно такая встреча приключилась.

Ну и дальше про операцию, измерение давления. Мол, штука новая и полезная. А особенно отметил маски и зеленку. Ну да, кому еще за асептику ратовать, как не первому внедрившему ее. Теперь буду ждать, что и в Петербурге новшество быстрее пойдет.

— А все же первая операция, где вся бригада в масках была, в нашей клинике случилась, — заметил Бобров. — Но тоже с подачи господина Баталова… Кстати, у нас на завтра намечена холецистэктомия. Не сможете продемонстрировать свою методу? Я бы с удовольствием ассистировал, чтобы поближе посмотреть.

— Лучше бригаду из трех хирургов. Мы сегодня вдвоем исключительно по скудости ресурсов оперировали. А так первый ассистент — на расширении раны, для помощи при манипуляциях, перевязке сосудов и желчного протока. Второй держит печеночными зеркалами печень, удаляет лишнюю кровь, желчь из раны. Тем более с таким напряженным пузырем уже риск. Надо было пунктировать, но я уже в ходе операции понял, что можно и без этого…

— А давайте я тоже в бригаду войду, — вдруг сказал Склифосовский. — Учиться никогда не поздно.

— Буду признателен. Но два профессора ассистентами у приват-доцента? — засомневался я.

— Да будь вы даже простым лекарем, я бы в том урона чести не увидел, — успокоил меня Склифосовский.

— Ну тогда пойдемте в мой кабинет, обсудим подробности.

* * *

Вот кто меня радовал постоянно, так это Федор Ильич. Директор навел порядок быстро и незаметно, закупки проводил вовремя и при этом торговался за каждую копейку. Надо обязательно узнать адрес наследников этого самого купца Лапина, послать им письмо с благодарностью за ценного специалиста.

Чириков терпеливо дождался, когда я провожу гостей, и только после этого зашел.

— Вот, Евгений Александрович, посмотрите. — Он разложил передо мной листовки с объявлениями. — Подумал, вас заинтересует.

Динамо-машины… Ведь один раз я при нем обмолвился, что хорошо, если бы у нас электричество было. А он, получается, запомнил, да к тому же искать начал.

— Цена какая? — спросил я о главном.

А в голове уже картинка с бестеневой лампой в операционной, а не этим вот керосиновым убожеством, как сейчас, когда в глубине раны сосуды чуть не на ощупь искать приходится.

— Торговый дом «Сименс и Гальске» на Маросейке, в доме Ерачевых, — показал листовку Чириков, — четыре тысячи триста рублей. А вот у Старовского на Мясницкой, в доме Музея, у них четыре семьсот, доставка из Дрездена, но для нас они могут сделать рассрочку платежа на три месяца. Это за все, включая динамо-машину, локомобиль, проводку, приборы и соединительные элементы, а также лампочки и работу по установке.

Опять деньги! Когда уже я стану настолько обеспечен, что смогу без головной боли подписывать такие счета? Но ведь бестеневая лампа…

— Вот здесь дешевле. — Директор принял мое молчание за сомнение. — Можно заказать динамо, работающее от велосипеда.

— А педали, Федор Ильич, мы с вами крутить будем? — улыбнулся я. — Или проштрафившиеся сотрудники? Ладно, я подумаю. Может, в рассрочку и возьмем. Только надо будет предусмотреть обучение нашего человека.

— Старовский дает маленькое динамо в подарок, что подойдет для велосипеда-тандема. А кому крутить, я найду, — вдруг улыбнулся Чириков.

* * *

Я трясся в раскачивающихся дрожках и в сотый раз жалел о своем глупейшем согласии участвовать в дуэли. Тридцать рублей, конечно, деньги, но не такие уж большие. Для установки освещения в дом мне придется побывать в качестве врача на ста пятидесяти мероприятиях. Учитывая частоту, проще дождаться запуска второй московской электростанции, которая состоится года через два, а до этого просто подкопить денег.

Как хорошо накануне было… Мы провели холецистэктомию у Боброва в клинике, и нам рукоплескали десятка четыре собравшихся там медицинских светил разной величины. Студенты на галерке подсчету не подлежали. Понятно, что приветствовали больше моих ассистентов, но меня со счетов ведь тоже сбрасывать нельзя.

И стрептоцид… Склифосовский при мне звонил Келеру насчет масштабных закупок препарата для своей клиники. Вот деньги, от опта, а не эта оперетка.

Про дуэли я читал у разных авторов. У Пушкина, Лермонтова, Куприна, Чехова, Толстого. Или последний про такое не писал? Не важно. Короче, все представления у меня сводились к картине, где раненый Пушкин лежит в сугробе и целится в Дантеса.

— Вот, барин, как и сказали, Живодерная слобода за Калужской заставой. А вон овраг, — ткнул он в сторону грязным кривым пальцем.

— Здесь нас жди, — бросил Радулов, спрыгивая на землю. Из-за этого голос, которым он отдавал приказ, получился не очень командным.

— Может, теперь уже вы расскажете, в чем дело? — спросил я, когда мы отошли от дрожек.

— Дуэлируют офицер третьей роты первого лейб-гренадерского Екатеринославского императора Александра III полка поручик Неверов и лейб-гвардейской Конно-артиллерийской бригады штабс-капитан граф Шувалов, состоящий при его императорском высочестве великом князе Сергее Александровиче адъютантом, — официальным тоном произнес поручик. — Первый написал пособие по английскому боксу, по примеру барона Кистера. Он знаток, в Лондон ездил, там практиковался. Граф прочитал и предложил сойтись в поединке по британским правилам… В итоге Трифон Александрович проиграл. После чего обвинил графа в грубом нарушении условий, мол, тот вел себя не как джентльмен. И вот мы здесь. Хотя, — намного тише продолжил поручик, — вроде бы на самом деле размолвка произошла чуть раньше. Говорят, Шувалов свел дружбу с кем-то из своих однополчан-преображенцев, а с Неверовым разошелся.

Ну понятно, крепкая мужская дружба — штука серьезная, тут бывают драмы, от которых сценаристы бразильских сериалов рыдают от зависти.

На месте предстоящей дуэли мы оказались не первыми. Поручик Неверов уже прохаживался, о чем-то переговариваясь со своими секундантами. Все трое в форме того самого полка с длиннющим названием, которое я, естественно, не запомнил. И зачем мне сведения, что форма повседневная, потому что без аксельбантов? Я, извините, от армии далек. Но к гренадерам подошел, представился.

Доктор тут — лицо нейтральное, ни к одной из сторон симпатии не испытывающий. Ни к этим расфуфыренным индюкам, ни

Из всей толпы вояк один Радулов выделяется: слегка небрежен в одежде и прическе. Остальные же — типичные метросексуалы. Которые, согласно определению, не геи, просто тщательно за собой ухаживают. Не удивлюсь, если сюда вся компания прибыла непосредственно из парикмахерской. Усики подстрижены, волосики чем-то смазаны и блестят…

Секунданты сошлись, переговорили о чем-то. Если память не изменяет, предлагают решить дело миром. Ага, боксеры-любители отказались. Ну вот, пошло дело. Процедуру вел распорядитель в черном, который, кстати, самым последним приехал. Замерили дистанцию, двадцать шагов, воткнули сабли в землю. Или это как их, палаши? Еще бы знать, чем одна железяка от другой отличается. Спроси меня, какая разница между зажимом Кохера и зажимом Холстеда — в любом состоянии не задумываясь отвечу, а это… не мое.

Так, метросексуалы выбрали пистолеты из деревянного футляра. Показушники. Разделись до белых сорочек, разошлись. А как стоят! Красавцы! Жаль, фотографа нет. Мое место чуть сзади, но я на всякий случай отошел еще и в сторону, а то мало ли куда полетит пуля-дура. Ну все, распорядитель дал команду сходиться, и я на всякий случай пододвинул ногой к себе свой саквояж со всем необходимым для военно-полевой хирургии на минималках.

Подошли. Выстрелили почти одновременно, но первым успел граф. Ну тут как в кино: вытянул руку, прицелился, пальнул. Не, молодец, спору нет, такую дуру на вытянутой руке держать, да еще и пытаться попасть куда-то из древнего гладкоствола… Физические кондиции налицо. Хотя чем им в армии еще заниматься? Не Шопенгауэра же читать.

Ого, мой выход! После рассеивания неслабого облака вонючего дыма оказалось, что Шувалов попал. И Неверов лежит на земле, издавая вопли и корчась. Не до стрельбы парню, не повторит подвиг Пушкина, который с пробитым животом стрелял по Дантесу.

Я бросился к раненому одновременно с криками секундантов «Врача!!!». Зачем орать, если я уже здесь? Тайна сия великая есть. Что имеем? Огнестрельный перелом верхней трети левой большеберцовой кости имеем с повреждением ветви передней большеберцовой артерии, о чем нам говорит характер кровотечения. Однозначно, мазурку ему в ближайшие лет пятьдесят танцевать будет трудно.

Пока я всю эту фигню думаю, достаю цивильный жгут и начинаю накладывать его строго по науке: первый тур, второй впритык, но не сверху… Потом обезболю, разрежу к едреней матери козырный в прошлом сапог со столь же безнадежно испорченными черными штанцами. Модники хреновы.

— Что копаешься, штафирка? — почти истерично закричал мне над ухом, судя по всему, граф Шувалов. — Быстрее! Трифон! Друг мой! Прости! — запричитал он, пытаясь обнять раненного им же дружбана. Или бойфренда, кто их разберет.

— Отойдите, мешаете! — прикрикнул я на графа, отодвигая его локтем. Потому что все эти картинные обнимашки происходили слишком близко от места оказания помощи и элементарно мешали работать.

Меня эти вопли с попытками оскорбить давно не трогают. Наш народ, он такой, особенно в состоянии подпития, и обращать на это внимание — только время терять. Но графу, видать, надо было срочно куда-то выпустить пар после стрельбы из антикварного пистоля. Ничем иным я не могу объяснить тот факт, что меня с руганью подняли за шиворот. Тут уже я не выдержал, просто на рефлексе провел бросок через бедро. Подальше от Неверова. Шувалов как мячик подскочил, бросился снова. Тут подоспели секунданты, буяна оттащили, и я продолжил то, за чем приехал, — оказывать догоспитальную помощь.

Пока я колол морфий, резал и бинтовал, возле меня присел Радулов.

— Вы же дворянин, господин Баталов? — тихо спросил он.

— Ага, — ответил я, накладывая очередной тур бинта на многострадальную голень Неверова.

— Надо вызывать, — констатировал поручик. — Я готов быть вашим секундантом. За шкирку, как простолюдина… Такое не прощают.

У меня прямо закипел мозг. Радулов — секундант Неверова. Это он так решил отомстить графу за «боксера»? Я мысленно взвыл. На кой хрен я здесь? Влез в этот блудняк? Что я плохого сделал, за что мне такое?

— Отказаться, я так понял, нельзя?

— Только если граф принесет вам извинения.

Что же, делай, что должен, и свершится, чему суждено. Я поднялся и подошел к Шувалову, которого все еще держали под руки его секунданты. Конечно, держите меня семеро.

— Граф, вы повели себя бесчестно. Я — тамбовский дворянин Евгений Баталов. Если вы не извинитесь, буду вынужден вызвать вас.

— Перед кем? Перед тобой, штафирка? Завещание пиши! — Шувалов был явно не в себе.

— Мой секундант свяжется с вами. — Я повернулся к Радулову и второму военному, чье имя мне никто не сказал. — Господа, раненого срочно необходимо доставить в больницу. Прошу оказать помощь.

* * *

Неверова мы довезли к Боброву не только живым, но даже в сознании. Радулов хотел тащить «боксера» к военным медикам, но я настоял на университетской клинике: стрептоцид, хорошие хирурги, в профессионализме которых я был уверен. Сдав пациента и получив заверения секунданта, что он будет добиваться для поединка с графом таких же условий, как были ранее, я отправился к себе на Большую Молчановку.

Меня немного потряхивало, но умеренно. Сейчас приму сто граммов коньячка и займусь статьей про тонометр. «Русский медик» хотел что-то из архива профессора Талля, даже телеграмму прислал. Пусть новое будет про давление. Таблица показателей для разных возрастов, весов, мужчин-женщин-детей… Надо вкинуть это все в медицинское сообщество, пусть обсуждают, спорят. А еще надо самому переключиться, чтобы не думать обо всем этом блудняке с дуэлью. Я и пистолета-то в жизни никогда не держал в руках дольше пяти минут. Хоть дуэльного, хоть обычного. Вот была возможность попрактиковаться с наганом, и тот Зубатов отобрал.

— Ты что такой бледный? — Вика остановила свой обычный забег по делам клиники, подошла ко мне вплотную. Белый аккуратненький фартучек на приталенном платье, косынка, по последней моде опускающаяся на спину. Девушка явно доработала госпитальную одежду. Но когда?

И что ей отвечать? Говорить про дуэль или нет? А может, Шувалов еще одумается и принесет извинения? Это он в пылу наговорил лишнего, а сейчас ему сослуживцы мозги вправят. Или не вправят. Какой-то гражданский что-то вякнул, сам должен извиняться…

— Да что-то с утра голова болит. Надо попросить Ли сделать иглоукалывание. — Я посмотрел на часы. — О, как раз он сейчас с внучкой и придет.

* * *

— Дуэль? Это замечательно!

Реакция Ли Хуана на новости о поединке меня поразила. Учитель расплылся в улыбке, похлопал меня по плечу. Вот прям радуется!

— Что же здесь замечательного? — удивился я.

— Что самое важное в дуэли?

— Не быть убитым?

Хорошо ему рассуждать. Буддист, верит в сансару и круговорот рождений. Хотя… судя по моей судьбе, некоему Баталову тоже пора задуматься о законах, которые регулируют движение душ в мироздании.

— Ладно… — Я попытался сосредоточиться. — Сохранить жизнь графу Шувалову?

— Кто это?

— Тот, с кем я буду стреляться.

— Тогда ты нашел суть. Сохланить чужую жизнь — самое важное! Нет ничего важнее жизни.

Китаец начал рассказывать про карму, про то, как легко испортить себе посмертие.

— Это все, конечно, очень интересно. — Я посмотрел на часы, извинившись, прервал лекцию. — Но что мне делать прямо сейчас? Дуэль через три дня, а я не умею хорошо стрелять из пистолета. Граф же настоящий бретер, укладывает пулю в монету на двадцати шагах. Сам имел возможность наблюдать.

— И ты укладывай!

— Как?

— Медитация в движении.

Последний месяц мы очень много времени посвятили боевому трансу. Страх, боль, лишние мысли… Я научился избавляться от любых эмоций, которые мешали мне в постижении ушу. Но все это было в статичных позах, стойках.

— Плишло влемя учения кинхин!

Ли объяснил мне, что медитировать, входить в боевой транс можно и в движении. Надо только сделать себе «якорь», то есть любое слово, звук, которые вызовут мгновенное погружение в измененное состояние сознания. Начали мы с ходьбы по кругу, когда шаг делается после каждого полного вдоха. При этом одна рука сжата в кулак, а другая рука сжимает или прикрывает кулак. Все это я делал, погрузившись в первый медитативный слой — Дада Садананда. Он еще назывался «центральная струна». Я прямо нутром ощущал ее позитивную вибрацию, которая поднималась снизу вверх.

— Тепель пистолеты!

После того как я освоил боевой транс в движении, Ли Хуан попросил меня купить дуэльный пистолет. Сделать это оказалось несложно — никаких препятствий или разрешений. Приходи в оружейную лавку, плати и получай лаковую коробку — пистолеты продавались парами.

Все три дня до дуэли, забросив дела скорой, я только и делал, что учился входить в транс в движении, после чего поднимал пистолет и целился в круг, нарисованный на другом конце каретного сарая углем. Каждый день китаец стирал старый круг и рисовал новый. В два раза меньше предыдущего. На третий день он поставил просто точку. И я ее видел, как будто она была прямо перед глазами. Я говорил сам себе свой «якорь» — слово «чок»; прищелкивая языком во рту, погружался в состоянии невесомости и полного умиротворения. Поднимал пистолет. Картинка становилась полностью расфокусированной, ненужные детали пропадали. Только точка. Щелчок спускового крючка, удар курка.

Теперь я, кажется, готов!

* * *

Перед самой дуэлью я все-таки вернулся к делам скорой. Коллеги смотрят удивленно, шепчутся. Наверное, о поединке каким-то образом узнали. Моровский прямо спросил, в чем дело. Чириков завел туманный разговор с намеками на каретный сарай. Пришлось всех загрузить работой, чтобы в отсутствие вызовов народ был занят делом, а не сплетнями. Моровского я посадил разгребать почту, что пришла из Европы после публикаций статей про реанимацию и лечение спины (кто-то сделал перевод на немецкий, пошла корреспонденция от германских врачей). Вику придал поляку написать и выслать в «Дойчес Эрцтеблатт» статью о стрептоциде: пора уже познакомить с лекарством международную общественность. Сам же метнулся с манжетой и тонометром к знакомому стряпчему. Надо уже закончить с бумагами. Яков Иванович быстро оформил все документы на привилегию, обещал в кратчайшие сроки подать их в медицинский комитет для регистрации.

За всей этой суетой время летело незаметно, тревожные мысли отошли на второй план. Чтобы окончательно успокоиться и переключиться, я решился даже пособачиться с властями. Ничто так не способствует душевному равновесию, как ругань с чиновниками. Нет, у кого-то это, конечно, вызывает изжогу и дурное настроение, но только не у меня. Ах, как приятно макнуть иного начальника в нужную статью закона. И смотреть за цветом его лица.

Своей жертвой я выбрал не кого-нибудь, а самого московского обер-полицмейстера Сан Саныча Власовского. Пожарное начальство, похоже, восприняло нашу службу как бесплатное приложение к своим подчиненным и повадились вызывать нас на каждый пожар, даже если горел какой-то сарай. Понравилось. Им, а не мне. Приятно, конечно, что нас ценят до такой степени, но когда пожаров с десяток за сутки, да еще и в разных концах города, это перебор. А когда за это еще и не платят, весело вдвойне. В итоге я запретил бригадам выезжать на «красных петухов» до того, как власти разберутся с оплатой. Но город почему-то не торопился.

Поехал разбираться к московскому обер-полицмейстеру, которому подчинялись все огнеборцы. Ожидая в приемной, сказал сам себе «чок», помедитировал. Ибо ждать пришлось долго: посетителей было много, некоторые особенно именитые шли «вне очереди». Наконец, ход дошел и до меня.

Сан Саныч Власовский оказался как с картинки: пушистая борода, бакенбарды. Лысина на голове была весьма удачно компенсирована волосатостью нижней части лица. Характер у полицмейстера тоже был на удивление добродушным. Никакого начальственного рыка.

Хозяин кабинета встал, демократично пожал мне руку, пробормотал как бы про себя:

— Наслышан, наслышан. — И уже громче спросил: — Чай или кофе?

Позвонил в колокольчик, тут же нарисовался секретарь, коий и был отправлен за чаем и баранками.

— Что нынче медицина говорит насчет чая? Полезен, вреден? А может быть, кофе? У меня повар отлично его варит.

— Медицина этот факт установила совершенно точно.

Я решил пошутить и рассказал про шведского короля Густава Третьего, который был так озабочен вредностью чая и кофе, что даже решился на научный эксперимент длительностью двадцать с лишним лет. Густав освободил двух преступников-близнецов из тюрьмы. Назначил к каждому по доктору. И заставил одного преступника пить только чай. Другого — только кофе. Смертельные дозы. Врачи должны были фиксировать все изменения в организмах бедолаг. Натуральный близнецовый эксперимент из будущего, правда, на совсем маленькой выборке. Сначала умер доктор первого близнеца, потом — врач второго. Затем и самого Густава застрелили в Шведской опере. А близнецы все жили и в ус не дули.

Анекдот заставил Власовского засмеяться и окончательно расположил полицмейстера ко мне. Мой рассказ про «скорую» был выслушан со всем вниманием, стоимость выезда бригады на пожар была тут же оценена в три рубля. Это при любом раскладе, хоть с пострадавшими, хоть без. Власовский даже не торговался, тут же написал записку в бюджетную комиссию Думы, которая распределяла «пожарные» деньги.

Ну что же, теперь я за будущее московской «скорой» спокоен. Дали «пожарные» деньги, дадут и за сбитых на дорогах прохожих, за утопленников… Тут

* * *

Место то же самое. Разве что температура воздуха чуть выше. И местные птички каркают погромче. Уж не на мои ли похороны? От нервов все. Успокоиться надо, привести мысли и чувства в гармонию, а потом… как шарахнуть, чтобы места мокрого не осталось! Я улыбнулся. И правда, что расстраиваться? Очень скоро исход поединка станет известен всем выжившим, и мы отправимся кто куда.

Доктором, так как самообслуживание запрещено, я пригласил Данилкина. А что, Адриан уже в курсе, это раз. Ну и тридцатка в хозяйстве ему не помешает. Так что в итоге я получил все удовольствие за половину стоимости. Почти как ковбои в анекдоте.

Прибыли мы чуть загодя, минут за десять до назначенного времени. А как же, опоздаешь на пятнадцать минут — объявят уклонистом, и никакие пробки оправданием не послужат. За последнее время я стал просто спецом по дуэлям. Радулов рассказал. Со вторым секундантом, поручиком Сенкевичем, я только познакомился и второй раз увижу его сейчас. Точно так же, как и секундантов графа. Хотя нет, первый раз был, когда эти два брата-акробата не удержали своего милого дружка от необдуманного поступка, второй — когда все секунданты заявились ко мне на работу уточнять условия, а сегодня — уже третий. Надеюсь, последний.

Выяснилось, у нас еще вполне не кровожадное мероприятие. потому что есть варианты стрельбы чуть не в упор, да еще и с последующим поединком между секундантами. Дичь и средневековье. Утверждение справедливо для всех вариантов.

Согласно правилам, все участники должны приветствовать друг друга поклоном. Я изобразил облегченный вариант вежливого, не дотянув до стандарта градусов пятнадцать. На грани хамства, но без перехода таковой.

Оказывается, до рубашек надо раздеваться только при дуэли с использованием холодного оружия, поэтому мне на красоту жеста плевать. Прохладно на улице, начну дрожать, а это сильно мешает сосредоточиться. Перетерпит модник.

Распорядитель предложил примирение, и я отказался вслед за графом. Тогда нам подали пистолеты, до этого лежавшие в футляре из полированного темного дерева. Тяжелый, собака, у меня вроде чуть легче был. В последний момент я добавил Шувалову капельку беспокойства, взяв пистолет, на который он смотрел. Вряд ли они чем-то отличаются, у нас не роман Понсон дю Террайля со злодеями в масках, тем более что мой противник в победе уверен.

Настроиться по рецептам древних удалось необычайно быстро, будто я каждый день этим занимался часов по пять на протяжении последних ста лет. Команда распорядителя донеслась как через слой ваты, и я тут же поднял свой пистолет.

Глава 4

Арестовали меня ночью. В прихожей раздался какой-то шум, ругань Кузьмы. Дверь спальни открылась, внутрь вошел мой старый недобрый знакомый Емельян Федорович Хрунов с керосиновой лампой в руках, наплевав на все нормы приличия — в мокрой шинели и даже не сняв галоши. За ним толпились полицейские чины в форме, какой-то пожилой мужчина в очках, с тростью. Я очень порадовался, что отговорил Вику переезжать и предложил сначала провести подготовительную работу с маман, иначе мы не вытерпели и эту ночь явно спали бы в одной постели. А тут такая «представительная» делегация. Скандал на всю Москву.

— Что за бесцеремонное вторжение?! — Я сел в кровати, изобразил гнев на лице.

— Баталов Евгений Александрович? — усмехаясь, спросил Хрунов.

— Знаете же, кто я. Мы знакомы. И что вы тут делаете?

— Порядок такой. — Прокурор прошел в комнату, поставил лампу на стол. — А делаю я тут свою службу.

— Вы же районный прокурор…

— Повысили до товарища городского. — Емельян Федорович ласково улыбнулся, оперся на стул. — Не соблаговолите ли одеться, господин Баталов?

— Может, скажете, для чего вы тут?

— Произвести задержание преступника.

— За что?

— За поединок, коего последствием будет смерть, или нанесение увечья, или тяжкой раны, виновный в том, если обида, давшая повод к сему, или же в случае, когда того узнать с достоверностью нельзя, — Хрунов, подняв глаза к потолку, явно цитировал какой-то документ, — если вызов на сей поединок сделан им, подвергается заключению в крепости на время от четырех лет до шести лет и восьми месяцев. Статья одна тысяча пятьсот три Уложения о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи.

Надо было видеть, с каким торжественным выражением лица произнес это прокурор. Имеет повод. Десять граммов свинца отправились прямиком в плечо Шувалова. Графа развернуло на месте, после чего он закричал и упал лицом в талый снег. Я дошел до барьера, встал как положено: может, Шувалов владеет левой и сделает ответный выстрел. Но нет, боль оказалась слишком сильной, секунданты позвали врача. Дуэль была завершена.

— Судить вас будут. И в крепость.

Лицо Хрунова просто светилось от счастья. Как же… Укатал удачливого конкурента в тюрьму. Теперь может заново подкатить к Виктории. Только вот Талль такого никогда не простит — я уже успел немного изучить характер девушки. Твердый как сталь. Если чего-то решила, добьется.

— Ну, мы это еще посмотрим. А вы кто? — Я повернулся к седому с тростью.

— Судебный следователь Бринн, — представился чиновник. — По министерству юстиции.

— Прямо опасного преступника задерживаете, — усмехнулся я. — Вызвать надо было, сам бы явился.

— Ироды…

Я услышал, как ругается Кузьма, потом голос доктора Горбунова, который снимал квартиру у «Русского медика» на нашем этаже. Он спрашивал заспанным голосом, что случилось.

— Вот и вызываем. Не смог отказать себе в удовольствии, хоть и не обязан участвовать, — снова усмехнулся Хрунов. — Вы ведь, Евгений Александрович, будете вести себя смирно?

— Я буду вести себя по закону. И потребую адвоката. А сейчас, господа, выйдите, мне надо одеться. Не думаете ли вы, что я выпрыгну с третьего этажа?

Хрунов заколебался, глянул в окно.

— Хорошо, только быстро!

* * *

Привезли меня не куда-нибудь, а в знаменитую Таганскую тюрьму.

— Таганка, все ночи полные огня, — напел я негромко, удивляя конвоиров. — Таганка, зачем сгубила ты меня?..

В «приемном» обыскали, удивляясь, почему доставили прямо сюда, а не в арестантский дом при полицейской части. После чего проверил врач. Ну как врач… Косматый мужик в заляпанном сером балахоне. Смотрел, разумеется, вшей и прочую живность. Тюремный чиновник зачитал мне правила нахождения в Таганке, после чего повели фотографировать. Анфас и профиль.

Ослепленный вспышкой, я пал духом, сдал под опись часы — больше ничего ценного у меня при себе не было. Никакой арестантской одежды мне не выдали, лишь тюфяк, ложку с железной тарелкой и кружку. На этом процедура была закончена, меня определили в одиночную камеру. Типа карантин. Я развернул скатку матраса, внутри которой оказалось

Лег на нары, попытался заснуть. Получалось плохо — сильно себя жалел. А это, как известно, занятие саморазрушительное. Поэтому попытался переключиться на сочувствие другим людям.

Кого бы пожалеть? Вику? Совратил невинную девушку, испортил ей судьбу. И хорошую партию с Хруновым, кстати. Сейчас бы уже, поди, была женой самого товарища городского прокурора. Я засмеялся. Этот товарищ, если его в пятом году не пристрелят, в семнадцатом первым делом отправится прямо на мое место. Возьмут вместе с женой в качестве заложников. А потом расстреляют. Это если не сбежит в Париж, где он в лучшем случае устроится работать таксистом, а супруга — проституткой.

Нет, жалеть Талль категорически не получилось, я ей, выходит, выдал путевку в жизнь. В будущем вся медицина будет стоять на женщинах-врачах, как земля на слонах. Да и не совратил я Вику, все у нас случилось по взаимному желанию и… любви? Тут я крепко задумался, пытаясь разобраться в своих чувствах. С ходу не получилось. Опять вернулся к сожалениям.

Винокуров? Нет, этого тоже не жалко. Все, что мог, я для него сделал. Славка отвез семью с вокзала на свидание, на словах ему все инструкции передали. Он теперь сам хозяин своей судьбы. Здесь я опять засмеялся. А ведь Емельян, вполне быть может, сидит где-то тут рядом, по соседству. Можно даже перестукиваться. Или что там делают порядочные арестанты? Пускают «дорогу» через решетки с малявами? Хотя последнее, наверное, из криминального опыта будущих сидельцев.

А может, мне графа пожалеть? Десять граммов свинца в плечо — это, вполне возможно, раздробленные кости, которые тут сращивать правильно еще не умеют. С полноценной правой рукой можно попрощаться, инвалид на всю оставшуюся жизнь. Это если еще не загноится рана и Шувалов не отправится на кладбище. Это Неверова я отвез к Боброву и стрептоциду, а графа-то, небось, отправили к военным хирургам. Нет, жалеть Шувалова тоже не получалось. Он выбрал свою судьбу сам.

О! Власовский! Вот кому можно посочувствовать. Я только сейчас осознал, что на милого, доброго обер-полицмейстера повесят Ходынку. Ну а кого еще делать виноватым? Не царя же и не великих князей. Эти прямо по пословице: жена Цезаря вне подозрений. Так что козлом отпущения точно сделают Сан Саныча. Недосмотрел, прозевал. Вот кому бы помочь! Съездить, что ли, на Ходынское поле и осмотреться, что там можно сделать?

И в третий раз я горько засмеялся. Ездок из меня сейчас — три метра вперед и сколько же назад.

* * *

Мое самоедство прервал стук ключа по железу в коридоре. Откинулась кормушка в двери, зычный голос произнес:

— Завтрак!

Еда не поражала воображение: перловка на воде и кусок серого хлеба. Никакого чая — в кружку налили кипятка, и радуйся. Думал, что после завтрака меня отправят на допрос, но, увы, никто судьбой приват-доцента Баталова не интересовался. Никаких прогулок, душеспасительных бесед. Обо мне просто забыли. Чтобы не вернуться к самоедству, выполнил малый разминочный комплекс у-шу, помедитировал. Потом потренировал вход в боевой транс, который меня уже один раз так здорово выручил.

После обеда, который представлял собой постные щи с таким же, как и на завтрак, серым хлебом, я собрался начать качать права. Мне даже не предложили за свои заказать доставку еды. Что там делают правильные сидельцы? Объявляют голодовку? Требуют встречи с начальником тюрьмы? Но рушить режим не пришлось — за мной пришел тюремщик, объявил «на выход с вещами».

Голому собраться — только подпоясаться. Завернул все свои нехитрые пожитки обратно в матрас, вышел в коридор. Привели меня обратно в «приемный покой», где осматривал доктор и обыскивали. И тут было шумно. На бледного Хрунова кричал полный краснолицый господин в пенсне, явно военный, потому что в форме, чью принадлежность я затруднялся узнать. В сторонке сидел уже знакомый мне следователь Бринн, меланхолично курил в потолок.

— …вам что, Высочайшее утверждение особых правил разбирательства ссор в офицерской среде не указ?

— Правила касаются только офицеров. — Хрунов суетливо вытер со лба пот платком. — Господин Баталов не служит в армии!

— На сей счет есть третий параграф. — Красномордый вытащил тоненькую книжечку из портфеля, открыл по закладке: — «В случае столкновения офицера с лицом гражданским, если это лицо правоспособно для удовлетворения, то дело мало чем разнится от столкновения между военнослужащими, в этом случае командир части передает дело на рассмотрение суда общества офицеров, которое и разрешает вопрос как и о правоспособности гражданского лица, так и о необходимости вызова на дуэль этого лица…». Я вам официально заявляю: господин Баталов признан правоспособным. Его судьба будет решаться генерал-губернатором, в штате которого служит граф Шувалов!

— Я протестую!

Хрунов затравленно посмотрел на меня, я же, игнорируя его взгляд, сбросил матрас прямо на пол, прошел к рукомойнику, с наслаждением умылся.

— Что вы молчите, господин Бринн? — Прокурор попытался вызвать подмогу в лице следователя.

Тот тоже достал какую-то книжицу, процитировал:

— Циркуляр номер семьдесят дробь шесть по Военному ведомству. «Следственное производство о поединках между офицерами, по роду своему подлежащее судебному рассмотрению, препровождается с заключением прокурорского надзора подлежащему начальнику, от которого, вместе с бывшими по данному случаю постановлениями Судов общества офицеров, представляется по команде военному министру для всеподданнейшего доклада государю императору тех из сих дел, которым не признается возможным дать движение в установленном судебном порядке».

Я, честно сказать, вообще ничего не понял из прочитанного, но присутствующие прониклись упоминанием государя императора. Лица стали торжественные, даже Хрунов перестал киснуть.

— Значит, дело будет рассмотрено в полку графа Шувалова, а затем поступит на апробацию великому князю и военному министру?

— Именно это я вам и сказал сразу, когда вы собрались арестовывать господина Баталова, — покивал Бринн. — Но нет же пророка в своем отечестве. Боюсь, господин приват-доцент теперь может требовать с вас извинения.

Все посмотрели на меня. Я же, продолжая игнорировать «почетное собрание», выглянул в соседнюю комнату, где за столом сидел знакомый мне тюремный чиновник и делал вид, что не греет уши.

— Часы отдайте! Которые по описи.

Мне тут же вернули брегет, который я завел и с большим удовлетворением запихнул в наружный карман пиджака. А жизнь-то налаживается. Ну попостился чуток, так ведь диета полезна для здоровья. Ну и меня слегка вернули с небес на землю.

— Господин Баталов, меня зовут Петр Григорьевич Свищов, — представился красномордый, когда я

— Ну раз имеете поручение… — Я повернулся к Хрунову. — Что же касаемо вас, Емельян Федорович, то готов выслушать ваши извинения завтра в двенадцать пополудни при сотрудниках скорой помощи. Раз уж вы арестовывали меня при них.

Лебедев видел, как меня сажали в тюремную карету? Видел. Небось уже вся клиника в курсе моей беды, а Вика так и вовсе на стенку лезет от тревоги.

— Не слышу ответа! — надавил я на прокурора.

Все присутствующие смотрели на Хрунова с интересом. Прогнется или нет.

— Дождусь разбора дела генерал-губернатором, — тихо произнес Емельян Алексеевич, опуская глазки.

— Очень на это надеюсь, — я повернулся к Свищову. — К вашим услугам, Петр Григорьевич.

* * *

Поехать не получилось. Ибо пришлось «плыть». Весна совсем вступила в свои права в Москве, и город начало заливать. На улице было по щиколотку воды, шел мелкий противный дождь. За сутки, что я провел в тюрьме, снег практически везде исчез, резко потеплело.

— Ох, беда, беда, — жаловался потом по дороге Свищов. — Теперь жди утопленников по всему городу.

На Тверской воды пока было мало, наша карета подъехала к центральному входу дворца генерал-губернатора. Тут же к нам бросились слуги в ливреях, приняли верхнюю одежду. Появилась возможность себя разглядеть у огромного, в человеческий рост, зеркала, что стояло недалеко от парадной лестницы. Зарос немного, но вид бодрый, глаза горят. Да, решается моя судьба, но я почему-то спокоен и уверен в себе. Интересно, почему?

— Сергей Александрович уже был в госпитале у графа Шувалова, — прошептал мне на ухо Свищов. — Тот повинился в поединке, просил прощения, что подвел великого князя.

— Два раза!

— Простите, что?

— Повод к первой дуэли был тоже ерундовый, уж поверьте мне. Я расспрашивал Неверова, пока вез его в университетскую клинику.

— Слышал, слышал, — покивал военный прокурор. — Это дело тоже поступило на рассмотрение Офицерского собрания Екатеринославского полка.

— Господин Баталов, прошу вас, его императорское высочество ждет вас. — К нам подошел высокий дворецкий с такими огромными бакенбардами, что им позавидовал бы любой генерал.

А как же Свищов? Я посмотрел на прокурора, но тот только покивал мне в сторону лестницы. Придется идти без него.

Принимал меня великий князь в небольшой гостиной, где буквой П стояло несколько диванов. Выглядел губернатор точно так же, каким я его запомнил на выставке фонографов: высокий дядька, будто аршин проглотил. Аккуратные усики и бородка, надменный вид: вы мне все давно и много должны. Ну и всякое золотое шитье, аксельбанты и прочая броская бижутерия на мундире. Глаза слепит, да.

— Что же, господин Баталов, — начал первым разговор великий князь после моего поклона. — Расскажите мне о случившемся.

Стоя напротив губернатора, коротко поведал о причинах дуэли. Указал на то, что защищал свою честь и в целом меня бы устроили извинения графа, но тот отказался.

А чего это Сергей Александрович так неуловимо морщится, когда меняет позу? Вот прям легкая, еле заметная тень на лице появляется. И когда встал пройтись возле камина, тоже все слегка неловко выглядело? Ба… Да у князя, похоже, проблема со спиной! Отсюда и такая странная осанка. Корсет на нем, что ли?

— …дела у скоропомощной клиники?

Тут я понял, что прослушал последнюю фразу губернатора и надо наверстывать.

— Москвичи весьма довольны, ваше императорское высочество. — Я попытался вспомнить цифру пациентов, которых мы обслужили, но с ходу не смог. — Имеем благодарственное письмо от двух пожарных инспекторов и участкового пристава.

Последнее было от Блюдникова, которого я попросил дать бумагу по симулянту. Приставу не трудно, а мне можно блеснуть перед князем. Который, похоже, просто не знал, какое решение принять по дуэли, и поэтому тянул время. С одной стороны, ранен его адъютант и просто так дело спускать на тормозах не комильфо. С другой стороны, граф Шувалов явно неправ, о чем уже успел признаться и наверняка даже получил прощение.

— Что же мне, господин Баталов, с вами делать? — как бы про себя произнес губернатор, усаживаясь обратно на диван.

— Позволить мне осмотреть спину вашего императорского высочества, — внезапно для себя брякнул я.

Брови князя взлетели вверх: я сумел удивить дядю царя.

— Простите, что вы сказали?

— Полгода назад я, так же, как и вы сейчас, — я решил рискнуть и пошел ва-банк, — страдал от сильных болей в спине. И даже был некоторое время парализован ниже пояса, но сумел вылечиться благодаря иглоукалыванию и особому китайскому массажу. О чем вышла статья в медицинском журнале.

Про растяжку рассказывать сразу не стал — долго и муторно объяснять. Экзотический китаец — это броско и цепляет.

— И в каком же журнале?

Великий князь явно заинтересовался.

— «Практическая медицина».

Сергей Александрович позвонил в колокольчик, в гостиной тут же нарисовался слуга.

— Пошлите за моим секретарем, пусть принесет последний… — Романов посмотрел на меня, и я слегка поклонился, соглашаясь, — номер «Практической медицины».

— И что же… Эти методы так быстро подействовали? — Великий князь внимательно на меня посмотрел, после того как слуга закрыл за собой дверь.

— Прошу поверить. — Я наклонился вперед, легко достал пальцами рук носки ботинок. — Могут помочь и вашему императорскому высочеству.

Глава 5

Звать на помощь Сергей Александрович никого не стал. Сам начал расстегивать пуговицы на мундире, и когда я шагнул вперед, только мотнул головой в сторону, не соглашаясь и на мое участие.

— Ваше императорское высочество, разрешите помыть руки перед осмотром, — сообщил я о своей нужде и удостоился кивка в сторону двери в углу комнаты.

Очень пристойно тут: без излишней роскоши, золотого крана нет, но мрамор присутствует. И полотенец висит штуки четыре, чтобы повторно не использовать. Вытерев руки одним из них, я поискал глазами какую-нибудь корзину для грязного белья, но на виду такой не имелось. Положил полотенце на край мойки — не на пол же бросать, как в отеле.

Пока я мыл руки, мундир уже повис на спинке стула, а великий князь снимал рубашку — медленно и местами печально, потому что действие сопровождалось гримасами боли.

О, да тут целый бронежилет! Корсет знатный, со стальными вставками, ничего не скажешь. Сделан по фигуре, не ширпотреб какой, старались люди. Но очень жесткий, не предполагающий никаких движений ни по одной оси. Ясен пень, это будет причинять страдания. Но я ни разу не ортопед, никакого трехмерного моделирования у меня в кармане нет, так что корсет по технологиям двадцать первого века прямо сейчас на коленке не сварганю. Посмотрим, что там под этим сооружением.

— Ваше императорское высочество, пожалуйста, сядьте лицом к спинке, — показал я на его точку опоры. — Мне надо оценить состояние позвоночника.

Так, что тут у нас? Сколиоз, обзовем его грудо-поясничный, вершина дуги примерно на десятом-одиннадцатом грудных позвонках, искривлен вправо. Угол… Да градусов двадцать пять, ближе к тридцати, пожалуй. На глазок все, конечно, у меня тут даже школьного транспортира под рукой нет. Да и без рентгена эта оценка не очень точная, так, плюс-минус пол-лаптя. Но степень проблемы оценить можно.

Ладно, поехали дальше. Мышцы… Слабенько, на грани атрофии… А что есть, так задеревенело… А ведь травматологию с ортопедией я очень давно изучал, эта часть медицины у меня в почти зачаточном состоянии. Полезу сам — обязательно накосячу. В ста случаях из десяти возможных. Особенно на великокняжеской спине. А тут и массажиком пройтись, и гимнастику соответствующую…

— А вы из каких Баталовых? — вдруг поинтересовался великий князь.

— Из тамбовских, ваше…

— Наедине разрешаю называть меня по имени-отчеству, — оборвал меня Романов.

— Благодарю за доверие… — пролепетал я, снова кланяясь.

Ошарашил меня князюшка, что и говорить. Это я, получается, не только прощен, но и приближен? Насчет мужской дружбы я даже не думал: судя по фактуре адъютантов, даже если слухи верны, тут в чести двухметровые здоровяки. Но в целом болячка как бы не располагает к постельным утехам. Хоть с мужчинами, хоть с женщинами. Согнуться — проблема. Лечь самому — целый квест.

— Что скажете, Евгений Александрович? — спросил Сергей Александрович, когда я предложил ему одеваться.

— Случай, конечно же, от моего отличается, и сильно… — Я помог застегнуть корсет. — Но кое-что сделать можно. Уж облегчить ваше состояние так точно.

Послышался стук каблучков, и в гостиную вошла высокая статная женщина со сложной прической. Красивая, прямо глаз не отвести! Правильные черты лица, осанка, фигура… Очень породистая. А глаза как у лани… С большими ресницами, грустные. Видеть ее до сегодняшнего дня мне не доводилось, но на столе стоит фотография в рамочке, на которой присутствуют Сергей Александрович и прильнувшая к его плечу дама, точь-в-точь та, что зашла в гостиную. Это, значит, у нас Елизавета Федоровна, великая княгиня и супруга генерал-губернатора, в девичестве — принцесса Гессен-Дармштадтская.

— О, ты не один, — с едва уловимым акцентом заметила она и начала разворачиваться, чтобы уйти.

— Ваше императорское высочество, — поклонился я.

— Останься, дорогая, ты нам нисколько не мешаешь, — сказал великий князь. — Это доктор Баталов. — Тут я еще раз поклонился. Прямо заводной болванчик. — Я тебе рассказывал, он основал скорую помощь в Москве. Евгений Александрович любезно согласился осмотреть мою спину.

А про дуэль-то молчком!

— И какое заключение вы дали, господин Баталов? — спросила великая княгиня, мило мне улыбнувшись. — Скорая помощь? Я помню, вы подавали прошение.

Я вздохнул про себя. Какая же она все-таки симпатичная. Но не нашего поля ягода, с ней даже легкий флирт может привести к печальным последствиям. И неуклюжий комплимент тоже, наверное. Так что кланяемся и улыбаемся.

— Ваше императорское высочество, произошедшее с его императорским высочеством совсем не похоже на случившееся со мной. Будучи после травмы длительное время прикован к постели, лишь посредством специальной гимнастики и других средств смог снова встать на ноги…

Никаких уточняющих вопросов не последовало, только Сергей Александрович кивнул, предлагая поскорее перейти к основной части.

— Не являюсь специалистом в ортопедии, поэтому хотел бы для лечения предложить другого человека, с помощью которого, собственно, и смог излечиться.

— Да, конечно. И кто он? — с интересом спросила великая княгиня.

— Есть небольшое затруднение, ваше императорское высочество… Он китаец.

— Не вижу препятствий, — чуть помедлив, ответил Сергей Александрович. — Если поможет… Мой адъютант свяжется с вами.

Великий князь начал одеваться, а я, пятясь задом и пару раз изобразив поклон, покинул гостиную и почти столкнулся с Власовским, ожидающим приема.

— Здравствуйте, Александр Александрович, — поприветствовал я обер-полицмейстера.

— А, Евгений Александрович, — грустно ответил он и тут же повернулся к секретарю. — Немедленно доложите обо мне! Скажите, затопило хлебные склады братьев Сапожниковых! Беда!

* * *

Мое возвращение на «скорую» вызвало если не кратковременный митинг, то многолюдную торжественную встречу. Все, кто только в это время присутствовал на работе или рядом с ней, сочли своим долгом показаться на глаза и сообщить что-то из области сочувствия и поддержки.

Собравшихся я волевым решением разогнал по рабочим местам, а то нашему народу только дай почувствовать праздник, вмиг начинается стихийная сервировка стола в стиле «соседи по гаражу на капоте». Минутой спустя появляется алкоголь в количествах, явно превышающих физиологические потребности, а через пятнадцать минут среди присутствующих непременно обнаруживается гармонист и объявляется конкурс исполнителей частушек. Так что всем работать, а то солнце еще высоко.

Ясное дело, сначала я пошел в разоренную прокурорским произволом квартиру. Помыться, побриться, переодеться в чистое. И только после этого — обедать. Потому что в результате всех этих злоключений хочется уже не есть, а жрать.

Только наивным людям кажется, если на дворе Великий пост, то все питаются преимущественно воздухом и водой. Извините, но если нельзя есть мясо и животные жиры, то остаются рыба со всякими морепродуктами, да и овощи тоже. А жареную картоху я вообще предпочитаю на подсолнечном масле. На крайний случай — на оливковом. Оно хоть и полезнее, но не такое вкусное. К тому же я сейчас отношусь к категории больных, странствующих и кого-то там еще, кому можно все. И вообще, пост в душе, а не на столе, поэтому Кузьма вполне одобрительно отнесся к заказанному куску ветчины и гренкам со сливочным маслом и красной икрой, которая сейчас предметом роскоши быть не может даже теоретически, равно как и черная. И картошечки той самой, с хрустящей корочкой! И рыбки жареной! Осетринки, чтобы костей поменьше! Мечи на стол всё! И гармониста, гармониста…

Возомнивший себя дворецким Кузьма моментально передал ценные указания младшему по званию — Алексею, и тот помчался в ближайший трактир, заказывать то, чего нет у нас в кладовой. Я тут пока соберусь, все на столе будет.

В самый разгар гастрономических терзаний пришла Вика. Глаза, как и положено, на мокром месте, крылья носа покраснели, подрагивают. Переживала. Но вытерпела целых двадцать минут, чтобы соблюсти приличия и не мчаться за мной стремглав. И ведь хватило ума не бросаться при всех на шею. Ставлю плюс. Жирный.

Вот чуть до конфликта не дошло. Тут я весь в кулинарных фантазиях, а потому, конечно же, эмоционально туповат. И приходит девушка, к которой я неровно дышу, и вообще,

И вот в момент, когда влага начала копиться в уголках глаз Виктории Августовны, примчался Алексей-спаситель и приволок кучу еды. В том числе и понятно что, до сих пор шкворчащее в судке.

— Садись, будем пировать, — пригласил я Вику.

И она согласилась. За что получила краткую версию моих приключений. История с великим князем, а заодно и великой княгиней привела ее в священный трепет, перед которым померкло даже возмущение проступком негодяя Хрунова. И я был вынужден повторить всю историю в мельчайших подробностях: кто во что одет был, чем пах и так далее… За исключением сведений, составляющих врачебную тайну, естественно. Не хватало еще стать источником сплетен о состоянии здоровья такой особы. Тогда Сахалин мне обеспечен до конца жизни. А Чехов оттуда уже уехал, перемолвиться не с кем будет.

* * *

В мое отсутствие, хоть и весьма непродолжительное, руководство осуществлял следующий по должности. И сейчас старший врач держал ответ в моем кабинете. Кстати, за мой стол он залезть не успел, что, несомненно, говорит о том, что сообразительность у него есть. Или это такт? Неважно.

— Евгений Александрович, за время вашего отсутствия обслужено девять вызовов, из них три по просьбе пожарной охраны. Как вы и распорядились, сведения собираются отдельно. Доставлен в стационар один мужчина с подозрением на острый аппендицит. Сейчас его состояние…

— Потом, — оборвал я поляка. — Это терпит? Продолжайте.

— Все сотрудники на рабочем месте, подвижной состав без особенностей.

Вот уж не думал, что шуточное название лошадиного парка так приживется. Наверное, Моровский нашел в этом особый бюрократический изыск.

— Что же, посмотрим аппендицит. — Я начал подниматься из-за стола.

— Есть еще кое-что, — с видом заговорщика произнес Моровский.

Ого, что-то новое. Какая-то дружественность промелькнула в его словах. С чего бы это?

— Говорите.

— Вот, посмотрите. — Он открыл папку, которую я завел для входящей корреспонденции, и достал газету.

«Московский листок», желтая газетка. Если бы не заметки самого Гиляровского, в руки брать противно было.

— И что здесь? — иронично спросил я. — В Люберцах родился двухголовый теленок, а Матрена из Алтуфьево сообщает, что земля скоро налетит на земную ось?

— На второй странице посмотрите, Евгений Александрович, — не прореагировал на явную издевку граф.

Я развернул газету. И что здесь? Пожар, кража, еще пожар… Вот о чем Моровский говорит! «…апрѣля с.г. произошелъ поединокъ между графомъ Ш. и приватъ-доцентомъ Б. Причиной послужило недостойное поведеніе графа Ш. Дуэлянты стрѣлялись на пистолетахъ. Б. получилъ удовлетвореніе. Происшедшее разсматривается въ особомъ порядке».

Теперь понятно, почему Моровский изменил отношение ко мне. До этого постоянно создавалось впечатление, что у нас тут вынужден скрываться принц в изгнании, которого нагрузили грязной работой. И вот что десяток слов в дешевой газетке делают! За своего принял! Ничего, я еще сделаю из Вацлава настоящего хирурга.

— Благодарю, — сказал я, складывая газету. — Оставлю на память.

— И еще. — Моровский вытащил из кармана листик. — Вот список тех, кто пытался с вами связаться или выразил участие…

— С этого и начинать надо, — нетерпеливо прервал его я. — Давайте. За это — отдельное спасибо. Извините, Вацлав Адамович, мне надо сделать пару звонков.

Ну, Сеченов само собой. Бобров с Руссолимо. Калашников тоже понятно. Считай, родственники. Блюдников с Серафимом. Ой, вдова! Ну, ее интерес понятен. Пропадет в застенках «зятек» — «Русскому медику» конец.

— Евгений Александрович! — В кабинет заглянул растрепанный Славка. — Там Винокуров пришел!

— Выпустили?!

Вот еще один сиделец вышел на свободу.

— Под надзор.

— Ну, зови его сюда. И сам заходи. Это дело тебя тоже касается.

Появился мрачный, заросший Емельян. В руках он теребил кепку, переступал с ноги на ногу. Сесть я ему не предложил, сам же встал.

— Спасибо вам, Евгений Александрович, — вздохнул Винокуров, опустил глаза в пол. — Спасли меня. Если бы не ваш разговор с Зубатовым…

— У меня для тебя, Емельян, плохие новости.

— Это какие же?

— Ты уволен.

— Что?!

Винокуров покраснел, открыл рот что-то резкое сказать, но тут же после тычка Славки, что стоял рядом, закрыл, даже зубы стиснул.

— Все, что мог для тебя сделать, сделал. Но рисковать всеми моими начинаниями ради твоих увлекательных, не спорю, революционных затей… Извини, подвинься. Ты ведь с этим рабочим кружком не остановишься, так?

Емельян молчал, зло поглядывая на меня.

— Опять понесешь каким-нибудь агитаторам деньги. Начнете таскать нелегальную литературу. А то еще и прятать ее в здании клиники. Нет, нам такой балет не нужен, — перефразировал я известную фразу комментатора Озерова про хоккей. — Не задерживаю.

Винокуров резко развернулся, вышел, хлопнув дверью.

— В лаборатории теперь ты главный, — я повернулся к Антонову. — Нанимай двух студентов, а лучше трех. Дальше будет много работы. Я Федора Ильича предупрежу: начнут сюда революцию тащить, гнать в шею.

— Зачем же вы так с Емелей? — Славка расстроенно покачал головой.

— Не ты ли первым мне сообщил о его художествах?

Я сел за стол, полистал газету с новостью о дуэлях. Боже, какую ерунду пишут! «Состоялся смотр всем пожарным командам. Местом для смотра была избрана Театральная площадь. В связи с наводнением команды были пропущены по площади шагом». Хотя нет, есть что-то человеческое: «По примеру прежних лет к предстоящему празднику Святой Пасхи в Московской мещанской управе будет произведена выдача пособий беднейшим и многосемейным московским мещанам. Пособия эти, в размере 5, 3, 2 руб., 2 руб. 35 коп. и 2 руб. 25 коп., выдаются из процентов с благотворительных капиталов, пожертвованных мещанской управе специально на этот предмет разными лицами».

— Я сообщил, — шмыгнул носом Славка. — Выходит, я доносчик?

— Нет, выходит, что ты дал шанс Емельяну. А он им не воспользовался. Ты не должен терзать себя угрызениями совести. Вся вина на нем. Я его предупредил, он не прислушался.

— Он не остановится. У него батьку гайдуки помещика запороли насмерть. И ничего им не было. Хотя даже судебный следователь в поместье приезжал.

— Это, разумеется, печальная несправедливость. Но несправедливо и наше дело рушить из-за его увлечений.

— Тяжко ему будет. Из университета нынче погонят.

— Подумаем, как помочь. Пока займись лабораторией. Ты же не все приборы купил?

— Микроскопы есть, — начал загибать пальцы Антонов. — Автоклав заказал, спиртовки, колбы, все купил…

— Ищи лаборантов, это

Славка ушел, а я взял перо, сел писать записку Ли Хуаню. Китайца надо было вызвать срочно в клинику и заинструктировать до посинения. Все-таки дядю царя лечить придется, а не какого-то приват-доцента.

Глава 6

Что делает главный врач для придания работе нового импульса и возбуждения волны любви и симпатии среди подчиненных? Правильно, созывает врачебную конференцию. А если врачей мало? Приглашает всех, кроме истопников. По себе знаю, что все присутствующие считают это филиалом товарищества «Напрасный труд», но другого способа хоть как-то поддерживать уровень тревожности среди сотрудников не вижу, потому что пистон в кабинете с глазу на глаз — это одно, а среди коллег — совсем другое.

Естественно, я сам подготовкой мероприятия заниматься не планировал. У хорошего руководителя что? Правильно, работа поставлена так, что даже его отсутствие на месте не приведет к пагубным последствиям длительное время. Мне до такого далеко, но ручной цербер у меня есть. Кстати, часть своей работы, касающуюся ловли косяков подчиненных, он делает с удовольствием. Поэтому у нас на скорой я — добрый царь, при котором плохой боярин Моровский.

Тезисы доклада старшего врача я прошерстил и пометочки себе сделал. Будем карать, чтобы людям не казалось, что хорошее жалованье им за красоту помыслов платят. Штрафы за неудовлетворительные результаты работы предусмотрены договорами. И я собрался показать начальственный гнев. И повод хороший. А уж откладывать из-за вчерашних неурядиц так и мысли не было.

Формат собраний коллектива здесь внове. У нас так точно еще не проводилось. Поэтому все и притихли, ждут чего-то. Им же не объяснили, что произойдет. Но народ у нас понятливый, сообразили, что о внеочередной премии объявлять не будут.

Сидели строго по кастам. Конюхи — в одной стороне, телефонистки дружно заняли первый ряд, чтобы оказаться к начальству поближе. Фельдшера — плотной кучкой.

Я поговорил сначала о космических кораблях, бороздящих просторы Большого театра. Недолго, минуты три. Порадовал выраженным удовлетворением нашей работой со стороны великого князя. Вот никак не привыкну, подобной реакции народа на упоминание высших чинов. Я так точно в приближенные к небожителям пробился, судя по усилившемуся блеску в глазах у нашей телефонно-диспетчерской команды.

— Но имеются в нашей жизни и не совсем светлые моменты, — закончил я радовать население, взял в руки тот самый листик с кратким описанием грехов. — Начнем с подвижного состава. Гаврилов здесь?

— Тута я, — поднялся водитель кобылы, мнущий в руках головной убор.

— Второго апреля вы прервали выезд бригады на вызов под предлогом, что лошадь расковалась. Было такое?

— Так а я что? Расковалась, стало быть, надо было…

— Следить за животными до выезда. Вы смену как принимали?

— Кого?

— Когда на дежурство заступили, осматривали лошадей?

Гаврилов резко посмурнел. Начал чесать в затылке, потом полез в бороду.

— Ну так оно ить… подумал, что тавоечки…

— Федор Ильич, — повернулся я к директору. — Решите вопрос.

— Уже, — ответил Чириков. — Штраф полтора рубля.

Вот тут кислые лица стали у всех сотрудников. Народ резко понял, что тут вам не здесь, синекуры не будет. А что грядет? Ежедневная пахота с большой ответственностью. Я на это смотрел так: если со скорой выгорит, то все присутствующие сделают в ней стремительную карьеру. Включая конюхов. Ведь служба 03 в других городах также возможна только с гужевым транспортом, а поэтому не только пахота, но и учеба. Она же возможна только, увы, методом кнута и пряника.

— Конюхи могут быть свободны, — сказал я, и означенная категория граждан дружно поспешила к выходу. — Дальше. Малышев Андрей Германович, встаньте, пожалуйста. К вам вопрос. Третьего апреля на вызове в Кривоколенном переулке были?

— Были, — кивнул доктор, побледнев. — А что произошло?

— Вы пациентку осматривали?

— Да там и осматривать некого было. Сказала, что не болит ничего, мы и уехали. Прислуга сказала, что вызвал племянник купчихи, а его дома не было, вот мы…

— …и не догадались под одеяло заглянуть, — закончил я за него. — А там гангрена стопы. А купчиха по старости головой слаба, не сказала. Племянник вернулся, а хваленая скорая ничего не сделала. На своих в больницу повез. Ко мне потом пришел и рассказал, что думает про нас. Вацлав Адамович, проследите, чтобы коллега Малышев подготовил материалы для конференции, посвященной осмотру больных на вызове.

Я взял список грехов, но тут пришел служитель и тихо сказал мне, наклонившись к самому уху:

— К вам господин Филатов, спрашивает, можете ли принять сейчас?

Я попросил старшего врача продолжить и вышел. Пусть Моровский с Чириковым сами коллектив жизни учат, тем более что штрафные санкции я уже расписал. Там всего хватает, от выезда всей бригадой во время работы на крестины до лечения острого аппендицита посредством клизмы, сопровождаемой прикладыванием грелки к животу. Вернее, бутылки с теплой водой. Кстати, а почему нет резиновых грелок? Не делают еще, что ли?

Нил Федорович сидел на стуле в моей приемной и о чем-то размышлял, да так крепко, что не обратил внимания на шум, произведенный мною при появлении.

— Господин Баталов! — Он встал и поклонился.

— Да что вы, Нил Федорович, договорились же в прошлый раз! — Я взял его под руку и завел в кабинет. — Располагайтесь. Может, чаю?

— Благодарю. Не откажусь. Мне нужна ваша консультация.

— С удовольствием. Все, что в моих силах…

— Что вы скажете об операции по перевязке незаращения боталлова протока в сердце?

— Что ее никто не делал.

— А вы бы… взялись?

Вот так с ходу… Теперь уже моя очередь лезть в затылок чесаться.

— Хм, огорошили вы меня. Давайте сразу чисто теоретически порассуждаем. Операция на сердце — это раз. Я не сомневаюсь в диагнозе, если вы его поставили, хотя нужен будет консилиум, сами понимаете. В первую очередь надо разработать сам ход проведения, подготовить персонал, найти операционную бригаду. И провести опыты на трупах, желательно не раз и не два.

— Но вы согласны? — Филатов повздыхал. — Может быть, в архиве профессора Талля есть что-то на эту тему?

Вот пошла молва в народ! У Талля же были волшебные средства и методы на все случаи жизни!

— Нил Федорович, вы что, ездите по больницам в поисках достаточно сумасшедших хирургов, которые взялись бы за это? Я «нет» не говорю. Просто для «да» нужна серьезная подготовка. План операции, как я сказал. Инструментарий и оборудование, которые, возможно, надо придумать. И прочее, что всплывет при обсуждении. Кого вы еще пытались подбить на… это дело?

— Вы первый.

— Сколько лет ребенку?

— Мальчик, восемь лет. Его родители…

— Даже слушать дальше не хочу. Степень недостаточности

— Выраженная. Одышка в покое, слабость, синюшность кожных покровов…

— Но возникло это не вчера и не сегодня. Давайте так. Если профессор Бобров согласится, то будем обсуждать дальше. Нет — не обессудьте.

Филатов почаевничал да и уехал. А я сидел и думал. Напрасно говорят, что это не больно. От такой задачи у кого угодно голова раскалываться начнет. Во-первых, я не кардиохирург. Во-вторых, не детский. В-третьих, я только приблизительно понимаю, что там вообще можно сделать. Зато прекрасно знаю, чего у нас нет. Аппарата искусственной вентиляции легких. Без него я в грудную клетку не полезу. Даже подобия мешка Амбу нет. Хотя для скорой они тоже нужны. Так что дорога мне на московский резинотехнический завод. Где-то визитка лежит.

Хорошо бы интубационный наркоз, но чего нет, того нет. А придумать ларингоскоп, хоть и самый простой… Потому что никаких нет. Вроде ничего сложного: фонарик да клинки разного размера… Но кто это сделает? Интубационные трубки — из той же серии задумка. Начни я сейчас опыты, даже с нужным финансированием, сколько времени пройдет до вменяемых результатов? Мне только этим осталось заниматься…

Ранорасширители толковые есть? Это не живот, где можно обезьяну с крючками поставить, лишь бы не мешали. Даже перевязывать чем, и то думать надо. А не приведи господь, во время операции полезут неизбежные не только на море случайности? Остановка сердца, дыхания, кровотечение, повреждение крупных сосудов? Там, на секундочку, с одной стороны — аорта, с другой — легочная артерия. Что в одну, что во вторую только ткни иголкой. А родители? Стал бы Филатов ради неизвестного ребенка искать тех, кто решится на первую в истории медицины такую операцию? Престиж велик, а при неудаче что?

Я встал, открыл специальный главноврачебный шкафчик, в котором хранилось самое нужное для работы, налил в серебряную рюмочку тридцать капель коньяка, выпил его как воду, вернулся за стол и начал писать пункт за пунктом необходимое для операции. Филатов знал, к кому обратиться. И что Бобров согласится, я ни капли не сомневаюсь. Как говорил тот смешной парень в фильме «Маска»? Вжарим рок в этой дыре? Вот именно.

* * *

Когда Кузьма постучался и доложил о господине Хрунове, я даже встрепенулся немного: так погрузился в дело Филатова, что предстоящий визит вежливости прокурора напрочь вылетел из головы. А я ведь ждал!

Прокурорский выглядел не блестяще. Как-то его за время, прошедшее с нашей последней встречи, жизнь изрядно потрепала. Сдается мне, начальство от его кунштюков в восторг не пришло, и Емельян Федорович немного пострадал от их гнева.

— Не будем тянуть кота за яйца. — Я даже и не думал подавать руку прокурору, сразу кивнул в сторону лестницы. Лекционный зал у нас располагался на втором этаже, и конференция еще не закончилась. — Пройдем?

— Кота? Остро… Может быть, тут можно уладить наш вопрос? — промямлил Хрунов, растерянно моргая.

— Ну уж нет! Арестовывали при сотрудниках, извольте извиняться при них же!

Мы поднялись на второй этаж, зашли в зал. Моровский уже отпустил телефонисток, остались только люди в белых халатах. На трибуне стояла раскрасневшаяся Вика, которая что-то объясняла почтенному собранию про беспорядок в укладках и наркотиках. О да, больная тема. Отношение к морфию тут поверхностное, я себе поставил галочку в памяти при возможности поговорить с кем-то из корифеев, что пора заканчивать свободный оборот лекарств на основе кокаина и морфина в аптеках. Это вполне можно «продать» властям, подкрепившись разными заключениями.

— Виктория Августовна! — Я слегка поклонился. — Извините, что прерываю. Пожалуйста, уступите трибуну господину Хрунову. Ненадолго, буквально на минутку.

Талль удивленно посмотрела на прокурора. Еще больше покраснела. А тот совсем пал духом, смотрит в пол. На секунду даже неудобно стало за эту экзекуцию. Впрочем, Емельян Федорович справился. Поднялся на трибуну, что-то промямлил про досадные недоразумения, извинился. Последнее у него вышло совсем тихо, без души.

— Вот, господа. — Я встал рядом с Хруновым, решив воспользоваться оказией для небольшого внушения. — Все это нам полезное напоминание об ответственности за нашу работу. Власть бдит и дальше будет смотреть за нами еще строже. Не дай бог оступиться, что-то не так сделать. Прокурор тут как тут. В компании судебных следователей, ревизоров и прочей правоохранительной братии.

— Евгений Александрович! — Вика сострадательно смотрела на топчущегося у трибуны Хрунова. — Зачем же так строго?

Вот сказал бы девушке пару ласковых о том, как в будущем у медиков разные проверяющие будут пить кровь литрами, да не могу. Но кое-что заложить в головы все-таки есть шанс. Врачи — это особая каста в обществе. С которой много чего спрашивается, но и дается тоже немало. Например, некоторый иммунитет перед правоохранительной системой. Поди осуди хирурга, который ошибся на операции и убил пациента! Ни один другой хирург не даст показаний на суде. Я поймал себя на мысли, что заранее придумываю оправдания в случае возможной неудачи при операции на боталловом протоке. Ведь убей я ребенка, тот же Хрунов мигом вцепится в меня.

— Вы правы, Виктория Августовна. — Спорить с девушкой я смысла не видел. — Давайте отпустим Емельяна Федоровича и продолжим наше совещание.

Облегченный вздох прокурора услышали почти все собравшиеся в зале.

* * *

Вода в Москве начала спадать. Перед самой Пасхой мальчишка-курьер принес записку от Бестужевой. Приглашает зайти. Есть повод. Эпопея со зловещими инъекциями закончилась, Антонина Григорьевна списалась с киевскими светилами и теперь ждала очереди на операцию, но по своей суетливой сущности все искала чего-то еще лучшего. А у меня к ней тоже разговор есть, но я сам не навязывался — эта дама должна считать, что инициатива исходит от нее.

Встретила меня та же служанка. А чего ждать нового? К такой хозяйке прислугу еще поискать надо, рисковать своим здоровьем каждый день многократно не все желают, даже за деньги. Ну ничего, получит Бестужева новый нос, жизнь наладится.

А сама Антонина Григорьевна была полна энтузиазма. Наконец-то поверила в светлое будущее и перспективы нормальной жизни, потому что удивить сейчас кого-то дефектами внешности очень трудно. Даже в среде аристократов. Оспа, системная красная волчанка, гнойные осложнения и прочие напасти уродуют население не хуже сифилиса. Писаной красавицей моей пациентке не стать, но при желании даже замуж выйти сможет. Особенно при ее капиталах.

Ну и разговор завела из серии «спасибо мне, что есть я у тебя». Я дождался конца словоизлияния (а если его не поддерживать, то фонтан быстро иссякает).

— У меня есть предложение, Антонина Григорьевна, — осторожно приступил я к своей части беседы.

— Слушаю вас, Евгений Александрович.

— Вы же

— Да что я, — легкомысленно отмахнулась Бестужева. — Если бы не вы…

— Предлагаю вам сфотографироваться. У вас будут фотокарточки до и после выздоровления. А мы сможем их использовать, конечно же, на условиях полной анонимности, для демонстрации метода.

Я уже прицеливался на научную статью в «Ланцете». А чего стесняться? Это открытие уровня лечения чумы и оспы.

— В фотоателье? С этим? — Вдова коснулась вуали. — Ни за что!

— Никуда не надо идти и показывать нынешнее состояние вашего лица, — начал успокаивать ее я. — Моя помощница Виктория Августовна, да вы видели ее у меня на приеме, — и я дождался утвердительного кивка, — приедет к вам с портативной камерой… Тайна гарантирована… При демонстрации мы не только скроем ваше имя, но и закрасим глаза, чтобы никто даже подумать не мог!

— Только ради вас! — с пафосом воскликнула Бестужева.

* * *

Вика увлеклась фотографией внезапно, после наблюдений за работой специалиста в этом в буквальном смысле слова нелегком деле. Фотограф таскал за собой тяжелую камеру, штатив, упаковку с пластинами, еще какое-то добро, включая магниевую вспышку. Впору нанимать специального мальчика, как у игроков в гольф. Но оказалось, что есть и более портативные решения. Для этого времени, конечно же.

Зараза подействовала моментально. Вика ездила по магазинам фототоваров, посещала всяких самоделкиных, которые на волне фотолюбительства начали изготавливать аппараты собственной конструкции. На меня, соответственно, хлынул вал информации о пластинах, объективах, штативах, фокусировке на точке съемки и прочий мусор, который меня волновал крайне мало, а потому воспринимался исключительно как звуковой шум. Но временами я кивал, говорил «угу» и в паузы между рассказами вставлял «ничего себе!». Не промахнулся ни разу. Такой опыт пропить невозможно.

Дальше — больше. Виктория Августовна записалась на занятия фотографов. А когда я спросил, не будет ли это в ущерб ее курсам при обществе естествоиспытателей, она только отмахнулась:

— Климент Аркадьевич разрешил. Он сам очень увлекается фотографией и поддержал мое жела…

— Тимирязев, что ли? — Такие имя с отчеством могут быть только у одного человека.

— А вы знакомы? Да, он у нас ботанику ведет.

Вот это да! Мастодонтов от науки в моем окружении все прибывает и прибывает. А я думал, что курсы эти — шарашкина контора какая-то. А тут сразу такая глыбища!

— Нет, слышал только, не представлен, — ответил я. — А еще кто у вас ведет?

— Ну много… По зоологии — Александр Андреевич Тихомиров. Физиологию — Мороховец Лев Захарович читает. По химии — Сперанский. Преображенский еще…

— Филипп Филиппович? — улыбнулся я.

— Нет, Петр Васильевич. Это по математике.

Кончилось все приобретением фотографического аппарата фирмы «Кодак» с пленкой на сорок восемь кадров. Тридцать семь рублей за «мыльницу»! Натуральный грабеж! А пленка по три рубля? А проявка и печать? Первые дни мы переживали настоящее стихийное бедствие. Только и слышал «Внимание, снимаю!», пока кадры не закончились. Ужас, к тому же пипец какой дорогостоящий.

* * *

Вернувшись от Бестужевой, начал разбирать почту. Первичный фильтр в лице Моровского вроде отсекал большинство спама в виде рекламных листовок с обещанием вечной молодости, красивой груди, мужского здоровья, а также избавления от всех возможных болезней — и все с помощью волшебных пилюль. Но ко мне на стол все равно попадало немало. Вот официальное, предписывается прибыть завтра к трем пополудни на совещание в Историческом музее по поводу холеры. Там, правда, сейчас Московская городская дума, но место не изменилось.

Так, приглашения прочитать лекцию в Казанском университете… в Харьковском… Одесском… Спасибо, коллеги, но нет. Пока никак. Уж лучше вы к нам. Чиркнул резолюцию «пригласить к нам».

Надо срочно заводить секретаря, без него уже никак. Я встал, выглянул из кабинета и крикнул в неизвестность:

— Чирикова ко мне пригласите!

Сейчас кто-нибудь сбегает, позовет.

А здесь у нас что? От Романовского! Что же пишет Дмитрий Леонидович?

«Дорогой Евгений Александрович!

Помня наш разговор, я по возвращении в Санкт-Петербург немедленно начал опыты по определению содержимого посева из твердого шанкра. После некоторого количества попыток мы получили при посеве на кровяном агаре в анаэробной среде культуру, которая не окрашивалась методом Грама, но зато мой метод окрашивания дал результат! Спирохета имеет от восьми до двенадцати витков. Конечно же, я буду неоднократно проверять результат, но и сейчас почти уверен, что это и есть возбудитель сифилиса!»

Ура! Шампанского сюда, шампанского!

Глава 7

Все нормальные люди на Пасху чем занимаются? Правильно, разговляются, ходят христосоваться к соседям и родным. А что делает приват-доцент Баталов? Водку пьет? Яйцами стукается? Нет, он сидит на бессмысленных заседаниях медицинского комитета городской думы, куда согнали всех самых значимых врачей Первопрестольной, чинов из МВД, отвечающих за медицину, и прочую околоврачебную публику. Говорильни очень много, и все больше бессмысленной. Ну да, наводнение нарушило водоснабжение Москвы, размыло скотомогильники, выгребные ямы, коих еще полно по частным дворам. Зафиксирован первый случай холеры у хитровской семьи: отец, мать, мальчик двух лет. Их срочно доставили в барачную больницу. Ребенок уже успел умереть.

Напуганное МВД в лице уже знакомого мне взяточника Назаренко настаивало на срочном повальном обыске во всех хитровских ночлежках, для чего, собственно, и нужна мобилизация московских врачей. Сеченов и прочие наши мастодонты резонно отвечали, что одна семья — это еще не эпидемия, а надо заняться в первую очередь очисткой воды, починить водопроводные фильтры, а если надо — поставить новые. Ну и с нечистотами что-то делать. Короче, всячески отпихивались от чести шляться по Хитровке и выискивать холерных. Максимум на что было готово медицинское начальство — расконсервация холерных корпусов больниц. Да и то после того, как будут зафиксированы новые случаи.

Я же сидел, никого не трогал, рисовал на бумажках Вику. То в брючном костюме, то в купальнике-бикини. Делал это, разумеется, на галерке думского зала для совещаний. Оно мне надо — будоражить общественность смелыми рисунками? Получалась Вика плохо. В той, прошлой жизни я увлекался рисованием, даже ходил на курсы живописи, купил специальный планшет со световой ручкой. Вместо того чтобы бухать, как некоторые коллеги, я после тяжелых операций садился и рисовал, что придет в голову. В основном всякую мистику. Кладбища, ведьм… Отличная психотерапия. Но руки Баталова были слабо приспособлены к рисованию, так что Виктория Августовна выходила у меня какой-то угловатой, без столь любимых женских округлостей, к которым я уже так привык и считал почти своей собственностью.

— А что говорить?

Я перевернул рисунки с госпожой Талль, встал. Чувствую себя будто на экзамене. Сейчас надо тянуть билет и отвечать.

— Какие у вас есть предложения? Вы же, кажется, возглавляете новый госпиталь скорой медицинской помощи? Ну так вот вам скорая врачебная беда у нас в городе. — Назаренко усмехнулся.

— Город ни рубля не тратит на нашу больницу, — возмутился я. — Только пожарные оплатили за апрель дежурств на двадцать семь рублей. И все! А у меня сейчас в найме третья бригада. Знаете, какой бюджет на оплату труда сотрудников? Больше полутысячи рублей в месяц!

Теперь ко мне повернулся весь зал. Слушают внимательно, на лицах коллег сочувствие.

— Хотите содействия? Платите! Поди не обеднеете. — Я кинул в Назаренко убийственный взгляд. Самый возможный из существующих.

Проняло? Как бы не так. Назаренко покачал головой, произнес:

— Такой вопрос может решить только великий князь. Брать частные клиники на городской кошт? Пфф… Потом к нам придут Елизаветинская больница, Голицынская… И что же получится? Клиника возьмет деньги с больного, а потом еще с города? Хорошо устроились, господа! Нет, нет. С такими идейками — к генерал-губернатору.

Начался громкий гвалт недовольных врачей: судя по репликам, в зале были как раз представители упомянутых больниц. И куда их пошлет губер, они примерно понимали.

— А мы и не берем деньги с пациентов! — Мне пришлось почти перекрикивать присутствующих. Председатель схватился за колокольчик, раздраженно зазвенел им. — Мы бесплатно обслуживаем экстренных больных и гордимся этим! Что касается холеры… Вы для начала запретите продавать в городе амулеты от болезней. Это же шарлатанство!

Врачи мне начали кивать, и зря. Я вдарил и по ним тоже:

— Наша, господа, касторка, представляете, не помогает от холеры! Я перед этой встречей посмотрел научные публикации в медицинских журналах. Нет ни одной статьи про пользу касторки, про эффект, который она оказывает на больных.

— Как же вы предлагаете лечить холерных? — поинтересовался повернувшийся ко мне Сеченов.

Кажется, он приехал сюда вовсе не заседать, а встретиться с Федором Федоровичем Эрисманом, главным гигиенистом университета, рядом с которым они и сидели. И вообще, где председатель четвертой санитарной комиссии? Санитарным врачам сейчас и карты в руки, а не скорой.

Придется опять звать на помощь палочку-выручалочку — архив профессора.

— Доктор Талль изучал вопрос холеры. Кроме морковного супа, о котором мы рассказывали на съезде медиков…

— Да, да, эффект от него точно есть, — добавил кто-то с места.

Народ в зале явно оживился.

— …так вот, профессор Талль исследовал вопрос и пришел к выводу, что помогает подсоленное питье…

— Ну, это не новость, — протянул Иван Михайлович.

— …и активированный уголь.

Упс… Судя по вытянувшимся лицам, про активацию угля азотом и паром тут и не знают еще. Вот же попал!

Спас меня председатель. Он опять зазвонил в колокольчик:

— Господа, прошу вас! Все вопросы насчет лекарственных средств можно обсудить и потом. Давайте решать, что делать с Хитровкой! Евгений Александрович, вы и ваши сотрудники готовы подежурить на санитарных заставах? Думаю, город сможет эту работу оплатить.

— Деньги вперед! — буркнул я, чем вызвал улыбки в зале.

Ох… В городской бюджет надо обязательно залезать. Вот только совсем не хотелось дежурить на заставах возле Хитровки… Но как себя иначе зарекомендовать? Я пока еще никто и звать меня во врачебном сообществе «господин никак». Вышла пара статей в медицинских журналах, еще пара про сифилис и стрептоцид только готовятся. А деньги на скорую нужны прямо сейчас. Да, пришел первый большой транш от Келера по патентам — восемь с половиной тысяч. Но если за свой счет открывать вторую подстанцию… Один дом в полтинник обойдется. Минимум. Московские цены я уже хорошо себе представляю и заранее боюсь.

— Деньги вперед, — настойчиво повторил я, вспоминая первые признаки холеры. Которых просто нет. Суток пять инфицированные никаких симптомов — жидкого стула, рвоты — просто не имеют. Как их ловить на заставах, совершенно не ясно. Разве что следить, чтобы не вывезли из города лежачего. Придется просить солдат на заставы.

* * *

Обратно ехал в самом мрачном расположении духа. На выходе из думы на меня насели коллеги. Хотели всего и сразу. «Джонни, сделай мне монтаж». Сейчас, сию же секунду. Сеченов требовал срочно статью про стрептоцид в «Дойчес Эрцтеблатт» — застолбить приоритет отечественной науки и выступить на июньском съезде российских медиков в Питере по теме измерения давления. Большой доклад, демонстрация на разных группах больных. Рекомендации. И разумеется, сразу пятьдесят комплектов манжет. Ведь надо будет послать в земские клиники, которые курировал Иван Михайлович. На какие шиши? Что-нибудь да найдется. Как говорят некоторые, «будет зайка — будет и лужайка». Но я что-то этой лужайки не наблюдал. Основных московских толстосумов мы обошли; можно, конечно, сходить еще к еврейским банкирам и промышленникам, многие из которых, кстати, страдают полнокровием и будут рады возможности себе лично измерять давление. Тут надо крепко думать.

Россолимо осторожно намекал, что неплохо бы опубликовать архив Талля. Его интересовала система блоков и растяжек для лечения травм спины. Хирург Дьяконов с кафедры топографической анатомии просил срочно подготовить статью с детальным описанием холецистэктомии через мини-разрезы. И все хотели знать про активированный уголь. Оно и понятно. Большая часть врачей местные, живут в Москве с семьями. Начнись холера — хоть как-то можно лечиться. Ибо насчет касторки народ иллюзий не испытывал, хоть и прописывал ее направо и налево. Хотя при холере этот уголь…

Пообещал сразу, не откладывая в долгий ящик, переговорить с Келером: технология создания активированного угля очень проста, внедрить в производство можно быстро. Буквально летом. И патентовать это… даже не стоит. Такие лекарства, они из разряда супа Моро.

И можно только представить, если бы еще и Склифосовский здесь был, который бы, зуб даю, потребовал отчета по скорой и об имеющихся результатах. А их не только надо собрать, но еще и обработать. Там у меня, что называется, конь не валялся. Это думским и министерским чиновникам можно задвигать про эффективность бригад, спасенных жизнях… Коллеги же потребуют цифры: во что обходится один выезд, процент смертности, и так далее и тому подобное.

* * *

В клинику я вошел совсем черный: в пролетке забыл папку с рисунками, а номер жетона извозчика даже не потрудился глянуть. Теперь раздавленная бабочка нарушит ход всего мироздания. Найдет какая-нибудь дама откровенные изображения — и привет, начался российский суфражизм лет на двадцать раньше. Хотя это я, конечно, себе льщу.

В приемном отделении стоял дикий женский крик. Я открыл дверь, увидел две спины, что склонились над кушеткой. Одна принадлежала Вике, другая — доктору Лебедеву. Наш эрудит пытался приладить на голову… полуоторванное ухо. Дородная женщина в пышном платье сопротивлялась, вопила как резаная. Вокруг все забрызгано кровью, халаты обоих скоропомощников тоже были в красном. А еще на полу хрустели какие-то осколки и стоял запах сивухи.

— Наркоз, скорее наркоз!

— Дорогу!

Это Вацлав Адамович тащил склянку с хлороформом. Спустя несколько минут женщина была усыплена, Лебедев начал шить ухо.

— Фу-ух. Еле угомонили. — Вика чуть не сползла по стенке, пришлось взять ее под локоток. — Евгений Александрович, нужны еще бригады. Сегодня было больше тридцати вызовов!

Моровский ассистировал Никите, я повлек девушку в умывальню. Оглядываясь, помог снять халат, вытер кровь полотенцем с лица.

— Почему без очков?

— Не успели надеть. Это Авдотья, кухарка из соседнего дома. Упала на большое зеркало, осколок ей ухо почти отрезал. И представляешь! — Теперь уже Вика подхватила меня, повлекла обратно. — Она пьяная!

Тоже мне номер. В скорой бухих — через одного. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что Вика смело откинет подол платья Авдотьи и на ее панталонах окажутся нашитые по кругу карманы. В которые — я присмотрелся и обалдел — были вложены бутылки с каким-то бесцветным пойлом, нынче большей частью разбитые. Осколки поранили через панталоны ноги, капала кровь.

— А почему здесь не обрабатываете? — возмутился я, хватая чистый халат, перчатки.

Врачи растерянно переглянулись, даже перестали пришивать ухо.

— Моя вина, — вздохнула Талль. — Пока господин Лебедев бегал за шовным материалом, я осмотрела пациентку, и… Нам показалось, что ухо важнее.

— Если осколки перерезали ей какую-то артерию… — я пощупал пульс Авдотьи: еле-еле, — она ваше «показалось» не оценит.

Крови на полу вроде не много. Вздохнув, стащил панталоны, начал осматривать ноги. Порезы мелкие в основном, нет, вроде нигде не хлещет кровушка, так, слегка сочится. Шить ничего не надо, достаточно повязки. Вика принесла салфетки, я начал обрабатывать раны, поглядывая на порозовевших врачей.

— Что, красны девицы? Женский лобок не видели?

Моровский и Лебедев резко склонились над головой. Продолжили шить. М-да… Учить и учить. В первую очередь — сортировке и внимательности. А во вторую — терпимости к запахам, а то у пьянчуги… чуть глаза не щиплет…

После того как зашитую, перевязанную Авдотью отправили в Екатерининскую больницу, я смог помыться и тяпнуть кофе в столовой, затем вышел на крыльцо вдохнуть свежего воздуха. Бригады были в разгоне, рядом со входом курил наш директор Чириков.

— Что это вы такой мрачный, Евгений Александрович? — Федор Ильич добил папироску одной затяжкой, выкинул бычок в урну. Аккуратист!

— Забыл папку с документами в пролетке, а номер извозчика даже не посмотрел.

— Ну, если осмотрит пролетку перед новым клиентом, привезет. У них нынче с забытыми вещами строго.

— Если бы осмотрел, уже привез бы. — Я достал часы, прикинул время. Да, пошли гулять рисунки по столице.

— За кухарку управляющий графа Воронцова отказался платить. — Директор вздохнул. — Вызывала дворня, дескать, граф ни при чем. С Авдотьи еще и за зеркало вычтут.

— Не вздыхайте, Федор Ильич, так горестно. — Я рассказал Чирикову про заставы вокруг Хитровки, про то, что город оплатит работу наших врачей. Которых надо еще набрать поскорее.

* * *

Загрузив сотрудников работой, я отправился к Боброву. У нас очередная репетиция на трупе. Ранорасширитель нам сделали быстро, хоть пока и в одном экземпляре. И снова, как и в прошлые разы: разрез, доступ, перевязка условного артериального протока, который у этого клиента, естественно, закрыт. Третий раз подряд получается без сбоев. Вроде и готовы, но я вижу, с каким настроем делает все Александр Алексеевич. Да и я в сомнениях. Переоделись, пошли пить чай.

Сели, начали вертеть ситуацию так и эдак, листать анатомические атласы. И вдруг Бобров сказал:

— Не получится ведь, да?

— Скорее всего, нет, — подтвердил я. — Слишком много препятствий. Ребенок, а не взрослый, а ведь мы и на большом объекте еле справляемся. Сейчас не сможем. И риск осложнений слишком велик. Удачная операция, но пациент погибнет.

Идея операции на сердце ребенка уже не выглядела столь оптимистично: вероятность возникновения сепсиса была слишком высокой, а как с ним бороться без антибиотиков, я представлял слабо. Массовое развитие детской кардиохирургии началось как раз в сороковые, когда наступила эра антибиотиков. До этого успешные операции носили единичный характер. Можно было рискнуть с пациентом Филатова, но если мы его убьем… а там еще какие-то непростые родители…

По всему выходило, что мне придется заняться и пенициллином тоже. Только беда была в том, что массово производить его на оборудовании Келера просто невозможно. Самое узкое место — жидкое концентрирование и технология глубинного брожения. А значит, сначала нужна техническая база. Для нее же нужны инженеры-медтехники, которым я должен поставить задачу. А я и сам понимал ее очень и очень приблизительно. И у меня есть один Славка, который не микробиолог, а теперь преимущественно фармаколог. То есть надо взять большое количество специалистов… да хоть человек пять для начала… Снабдить их самым передовым оборудованием при обильном финансировании. А над ними — фельдфебеля со свистком, чтобы не отвлекались. И ждать результат. Это само по себе занятие не на один год.

— Отказываемся? — оторвал меня от дум Бобров.

Он допил чай, со вздохом поставил чашку на блюдце. Я задумался, потом помотал головой:

— Нет. Пока нет. Надо еще подумать… Может, и получится… Но пусть Филатов возьмет у родителей письменное согласие, что понимают все риски.

— Так и поступим. — Хирург побарабанил пальцами по столу, произнес: — Евгений Александрович… Дело такое деликатное. Меня попросила поговорить с вами… Елена Константиновна.

Тут я напрягся.

— О чем же?

— О ком! Речь о Виктории Августовне. Девушка она очень талантливая, неординарная. Я имел возможность видеть ее в работе, она явно имеет способности к медицине.

— И в чем же вопрос?

— Мать очень переживает по поводу ее… хм… рода занятий. Она постоянно наедине с мужчинами…

— У нас в штате есть медсестры!

— И тем не менее… — Бобров весь сморщился. — Понимания у вас она не встретила, с дочкой находится в конфликте, та слушать ее не хочет. Надо что-то решать.

— Что?

— Прошу отчислить ее из штата скорой помощи! — Хирург умоляюще сложил руки. — Ради ее блага, ради ее будущего! Ну что она может увидеть в нашей среде? Эта нежная роза! Курящих,

— И куда ее после отчисления? — поинтересовался я.

— При университетской клинике открываются курсы пишбарышень. Как вы знаете, документации все больше, писари в канцелярии не справляются. Университет приобрел две новейшие пишущие машины, скоро прибудут.

Я задумался. Вика буквально горела работой. Вся корреспонденция, банковские счета и переводы… Очень многое держалось на девушке. Плюс Талль помогала в клинике, не чуралась грязной медицинской работы, вроде сегодняшней. Нет, даже если отставить в сторону наши чувства — а они были! — я не готов расставаться с Викторией. Но тут надо осторожно. Прямо отказать Боброву я не могу, со вдовой тоже все по тонкому льду. Надо аккуратно.

— Профессор перед смертью просил меня позаботиться о его близких. — Дождался кивка хирурга, продолжил: — Я поговорю с госпожой Талль. Постараюсь наставить ее на путь истинный. Ее врачебные увлечения понятны и даже закономерны, памятуя историю ее батюшки. Что же… пишбарышня? Вроде бы новая профессия. Не знаю. Ломать волю Виктории Августовны… Увольте! Захочет сама, отпущу. Ну а нет…

— Поверьте, я тоже против патриархата и принуждения! — Бобров подскочил на стуле. — Прогресс общества не остановить, лет через двадцать-тридцать женщины будут делом обыденным в нашей профессии. Но сейчас… Столько пересудов идет по Москве. Женщина-врач у Баталова! Нет, каково, а?

— Женщины-акушерки могут же быть. К тому же Николай Васильевич рассказывал, что в Санкт-Петербурге планируют открыть женский медицинский институт. И в Москве несколько женщин уже практикуют…

— Я не спорю! — Хирург забегал по кабинету. — Но ведь Елена Константинова страдает! Переживает! Ее чувства мы тоже должны понять…

— Несомненно, — покивал я и откланялся.

Мне еще надо было тащиться на перекресток Трехсвятительского и Подкопаевского переулка, осматривать холерную заставу, где нам надо будет работать.

* * *

Застава представляла собой несколько рогаток из перекрещенных и скрепленных между собою деревянных бруса и кольев. Проход был открыт, а вот проезд отворялся двумя солдатами, которыми командовал усатый фельдфебель с густыми бровями а-ля Брежнев. Отрекомендовался он Авдеем Сергеевичем Пуговкиным, и нас, «актеров», сразу стало двое, что мне здорово подняло настроение. А вот что мигом опустило, так это появление Зубатова, который прискакал на лошади, кинул поводья солдату. Поманил меня к телеге, что была придана нам в качестве временного пункта дислокации.

— Ну и как вам тут?

Сергей Васильевич сочувствующе мне улыбнулся. Я оглянулся. Трущобы, кабаки с пьяницами, дома с разбитыми окнами и покосившимися ставнями. Здания в основном деревянные и ветхие, с узкими и грязными переулками между ними. Воздух пропитан зловонием от мусора и нечистот, которые никто не убирал.

— Это вы изволите так шутить?

— Упаси бог! — всплеснул руками Зубатов. — Я искренне интересуюсь.

— Социальное дно, — коротко ответил я. — И никакими заставами вы тут эпидемию не остановите. Хотите мой совет?

— С удовольствием выслушаю.

— Езжайте к купцам за гашеной известью. Нужно купить пару сотен пудов и засыпать ею местные выгребные ямы. — Я кивнул в сторону ближайшей во дворе. Там копошились какие-то люди, ибо местная яма выполняла еще и роль мусорки. — Санитарная станция вполне с этим может справиться при помощи полиции.

— Зачем?

— Затем, что холера распространяется через человеческие испражнения. Я не знаю, бывают ли тут золотари…

— Обязательно!

— Но если они вывозят и сливают все в реку…

— Это строжайше запрещено!

— Се-ергей Васильевич! — протянул я. — В нашей стране все, что запрещено, все равно разрешено. Просто за взятку. Ладно, это все лирика. Вы по поводу Винокурова?

Как выяснилось, нет. Но сначала Зубатов с удовольствием обсудил со мной психологический портрет Емельяна, много чего интересного рассказал про его революционные похождения. Похоже, удалось ему нащупать струнку в душе человека.

Потом заместитель главы городской охранки вытащил из сумки папку, открыл ее. В ней лежало несколько листков бумаги на немецком. Я присмотрелся. Это была статья для «Дойчес Эрцтеблатт» про стрептоцид.

— Ваша?

— Допустим…

— Вот по поводу нее я срочно и приехал. Еле успели перехватить на почте.

Глава 8

Снился мне замечательный сон. Из прошлой жизни. Первый раз, кстати; до этого если и было, то я не запомнил. Я сидел на лекции по фарме, значит, дело происходило на третьем курсе, и мы все уже числились порошками по студенческой иерархии. Читал записной зануда доцент Марфин в старой аудитории на втором этаже. Мы с Мишкой Дубининым сидели на самой верхотуре и рубились в морской бой. И я даже увидел, как только что выиграл раунд с оставшимися двумя однопалубными и расчерчиваю новый квадрат, надписывая слово «республика» на верхней грани.

А Марфин заунывным голосом вещает о пенициллине. Что-то там про Флеминга, Ермольеву, какого-то Полотебнова с Манассеиным и о первоначальных трудностях получения продукта. Мишка стреляет на Б3 и первым выстрелом рубит мой однопалубник. Доцент рассказывает о разработке американцев, которые придумали, как делать пенициллин буквально на кухне с выходом сто миллиграммов препарата с сотни миллилитров исходного раствора. Мне вдруг становится интересно, и я отталкиваю Дубинина, чтобы послушать, а он в ответ начинает дергать меня за плечо и вопить благим матом: «Проснитесь же!»

Сволочи, какой сон обрубили! Сейчас бы досмотрел, проснулся, записал — и готово.

— Что там? — проворчал я, не открывая глаз.

Ощупал вокруг себя «кровать». Да, я все еще лежу на телеге с соломой, над которой натянут полог. Рядом лошадка меланхолично жует овес из торбы. На дворе ночь, недалеко от нас горят два костра. Один — у рогаток, другой — перед телегой. Сидят, курят трубки солдаты.

— Господин Баталов, там какой-то шум! — Надо мной навис Авдей Пуговкин.

Усы «актера» топорщились, изо рта пахло водкой. Ну ясно, пока я спал, охрана приняла по сто граммов. А может, и поболее.

— Встаю.

Я сел в телеге, потянулся. И зачем я только подписался на этот блудняк с холерными заставами? За сутки мы не нашли ни одного больного! Наверное, из-за городских денег. Ну и ради уважения в глазах Зубатова, который вдруг воспылал антишпионажным рвением, затормозил статью о стрептоциде в немецкий журнал. Дескать, это же военно-медицинский секрет, сколько раненых может себе вылечить наш потенциальный противник… Конкретных имен названо не было, как и не было ответа на банальное возражение: вся формула прописана в патенте, который уже два месяца как зарегистрирован. Бери и записывай себе в шпионскую тетрадку.

Так и не переубедив Зубатова, я плюнул, махнул рукой. Опубликуем в отечественном медицинском журнале, а там редакция пусть с охранкой сама разбирается, если появятся иностранцы. Мне же гораздо интереснее, кто стукач. Ведь кто-то набарабанил на Мясницкую насчет статьи.

— Где шум? Я ничего не слышу.

Треск костра, вопли пьяных у трактира… Хитровка оказалась не столь страшна, как ее описывали. Ну, нищие и бомжи, какие-то криминальные персонажи вдалеке бродят. Но у нас были солдаты с ружьями, вокруг заставы царили тишь да гладь.

— Да вон стоит, стонет. Смотрите!

Понятно, что чудесный сон ушел безвозвратно. Помню, англичанину какому-то приснились стихи необычайной красоты, он проснулся, сел записывать, тут приперся какой-то крендель и начал стучать в дверь. Поэт пошел открывать, оказалось, ошибочка. Вернулся, а стишки тю-тю. Уже ничего не помнит. До сих пор не понимаю, как он того урода не пошел убивать.

Я взял головню из костра — фонари на Хитровке были все разбиты, — подошел к рогаткам. Поднял выше. Ага, и правда какой-то мужик стоит. Огромный, косматый, бородатый. Через все лицо багровый шрам. Одет в штаны, черную рубаху. Держится лапищами за грудь возле сердца. И покачивается так с ноги на ногу. Ой, да он еще и босой!

— Ты кто? Как тебя звать?

— Жиган я. С-с… румянцевского дома. Ножом меня пырнули, бл… дети!

Мужик открыл руки, и за моей спиной охнул кто-то из солдат. Фельдфебель — вслед за ним. В грудь в районе сердца был по рукоять воткнут нож.

— Как же ты еще жив-то?

Ответа мне никто не дал. Жиган, оставляя за собой кровавый след, подошел к рогаткам. Покачнулся. Мы с Пуговкиным его подхватили под руки, всем коллективом уложили на телегу. Рубаха была вся мокрая от крови, дышал бородатый с какими-то булькающими хрипами. Скорее всего, у него еще до кучи гемопневмоторакс.

Фельдфебель схватился за нож, я оттолкнул его:

— Ни в коем случае! Сразу изойдет кровью. Впрягайте лошадь, повезем ко мне в клинику.

Упускать такую возможность проверить моих врачей в настоящем деле? Да ни за что на свете!

* * *

По приезде крикнул дворника, велел будить докторов. В приемный покой внесли и положили на кушетку Жигана. Скоро возле него собрался местный микроконсилиум: Моровский, Малышев и примкнувшие к ним медработники среднего звена. Народ выглядел помятым и не торопился просыпаться.

— Доклад! — рявкнул я, надевая халат и перчатки.

Я их выучу настоящей дисциплине. Зверюга-сержант из кино про цельнометаллическую оболочку покажется замечательным парнем. Увидели главврача — стойка смирно, выпучил глаза — и доклад. Не иначе.

Моровский ожил первым. Пощупал пульс, надел манжету, измерил давление. Потом послушал легкие, постучал.

— Давление восемьдесят на тридцать, пульс сто тридцать, температура тридцать пять и девять, частота дыханий — тридцать! Уровень жидкости в левом легком примерно до средней подмышечной линии!

— Срочно готовить к операции! Бегом! Шевелимся! Кто операционная сестра?

— Давыдова, — шагнула вперед дежурная.

— Стол накрывайте! Реечный ранорасширитель обязательно! А вы, Вацлав Адамович, готовьтесь ассистировать. Посмотрим, чего вы стоите в деле!

Если Жиган до сих пор жив, значит, не все так у него и плохо. Сколько было случаев, когда не только сердце нож не задевал, но даже пуля мозг не находила.

— Андрей Германович, вы тоже с нами, — распорядился я. — Будьте готовы установить дренаж плевральной полости.

Пока мы готовились, пострадавшего уже раздели, помыли и даже побрили грудь. А как же, у нас все по высшему классу. Вон, перед входом висит афишка с расценками, мимо не пройти. Зашел в операционную без холщовых бахил — рубль. Забыл маску — два. Волосы не прикрыты — тоже пара целковых. И так далее. Главное, никому объяснять не надо! Сознательные все поголовно стали.

— Ну что, Вацлав Адамович, приступим помолясь, — пригласил я ассистента, когда анестезистка дала наркоз, и мы все дружно перекрестились. — Надеюсь, успеем. Вы только запоминайте все, статью не мне писать.

Разрез у нас простой, по пятому межреберью. И нечего считать, вон, ориентир есть — сосок. Начинаем от края грудины и, не стесняясь, ведем до передней подмышечной линии. Нам тут нужен широкий доступ, а шрамы… говорят, украшают мужчину. Хотя по лицу этого Жигана не скажешь. Образина еще та… Ладно, главное, чтобы живым остался.

Кожа сначала, сосудики перевязали, теперь мышцы… плевра… Готово. Ранорасширитель ставим рукояткой к подмышке, мешаться не будет. Края разводим — и вот оно, искомое! Лезвие торчит в сердце, не ошиблись. Да и трудно в таком месте во что-то другое попасть.

— Рассекаем перикард, господин Моровский, — показал я скальпелем. — Диафрагмальный нерв видите?

— Д-да, — промычал граф.

— Три вдоха, глубоких, полной грудью! Быстро! Готов?

— Никто… — прошептал ассистент.

— Пафос потом, — оборвал я его. — Некогда сейчас, работаем! Разрез перикарда параллельно нерву. — Я рассказывал и резал. — Тут у нас ожидаемо имеется кровь. Сушим! Обратите внимание, как нож шевелится при сердцебиении!

Зрелище было еще то! Народ в операционной конкретно так побледнел. Зато фотограф Вика щелкала кадр за кадром для истории. А я и не догадался.

— Лезвие в левом желудочке, рана примерно три сантиметра. Готовим четыре… нет, лучше пять круглых иголок с нитью! — скомандовал я Давыдовой. — Сейчас все будем делать очень быстро. Все поняли?

Про операцию я только читал. Много раз. Технически ничего сложного. В Великую Отечественную простые врачи в медсанбатах ушивали ранения миокарда, и процедура чем-то выдающимся не считалась. Поэтому, наверное, у меня никаких сомнений сейчас не было. Просто сделаю — и все. Выживет? Хорошо. Ну а нет, так нет. Все, как говорится, в руке Божьей.

— Салфетку, — протянул я руку, и искомое оказалось там в тот же миг.

Рукоятку обмотали сверху, конечно, нечего нам над операционным полем грязь сыпать. Но лишнее не помешает.

— Так, внимание. Я тяну лезвие, вы, — кивнул Моровскому, — зажимаете рану. Здесь и здесь, — показал я. — И в моей правой руке уже иглодержатель, а в левой — пинцет. Поняли? Давайте!!! Так… На рану три шва… Смотрите, Вацлав Адамович, чтобы эндокард не вовлекать. Затягиваем в диастоле… Все! Контроль!

— Сухо, — отозвался ассистент.

— Ставим дренаж в перикард… накладываем на него редкие швы… Не частить, господин Моровский! Андрей Германович, готовимся устанавливать дренаж по Бюлау! Показатели!

— Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать, — доложил Малышев.

— Господа, поздравляю всех с успешной операцией. Ушивайте рану, Вацлав Адамович. Стул мне дайте, что-то устал я.

А все-таки здоровый мужик этот Жиган, метра два, небось. Кулаки, наверное, как голова моя. Лицо простое, не злое. Из крестьян, что ли? Кто ж его так? Известное дело, позарились на заработок или на вещи. Ох, Господи, дай силы изменить, что я могу, дай мужество и душевный покой принять то, что изменить не в силах, и мудрость отличить одно от другого…

Премию,

* * *

Не иначе как в ознаменование столь выдающегося события нас порадовали грядущим посещением высочайшего лица. А как же, проходя мимо такие люди визитов не наносят. Все должно быть подготовлено. Все на местах, в чистом, выбритые и празднично одетые. А то вот так решит посетить это самое лицо внезапно — а начальства на работе нет, дворник пьяный, на крыльце нижние чины ругаются матом, а потом этими же руками махорку курят! Поэтому мне телефонировали из канцелярии и предупредили, что в завтра в десять утра нас посетит великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга генерал-губернатора, и сопровождающие ее лица.

Ну разумеется, все подорвались. Носились как наскипидаренные, выполнили пятилетку в три года и сразу четыре субботника. Все отскоблено и отмыто до блеска, даже окна как новые. Косынки и фартуки медсестер постираны и открахмалены до синевы, как и халаты и шапочки у врачей. Наглажены так, что о складки порезаться можно. Траву бы еще в зеленый цвет покрасить, но, жаль, не успеем.

Пациентов у нас было немного, всего десять человек. Три женщины и семеро мужчин. Их, конечно же, привели в порядок, помыли и причесали. По совету Чирикова на стены повесили хвойные ветки. Атмосферно и запах приятный. Говорят, даже бактерицидный. Только гривы кобылам в косы не заплетали.

Делегация заявилась с небольшим опозданием. Я построил весь персонал — за исключением двух врачей, что дежурили на заставах, — во дворе в линеечку. Надо понимать политику! Сегодня приехала жена губера, завтра — он сам, послезавтра дума отсыпала «Русскому медику» денег на новые подстанции. Ну это я так, витаю в эмпиреях.

Елизавета Федоровна вышла из роскошной кареты, запряженной сразу четверкой лошадей, поздоровалась. Охрана, секретари, какие-то непонятные женщины — фрейлины? — окружили ее, словно защищая от чего-то. Великая княгиня выглядела на все сто. Муаровое платье с небольшим шлейфом, шляпка с вуалью, перчатки. Из-под вуали на меня пристально смотрели все те же огромные глаза лани. Только сейчас они были не грустными, а изучающими.

Мы поздоровались, я представил врачей.

— Женщина-доктор? — удивилась Елизавета Федоровна, разглядев в строю Вику.

Вот тут я тоже обалдел. Талль должна была встретить нас в палатах. Вместо этого она нацепила белый халат, встала сразу за Горбуновым. И тут зашипела вспышка фотоаппарата — княгиня привезла с собой еще и репортера. Ой, ой, ой… Неимоверным усилием я сохранил на физиономии благожелательное выражение лица. Скандалу будет… На всю Москву. А я только-только Боброву всяких обещаний надавал. Ага, про машинистку пишущей машинки.

— Это Виктория Августовна, ваше императорское высочество. Моя… хм… ученица. Дочь ныне покойного профессора Талля.

— Что-то слышала. — Елизавета Федоровна несмело улыбнулась.

— Разрешите сопроводить ваше императорское высочество для показа первой в мире больницы скорой помощи.

Княгиня явилась с подарками, поэтому осмотр клиники мы совместили с одариванием пациентов. В основном всякое разное съестное: балыки, свежий белый хлеб, пасхальные яйца, даже вина. Все было разложено по корзинкам, так что с вручением проблем не было.

— Что ты творишь?! — шипел я на ухо покрасневшей Вике, пока Елизавета Федоровна переходила от кровати к кровати.

— А что такого? Я же почти как доктор тут работаю.

— За полгода врачом не стать! И у тебя нет диплома и степени!

— Это потому что женщинам их нельзя получить!

Била прямо не в бровь, а в глаз. Но нет, вот надо ей втравить клинику в скандал. Завтра какие-нибудь «Московские ведомости» выйдут с передовицей про женщину-врача — и все, тушите свет. Нас на следующий же день закроют! Может, как-то засветить фотографические пластины у репортера? Черт, тоже скандал.

Я оглянулся. Другие врачи клиники вились вокруг княгини, все такие деловые, услужливые.

Наконец мы дошли до Жигана.

— Какой огромный, — удивилась Елизавета Федоровна, повернулась ко мне. — Откуда он?

— С Хитровки.

Я поднял одеяло здоровяка, потрогал повязку. Вроде не мокнет, кровотечения нет. Даже удивительно.

— Как себя чувствуешь?

— Все слава богу, ваше сиятельство, болит, но не сильно.

— Я не сиятельство — благородие, — поправил я Жигана.

— Мы люди темные.

— Что же вам подарить? — задумалась Елизавета Федоровна, позвала одну из фрейлин, та ей подала толстую книгу в красивом переплете. — Вот Псалтырь. На память вам от меня.

— Неграмотные мы, ваше благородие!

— Обращайся к княгине ваше высочество, — опять поправил я Жигана, который от всех этих эпитетов впал в ступор. — Научим грамоте. Даю слово.

Княгиня приподняла вуалетку, мило мне улыбнулась. Какое же у нее точеное лицо, мраморная кожа…

— Хочу, Евгений Александрович, поблагодарить за вашего китайца. Сергей Александрович будто ожил. Боли в спине почти прошли, сон значительно улучшился.

Я заметил, как пристально нас обоих разглядывает Вика. Девушка закусила губку, постукивала раздраженно пальчиками по изголовью кровати Жигана.

— Это был просто мой врачебный долг, ваше императорское высочество. — Мячик светского пинг-понга отправился обратно.

— О, нет! — Княгиня покачала головой. — Вы проявили истинное благородство! Я знаю, зачем вас вызывал муж. И в этой тяжелой ситуации вы повели себя по-настоящему великодушно!

Вся клиника смотрела на нас открыв рты. Я никого особенно не посвящал в историю с великим князем, так что мое участие в излечении генерал-губернатора стало для всех сюрпризом. Ну, теперь и Ли Хуаня порвут на британский флаг любопытствующие врачи. Стоит ему прийти на тренировку, чую, будет аншлаг вокруг него. Может, кто-то решит заниматься ушу? Мне бы пригодился спарринг-партнер.

— А что же вы, Виктория Августовна, думаете об излечении этого больного?

Елизавета Федоровна живо повернулась к Талль, улыбнулась ей по-доброму. И ведь запомнила имя и отчество! Хотя вроде бы великих князей и княгинь специально учат с первого раза выучивать все о собеседнике.

— Настоящий подвиг — это вынуть нож из сердца больного так, чтобы он остался жить, ваше императорское высочество! — Вика провела рукой по бинту, который закрывал мощную грудь Жигана.

Тут же вперед пропихнулся репортер, начал устанавливать треногу.

— Вы не ошиблись? — Елизавета Федоровна приподняла брови. — Нож был в сердце, и больной выжил?

— Именно так, ваше императорское высочество! Об этой операции станет известно во всем мире!

Вика с такой страстью это сказала и посмотрела на меня такими влюбленными глазами… Ох, как палится.

— Вот этот нож. — Талль достала из тумбочки слегка изогнутый клинок, показала всем.

Реквизит произвел впечатление, репортер забрал нож, начал его разглядывать. Черт, да он же по-прежнему окровавленный, никто даже не потрудился его толком отмыть. Пухлые губки княгини приоткрылись, голубые глаза уставились в

— Что же… Первый экспонат музея скорой помощи у нас есть, — неуклюже попытался пошутить я.

Но все молчали, будто воды в рот набрали. Один только репортер суетился, наводя камеру на Жигана. А тот лишь ухмылялся, пугая всех своим огромным шрамом через все лицо.

Глава 9

Ну все, начальство довольно, пора приступать к финальной части мероприятия — когда гостеприимных хозяев одаривают ответными плюшками. И я, с поклонами и прочими проявлениями, повел великую княгиню в свой кабинет. Наших уже не было, им в такие интимные моменты вникать нечего, потом получат пресс-релиз о единственно верных действиях самого лучшего в мире главврача. Один Чириков мелькал на заднем плане, потому что без него никак.

Собственно, сделанное накануне директором тянет на премию в размере месячного оклада, потому что я никогда в небесных сферах не вращался, тонкостей тамошних хороводов не знаю, и все ритуалы встреч с большими начальниками в моей голове сводились к банальному «встретить — проводить, выпить — закусить».

Когда я Федора Ильича накануне «обрадовал» сегодняшним визитом, он моментально развил кипучую деятельность. Ясное дело, к купцам Лапиным никакие князья, ни простые, ни тем более великие, не захаживали. Но у нормального старшего приказчика есть знакомые, у которых имеются свои приятели, знающие тех, кто даст верные сведения. К обеду Чириков знал, какой сорт чая предпочитает Елизавета Федоровна и какими пирожными любит закусывать.

К тому же он притащил выглядящий безумно дорого фолиант в переплете из тисненой кожи, с приделанной отполированной медной табличкой, на которой была выгравирована строгая надпись «Больница скорой помощи общества „Русский медикъ“, основана въ 1895 году. Гостевая книга». К гроссбуху прилагался специальный витринный ящик для хранения. Глядя на эту великолепную показуху, я на пару минут выпал из реальности. Я о таком даже не думал, если честно. Без директора мы бы сели в лужу с первого шага.

И вот в присутствии нашей гостьи Чириков достает из ящика это чудо канцтоварного бизнеса, предварительно отомкнув декоративный замочек, и передает мне.

— Ваше императорское высочество! — начинаю я заранее отрепетированную речь. — Нижайше прошу оказать честь и открыть гостевую книгу первой записью.

— С удовольствием, господин Баталов, — ответила великая княгиня и запросто села у стола, пододвинув чернильницу с пером. Тоже, кстати, предусмотренную Федором Ильичом.

Естественно, все кланяются как болванчики, а Елизавета Федоровна легким и красивым почерком пишет, что навсегда запомнит посещение больницы, и выражает восхищение трудом медицинских работников, которые тут не покладая рук, и так далее.

Не удовлетворение, а восхищение! Да! Нам только что дали такое… Трудно переоценить! Это карта старше козырного туза, господа!

На этом аттракцион невиданной щедрости не кончился. Великая княгиня встала, вызвав очередной вал поклонов, и пригласила меня на званый вечер, к ее сожалению, без танцев, который состоится в начале июня.

— Приезжает великий князь Константин Константинович…

Тут я сильно порадовался, что это вечер без танцев, а не бал. Танцевать я так пока и не выучился. Мазурка и прочие полонезы для меня — темный лес.

— Почту за честь, ваше императорское высочество! — Я поклонился, заметил, что Елизавета Федоровна меня пристально разглядывает.

— Евгений Александрович, нет ли в чем нужды у вашего госпиталя?

И я, не задумываясь, брякнул:

— Электричество для операционной. Срочных больных привозят и ночью, ваше императорское высочество. Наша первостатейная нужда.

— Господин Баталов. Пусть ваш управляющий обратится в Елисаветинское благотворительное общество, я дам распоряжение.

Чириков в ответ на мой взгляд чуть заметно кивнул. Уверен, он с них постарается вытрясти самую шикарную динамо-машину в Москве. Скоро к нашему зданию будут экскурсии водить, чтобы полюбоваться иллюминацией. И лампа бестеневая… Озолотимся на сдаче операционной в аренду!

* * *

Ли Хуань теперь занятой человек. Первый китаец, который лечил в этой стране дядю царя. Но старик не загордился и тренировки со мной проводит с той же частотой. О спине великого князя я не спрашиваю, а он не рассказывает. Врачебная тайна! После занятий мы беседуем на отвлеченные темы и пьем зеленый чай.

Со своей просьбой я долго не решался к нему обратиться. Дело щепетильное. При попытке вспомнить забытое могут всплыть ненужные подробности. Обратись я к профессору Павлову, который большой специалист в гипнозе, и попроси об услуге, Иван Петрович наверняка коллеге поможет, не откажет. Но потом поинтересуется: а что за лекарство такое? Где этот ученый, обремененный столь необычными знаниями, преподает? И все, кончился приват-доцент Баталов. Заберут в поликлинику на опыты.

А китаец если и удивится чему, промолчит. Мне кажется, что наше общение уже дало ему немало поводов для удивления или даже для подозрения. Там оговорочка, тут еще языком ляпнул по мелочи, а умному достаточно. Так что попробуем.

— Уважаемый Ли. — Я склонил голову в поклоне. — У меня возникло затруднение, требующее помощи.

— Слушаю внимательно, — кивнул в ответ китаец.

— Я знаю, что человек почти ничего не забывает, просто вспомнить не может, — высказал я очередную житейскую мудрость. — И мне очень нужен тот, кто сможет мне вернуть воспоминание.

— Можно поплобовать, — подумав, сказал Ли. — Какого лода воспоминания?

— Когда-то давно я слушал лекцию. Рассказ ученого. Мне надо вспомнить все, что он говорил.

— Вечелом у вас. Чтобы никто не мешал.

Обеспечить полное уединение — это просто. Кузьме дать выходной, отправить вместе с Алексеем в цирк Саломонского на Цветном бульваре. Объявить в приемном, что меня ни для кого нет, а беспокоить можно только при пожаре, да и то если доберется до третьего этажа и начнут выпрыгивать люди. А Вика очень кстати отправилась выполнять дочерний долг, а заодно убеждать маму разрешить ей уйти в свободное плавание. Насчет последнего я сильно сомневался. Не та женщина вдова, чтобы отдать судьбу дочери в ее собственные руки. Елена Константиновна из тех, что сама любит все контролировать.

Ли Хуаня у нас уже все знали, так что в мою квартиру он пришел без помех. Я тоже подготовился — надел свободную одежду, положил рядом с собой стопку бумаги и несколько карандашей.

Китаец прошел со мной в спальню и запросто уселся на пол у двери, кивнув, чтобы и я располагался напротив. Пока я мостился в попытках сесть поудобнее, Ли расставил свечки, зажег парочку. Благовония какие-то, никак не пойму, что, хотя запахи вроде и знакомые.

— Ласскажите о том случае, — предложил он мне.

— Я молод, сижу на лекции со своим товарищем, — начал я, вспоминая подробности, принесенные сном. Китаец чуть заметно хмыкнул, услышав слова о молодости, но ничего не сказал. — Нам рассказывают о лекарстве,

— Ваши мысли надо очистить. Вспомните, как мы это делали пелед поединком… — прервал меня Ли.

А ведь и правда, в голову лезет встреча с великой княгиней. Особенно тот момент, когда она подала мне руку на прощание. Я склонился изобразить поцелуй, почувствовал аромат духов, исходящий от ее перчатки, и задержался непростительно долго.

— Хорошо, — ответил я, вдохнул поглубже и постарался вспомнить тот самый боевой транс.

— Говолите об игле. Что это?

— «Морской бой». Надо расчертить бумагу на два квадрата по десять клеточек, пометив сторону по высоте цифрами, по ширине буквами. Таким образом, у каждой клетки есть свой адрес. Надо поставить…

Мой собственный голос звучал все глуше, и я вдруг увидел перед собой тот самый листочек с выигранной партией. А в руке — простую шариковую ручку за тридцать пять копеек с синим шестигранным корпусом и белым капроновым колпачком, уже деформированным под воздействием многочисленных укусов. Вот мои однопалубники, на Б2 и С8. Тот, который внизу, нарисован неровно, левая боковая грань кривая. Наверное, попал на ямку в доске, когда…

— Смотлите на учителя, — говорит голос где-то снаружи.

Я поднимаю глаза на доцента Марфина, который стоит у доски, скрестив руки на груди и вставив каблук левого ботинка в ямку, образовавшуюся в стене за многолетнюю карьеру лектора. Рубашка у него старая, воротничок истрепан, практически на грани протирания до дыры. Галстук, черный в белых квадратиках, тоже старый, неровно завязан, зацепился за третью пуговицу…

— Слушайте! — повторяет голос.

Я наконец-то хватаю карандаш и начинаю записывать:

— Американцы готовились к ядерной войне всерьез, а потому придумали множество инструкций на все случаи жизни, чтобы граждане смогли выжить и после атомных бомбардировок, когда промышленность, в том числе и фармакологическая, будет разрушена. Сейчас я вам прочитаю рецепт изготовления пенициллина в домашних условиях. Мы повторили его на нашей кафедре. Да, антибиотик получается не очень чистый и в небольших дозах. Итак, шаг первый, получение пенициллиновой плесени. Возьмите кусочек хлеба, дыню или цитрусовый фрукт…

— Вы здесь! — Тот самый голос заставил меня открыть глаза и осмотреться.

Рядом со мной лежали в беспорядке несколько листов бумаги, исписанных моим почерком. Китаец внимательно смотрел на меня.

— Я не буду сплашивать, где это было и кто этот учитель. От таких тайн холошего не будет. Но вот эта игла, «Молской бой». Вы должны меня научить.

* * *

Весь следующий день крутил со Славкой в лаборатории тему пенициллина. Решили выращивать плесень сразу на нескольких носителях, а потом перебором искать наиболее продуктивные споры. Труд не на один месяц, может, даже не на один год. И разумеется, без гарантий. Эффективная против бактерий плесень может оказаться малопродуктивной в плане стабильности и плохо размножаться. И наоборот.

Пока записывали план исследований, убеждал Антонова в правильности выбранного направления, взывая к успешным результатам со стрептоцидом и зеленкой. И тут примчалась Вика, которая привела несколько кандидатов на должность лаборантов. С курсов, где она и провела по нашей просьбе рекламную кампанию. Ну как кандидатов… Кандидаток. Все пришедшие были девушками в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти, из хороших семей, некоторые пришли с родителями. Целый цветник: брюнетки, блондинки, шатенки. Вот только рыжих не было.

— Что мне делать? — запаниковал Славка, оглядываясь на меня.

— Сразу показать родителям лабораторию: все сидят в общем помещении, — начал я инструктаж. — Потом объявить о неплохом жалованье. Можешь рассказать о визите великой княгини, мол, наше начинание благословили в княжеском семействе, все прилично. Покажи книгу почетных гостей. И главное! — Я выделил голосом «главное»: — Храни все записи в сейфе! У тебя все валяется на столе: подходи, читай… Проходной двор.

На Славку надежды мало: не организатор, исполнитель. Но, во-первых, руки зудели — вдруг получится. А во-вторых, пусть нарабатывают базу. Чтобы на будущее задел был.

* * *

Гостевая книга почти сразу пригодилась еще в одном деле. В клинику заявился «попечительский совет» от купцов: Морозов, Калашников и еще парочка негоциантов из первой сотни, из тех, что давали деньги. Пришлось по второму кругу устраивать экскурсию, хвастать достижениями. У нас прошел найм врачей и фельдшеров для третьей бригады, прямо во время визита попечителей привезли пациента. Совершенно случайно, конечно же. Какому-то извозчику конкуренты в ходе конфликта порезали лицо ножом. Просто прекрасно: кровь хлещет, врачи суетятся. И показывают класс: нам продемонстрировали, как накладывать жгут через шею, да так, чтобы не задушить больного.

Зато каков эффект! Кровь на халатах, да и вся экскурсия купцам понравилась. Сразу понятно, куда деньги делись. И я доволен: не напрасно потратил вагон душевных сил, муштруя медиков. Верный Федор Ильич бухгалтерские книги демонстрировал по первому требованию, квитанции готов был раскопать хоть на пятак, все рядом в папках лежало.

Походили, покивали. Случаем с Жиганом впечатлились, но не так бурно. Наверное, волшебство с ножика выветрилось немного после извозчика. Да и что там, разве почтенные купцы в своей жизни мало мордобоя с поножовщиной видели? Бизнес, он такой, не для слабонервных.

Повел в кабинет, где ждал накрытый стол. Тут пирожными и фруктами не обойдешься, надо кормить основательно, лучше, если до легкой осоловелости взгляда. Но не тут-то было. Поели, конечно. Выпили, но так, чтобы только хозяина не обидеть. Чаю всего ведерный самовар выдули. Можно сказать, легкая разминка.

Опасаются. И правильно делают. Ведь позвали их исключительно для исполнения одной песни, которая начинается словами «Не прячьте ваши денежки по банкам и углам, несите ваши денежки — иначе быть беде». И вот тут я вытащил ту самую карту, что старше козырного туза. Отпер замочек и пригласил полюбопытствовать. Если кто почерк великой княгини не знал, для тех голубоглазая красавица внизу страницы начертала полный свой титул.

Проняло. Понимают, чего такое стоит. Как минимум благосклонность. Щеки надули, ждут.

— Господа почетные граждане, прошу оказать честь и оставить свои записи в этой книге. Они там будут по праву, ибо только ваша помощь помогла состояться…

Сладкую для ушей говорильню я освоил, когда работал медпредставителем. Главный завет — не молчать. Это с небожителями надо знать, под каким углом согнуть поясницу и на какое расстояние дозволяется подойти, чтобы не оскорбить. А тут ребята попроще, им шарканье по паркету не очень надо. Главное, лишь бы денежки шли. А они идут. «Русский медик» сразу показал уверенный рост, и тенденций к снижению прибылей не видно. Отсутствуют таковые. Потому что стрептоцид — он один. Да и зеленка тоже.

А купечество, пока я думал о грядущих заработках, совещалось втихаря. Вроде и хочется, и сделать надо так, чтобы не обидеть своими каракулями Елизавету Федоровну. И тех, кто, возможно, после нее захочет написать что-то — тоже.

И вдруг служитель пришел. Срочно зовут в приемное. Можно подумать, государь-анпиратор ногу подвернул у нас на крыльце. Но придется, я сам такой порядок установил: есть что-то сложное или непонятное, звать меня для принятия решения.

Я извинился и предложил гостям продолжить чаепитие.

— Извините, — приятным баритоном спросил молчавший до сих пор купец Бахрушин, самый молодой изо всех, лет тридцати, наверное. — А можно посмотреть… одним глазком? Ну как с извозчиком.

— Ну разве что одним глазком, — чуть улыбнулся я. — Но только близко не подходите и не мешайте никому.

А пошли, как оказалось, все. Любопытство заиграло в известном месте.

Зашел в приемный покой. Лежит на кушетке дама неопределенного возраста и социального статуса. Одета во что-то серенькое, демократическое, из серии «бедненько, но чисто». Хрипит, задыхается, лицо синюшно-багровое. На шее — огромная опухоль в форме яйца. Да уж, на это стоит посмотреть. Надо срочно фотографа пригласить, такие случаи даже в это время не очень часто встречаются.

Мое появление вызывает ускорение действий всех участников. Доктор Горбунов лихорадочно накладывает манжету тонометра, не попадая крючками за скобу, фельдшера суетятся рядом. Стараются, создают имитацию бурной деятельности.

— Доставлена с улицы, вызов из полицейского участка, — докладывает Михаил Александрович. — При поступлении жалобы на затрудненное дыхание, чувство удушья. Анамнез собрать пока не удалось. Артериальное давление… сто пятьдесят на девяносто пять, пульс сто двадцать, частота дыханий — тридцать шесть. Температура в процессе измерения.

— Что видим, доктор? — спросил я. — Давление у нас и истопник скоро будет уметь измерять. Что, по-вашему, привело к такому состоянию, и каковы наши действия по устранению случившегося?

— Опухоль в области шеи, больших размеров, возможно, произошло сдавление дыхательных путей…

— Про большие размеры, Михаил Александрович, невесте расскажете, — грубовато оборвал я его. — Нам сантиметры подавай, четкие размеры. Что за опухоль? Однородна ли структура, какова плотность, спаяна ли с кожей, подвижность определить, состояние окружающих лимфоузлов. Быстрее, она у вас синяя уже!

Черт, надо интубировать, но как? Ничего для подобной процедуры сейчас нет, и не предвидится.

— Пригласите доктора Моровского. И Викторию Августовну с фотоаппаратом, — скомандовал я фельдшеру, держащему в руках термометр. — Что там, кстати?

— Тридцать шесть и девять.

— Спасибо. Не задерживайтесь.

Линейка нашлась, куда бы ей деться? Вместе с портняжным рулончиком по смене передается.

— Размеры опухоли двенадцать сантиметров в ширину, пятнадцать в высоту и… примерно девять в глубину. Плотная, однородная, с кожей не спаяна, границы четкие. Периферические лимфоузлы без изменений, — через минуту сообщил Горбунов.

— Предварительный диагноз?

— Доброкачественная опухоль, скорее всего, липома. Показано срочное удаление.

— Полностью согласен. Ага, вот и Вацлав Адамович подошел. Готовьте пациентку к операции и начинайте. Я закончу с нашими гостями и подойду. Оперирует Моровский, ассистирует Горбунов. Виктория Августовна пусть сфотографирует шею с приложенной линейкой.

Раздаю ценные указания и смотрю краем глаза на столпившихся поодаль купцов. Если бы этой дамочки не было, ее стоило бы придумать. В старых мультфильмах изображали удивление упавшей до колен нижней челюстью. Вот и у гостей моих примерно такое выражение лица.

— Господа, прошу прощения, работа такая, пройдем в мой кабинет, продолжим. — Лучших сынов московского купечества пришлось немного подтолкнуть.

— А как же она это?.. — удивленно спросил Калашников. — Что теперь вы?..

— Удалим опухоль, будет дышать свободно, — спокойно объяснил я.

А сам думаю, что масочный наркоз у пациентки будет затруднен, и как бы она дуба не дала в процессе подготовки. Но лицо надо держать, дескать, у нас тут и не такое случается, на такую ерунду и отвлекаться не стоит.

— А посмотреть операцию можно? — вдруг воспылал любовью к хирургической науке Морозов.

— Увы, нет, — развел я руками. — На операции могут присутствовать только лица с медицинским образованием. Сами понимаете: женщина будет раздета, да еще и введена в наркоз. Ваше присутствие может привести к урону чести. Нам же не нужны судебные иски и разгневанные мужья, правда?

Купцы согласно закивали. Теперь, когда они впечатлились в приемном, можно и денег попросить. На вторую подстанцию.

Глава 10

Но иск нам все-таки вчинили. Можно сказать, первый в истории «Русского медика». Прямо в рамочку и на стенку вешай. Операция иссечения опухоли прошла удачно, Марфа Васильевна ожила, быстро начала поправляться. Я, честно сказать, видел ее только на обходах, особенно дальнейшей судьбой не интересовался — понял лишь, что она со странностями, долго «выхаживала» свою опухоль и не обращалась к врачам.

У меня впереди был званый ужин с аристократией, надо вспоминать, какой вилкой что брать из тарелки, так что вникать в тараканов пациентки времени не было. Плюс май в городе выдался ударным — полыхнуло на заводах и фабриках. Не так чтобы сильно, в основном в форме стачек, маевок, больше похожих на народные гуляния, где каждый второй выпивший и о-очень не любит власть.

В Москву ввели казачьи части, на улицах появились патрули. В том числе и в нашем районе. Я уже думал, что сейчас начнется рубка шашками протестующих, раненые на полу в приемном покое… Но нет, все проходило более-менее мирно, без эксцессов. Власти даже сняли заставы на Хитровке: эпидемии так и не случилось, а лишний раз злить народ никто не хотел.

Марфа Васильевна успешно выписалась из клиники, и уже на следующий день нам прилетел иск. Глупый до невозможности. Пациентка, оказывается, не давала своего согласия на операцию.

— Считает опухоль наказанием божьим за ее грехи, — пояснил мне заявившийся в кабинет низкий, лысый адвокат в пенсне. — Посоветовалась с духовником и решила вас наказать. Имеет полное право-с.

— За что? Получить ее согласия мы не могли: она умирала от удушья.

— Уложение о наказаниях от тысяча восемьсот девяносто второго года, отделение седьмое «О нарушении уставов врачебных».

Юрист мне долго задвигал про статьи, потом попробовал договориться насчет компенсации.

— Двести рублей. Ну и моя комиссия.

Совсем обалдел. На двести рублей я могу телефонистку полгода в штате «Русского медика» содержать.

— Все в сад! — Я показал рукой, куда отправляться ушлому адвокату.

Лев Аронович уходить категорически не хотел, готов был и за сто пятьдесят рублей уладить душевные терзания своей доверительницы. Плюс сорок ему на карман лично. Нефиговые такие расценки. Попытки вежливо выгнать быстро обернулись руганью на повышенных тонах, криками.

Как же я удивился, когда в кабинет зашел Жиган, молча схватил Ароныча за шкирку, повалил со стула на пол и потащил к двери.

— Постой, постой! — подорвался я со стула. — Тебе же нельзя!

— Можна! — уверенно ответил гигант, дотащил адвоката до лестницы, дал тому пинка.

Бам, бам… Ароныч скатился вниз, взвизгнув, уже на карачках помчался до следующего пролета. Там его легко опять поймал Жиган, обхлопал пиджак, достал визитницу. Одна карточка перекочевала ему в руку.

— Кожевническая, двадцать один?

— Д-да… да… — Адвокат, до сих пор косноязычием не страдавший, вдруг начал заикаться.

— Слушай меня сюда, Кожевническая. Ежели еще раз дохтура потревожишь, я тебя, сопля очкастая, навещу. Уяснил?

Я оглянулся, нашел на лестничном пролете пенсне Ароныча. Не разбилось даже. Поднял, подал адвокату.

Руки у того дрожали, он все вглядывался в лицо Жигана, никак не мог отвести взгляд. Прямо «идите сюда, бандерлоги». Хитровец отпустил ворот пиджака юриста, даже поправил тому смятый галстук.

— Уже можно-с идти?

— Можна. Давай вали, не задерживай почтенную публику.

Адвокат, оглядываясь, посеменил прочь. Я, ругаясь про себя — как бы не привел очкарик полицию, — повел Жигана в смотровую, дабы оценить швы, не разошлись ли. Заодно расспросил про житие-бытие хитровца.

Сам Жиган был из тамбовских крестьян, второй сын. Первый умер от горячки, отец взял в отходничество следующего.

— Чем занимались? — поинтересовался я, откладывая в сторону старый бинт и готовясь повязать новый.

— Точильщики мы.

— Тамбовский… Так это мы с тобой земляки. Я из Знаменки.

— Слышал… Лесопилочка у вас там знатная работала, ходили наши односельчане устраиваться.

— И чем же кончилось?

— Так управляющий — вор, плату потребовал. Где же это видано, чтобы с рабочего человека денег сразу просить?

М-да… Ситуация с имением мне нравилась все меньше и меньше. От старосты пришло одно письмо, где он опять ныл и жаловался на половодье, которое смыло все, что только можно. «Денег нет, но вы там держитесь…» Давно бы продал Знаменку, если бы не еще один нытик — Кузьма. Этот ругал по-черному Порфирия, завтра был готов ехать его на правеж ставить. Но трогать отцовское имение?! Даже подумать не моги. Единственная судьба Знаменки — это быть унаследованной моими детьми. Которых у меня еще и нет.

Тем временем Жиган все рассказывал и рассказывал о своей нелегкой судьбе. Мать умерла во время пятых родов, во время отходов отцу заниматься воспитанием сына особо некогда было, и тот связался с плохой компанией с Хитровки. Начал ходить на разбои, был пойман, осужден к каторге на десять лет. Там-то Жиган и получил свою главную криминальную профессию поджигателя. В городах бум страховых компаний, многие промышленники смекнули, что по страховкам выплаты могут быть сильно больше любых прибылей. Плюс пожечь конкурента — это же тоже отличное решение. Один только мануфактурщик Кузьмичев трижды поджигал себя и дважды — других. Вот и принимал заказы от таких деятелей Жиган.

— Так ты большой человек на Хитровке теперь? — поинтересовался я, заканчивая с раной.

Заживало все на удивление хорошо и быстро. Прямо в пример можно ставить и студентам на уроках показывать.

— Да какое там, — махнул рукой. — В тузы выйти никак невозможно, там свои ухари. Я, доктор, вот что думаю. Походил у вас, присмотрелся. Все по уму устроено, да с почтением к трудовому человеку. Своя столовая, да отпуск всем, да выплата по болезни… Лошадкам роздых каждый второй день, на овсе економии никакой. Девки тут счастливые бегают, фонограф вы им купили музыку слушать. Опять же княгини приезжают… — Жиган замялся. — Можна я у вас тут останусь? За клиникой догляд нужон, а я человек надежный, за меня хитровские тузы поручиться могут.

— Не полыхнет здание-то? — хохотнул я. — Или мне лучше страховку купить?

Шутка не зашла.

— Евгений Александрович! Я на Библии поклянусь! Жизнью вам обязан! — Жиган вскочил на ноги, заговорил без нарочитой простоты.

Здоровяк рухнул в ноги.

— Что ты, что ты… — Я попытался поднять с колен Жигана, но какое там… Сто с лишним кило.

— Нельзя тебе пока так рану утруждать! — Я все-таки смог поместить здоровяка на койку. — Это же сердце! Понимать надо. Разойдутся швы, и закопаем мы тебя.

— Так меня уже закапывали. Пугали так одни залетные. На Хитровке меня все знают, с почтением. А эти набросились в кабаке стаей и…

— Тормози! — поднял я руки. — Знать не хочу про такие приключения. Мы с полицией сотрудничаем. Уясни это себе. Дворник околоточному все сообщает, и с приставом у нас полное понимание!

Кое обошлось мне в пять рублей подарка на Пасху.

Я задумался.

— Темных дел на тебе нынче нет? Не в розыске ли ты?

— Богом клянусь, нет! — Жиган перекрестился.

— Давай свою настоящую фамилию, имя, возраст. Узнаю у знакомых, если все чисто, вернемся к этому разговору.

Я записал данные хитровца, опять задумался. Своя охрана клинике нужна. И заниматься этим вопросом так или иначе мне придется.

* * *

На Вознесение Господне в клинику приехал Бобров. Расстроил меня тем, что операции на боталловом протоке не будет: передали записку от Филатова, ребенок умер.

— Как же так? — расстроился я, разливая чай в чашки.

— Эх, Евгений Александрович! — вздохнул хирург — Помните, как говорил Победоносцев? «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек».

Ничего такого я не помнил, но насчет ледяной пустыни и лихого человека засомневался. Культуры и образования в обществе и правда мало, но наивно думать, что крестьяне — суть нынешней России — это какие-то отсталые варвары в пустошах. Нет, достаточно разок скататься в Кижи. Умел русский народ, рукаст. Есть в нем и духовное начало, и память о предках.

— Родители не дали согласия? — сообразил я.

— Не дали. Сначала умоляли помочь, а потом как подменили… Говорят: мол, идите, упражняйтесь сначала на кошках, а потом уже на живых людях. Бог дал — Бог взял.

Бобров попил чаю, сходил вместе со мной к Жигану. Посмотрел фотографии, лично открыл рану, все изучил.

— А вы говорите, Бог дал — Бог взял. Не-ет! — засмеялся я. — Как там говорил Мичурин? «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее — наша задача».

— Это какой Мичурин? Ботаник? Эти могут, — покачал головой Бобров. — Но эта операция… Что-то феноменальное. Записываю вас

Деваться было некуда, согласился.

Бобров уехал, а мне принесли свежие газеты. Я погрузился в изучение новостей. Сначала медицинских.

«ВАРШАВА. Здѣсь появилась новая болѣзнь; медики называютъ ея stomacace. Донынѣ было констатировано три случая этой болѣзни, первыми симптомами которой бываютъ: ознобъ, боль въ спинѣ и потомъ жаръ, доходящiй до 39°; затѣмъ на деснахъ и языкѣ показываются опухоль и прыщики, причиняющiе при малѣйшемъ къ нимъ прикосновенiи такую боль, что въ ротъ нельзя взять даже куска размоченной булки. Вслѣдствiе этой боли больной говоритъ съ большимъ трудомъ. По мнѣнiю медиковъ, болѣзнь эта находится въ связи съ извѣстною заразною болѣзнью рогатаго скота, именно съ ящуромъ, поражающимъ языкѣ и копыта. Полагаютъ, что зараза попадаетъ въ человѣческiй организмѣ съ молокомъ коровъ, больныхъ ящуромъ. Эта болѣзнь, не захваченная вовремя, можетъ кончиться потерею зубовъ и даже антоновымъ огнемъ десенъ и языка. Stomacace появилась въ первый разъ въ началѣ нынешнего вѣка во Францiи и приняла тамъ эпидемическiй характерѣ».

Хм… похоже, что это язвенный стоматит. Тут отлично поможет стрептоцид. Надо будет потом положить на бумагу итоги с опытами.

«Московский листок, происшествiя. Въ бѣлошвейную мастерскую г-жи Данцигеръ на Пятницкой в д. Ирмишъ обратился нѣкто П., какъ позже выяснилось, приказчикъ московскаго купца 2-й гильдiи Г., который попытался заказать дамское бѣлье совершенно непристойнаго фасона, за что и былъ со скандаломъ задержанъ посѣтительницами. Прибывшему на мѣсто происшествiя околоточному надзирателю Дмитрiеву приказчикъ П. объяснилъ, что нашелъ папку с рисунками бѣлья въ пролетке, отъ поясненiя целей заказа отказался».

Тут я не сдержался, засмеялся в голос. Да так, что слезы из глаз потекли. Вот она, раздавленная в прошлом бабочка. Под пятой полиции и МВД. Прогресс в моде на марше.

— Чего это ты такой радостный? — в кабинет заглянула улыбающаяся Вика.

Как же она расцвела. Уже без стеснения носила врачебный халат, причем приталенного фасона. Ушила? И прическа такая… взрослая: гладкое сверху, узел из кос на затылке, да еще с украшениями… Ничего в этом не понимаю, зато вполне себе осознаю, что рано или поздно мне придется устанавливать свой дресс-код в клинике. Что можно врачам, а что нельзя. Мытье рук, ношение масок в палатах и операционной — это я все поборол рублем. Но вот женские прически, прочие вольности… Тут надо крепко думать. И не обидеть никого, и к единому виду все привести.

— Анекдот вспомнил. Один муж привез в больницу на обследование свою жену. После осмотра врач остался один на один с мужем и говорит: «У вашей жены одно из двух: либо склероз, либо сифилис». Муж спрашивает: «И как же мне узнать, что именно?» Врач советует: «Высадите ее из пролетки по дороге домой, если домой вернется — разводитесь!».

— Фу-у… как пошло.

Анекдот Вику не развеселил. Пришлось срочно менять тему:

— Мы, Виктория Августовна, и прошу держать это пока в тайне, скоро будем сифилис лечить.

— Неужели Бестужева?

— Она. Один знакомый врач смог выделить ее возбудителя. И он довольно легко погибает после несложных манипуляций.

— Это же… такая победа! Как чуму вылечить!

— Так сифилис и есть чума нашего века.

* * *

Вечером принесли телеграмму от Склифосовского: «Прошу помощи в консультации. Телеграфируйте сможете ли». Странное дело. Николай Васильевич и сам диагност великолепный, и хирург из тех, у кого учиться надо, пока видишь. Поехать недолго, курьерский поезд не то за двенадцать часов, не то чуть дольше до Питера едет. Сутки на дорогу, день-два на месте. Заодно встречусь с Романовским, он уже спирохету изучил вдоль и поперек, пора переходить к следующему шагу. Схожу на всякий случай к Боброву, он ведь буквально за углом живет, в Борисоглебском переулке. Вдруг он просветит, что там его бывший начальник может хотеть.

— Скорее всего, задача из нерешаемых, — предположил Александр Алексеевич. — Из-за ерунды беспокоить не стал бы. Да не думайте даже, проветритесь хоть. А то со своей скорой уже на привидение стали похожи.

И я телеграфировал согласие. Собрался быстро, у меня два дармоеда по квартире шастают. За билетами послал Кузьму. Удобно. В итоге я ехал первым классом за пятнадцать рублей, а Кузьма — третьим, за шесть. А я ведь поначалу и не планировал брать слугу с собой, но сразу же получил ликбез:

— А кто вещи за вами носить будет? Одежду и обувку в порядке содержать? Эти бездельники из нумеров, или где вы останавливаться собрались? Обворуют, сожгут, да еще и еду подсунут дрянную. Вы, барин, людей лечите, а я своим делом заниматься должон.

В поезде мне понравилось. Красота! Комфорт! Вот как передвигаться надо! Вагон чистый до скрипа, внутри дорожки ковровые, в купе диванчик мягкий, бархатом обитый, умывальник и сортир индивидуальные. И никаких попутчиков со мной не ехало. Никто не разворачивал жареную курочку с вареными яичками, не предлагал дернуть по соточке или перекинуться в картишки.

И я отдохнул, как говорится, душой и телом. Шестнадцать с половиной часов от одного Николаевского вокзала до другого — и ни капли усталости. Вот что синий цвет вагона с человеком делает!

Склифосовский встречал меня сам. Стоял у края перрона, и мимо него я бы не прошел никак. Поприветствовал тепло, Кузьму отправил на извозчике с вещами к себе домой, а мы поехали на личном экипаже директора Императорского клинического института. Ехать от Николаевского вокзала до хирургической клиники на Кирочной — даже пешком не очень дальнее расстояние. Но за это короткое время Склифосовский обрисовал картину. Член Госсовета и бывший министр юстиции Манассеин тяжело болеет. Рак кишечника. Просит провести операцию.

А я ведь в столице империи не был никогда в этой реальности. Да и в своей в Питере был… давно. Николаевский вокзал, потом ставший Московским, вроде такой же. Как называется площадь перед ним, на пересечении Лиговки и Невского, не спросил. Хотя нет, гостиницу на Лиговке еще не построили, там сейчас что-то несуразное. А остальное, кажется, не изменилось. Памятника на площади, естественно, тоже нет. Ну и конные экипажи вместо машин. А на Невском только вывески магазинов не такие, да. И конка в сторону Дворцовой площади ходит.

Зато погода без изменений: прохладно, ветер и сыро. Сразу захотелось достать носовой платок и держать его поближе. Чувствую, скоро пригодится.

Действительность сильно отличалась от ожиданий. С диагнозом рака толстого кишечника я согласился. Трудно сказать что-то против, течение заболевания типичное: быстрое истощение,

На пару со Склифосовским мы больного осматривали долго. Он сейчас худой как щепка, весь толстый кишечник как на ладони. И лимфоузлы прощупываются. Если делать операцию, пациент может не выдержать. А без антибиотиков — это опять чистой воды авантюра. Но больной целиком на стороне врачей. И жить хочет, причем трудности его не пугают. Железобетонный дядька. Видать, получил крепкую закалку в битвах на почве юриспруденции.

— И каков вердикт? — спросил меня Николай Авксентьевич после того, как я его общупал, обстукал и заставил рассказать во всех подробностях о своей болезни.

— Надо подумать, — честно ответил я. — Таких операций никто не делал. Если решимся, вы будете первым. Со всеми очевидными рисками первопроходца.

— Я согласен, — торопливо, будто боялся, что я сейчас передумаю, сказал Манассеин.

— Ну тогда мы пойдем думать.

— Говорите, не томите, — нетерпеливо сказал Склифосовский, едва за нами закрылась дверь.

— Авантюра, — повторил я. — Давайте я расскажу, как я вижу эту операцию, а вы потом скажете, готовы ли.

— И?

— Двухэтапная гемиколэктомия, — ответил я. — Одноэтапную больной не выдержит, ослаблен. Удалим пораженный участок толстого кишечника, плюс лимфоузлы. На первом этапе непрерывность кишечника восстанавливать не будем. Выведем толстую кишку на переднюю брюшную стенку, побудет с калоприемником пару месяцев. Ну и только потом, когда состояние будет приемлемым, второй этап — формирование анастомоза. Будет жить, как раньше. Почти.

— Гм-м-м… Смело… — чуть подумав, сказал Николай Васильевич. — И где об этом можно почитать? Кто предложил?

— Предлагаю я. Никто эту операцию не делал еще, я же и Николаю Авксентьевичу это сказал.

Склифосовский подошел к окну, посмотрел на улицу. Тихо пробормотал как бы сам себе:

— Это прямо удивительно, даже гениально. Бобров был прав насчет него…

Повернулся ко мне:

— Расскажите подробнее, поэтапно…

Глава 11

Побывать в Питере и не прогуляться по городу? Нет, это совершенно невозможно. Взяв с собой Кузьму, прошелся по магазинам Невского, потом заглянул к Зимнему дворцу, который, неожиданно для меня, привыкшего к бело-изумрудному окрасу, сейчас был выкрашен в светло-коричневый цвет. Николай с семьей тут не живет, предпочитает Царское Село. Прогулялся по набережной, поглазел на кораблики и лодки. Выглянуло солнышко, самые отпетые мальчишки купались на спусках к Неве. На стрелке дошел до воды, потрогал. Нет, еще холодная. Зато рыбачить можно — удильщиков было полно вдоль берега, и улов почти у всех есть. Ершики, плотва, налимчики…

После прогулки по набережной я решил посетить один из знаменитых парков Санкт-Петербурга — Летний сад. Здесь было много фланирующей публики — в основном аристократии, но мне удалось найти тихое место, где я мог посидеть и насладиться красотой природы. Почти. Потому как у Кузьмы внезапно заболели суставы, он начал жаловаться на колени да проситься обратно в десятикомнатную квартиру Склифосовского, где его очень полюбила местная кухарка. Примерно так с центнер весом.

— Ах, какие у нее подовые пироги! — продолжал закатывать глаза Кузьма. — А рулеты…

— Наедайся про запас. Операция послезавтра, еще пару дней мы тут проведем, пока пациент придет в себя, ну а потом домой.

— Может, самим сюда переехать? — закинул удочку слуга. — Какая красота-то вокруг…

— В Москве тоже красиво!

— Это где же?

— Ну хотя бы Кремль, Тверская…

— Даже не сравнить с Невским прошпектом. А храмы тут какие! Исаакиевский собор, да ентот… — Кузьма почесал в затылке. — Церква, что построена в месте убиения дедушки царя.

— Храм Спаса на Крови.

— Точно, она! Это же удивительное дело!

Да… Питер давал Первопрестольной сто очков форы. Спорить было тяжело. Что такое Москва? Это патриархальный купеческий город. Пение петухов по ночам. Запахи домашнего хлеба, хлева. Звон колоколов. Звук дождя по покрытой листами железа крыше. Питер же — гигантские колонны Исаакия, запахи французской выпечки, «ярмарка тщеславия» Невского… Поэтому я быстро свернул дискуссию и поехал в клинику — готовить экс-министра к операции. И надо сказать, Манассеин попил мне крови. А ведь так хорошо все начиналось!

Когда рассказали ему о плане операции, даже не поморщился от обрисованной перспективы несколько месяцев провести с неудобным калоприемником на животе. Мол, ничего, за продление жизни это цена не очень высокая. Но потом Николай Васильевич проговорился пациенту, что в клинике «Русского медика» работает женщина. Почти врачом. И что она ничуть не уступает мужчинам — это он пересказал наш с ним разговор. Тут-то у чиновника и подгорело. Кривясь от боли, начал выговаривать мне за нарушение врачебных уставов. Ну и гнать прочий дремучий патриархат. Ну я выдержал, ответил резко:

— Если не замолчите и не дадите делать мне мою работу…

— Что же?! Сбежите?

— Хуже. Вызову Викторию Августовну срочной телеграммой и предложу ей ассистировать на вашей операции.

Надо было видеть лицо экс-министра. И Склифосовского, который пришел под конец наших разборок.

— Николай Авксентьевич — очень значительный человек! — выговаривал мне Николай Васильевич в собственном кабинете за рюмкой чая. — Имеет по-прежнему большое влияние на царскую семью. Зачем вы его нервируете? Да еще перед операцией?

— Я его нервирую? А точно не он меня? Николай Авксентьевич был просто душкой на первом осмотре!

— Надо понимать психику больных. Человек надежду получил. Если все пройдет удачно, он же несколько лет жизни себе почти выиграл.

— И проведет их по-прежнему — гавкая на нижестоящих.

— Вы очень резки, Евгений Александрович. Это молодость, — вздохнул пятидесятидевятилетний хирург. — Поедем домой, я устраиваю небольшой званый ужин. Пригласил несколько главных врачей столичных больниц. Покажете им свою манжету в курительной, расскажете о методах реанимации. Поверьте, это будет стоить десятка конгрессов.

А вот это дело! В России большая часть вопросов решается кулуарно. И похоже, меня запускают в главную медицинскую «подсобку» страны.

* * *

Званый ужин прошел на ура. Я продегустировал запеченную утку, устрицы, потренировался с вилками, ложками и салфетками. Познакомился с главврачами самых крупных питерских больниц, в том числе и военными. Медицинское сообщество небольшое, все друг друга знают, либо учились вместе, либо в ординатуре парились, людей резали. Так что в этот круг я вошел легко и быстро, а поспособствовало этому шоу с измерением давления. Из дюжины медиков, что оказались на ужине, никто не отказался, все послушно закатывали рукава рубашек, потом еще друг другу измеряли, записывая показатели. Как знал: захватил в столицу таблицы и несколько манжет, которые

Заодно вручил с десяток визиток директора фабрики Келера, где с мая начали производить тонометры, что я демонстрировал после ужина: резиновый полый мешок, помещенный в манжету из нерастяжимого материала, который обхватывал плечо и накачивался резиновой грушей. Похоже, теперь заказы посыпятся, как из рога изобилия, только одной клинике Николая Васильевича нужно тридцать штук. А есть еще Европа. Как говорится, «Запад нам поможет». Цены установили божеские: десять рублей за гаджет. И наценка там была больше ста процентов. Дикий капитализм в действии.

Кстати, самое высокое давление было… у нашего хозяина. Сто шестьдесят на девяносто. Считай, у Склифосовского была артериальная гипертензия, причем уже довольно давно, иначе он бы не чувствовал себя весьма комфортно с таким давлением. А это верный путь к инсультам, инфарктам. Которые и в будущем-то не очень хорошо лечатся, а здесь даже и посоветовать нечего. Разве что отказ от курения и снижение веса. Ну и раувольфия с прочими народными средствами. Но это надо сначала как следует обосновать, ведь современная медицина практически ничего не знает про холестериновые бляшки в сосудах и их влияние на тромбы.

Мы уже почти закончили общаться и народ собрался расходиться, как раздался телефонный звонок. К аппарату попросили главного врача Александровской больницы — такого же упитанного, как Склифосовский, живчика Василия Павловича Доброклонского. Из курительной комнаты был виден его разговор. Лицо главврача побледнело, он оглянулся на нас.

— Да, сейчас же буду.

Повесил рожок, достал платок с монограммой, вытер руки. Явно раздумывал, говорить нам или нет. Но стихшие разговоры и пристальные взгляды быстро подвигли к тому, чтобы все рассказать:

— Серьезная авария на Путиловском заводе. Трех рабочих ошпарило паром, везут ко мне в клинику. Но это еще не все. Вице-директора Островского затянули в шестерни вала. И он… все еще там.

Теперь все оглянулись на меня. Скорую тоже обсуждали за ужином, хвастался я, как мог. Дохвастался.

— Если позволите… Я бы мог доехать до Путиловского и как-то помочь вице-директору. Докторский чемоданчик у меня с собой.

— Поеду с вами. — Склифосовский тяжело поднялся в кресле. — Посмотрю на то, как работает скорая помощь.

* * *

Пока ехали до Путиловского, шампанское почти выветрилось из крови. В будущем бы за такое по головке не погладили. Выпимший доктор на выезде? Даже в Москве мы уже подошли к тому, чтобы измерять давление врачам перед сменой (ага, исцелися сам), ну и в отсутствие алкотестеров просто принюхиваться — не пьяный ли доктор, о чем делать запись в журнале дежурного. Еще три бригады в планах нанять, и тут надо без вариантов организовывать систему проверки. Причем кучеров тоже. А эти пьют… Прямо как их лошади.

К заводу примчали уже поздно ночью, испуганный сторож с фонарем распахнул ворота. Один цех, другой, какие-то люди машут руками. Мы втроем прошли по рельсам внутрь, к нам выбежал бородатый здоровяк, чем-то очень похожий на Жигана. Тоже с керосиновой лампой, каким-то ломом в руках, только без шрама на лице.

— Тама! Скорее!

Мы подошли к валу, кожух которого был поднят. Огромные шестерни, приводы, которые шли к станкам… Из вала раздавались крики боли. Да такие, что кровь в жилах стыла. Рядом стояла толпа рабочих, среди которых я заметил совсем молодые лица подростков.

— Разойдитесь!

Я надел халат, открыл чемоданчик. Что нужно? Жгут и наркотик. Значит, берем, наполняем шприц.

— Почему не достаете? — тем временем пытал Склифосовский бородатого.

— Домкрат сломался, сейчас послали за новым.

— Вы его видели?

— Кого?

— Островского вашего! Залезал кто-то к нему?

— Я и залезал, — бородатый стукнул ломом о пол. — Живой!

— Это мы по крикам поняли. Давай, веди, Вергилий.

— Я Степан.

— Веди, Степан.

Сразу несколько рабочих посветили нам лампами, мы с трудом залезли среди шестерен и прочих рычагов. Я почти сразу испачкался в крови, которой внутри было забрызгано, наверное, все. Худой, лысый, все лицо в поту. Сил кричать у него уже нет, только стонет. Глаза закрыты, на хлопки по щекам встрепенулся, опять закричал хриплым голосом.

— Помогите! Сил нет терпеть… А-а-а!

Так, делаем укол морфия. Сразу в шею, чтобы побыстрее. На такой травме это, конечно, как слону дробина, но ведь переборщить легко, а случись остановка дыхания, мы тут, снаружи, только помолиться сможем. Теперь пытаюсь перетянуть конечности. Зажевало ему сразу левую ногу и правую руку. Видимо, упирался ею. Раздробило в кашу: если выживет, то инвалид на всю жизнь. Тут стопроцентная ампутация, причем нога под пах.

Перетянул поверх костюма, как смог, на руке поближе к локтю. Обратно вылез словно вампир, напившийся крови. Рабочие даже отпрянули прочь.

— Как он там? — поинтересовался Доброклонский. Который не изъявил никакого желания лезть в машину. Оно и ясно: не по чину действительному статскому советнику пачкаться.

А вот Склифосовский не побрезговал. Жестом затребовал мой халат, уточнил обстановку.

— Раздроблены левая нижняя конечность до уровня нижней трети бедра и предплечье правой руки, до локтя практически. Сделал укол морфия и наложил жгуты. Надо ампутировать на месте, но там не развернуться совсем… Придется сначала доставать.

Я посмотрел на Степана, тот покивал: «Потороплю их там», — пошел к выходу. Пока Склифосовский лазил в машину, я отошел в сторону, попытался хоть немного очиститься от крови. Вернувшись, потребовал брезент. Если подложить его под зажеванного, то можно будет сразу на нем и унести в заводскую повозку, которую уже подготовили возле ворот.

Доброклонский позвонил с заводского телефона в клинику, приказал готовить все к ампутации. А тут и новый домкрат принесли. Но быстро вице-директора не вытащили. Еще полчаса рабочие возились с заклинившим механизмом, Островский очнулся, опять орал. Поколебавшись, сделал второй укол морфия.

— Николай Васильевич, — обратился я к Склифосовскому, когда вернулся обратно в валу, — сегодня на ужине был Адольф Александрович Реммерт, главный военно-медицинский инспектор.

— С чего бы вы его вдруг вспомнили? — удивился врач.

— Мы часто накладываем жгуты на разных авариях, — пожал плечами я. — Это быстро, это работает. Почему бы не предложить армии простую носимую аптечку? Жгут, бинт, таблетки с активированным углем… Прямо так, с наскоку не скажу, но думаю, что было бы полезно.

— Уже начались поставки угля в аптеки? — Склифосовский вытер кровь со щеки. — Я, признаться, что-то слышал от московских коллег.

— Начались. Там очень простая технология производства. У Келера освоили буквально за неделю.

Николай Васильевич подхватил меня под локоток, отвел в сторону, подальше от матерка работяг.

— Скажите откровенно! Хотите заработать на бюджетных ассигнованиях?

— Может, и хочу, есть на что

— Неправильно наложенный жгут ведет к ампутации!

— Даже при ошибках вреда от него будет сильно меньше, чем от умерших от потери крови. А обучить солдат правильно накладывать не так уж и трудно.

До Русско-японской войны времени полно, можно устроить прямо военно-полевые курсы оказания первой помощи, выделить во взводах ответственного за эвакуацию раненых. Что-то вроде санинструктора.

Склифосовский достал записную книжку из пиджака, карандаш. Что-то себе записал.

— Поговорю с Адольфом Александровичем. Он мне кое-чем должен, думаю, прислушается.

* * *

Обратно ехали вдвоем. Полуживого Островского достали, померили давление, потом забинтовали и зашинировали чем могли из подручных средств. Ампутацию на месте решили не проводить — потеря времени намного больше, да и условий для этого… Благо на заводе полно материала для изготовления кустарных шин. Вот тоже поле непаханое. Сделать типовые шины и костыли, да еще раздвигающиеся и раскладывающиеся… не бином же Ньютона.

В пролетке Склифосовский рассуждал о прогрессе. Как быстро движется вперед медицина, как скоро начнут лечить все болезни и наступит полное земное счастье. Вот вроде бы умный человек, многого достиг, а нотка идеализма проскальзывает.

— Вы, Евгений Александрович, читали доклад Попова на тему отношения металлических порошков к электрическим колебаниям?

Я сначала не понял, о чем говорит врач. Потом догнал: про радио.

— Если прибор Попова установить в каждый медицинский экипаж и пустить их курсировать по городу…

— То потребуется еще и специально обученный человек, чтобы расшифровывать азбуку Морзе, — засмеялся я. — Нет уж, подождем, когда научатся передавать электрическими колебаниями голос.

— Думаете, освоят?

— Уверен. Прогресс идет невиданными темпами. Вы знаете, что сотрудник вашего института выделил возбудителя сифилиса?

— Кто?

— Романовский Дмитрий Леонидович. Но там данные предварительные, поэтому и не разглашает пока.

— А вам сообщил, значит?

— Так я ему подсказку дал, случайно вышло.

Все, Склифосовский пропал. Всю дорогу обратно я рассказывал врачу о спирохете и способе лечения оной.

* * *

Я был уверен, что полоса удачи продолжилась не только на операции экс-министра, но и после. Сама процедура прошла успешно. Удалять участок кишечника доверили мне как изобретателю методики. Ассистентам — Склифосовскому и доктору Брановскому — сведения были доступны только теоретически. Ну и в виде тренировки на трупе, коих мы провели три штуки.

Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Кроме пораженного участка кишки и формирования стомы для вывода содержимого кишечника на брюшной стенке надо предварительно удалить и пострадавшие лимфоузлы вдоль всех значимых сосудов аж до уровня отхождения верхнебрыжеечной артерии. Их много. И каждый необходимо выделить, перевязать и иссечь. Все в пределах брюшной полости, где все забито очень плотно, нет свободного пространства даже размером с наперсток. И, в отличие от фантазий писателей и художников, выложить кишечник на операционный стол, чтобы не мешался, а потом вернуть на место, невозможно. Даже теоретически. Так что все на ощупь. Вот тут и вспоминаешь, как вязать лигатурные узлы одним пальцем. Часа через три я уже слегка притомился. Ассистенты тоже не загорали, но мне досталось больше всего.

— Давайте поменяемся местами, — предложил Склифосовский. — Передохнете пока немного. А на удаление кишечника и формирование стомы вернетесь.

Закруглились за четыре с половиной часа. Это с наркозом.

Честь рассказать все семье Склифосовский предоставил мне.

— Там не только жена, но и его брат ждет.

— Брат?

— Да. Вячеслав Авксентьевич — наш коллега. Занимается фармакологией. Не скрою, он тоже просил насчет операции.

И тут меня накрыло. Сколько раз я смотрел на запись той лекции, и каждый раз фамилии Манассеина и Полотебнова пролетали перед глазами без задержки. Блин, это же точно судьба! Не может быть таких совпадений! Вот они, люди, которые доведут затею с пенициллином до самого конца, до промышленного, тудыть его, производства!

— Вы можете меня представить? У меня к Вячеславу Авксентьевичу есть интересное предложение.

— Так он ждет нас вместе с супругой пациента. Сейчас и познакомитесь.

Хотелось даже запеть. День победы, как девятого мая, до хрипоты. Все будет хорошо! Сейчас я встречу настоящего спеца, который проблему не понаслышке знает. Которому не надо азы рассказывать, он на научной работе десятилетия! Фармаколог номер один в стране. Даже если пока такого термина нет.

Как мы вышли из операционной, все подорвались, вскочили. Пожилая супруга со сложной прической, в глухом платье, Вячеслав Авксентьевич… Интересно, сколько он тратит каждый день на расчесывание своей огромной бороды? А она у него шикарная, холеная, во всю грудь — Лев Толстой отдыхает. Очень хотелось прямо сейчас начать агитировать его за пенициллин, но я прекрасно понимал, что меня в таком случае не поймет никто.

Рассказали об операции, дали свои прогнозы. Дескать, надо надеяться, все в руках божьих. По-другому никак. Короче, напряженная светская беседа на тему здоровья пациента.

Когда уже почти все закончилось, я улучил момент, увлек Вячеслава Авксентьевича в сторону. Начал с жаром рассказывать про антибиотики, про перспективы новых лекарств, которые могут убивать любые бактерии. Короче, изображал из себя эдакого Базарова от науки, но без негативизма.

— Новое лекарство? — вырвал руку Манассеин. — Я про вас наслышан, сударь! Архив доктора Талля?

— Простите, что?

— Вы позаимствовали исследования профессора! Откуда у вас могут быть эти… как вы изволили выразиться? Ах да, анти биотики…

— В архиве ничего такого нет, — растерялся я. — Исследования только в начальной стадии, и вы можете…

— Ничего я не могу! — отрезал Вячеслав Авксентьевич — Я в краже не участвую! Если у профессора Талля были какие-то находки, то передайте их… Да вот хотя бы в нашу газету «Врач»! Мы обсудим в редакции, рецензенты дадут свои заключения…

— Только что вы обвинили меня в краже!

— Поймите, Евгений Александрович, ситуация двусмысленная. Несколько коллег обратились ко мне насчет стрептоцида, бриллиантовой зелени… и вот этой истории с активацией угля. Предупредили. Не бывает так, чтобы один врач, пусть талантливый, всего за полгода, сам, смог сделать столько открытий. Это работа целых коллективов! Такие исследования длятся годами, они проверяются научным сообществом.

Я впал в легкий ступор. Что отвечать? Привет, я из будущего, а вот попробуйте аскорбинку?

— Если у вас есть сомнения насчет архива профессора Талля, — я сложил руки на груди, — вы можете обратиться к вдове профессора. Она передала мне все документы, выполняя его волю, и там ничего не было на тему антибиотиков.

— Пф-ф… Что простая женщина может понимать в медицине?

— И тем не менее. В клинике есть своя лаборатория. У нее есть начальник. Можете приехать и все изучить лично. Откуда взяты культуры, какова эффективность и продуктивность,

Мы молчали, и чем дальше, тем это молчание было тяжелее.

Глава 12

Наверное, я слишком сильно хлопнул дверью ординаторской. Ибо все врачи Склифосовского мигом разбежались, оставив на столах баранки и чашки с недопитым чаем. Я даже пожалел их немного — испортил людям заслуженный отдых.

— Что случилось? — Николай Васильевич появился почти мгновенно — похоже, его сразу оповестили.

— Вячеслав Авксентьевич обвинил меня в воровстве работ профессора Талля. — Я устало сел на стул, взял чистую чашку из шкафчика, налил себе из чайничка почти черного чифиря. Мощно тут, однако, заваривают.

— Не может быть!

Склифосовский сел рядом. Я заметил, как плохо он выглядит. Под глазами набрякли мешки, лицо потное, сероватое даже. Да, не для Николая Васильевича уже такие сложные операции. Возраст!

— Очень даже может.

— О каких конкретно работах идет речь?

— Мы в «Русском медике» исследуем бактерицидные свойства разных плесеней. И находимся только в начале пути — всего две культуры пока выделили. Вячеслав Авксентьевич считает, что идею мы позаимствовали у Талля.

Склифосовский засмеялся. Взял чашку, тоже себе налил чайку.

— Вы знаете, Манассеин сам изучал когда-то плесневые грибы. С профессором Полотебновым?

— Что-то слышал, но подробностей не помню, — ответил я.

Ну надо же! Россия — родина слонов. Даже антибиотики пытались открывать. А весь жар загребут англичане. Все как всегда.

— И там были кое-какие открытия, которые, впрочем, не удалось повторить. Детали я уже забыл за давностью лет, зато помню, с кем начинал писать свои работы Манассеин, когда Полотебнов занялся дерматологией.

— С кем?

— С вашим учителем, Таллем. Потом они с профессором разругались, и Вячеслав Авксентьевич заканчивал все соло.

Ну вот все и разъяснилось. Не на меня был зол фармацевт, на Талля. Думал, что тот себе сохранил исследования, а ученики решили продолжить.

— Я поговорю с Вячеславом Авксентьевичем, — вздохнул Склифосовский. — Он просто перенервничал после операции брата. Ждали они долго, а сами знаете: ждать и догонять — это самое сложное. Не принимайте близко к сердцу.

* * *

Чай допит, делать больше нечего. Я искренне пытался скинуть с себя эту историю с Манассеиным. Склифосовский мне все объяснил, обещал посредничество. А вот все равно не шел у меня из головы этот наезд. Авксентьевич, похоже, на посту главного редактора забронзовел вкрай. Или весь мозг в бороду ушел? Хорошо, что я не стал лезть на рожон. На одной дуэли я уже был и могу точно сказать: мне не понравилось.

Ладно, не буду мешать эмоции и работу. Я зашел в послеоперационную, посмотрел на приходящего в себя Манассеина-старшего, спросил у медсестры давление и температуру. Хорошо идем, в пределах нормы. Надеюсь, лошадиные дозы стрептоцида помогут, и всякие осложнения, которые непременно возникли бы без антибиотиков, нас минуют.

Попрощался со Склифосовским, переоделся и пошел искать Романовского, а то получается неудобно: вроде и рядом был, а не зашел. А дела у нас впереди — не только поздороваться, да по соточке за встречу накатить. Манассеин — не единственный микробиолог на свете. Дмитрий Леонидович тоже по этой стезе идет. Вот и предложу ему богатую практику с сифилисом, а фоном — изыскания на ниве плесневых грибков. Идея? Идея!

Но в институте Романовский отсутствовал — взял выходной. Я узнал его домашний адрес и пошел на улицу. Пока дойду, развеюсь немного. Да и рядом все — Дмитрий Леонидович проживает в доходном доме за нумером девять на Седьмой Рождественской улице. Как мне объяснил дворник, минут пятнадцать. С Кирочной повернуть на Греческий проспект, дойти до сада, слева от него нужная улица и будет расположена.

Не обманул. Кстати, в хорошем доме мой товарищ квартиру снимает. Пять этажей, новый совсем. Добротный, солидный. Дворник мне показал, куда идти, я поднялся. И этаж третий, господский. Не бедствует Дмитрий Леонидович. Если переманивать к себе, придется аргументы придумать хорошие. Денежные. Впрочем, с финансами у меня налаживалось. Новый платеж от Келера вышел почти на двадцать тысяч! Даже покупка зданий для новых скорых уже не казалась несбыточной мечтой.

Открыла прислуга, и оказалось, что я пришел просто поцеловать дверь: барин с супругой отсутствует, обещался быть из театра к девяти, приказал ужин накрывать.

Вот что тут делать? Ждать хозяина у него дома — не с руки. Схожу лучше прогуляюсь. До Склифосовского, на Моховую, шесть, идти не хотелось. Тоже почти рядом, но зайду-ка я в какой-нибудь трактир неподалеку, да съем чего попроще. Настроение такое, что вот как раз хочется вареной картошки с селедкой и квашеной капусткой. И сто граммов обязательно.

Оставил прислуге визитную карточку с загнутым правым верхним углом — надеюсь на встречу — спустился на улицу. Пока крутился по району в поисках кабака, совсем стемнело. Фонарщики начали зажигать освещение, появились дворники с совками — собирать конские яблоки.

Наконец, я вышел на крики и какую-то движуху к трактиру под названием «Яма». Находилась она и вправду в каком-то полуподвале, по типу того, где начиналась моя врачебная карьера в Москве. У дверей стояли обычные горожане, может, слегка плохо одетые и выпившие, но я не обратил на это внимания. Слишком хотелось есть.

Столик нашелся с большим трудом — в «Яме» было плотно. Веселились какие-то компании извозчиков, была и молодежь, то ли курьеры, то ли еще кто-то, по одежде не понятно, да и разглядывать недосуг — кишка кишке бьет по башке. Я крикнул полового, заказал холодца с хреном, щец, хлеба и водки.

Выпить беленькой я не успел. Только принесли запотевший графинчик, как в трактир ввалились два бугая в рубахах, в ярко-желтых жилетах, лаковых ботинках. Усы вразлет, подкрученные. Глаза шальные, навыкате. Двое из ларца — одинаковых с лица. Тут бы мне не выделываться, ведь явно какие-то «деловые», на движе, но у меня в кармане заиграл брегет. Колокольчик Паганини. Нет, чтобы сообразить и сделать покер-фейс. Я полез и по глупости достал на всеобщее обозрение золотые часы. Щелкнул крышкой, на автомате посмотрел на циферблат.

«Братья» тормознули, уставились на меня.

— Ты кто таков?

Левый посмотрел на часы, в мозгу у него явно закрутился счетчик, показывающий, сколько за такое счастье ему даст скупщик. Внутри начала закручиваться пружина, я расфокусировал взгляд, сказал «чок». Первый слой Садананды, второй. Я готов.

Интересно, а что будет, если во время боевого транса употребить алкоголь?

— Сема Жук я. Меня тута все знают. — «Ларцовый» повернулся к залу, картинно поклонился. Народ загудел, поднял чарки.

— А вот тебя мы тута не видели. Какая фря! — Левый повернулся к правому. — Брегет у него, пальчик он оттопырил…

— Неуважение нам показывает, — кивнул второй.

— Фря у тебя в портках. — Я убрал брегет подальше. Дорогой.

— Че?!

Меня попытались схватить за галстук, я легко стукнул снизу вверх по локтю «ларцового». Попал по нерву. Тот взвыл, отдернул руку. Правый, размахнувшись от всей души, ударил боковым в голову. Какие уж тут связки или комбинации. Раззудись плечо, размахнись рука. Я отклонился на стуле, пропуская удар, вскочил. Бьющего слегка развернуло, я вонзил ладонь-копье ему в печень. Достал. Даже через одежду.

— А-а-а!

Первый готов. Скрючился, повалился на пол. Удар по печени в ушу называется ху-чжан. И он очень болезненный, надолго выводит нападающего из строя.

— Тебе крындец!

Сема Жук вытащил нож, перекинул из руки в руку. Народ в кабаке ахнул, но кое-кто подался вперед. Шоу. Которое, как известно, маст гоу он.

Сема продолжал понтоваться, делать выпады. Рисуется. Я спокойно стоял на своем месте, опустив руки. Даже в стойку вставать не стал. Движения медленные, тягучие, чем дальше, тем больше меня засасывало в транс. В какой-то момент я просто взял и «вытащил» из воздуха нож Жука, который тот опять решил перекинуть из руки в руку. Воткнул его в стол. Новый «ох» и ошалевшая морда Семы были мне наградой.

И тут же меня «жизнь наказала». Один из извозчиков, внезапно взмахнул рукой, хлестнул меня кнутом. Да еще подло так, почти из-под стола. Я на автомате поставил блок, но кнут обвился сверху, стегнул по лицу. Сразу пошла кровь, и почти тут же ударил в голову Жук.

Тут уже миндальничать я не стал, опять отклонился и обратным движением воткнул ногу в живот. Через стол, прямым ударом. Попал точно в солнышко, опрокинул на землю. Меня попытались хлестнуть еще раз, но я уже был готов к этому. Подсел, перевернул стол под ноги набегающим парням-курьерам. Графин разбился, запахло водкой. Тут же выдал вертушку. Ногой по голове первому, сразу же двойку в корпус второму. Попутно пнул встающего на карачки Сему. Тот пролетел вперед, впечатался в стену. Начал подниматься его дружок — и тоже получил ребром ладони по шее. Со стоном рухнул обратно.

Народ отхлынул, извозчик начал подтягивать хлыст для нового удара.

— Что же… — Я достал из кармана носовой платок, вытер кровь со лба и прижал его к ране. Свободной рукой отряхнул сюртук, поправил галстук. — Ужин явно не задался.

Нашел глазами бледного полового:

— Отличный сервис! Надо будет завтра повторить с местным приставом.

Это охладило горячие головы. Половой встал между нами, раскинул руки.

— Господа, господа, охолоните! Драться на улицу!

— Вот, возьмите за ужин. — Я достал серебряный рубль, кинул под ноги половому. — Ставлю вам одну звезду на яндекс-картах.

— Простите, что?!

В дальнейший диалог вступать не стал. Надо достать запасной платок, этот, похоже, промок. Ну вот, теперь зашиваться надо обратно к Склифосовскому. Все дороги ведут в Склиф.

* * *

Охи и ахи продолжились в клинике. Николай Васильевич был еще на месте, сразу вызвал ординатора меня штопать. Похоже, у кучера было что-то металлическое вшито в кончик кнута, так легко и глубоко рассек мне лоб.

— Что же вы, Евгений Александрович, так неаккуратно! Почти на Лиговку зашли. Это же опасное место, прямо московская Хитровка. А может, и хуже. Одни варнаки там.

— Да нет, — пожал плечами я. — Вполне обычные люди. Просто я там чужой. Да еще дорогие часы по глупости вытащил.

— Что же делать? Лоб у вас теперь опухнет, может горячка начаться.

— Стрептоцид, что я привез на операцию, еще остался?

— Разумеется.

— Используйте его.

Меня заштопали, обеззаразили. Ну и обезобразили само собой: красный шрам выглядел ужасно, шов у ординаторов Николая Васильевича был тоже не идеален. Когда голову замотали бинтом, стало получше. Из зеркала на меня смотрел грустными голубыми глазами брюнет с белой повязкой на лбу. Написать иероглифы красным «смерть врагам Империи» — и вперед на таран истории.

— Что будете делать? — поинтересовался Склифосовский. — Может, вам коечку освободить в клинике? Надо понаблюдать. Вдруг сотрясение мозга?

Врач по привычке попытался поставить диагноз, я отнекивался.

— Николай Васильевич, вы сможете передать доктору Романовскому мои извинения? Я уеду в Москву утренним поездом.

Голова и правда побаливала, сотряс не сотряс, но лучше взять паузу, все обдумать. Визит в Питер прошел в общем и целом несколько не так, как я его планировал. А Романовского я через Боброва приглашу на врачебный съезд, что пройдет в конце июня в Первопрестольной. Да, решено, так и поступлю!

— Разумеется, передам, — растерялся Склифосовский. — Ах, как все неудачно у вас заканчивается. А ведь операцию мы провели чудо какую. Нет, что же за невезение!

* * *

По приезде в Москву черная полоса продолжилась. В приемном покое врачи и фельдшеры ржали над затасканным американским медицинским журналом, который как-то, дав кругаля, попал в Россию. В нем была статья на тему… увеличения женской груди. С рисованными иллюстрациями. Да, итальянский хирург Винченцо Черни создал первый из известных имплантатов и провел пластическое восстановление груди с использованием собственной жировой ткани женщины, взятой из липомы — доброкачественного образования на спине, о чем, собственно, и докладывал медицинскому сообществу. Которое в Москве оказалось совсем некультурным и, похихикивая, передавало публикацию из рук в руки. Тайком. За журналом охотилась злобная Вика, которая не преминула мне все высказать в лицо. Остановить ее благородный порыв я смог, только сняв с головы низко надвинутый котелок.

— Ты ранен?! Что с тобой?

Это был ровно тот самый вопрос, которым меня мучил Кузьма всю дорогу назад в Москву. С перерывом на поезд, конечно же. Все, как и по дороге туда: мне — первый класс, ему — третий. Со слугой отшучивался бандитской пулей, но Вике рассказал всю правду.

Она сразу включила режим «я — твоя мама» и начала вещать, куда стоит ходить ужинать, а в какую сторону и смотреть не следует. Ничего не меняется со временем. Если утонешь, домой не возвращайся. Еле отговорился усталостью и необходимостью отдохнуть с дороги. Не хочется ни ругаться, ни нравоучения выслушивать. Все равно это уже случилось.

Я поднялся к себе, принял ванну, перекусил наскоро и неожиданно для себя задремал. А ведь собирался всего минут десять поваляться,

Что в итоге у меня? Питер посмотрел. Хороший город, там бы развернуться… Больницу открыть на Моховой где-нибудь, чтобы все в мраморе и хроме с никелем, никакой дешевой лепнины с финтифлюшками и купеческой позолоты. Зеркала во всю стену, аквариум такой, чтобы ходили смотреть специально, улыбчивые фрау на ресепшн подают травяной чай и смузи… Тьфу, аж самому противно! Операцию сделали, и даже успешно. Писать про нее Склифосовский сам захотел, естественно, с моим именем везде и только после моего одобрения.

— Барин, там это… — подкрался Алексей Плотников.

— Вот сколько раз можно говорить: докладывать четко, не мямлить. Давай еще раз.

— Пришел господин какой-то, говорит, что от немецкой компании. Вот, визитку дал, — протянул он картонку.

Отто фон… нет, не Бисмарк, всего лишь Айпфенбаум, из компании «Дортмунд вельт фарма-концерн». Никогда не слышал. Ни в этом времени, ни в том. Но визитка качественная, картон плотный, печать четкая. Суровая коммерческая, как говорится.

— Пусть ждет. Предложи ему чаю… или выпить что-нибудь. Я скоро буду.

Всякие деловые контакты до моей квартиры не доходят. Нечего разным делопутам у меня дома шастать. Их тормозят внизу и отправляют в приемную. Там секретарь сидит, Должиков Егор Андреевич. Проработал пятнадцать лет на разных канцелярских должностях, а последние семь — как раз секретарем у тайного советника Неклюдова. Всех знает и все знают его. Очень полезный человек.

Я оделся, спустился в стационар, где наконец-то уступил настойчивым просьбам персонала и дал себя помучить. Повязка на всю голову убралась, шов обработали, отметив, что все в порядке, есть небольшое покраснение, но отделяемое скудное, серозное. Заклеили сверху лейкопластырем, аккуратно вырезав необходимый кусочек, и отпустили. Вот теперь директор «Русского медика» похож на человека, а не на жертву налетчиков.

А под дверью меня ждал Чириков. С лицом, напоминающим объевшегося сметаны с мясом кота. Он даже руки довольно потирал.

— Евгений Александрович, день добрый! С возвращением! Разрешите доложить: монтаж электричества начнется завтра утром. Сегодня в течение дня привезут все необходимое, потом электрики… ну и остальное.

— Отличная новость! Сроки работ?

— В неделю обещали уложиться.

— Составите договор со штрафами в случае проволочек. Спасибо, Федор Ильич!

Я сунул руку в карман и наткнулся на край картонного прямоугольника. Иностранец! Отто как его там. Ничего, помариновался, уступчивее будет. Мне от него ничего не надо. Нас и здесь хорошо кормят.

Как выяснилось, немец не скучал. Он с удовольствием пил чай с пирожками и нисколько не томился ожиданием. Увидев меня, он сразу нацепил на лицо улыбку от уха до уха, будто мечтал о встрече последние несколько лет, отложил на тарелку то, что ел, встал и протянул руку.

— Здравствуйте, господин Баталофф!

Я посмотрел на крошки, прилипшие к пальцам посетителя, и решил не замечать предложенного рукопожатия. Что-то в нем было не то. Акцент какой-то… как в плохом фильме, где прибалты изображают эсэсовцев, даже «ф» в конце моей фамилии слишком нарочитая. Или я так предвзято отношусь к нему из-за этой глупой оплошности с невытертой рукой?

А немец, или кто он, красавец, конечно. Доверие вызывает: лицо открытое, улыбка искренняя, весь прямо лучится добродушием и участием. Волосы напомажены, видно, если не сегодня, то вчера в парикмахерской немало времени провел. А усы… Сальвадор Дали, увидев их, побежал бы бриться через секунду, потому что вот оно, совершенство, а не жалкое подобие на портретах испанца. Об их острые кончики можно, наверное, уколоться. И костюмчик… загляденье. Я бы спросил у него адрес портного, если шил в Москве. Шик, блеск, красота. Мимо не пройдешь.

— Прошу, господин… — Я вытащил визитку, прочитал фамилию: — Фон Айпфенбаум. Я правильно произнес?

— Да, у вас отличное произношение, — улыбнулся немец. — Обычно мою фамилию говорят неправильно, но у вас… как у настоящего берлинца!

Я сам знаю свой уровень немецкого. До той степени, чтобы меня спутали с берлинцем, осталось примерно лет двадцать интенсивных занятий. Но у коммерсантов всегда так: грубая лесть впереди летит. Все понимают, что вранье, но так приятно слышать…

— Так как вы успели перекусить, ожидая меня, давайте сразу к делу. Что привело вас ко мне?

Улыбка и добродушие слетели вмиг. Теперь передо мной сидел зубр, переговорщик восьмидесятого уровня, легенда коммерческих сделок.

— Очень хорошо. Не будем ходить вокруг да около, — сказал Айпфенбаум. — Компания, которую я представляю, «Дортмунд вельт фарма-концерн», очень крупная. Мы производим лекарства для Германия, Австрийская империя, Франция, Королевство Нидерланды, Королевство Бельгия. Очень большое производство. Представительство «Беренберг Банк», «Метцлер Банк», «Тринкаус унд Буркхардт», «Доннер унд Ройшел», «Хаук унд Ауфхаузер»…

Он сыпал королевствами и названиями банков так упорно, что я понял: только мое медпредставительское прошлое спасает меня. Будь на моем месте кто-то, с этой системой не знакомый, уже впечатлился бы. А как же, такие названия! И такие гиганты снизошли к тебе, ничтожному червяку! Но я не перебивал. Мужик отрабатывал номер отлично, любо-дорого посмотреть. А у меня сенсорное голодание, даже такое шоу в радость. Но вот сейчас я должен получить предложение из серии «уникальная возможность — купи два по цене трех, и еще один отдам в подарок».

— И чем же я заинтересовал столь крупную компанию? — закинул я крючок.

— Мы слышали о лекарстве стрептоцид. Не скрою, это неплохой результат. Мы заинтересованы в получении привилегии для производство и торговля на весь мир, кроме Российская империя. И готовы щедро оплатить. Двадцать тысяч рейхсмарок в любом германском банке. Это наше предложение. Очень выгодно.

— Это сколько в рублях? Даже десяти тысяч нет? За монополию? Еще платежи предусмотрены?

— Это единовременный платеж. Вы получаете сразу, после подписание договора. Если мы начинаем хорошо продавать, вы получаете большую премию!

Ага, сувенирную коробочку леденцов и ручку с логотипом. Странно, что он мне не попытался сунуть это барахло. Или еще не придумали завлекать копеечной халявой? Причем размер премии не озвучивается и в договоре прописан не будет. А потом ищи-свищи. Нет, молодцы. Наглость — второе счастье. Наверное, подумали, что тут кустарь придумал лекарство, за десять тысяч удавится.

— Вы, господин… — я пододвинул визитку, — Айпфенбаум, приехали только озвучить коммерческое предложение, или у вас есть право заключать контракт?

— Я обладаю самыми широкими полномочиями, — горделиво сообщил немец. Даже плечи расправил.

— Контракт на пять лет, только Европа, сто тысяч рублей в год, плюс пять процентов от продаж. Авансовый платеж в размере половины суммы оплаты за первый год при подписании документов, остальная сумма — в течение календарного года, ежемесячно, равными частями. Финансовая отчетность

— Послушайте! — Айпфенбаум встал и сжал кулаки. — Да что вы о себе возомнили? Какие сто тысяч? Проценты? Двадцать три тысячи рейхсмарок, и вы довольны! Вы еще будете диктовать условия? Да вы должны быть счастливы, что такая компания…

Я подошел к двери и сказал секретарю:

— Жигана пригласите. Срочно.

Немец почуял что-то неладное. По крайней мере, ни угроз, ни величия в его голосе не было, когда он спросил:

— А кто это?

— Специалист по переговорам. А вот и он, — показал я на стоящего на пороге великана. Тот жутко улыбнулся, даже меня проняло.

— Звали, Евгений Александрович?

— Вот этого господина выведите на улицу, пожалуйста. Калечить не надо. Проследите, чтобы он у нас ничего не забыл.

— Я и сам уйду! Варвары! — закричал немец, когда Жиган схватил его за воротник.

— Да ты не переживай, барин, — успокоил Айпфенбаума мой шеф службы безопасности. — Сказано «не калечить», значит, целым уйдешь.

Глава 13

«ТИФЛИСЪ. Пожаръ в домѣ Рейтера, на Головинскомъ проспектѣ, как выяснило полицейское дознанiе, произошелъ отъ того, что дѣти, играя во дворѣ, пустили зажженную ракету, которая попала въ конюшню Абгарянца. Убытокъ отъ пожара опредѣленъ приблизительно въ 5,000 р.»

«КУРСКЪ. Какъ сообщаетъ мѣстный Листъ, около трехъ часовъ пополудни на Московской напротивъ женской Прогимназiи паломникъ, идущiй со Святой Зѣмли съ пальмовою вѣтвью въ рукахъ, вдругъ съ криками „Въ тягости, въ тягости! Ждать ноября!“ свалился въ падучей. Прохожiе, понявшiе о комъ рѣчь, съ восторгом восприняли благую вѣсть, оказали помощь и срочно доставили заболѣвшаго къ врачу.»

Я отложил утренние газеты, зевнул. Похоже, императрица наконец забеременела. Не только психи в падучей об этом галлюцинировали, но и аристократы тоже сплетничали. Куда ни зайди — на скачки, в клуб, ресторацию, — везде бла-бла-бла про царицу. С животом она или еще нет? Почему плохо себя чувствует? Будет ли наследник мужского пола или фальстарт? В газетах свирепствовала цензура, но, как говорится, на каждый роток не накинешь платок — слухи ходили. Особенно всех интересовало, почему царицу возят в инвалидном кресле. Меня, как большого специалиста по оным, регулярно допрашивали. Что там может быть и как лечить? Класс, да? Я Александру Федоровну в глаза не видел, анамнез не собирал и анализы не брал, а меня уже допрашивают. Как же… Восходящая звезда московского медицинского небосклона. Лечит наложением рук все, кроме родильной горячки у мужчин.

Впрочем, кое-какая «звездность» начала проявляться. Стоило мне спуститься в кабинет, один за другим пришли еще два «Айпфенбаума». Англичанин от «Бичема» и австрияк от компании «Мерк». Причем оба уже знали не только про стрептоцид, но и про манжету тонометра, и про зеленку. Естественно, хотели патенты. Были вежливы, постепенно увеличивали сумму предложения. Тоже посланы в пешее эротическое путешествие. Оказались умнее немца — ушли на своих двоих без вовлечения в процесс Жигана.

История с торговыми представителями показала: новые лекарства и приборы становятся популярны. И пока большие игроки думают, неповоротливо вращая сложные бюрократические механизмы, всякая мелочь пытается сорвать банк. Купив монопольные права, тот же «Дортмунд вельт» не собирался производить ни одного миллиграмма лекарства. Думаю, Отто надел бы еще более представительный костюм и пошел бы по настоящим фармацевтам — пытаться впарить препарат за сумму, сильно превосходящую первоначальные вложения.

Надо поставить фильтр на пути вот таких гениев маркетинга, а то мы на одних пирожках для них разоримся. Пусть оставляют свои коммерческие предложения у секретаря, а тот, улыбаясь, будет обещать: «Мы с вами свяжемся». Или что сейчас произносят вместо «когда рак на горе свистнет»?

* * *

Сразу после торговых представителей я принял доклад от Моровского. Все хорошо, количество вызовов растет, в стационаре занято больше половины коек. Новые бригады наняты, и граф катался на Рогожскую заставу — смотреть дом под новую подстанцию. Даже сам поторговался с владельцами.

— Вот папочка с вариантами. — Вацлав передал мне документы на дома: дескать, уже пора делать выбор и принимать чье-то предложение. — На полях карандашом — мои пометки.

— Спасибо, изучу. — Я тяжело вздохнул, понимая, что вторая подстанция снова загоняет нас в финансовую яму, из которой мы только-только выбрались. Но и не расширяться нельзя — количество вызовов растет изо дня в день.

Обсудили работу хирургов. Операции — большей частью аппендэктомии. Ну и прочее, по мелочам — «кружок штопки и шитья». Скорая работала и как травмпункт.

— Что еще, Вацлав Адамович? — спросил я, когда уже вроде бы все обсудили, но граф продолжал мяться, незаметно для себя вытирая ладони о халат.

— У нас… можно сказать, уникальный случай, Евгений Александрович! — решился он.

Ага, зашугал я его до нужной степени, боится, но в меру.

— Рассказывайте. Если это не связано с выпадением трех мизеров подряд во время вчерашней игры в преферанс.

— Позавчера ночью был доставлен пациент Хромов, пятидесяти лет, с проникающим ножевым ранением живота, по вызову из Мясницкой полицейской части.

— С Хитровки, что ли?

— Оттуда. Нам предлагали доставить его в Орловскую лечебницу, но мы решили…

— А что, там уже оперировать начали? — удивился я.

Лечебница существовала в доме Хитрово, и там пытались оказывать медицинскую помощь хитрованам. Но настолько я помню, с натяжкой это заведение тянуло на фельдшерский пункт. Там числилось пять, что ли, коек «для оперативных больных», но с приходящим врачом, который принимал аж целых четыре часа, с десяти до двух…

— Наверное, решили, что понадобится священник из Смоленской церкви… — скупо улыбнулся Моровский. Пошутил, значит.

— И что больной? — спросил будто нехотя, но на самом деле мне очень интересно, чего натворили мои сотрудники без указующего перста и ехидных комментариев.

— Мною и Никитой Егоровичем была проведена верхне-срединная лапаротомия с целью ревизии брюшной полости. Выявлено повреждение большого сальника и тощей кишки с брыжейкой. Учитывая, что с момента ранения прошло около шести часов, после удаления экссудата было принято решение об иссечении воспалившегося участка. Культи соединены одним этажом шелковых узловых швов поперечно, выведен дренаж. Состояние больного средней тяжести, динамика положительная, отделяемое из дренажной трубки скудное, серозное…

— Молодцы, если так. Больных мы посмотрим чуть позже, я сообщу.

А сам порадовался за подчиненных. Теперь и в загул с цыганами рвануть можно, здесь и без меня справятся. Операцию, конечно, не уникальную провели, но вот так, с ходу, в Москве за такое пара-тройка человек всего взялись бы. В это время любой хирург, сделавший большую полостную операцию, сразу доказывает свой высокий уровень.

* * *

У меня не больница в голове, а

Сейчас магазин готового платья — это для младших приказчиков и подмастерьев. Остальные пользуются услугами портных, которых здесь великое множество. Очень массовая профессия. И, казалось бы, проблем никаких нет: выйди на улицу, найди заведение посолиднее и заказывай что хочешь. Но нет. Выбор богат, только толковых предложений не очень много.

Хороший портной фрак не шьет, а строит. Это я с прошлой жизни помнил. Хочешь обидеть — расскажи про швейную машинку и лекала из модного журнала. И я доверился знакомствам своих подчиненных. Чириков как величайшее благо сообщил, что нашелся не просто специалист, а почти поставщик двора. «Значит, драть будет втридорога», — подумал я и отправился к назначенному часу на Большую Дмитровку, в доходный дом Фишер.

Сволочи, да тут испытывают терпение похлеще, чем у самых мздоимистых бюрократов. Меня встретила какая-то девица, изображавшая ресепшн, взяла небрежно визитку и милостиво кивнула на ряд стульев, обозначив начало ожидания. Ни чаю, ни даже воды предложено не было. Минут через двадцать откуда-то вышла некрасивая дама лет тридцати пяти, мазнула по мне взглядом и скрылась, ничего не сказав. Наконец появилась и та, что меня встречала, буркнула, что Надежда Петровна занята, придется подождать, и на сей раз предложила чай. Я согласился. Понятное дело: мурыжат, сволочи, чтобы клиент дозрел. Цену себе знают, вот и выпендриваются. Занервничаешь, уйдешь — и все, назад не пустят. И я ждал. Чай оказался слабо подкрашенной водичкой, еле теплой. Я сделал глоток из вежливости, потом чашку отставил.

Достал из саквояжа свежий номер «Хирургической летописи» и принялся читать, начиная с первой страницы. По уровню большинство статей весьма напоминают рефераты нерадивых студентов, но я за все время написал для них аж целых две статьи, да Моровский, понукаемый мною, штук пять отправил. Хочешь повысить уровень издания — пиши туда сам, никто не мешает. Издают его мои, можно сказать, товарищи: Склифосовский и Дьяконов, препон не будет никаких.

— Господин Баталов? — Снова та самая девица. Что на этот раз? Кофе комнатной температуры?

— Да, слушаю, — ответил я, вставляя закладку на двадцать шестой странице.

Надо будет потом еще раз почитать эту статью о топографии подколенной ямки, что-то там не то написали — так и пациентов покалечить не трудно.

— Надежда Петровна готова принять вас.

Обалдеть, модистка — и я к ней на прием, оказывается. Не тем я в жизни занимаюсь, наверное.

— Ламанова Надежда Петровна, — отрекомендовалась та самая некрасивая дама с начесом на голове, что уже выходила на меня смотреть.

— Баталов Евгений Александрович, — кивнул я.

— Вы что же, думаете, я читать не умею? — без намека на иронию ответила она, подвигая по столу мою визитку. — Рассказывайте, что за нужда у вас.

— Я приглашен на ужин к великому князю. Мне нужен…

— Что в приглашении? Белый галстук?

— Именно так. Мне хотелось бы черный ко…

Да, похоронный, но зато сто процентов не ошибешься. С этим фраком потом можно хоть в оперу, хоть на прием.

— Понятно, фрак, — оборвала меня портниха. — Встаньте. Сюртук снимите. Руки поднять. Направо. Спиной. Сядьте на стул…

Я уж не знаю, чего Ламанова не измерила своим портновским сантиметром, но крутила долго. И при этом ничего не записывала. Потом, коротко бросив: «Одевайтесь», она что-то чертила на листке карандашом, при этом смешно шевеля губами, как это делают малограмотные, когда читают.

— Тысяча двести рублей. Первая примерка — через три дня. В одиннадцать. Прошу не опаздывать.

Однако… Цены здесь… не общедоступные. Наверное, восхищение вердиктом отразилось на моем лице, потому что эта самая Ламанова решила мне объяснить местную политику:

— Я вам за шестьсот могу соорудить простенькую пару, чтобы было в чем на службу ходить. А вы получите настоящий фрак! На долгие годы! Вы в нем примете участие в таком мероприятии, о котором многие всю жизнь мечтают — и не получают. Плюс ко всему полдюжины рубашек, две пары жилетов, дюжина пар перчаток, десяток галстуков. Дело ваше, впрочем, можете и отказаться. Я даже посоветую, куда обратиться.

— Но мы даже не обсудили фасон!

— Господин Баталов, если я заболею и попаду к вам, вы будете обсуждать со мной предстоящую операцию и назначения? Скорее всего, нет, потому что сочтете меня несведущей в своем ремесле. И не ошибетесь. Так почему вы считаете, что разбираетесь в моей работе только на основании того, что вам придется эти брюки надеть?

Уела. И сказать нечего. Но цена…

* * *

Почтовое ведомство Российской империи в это время — эталон качества. Разноска отправлений — семь раз в день, не считая срочных. Вот это, я понимаю, сервис! Почтальоны все как один — здоровенные мужики в форме и с сумкой через плечо. Я когда этот элемент обмундирования первый раз увидел, мне чуть плохо не стало. От пояса и почти до щиколотки длина, и ширина не меньше. При желании человека среднего роста запихнуть можно.

Нам, в «Русский медик», эти ребята таскают корреспонденцию без устали. Глядя на сортирующего всю эту макулатуру Данилкина, я только поражаюсь своей недальновидности: такого специалиста и вовсе надо было вторым после меня нанимать, а я сгружал это на Вику, да и сам поначалу перелопачивал. Не то что сейчас. Милое дело. Личную корреспонденцию — отдельно, деловую — в другую кучку. Хозяйственное — сразу Чирикову.

Вот в личной корреспонденции письмо пришло из столицы нашей империи, города Санкт-Петербурга. В фирменном конверте газеты «Врач». Но адресовано именно г-ну Баталову. Я после памятного диалога к изданию сильно охладел. Собирался даже «тайным указом» запретить врачам туда писать. Потом подумал, что «Русский медик» выше этого. Тем более что размолвка случилась не с коллективом газеты, а с Манассеиным, но есть еще редакторы, рецензенты и прочая непричастная братия. Письмо я бросил в ту стопочку, где копилось всякое не особо срочное. И только на следующий день вскрыл и прочел.

Не перевелись еще люди, способные признавать свои ошибки. Манассеин написал письмо собственноручно, не прибегая к помощи секретаря. Это сильно повышало ценность послания. На хорошей веленевой бумаге размашистым врачебным почерком Вячеслав Авксентьевич каялся в лучших традициях горских народов — многословно и самоуничижительно. Выяснилось, что он наговорил лишку исключительно под влиянием эмоций, а мою честность подверг сомнению не иначе как в результате временного помутнения рассудка. Также тайный советник выражал уверенность, что мой

Я даже второй раз перечитал, так мне понравилось. Мелькнула мысль зафигачить это в рамочку и повесить в таком месте, где я мог бы видеть письмо в любой момент. Но скромнее надо быть. Только в архиве сохраню. В назидание потомкам.

Ложечки нашлись, но осадочек остался. Сам я в манассеинскую газету все равно ни слова не напишу, даже если просить будут.

* * *

Я совсем не удивился, когда услышал те же самые слухи о беременности императрицы, что пересказывали друг другу мои врачи скорой. Кого ждать, да когда, да кто отец… Нет, последнее уже было шуткой, что я себе придумал и чуть не ляпнул, прохаживаясь по залу губернаторского дворца. Это все от стресса. Высшее общество, набриолиненные проборы, фраки, лорнеты… Никого не знаю, общих тем для бесед нет. Хотя нет. Один из персонажей званого ужина мне очень даже знаком. Это граф Шувалов. С рукой на перевязи, весь такой томный, похудевший с лица. Видимо, в больничке его держали на диете, фуа-гра не кормили. Увидел меня, подобрался, сделал шаг вперед. Разговоры в зале мигом смолкли, все на нас уставились, ожидая продолжения банкета. А ну как мы тут добазаримся до второй дуэли?

— Граф, как ваше самочувствие? — первым нарушил молчание я, забирая у тормознувшего рядом слуги бокал шампанского с подносика.

— Спасибо, лучше. — Шувалов слегка опешил, даже не зная, как реагировать на мое участие.

— Плечо болит?

— Есть немного. Особенно по вечерам и в сырую погоду.

— Не увлекайтесь опием и прочими его производными. Привыкание к ним ведет к дурным последствиям.

— Каким же?

Граф явно расслабился, тоже взял шампанское. Гости потихоньку начали нас окружать и греть уши.

Я описал Шувалову последствия опийной наркомании, посоветовал после выздоровления регулярно разрабатывать руку, иначе может быть потеряна подвижность.

Народ зашевелился, начав хоть и массово, но аккуратно освобождать проход. Интересно, как они узнают? Телепатический сигнал получают?

В зал вошел великий князь в сопровождении высокого статного мужчины в военной форме и внешне очень похожего на Сергея Александровича. Ясно, этот тот самый брат князя, генерал Константин Константинович, в честь которого устроен званый ужин.

Гости мигом позабыли про нас с Шуваловым, начали кружить хороводы вокруг Романовых. Представили брату князя и меня.

— Наслышан, наслышан, — милостиво покивал мне «два К». — Это вам мы обязаны изобретению аппарата измерения давления?

— Моя роль сильно преувеличена, ваше императорское высочество, — пошел я на попятную. — Вся заслуга — это манжета. Сам прибор придумал Самуэль фон Баш.

— Немец?

— Австрияк. Я ему уже написал письмо с предложением о совместном патенте.

— Tres bien, tres bien, — покивал мне князь.

В разговор вступил Сергей Александрович, который сообщил нам, усмехаясь, что недавно давление мерили царю и царице, им понравилось, и августейшее семейство даже сами освоили всю процедуру. Ну что ж… Даже как медицинская забава — это все отличная реклама тонометру. Когда я озвучивал эту мысль князьям, слуги открыли дверь, в зал зашла Елизавета Федоровна.

Народ опять выстроился коридорчиком, в конце которого стояли мы трое. Елизавета Федоровна для ужина выбрала даже не платье, а натуральное произведение искусства. Белое, длиной до пола, с пышными юбками и узким силуэтом. Рукава были украшены вышивкой, высокий под горло воротник — бисером. Я всмотрелся в лицо княгини. Оно показалось мне бледнее обычного, а глаза выглядели слегка припухшими. Все оживляли бриллианты в ушках и тяжелое серебряное колье с красными драгоценными камнями на груди.

Я поклонился, поблагодарил за приглашение на ужин. Князья отошли, беседуя о чем-то своем, Елизавета Федоровна поинтересовалась, что у меня с лицом.

— Поранился, когда был в Санкт-Петербурге.

Я на автомате потрогал шрам на лбу. Уже зажил, но рассасываться не хотел. Хорошо меня кучер приласкал.

— Обычно врачи лечат раны, — грустно улыбнулась княгиня, раскрыла веер и начала им обмахиваться.

В зале и правда было душно, не спасали даже открытые окна. Похоже, эта духота была перед надвигающейся грозой — где-то вдалеке неплохо так грохотало. Все эти движения веером были не совсем типичными, похоже, Елизавета Федоровна мне о чем-то сигнализировала, но вот о чем? Может быть, я ей приятен, а может, и наоборот? Я дал себе обещание не только выучиться танцам, но и языку веера тоже. Если уж стал дворянином, надо соответствовать.

Пока княгиня благодарила меня за мужа (курсы массажа Ли Хуаня просто оживили Сергея Александровича, да так, что он уже перестал носить корсет), в зале началось движение, слуги широко распахнули двери. Начался званый ужин.

* * *

Что рассказать о мероприятии? Если коротко — роскошь и великолепие. Естественно, рассадили всех по заранее распределенным местам. Я оказался в компании подобных мне мелких чинов, пятый переулок за восьмым перекрестком. Кто-то смущенно взирал на окрестности, попав на такой ужин впервые, другие уверенно накладывали себе на фарфоровые тарелки с каждой перемены блюд, не забывая наливаться под длинные тосты вином, шампанским или чем покрепче.

Мне бы для порядку съесть усиленную порцию сливочного масла — а вдруг придется с кем-нибудь обильно потреблять, — но такового на столе не было. Пришлось заменить жирнючим фуа-гра. Хотя мероприятие официальное, можно даже сказать протокольное, надо держать ухо востро: скажешь вроде что-нибудь безобидное, а окажется, что оскорбил августейшую фамилию. У этой публики такое делается на уровне инстинктов. Так, на всякий случай.

Поэтому я скромно ковырял у себя в тарелке, подкладывая потихонечку паштетов, омаров и прочей необычной экзотики, которую и не в каждом ресторане попробуешь. С вилками и ножами все довольно просто: на каждую новую перемену блюд надо брать крайние, двигаясь к тарелке. Или подглядывать за соседями, если не уверен. Потому что у меня не хватит наглости заявить, как какой-то миллионер в кино, что ем любыми приборами, чтобы не забивать память всякой дрянью.

За столом я был окружен столоначальниками шестого-седьмого класса, все как один с женами. А у меня чина нет, потому что не служу. Приват-доцент, которым я числился, — это восьмой класс, коллежский асессор, поэтому и общались со мной скупо. Получше, чем с прислугой, но внимания уделяли немного. А я и рад. Дела «Русского медика» от этих господ зависят ничтожно мало, так что поулыбался, поглазел на князей во главе стола — и адью.

Наконец, устроители решили, что пора. Все встали из-за столов, и вновь началось общение на ногах. Это если знаешь кого-то. Но к великокняжеской чете мне

Когда в игре на рояле случилась пауза, меня нашел Шувалов. Не знаю, выполнял ли он задание начальника или это была его собственная инициатива, но он принялся водить меня по залу и представлять присутствующим. За короткое время я переговорил вкратце о погоде с несколькими десятками человек. Даже уставать от этого занятия начал. Но что поделаешь, господь терпел…

Очередной тур расшаркиваний и вежливых поклонов прервал лакей, профессионально тихо и четко сообщивший, чтобы я шел за ним. Здраво рассудив, что вряд ли меня зовут на вечеринку нижних чинов, я двинулся в фарватере. Ага, хозяева опять про Баталова вспомнили. Честь им и хвала за это.

Расположились аристократы высшего разряда в отдельном кабинете. Мужчины в мундирах, которые, впрочем, уже расстегнули. И все курят. Разговорчики шли ни о чем. Я бы понял, если меня после демонстрации расположения мягко выставили за дверь. Но нет, интересуются скорой, расспрашивают о подробностях операции на сердце, восторгаются действиями медиков.

Константин Константинович оказался не просто генералом, а начальником всей столичной науки: возглавлял Императорскую Санкт-Петербургскую академию наук. А еще писал недурные стихи, переводил. Кое-что даже нам прочитал на память. Немного пафосное, про военную схватку на Кавказе. В стиле Лермонтова.

Нам подали коньяк с лимончиками, аристократы раскурили сигары. Предложили и мне, но я вежливо отказался. И даже пошутил, что видел в анатомичке легкие курильщика. Это дало дополнительную пищу для разговоров — пришлось рассказывать о вреде табака. Но больше намеками и догадками, без конкретики.

Пока пугал князей, те успели поднабраться. Движения стали раскованными, шутки совсем не аристократическими. Я даже порадовался, что затолкал в себя фуа-гра — опьянение не так сильно туманило голову. Наконец раскрасневшийся «два К» поблагодарил за ужин, попрощался с нами. А вот мне смыться из курительной так легко не удалось.

— Господин Баталов, не откажете мне в просьбе? — Сергей Александрович затушил сигару, встал. — Хочу, чтобы вы оценили достижения в лечении моей спины. И у меня будет к вам серьезный разговор.

Глава 14

— До вас наверняка дошли слухи обо мне и моих… скажем так… предпочтениях…

Сергей Александрович лежал на кушетке на животе, я ощупывал его голую спину, пытаясь понять, откуда вдруг взялась широчайшая мышца, которую я с трудом смог найти в прошлый осмотр. Неужели это результат массажа Ли? Искривление позвоночника стало менее выраженным, в целом князь явно шел на поправку.

— Я предпочитаю не обращать внимания на пустые слухи. — Разговор становился двусмысленным, особенно на фоне того, что я дошел до трапециевидной мышцы.

— И тем не менее.

— Ваше высочество! Уместно ли это сейчас?

Я вытер руки белой салфеткой, спрятал в карман часы, по которым мерил до осмотра пульс.

— Именно сейчас уместно. Ситуация стала совсем нетерпимой. И я помню, что разрешил вам наедине обходиться без титулования. — Сергей Александрович сел на кушетке, стал надевать рубашку.

Взгляд у него был слегка расфокусированным, Романов даже немного покачнулся. Сколько же он выпил коньяка? Бокалов семь или восемь. Это почти бутылка.

— Вы о… своих связях с мужчинами? — Я все-таки решился обозначить тему.

— И… об этом тоже. — Князь поморщился, но продолжил: — Вы, наверное, знаете, что у нас с Елизаветой нет детей. Во дворце все чаще задают вопросы, слухов и домыслов становится все больше и больше.

— Тут вам врачи не помогут. — Я пожал плечами. — Половая ориентация не поддается лечению. Да и не ясно, стоит ли такое вообще лечить.

— Я сейчас не об этом.

— А о чем?

— Елизавета Федоровна страдает. Слухи ее больно ранят. И то, что мы… не спим вместе… Одним словом, ей очень тяжело. Она строгих нравов и… Нашему браку уже одиннадцать лет. И все это время мы не живем как супруги.

Вся это непонятная недосказанность меня начала напрягать. Один — гей, другая — «весталка» при нем. Я тут при чем?

— Сергей Александрович, я ведь даже не ваш лечащий врач. Такие откровенности…

— Это наоборот к лучшему, я думаю. Меньше сплетен.

— Да о чем сплетни могут быть?

— Потише, пожалуйста. Держите себя в руках. Мне этот разговор тоже труден. Я долго не решался, но теперь, когда вы помогли мне с болями в спине, кроме того, я навел о вас подробные справки…

В Киеве — бузина, а в огороде — дядька. Ничего не понятно, язык у князя все больше и больше заплетался.

— Скажите ясно, чего вы от меня хотите!

— Вы понравились Елизавете. Она… очень одинока, несчастна. Да, я решился. Нельзя быть таким эгоистом. Она имеет право на женское счастье. И… даже материнство.

— Вы предлагаете мне…

Тут у меня ум за разум и зашел. Я сел на стул, потер лицо руками. Вот это поворот.

— С моей стороны обещаю полную тайну. И титул князя… Думаю, смогу устроить его.

— Вы… вы предлагаете мне… спать с вашей женой?! За титул князя?!

— Мне нужен наследник. Или наследница. При дворе снимут опалу. — Князь, покачнувшись, встал, налил себе в бокал коньяку из графина. — Будете?

Я покачал головой. Такие разговоры надо вести на трезвую голову. Или, может, наоборот? Такие разговоры только по пьяни и можно вести.

— Вы успешны, привлекательны, образованны. — Тем временем князь меня расхваливал, будто быка-производителя. — Дети могут получиться хорошими.

— Ваше императорское высочество, вы сейчас серьезно?

— Серьезней некуда. Поверьте, мне очень нелегко вести этот разговор. Но другого варианта я не вижу.

— Вы же сами можете иметь детей с женой. Даже при всех ваших особенностях.

— Увы, это не так. Страдаю половым бессилием. Еще со времен… Впрочем, это не важно.

— Нет уж. — Я встал, тоже налил себе янтарного напитка. Отказываться не надо, французский коньяк — это то, что мне сейчас нужно. — Раз начали, то рассказывайте все!

Князь замолчал, покачивая бокалом. Потом все-таки продолжил:

— Меня в детстве растлил воспитатель. Некто Арсеньев. В семье об этом не знали, я долгое время скрывал. Потом о моих вкусах стало известно царю. Он вызывал меня на беседу и спросил прямо. К этому времени у меня уже были любовники-мужчины из адъютантов. После разговора я был сразу выслан в Москву. Так сказать, с глаз долой, из сердца вон. Мне запрещено

— Поверить не могу. — Я глотнул коньяка и не почувствовал вкуса. — Чтобы в царской семье учитель был растлителем малолетних?! Как такое может быть?

Сергей Александрович молчал, уставившись в пол.

— И что с ним? Его судили?

— Нет. Когда стало известно… Он к тому времени уже умер.

Мы опять помолчали. Предложить ему лечение импотенции? Но если князь — пассивный гомосексуалист, то проблема может быть в психике. Никакие афродизиаки не помогут. За окном ударил гром, в стекло начали хлестать струи дождя. Началась гроза.

А ведь если разобраться, Сергей Александрович — крайне несчастный человек. Под маской высокомерного аристократа скрывается глубоко травмированный калека. В душевном смысле калека.

— Что… что же вы предлагаете?

— Поухаживайте за Елизаветой, войдите в ее ближний круг. Потом можно съездить на какой-нибудь курорт. На воды. Инкогнито. Я все устрою, у меня есть верные люди, которые будут держать рот на замке. Да, на Кавказ. Идеальный вариант. В Европе писаки, могут пронюхать…

— Но зачем мне это?! Если родится ребенок, все будет считать его вашим!

— Ради Елизаветы! — твердо ответил князь. — Я, кстати, заметил, что она вам тоже глянулась.

Я заколебался. Бык-производитель в княжеском достоинстве. Расскажи кому — засмеют. История в духе царствования Екатерины Второй.

— Кроме титула пустите «Русского медика» в городской бюджет, — решился я. — Подстанциям скорой помощи должен оплачиваться каждый экстренный пациент.

Сергей Александрович на меня удивленно уставился:

— Печетесь в такой момент о больных?

— У нас тут тоже как бы врачебная история по своей сути, — вздохнул я. — Или так или никак.

— Хорошо, я согласен.

* * *

Обратно в клинику я ехал, мягко говоря, обалдевший. В голове — сумбур и тьма египетская. Гроза уже закончилась, пролетка весело катила по лужам Первопрестольной. А тут — без меня меня женили. И ведь отказ — это конец всему. Точно придется немедленно ехать в Цюрих. А еще лучше — в Буэнос-Айрес. Там имя поменять и заняться разведением коров. Чтобы никто даже заподозрить не мог, что я — русский, да еще и медик. Даже если предположить, что спецслужбы не так всесильны, как мне кажется, спокойно я себя почувствую где-нибудь в Канаде, в поселке шахтеров, куда почту раз в месяц привозят, да и то после пятого года, когда Каляев бомбу бросит.

Приехал к себе в полном раздрае. А там — работа. Я ведь, когда в это впрягался, не оговаривал последствия разговора с великими князьями в качестве причины отказа от операций. Да и сам подчиненным постоянно рассказывал, что эмоции надо оставлять за дверью. А тут, как назло, Моровский чуть ли не на пороге встречает. Видно, от нетерпения уже скоро по стенам забег начнет.

— Евгений Александрович! Как хорошо! Дождались! Там прободная язва! Только вас и ждали!

Конечно, сейчас все брошу и пойду рисовать тебе зайчика. Мне осталось только перфорацию оперировать.

— Вацлав Адамович, вы, наверное, запамятовали, где я сегодня был. Выпивал и закусывал. И в таком состоянии, по-вашему, я сейчас должен к столу встать? Кто из врачей свободен?

— Малышев и… Горбунов… кажется.

— Церковь рекомендует креститься, если вам что-то кажется. Смену принимали? И не помните, кто в вашем распоряжении?

— Они. Извините, не повторится.

— Да уж, постарайтесь. Готовьте операционную, я переоденусь и подойду.

Так, от этих хоть на время избавился. Вот чувствую: начну оперировать, накосячу. Не о том мысли сейчас. Успокоиться надо сначала. Но подчиненным показывать нельзя. Впрочем, они же мнят себя великими хирургами? Флаг им в руки, барабан на шею. Уж поруководить у меня морально-волевых качеств хватит.

Едва закрыл за собой дверь, как новая напасть: Вика выбежала из гостиной, обняла, как это пишут в романах, порывисто и начала выкладывать явно заготовленную загодя речь:

— Женечка, любимый, сил моих больше нет оставаться у маман! Я приняла решение переехать к тебе!

А у меня поинтересоваться слегка забыла. Да что же это сегодня творится?! Я посмотрел через плечо девушки: ага, чемоданы, шляпные коробки — все уже здесь. Я с трудом подавил желание выразить свой восторг с помощью тех слов, которых вроде и нет, но все их знают. Сейчас и знаменитый большой петровский загиб в строку пришелся бы. Что за день-то сегодня такой? Ретроградный Меркурий?

— Послушай, — попытался я смягчить удар судьбы, обнимая Вику за плечи и целуя в щеку, а потом и в губы, — давай обсудим это чуть позже. Там серьезная операция сейчас начинается, без меня не справятся.

— С тобой что-то произошло? У великого князя? У тебя лицо такое… Тебя там оскорбил кто-то? Опять дуэль? Да я этого не переживу!

Ох уж эта женская интуиция! Такие бы таланты да в мирное русло!

— Ничего не произошло. Может, омаров переел немного? — Я тут же попытался обратить все в шутку. — Извини, я ведь на минутку только забежал, переодеться. Там больной на столе уже.

Мягко отстранил Вику, пошел облачаться в рабочую одежду. Хорош бы я был, попрись в операционную во фраке! Ничего, я подумаю об этом завтра. Или после операции.

Спустился в операционную, помылся. Хоть и не собираюсь оперировать, но указующим перстом ткнуть в нужное место могу. И только когда тер руки щеточкой, обратил внимание, как они дрожат. Надо валериану пить, или что там рекомендуют? Хотя мне больше французский коньяк помогает. Или вискарь односолодовый. Хотя я в наших винных лавках ни «Шиваса», ни «Гленфиддиха» не видел. Или не заметил? Ну вот, мысли в сторону пошли, может, и получится отвлечься.

И я пошел в свою гордость — лучшую операционную Москвы. Все, кто видел, пальму первенства отдавали нам. Бестеневая лампа! Мечта идиота! Я крови попил из изготовителя порядком. Сделали как надо, и в кратчайшие сроки. Нужда заставит, будешь оперировать при свете горящих спичек, как вспоминал академик Вишневский, но когда есть комфорт, работать существенно приятнее! Стол операционный с наклоном, достаточно кого-нибудь запустить, чтобы ручку покрутил. Эх, много еще чего! Экскурсии скоро водить начнут. Билетики продавать будем, Викторию Августовну экскурсоводом назначу… Кстати, о птичках. Вот с этим счастьем мне что делать?

Осмотрел больного на столе. С диагнозом согласился. Случай для студентов, все на виду: и анамнез язвенный с кровотечением года два назад, и начало острое, с классической фразой «как ножом ударили». Давление, температура — терпимо. Пульс частит, но это как раз норма. И тут я заметил взгляд Моровского на своих подрагивающих кистях. Пусть думает, что я все же выпил лишку.

Дал команду анестезистке приступать и начал допрашивать графа, что

— Постараемся ушить язвенный дефект. Мы тренировались. Можно сказать, все освоили.

— Ну, с божьей помощью. — И все дружно перекрестились, за исключением пациента, который уже надышался хлороформа и впал в наркоз.

Поначалу все шло без особых приключений. Но вот когда добрались до двенадцатиперстной кишки, и Моровский нашел место прободения, тут и поперло. Уж не знаю, зацепил ли граф сосудик, или он просто ждал своей очереди, разъеденный процессом, но алый фонтанчик артериальной крови мы получили.

— Чего ждем, ветеринары? Срочно перевязываем! Бегом! — придал я правильный вектор движения операционной бригаде.

— Никак не найду, откуда кровит, — сообщил мне поляк.

Кровит? Да тут хлещет! Сам знаю, что там в складках, попробуй найти, но можно ведь более крупную ветку зажимом временно перекрыть. Наконец нашли, перевязали. М-да, случись с ним такое дома, похоронили бы в считаные минуты. Так что повезло мужику с прободением, можно сказать.

— Салфетки, и перемываться всем, — скомандовал я банде мясников, еще пять минут назад бывших бригадой хирургов. — Санитара срочно, пол протереть. Не хватало только, чтобы кто-нибудь поскользнулся и упал.

Вернулись, сняли салфетки, которыми прикрывали операционное поле. Моровский сказал:

— Мы продолжаем.

Надо, конечно, ввести более продвинутый вариант? Когда там Селлан-Джонс свою операцию сделал с тампонадой язвы большим сальником? Году в тридцатом, наверное. Ну вот, значит, на треть века опередим. Будет операция Моровского. Пусть погреется в лучах славы. У меня тут все легендами станут, это я им обеспечу.

* * *

На утреннюю конференцию явился в разбитом состоянии. Ночью меня измучила Вика — все никак не могла насытиться. И откуда только в ней это? Еще полгода назад стеснялась всего, пугалась, а тут и так давай, и вот так попробуем. Впрочем, сам виноват. Обучил всему, а девушка, что называется, вошла во вкус. И вот мы развлекаемся, значит, а я все думаю про то, как сюда врывается «теща» — Елена Константиновна. Вот ей будет весело наблюдать дочку с ногами на моих плечах. И только под утро Виктория догадалась мне сказать, что маман-то на богомолье уехала. Именно поэтому дочка оказалась такой смелой. Кот из дома — мыши в пляс.

— А ты такой ненасытный! — Под утро мне достался еще один страстный поцелуй, крепкие обнимашки счастливой девушки.

А я так долго продержался, ибо не мог никак выкинуть из головы ситуацию с князьями. Которые настолько «великие», что готовы выстраивать жизнь окружающих людей под себя — кому с кем спать, кому с кем размножаться…

В итоге на конференции сидел просто никакой, глаза красные, как у вампира, рукой то и дело прикрываю рот, чтобы не зевать на подчиненных. Чтобы никто лишнего не вообразил, начал собрание с наезда.

— Вацлав Адамович! Где сводные сведения о майских пациентах клиники?! Уже неделя прошла, а отчета у меня как не было, так и нет!

Поляк растерялся, встал, начал оправдываться. Я его сразу оборвал:

— Господа! Это всех касается. У нас на носу открытие еще двух подстанций. Есть немалые шансы, что город… — тут я споткнулся, не зная, как подать новость, — возьмет клинику на свой кошт.

Господа резко оживились. То, что мы можем стать полугосударственным предприятием, всем было бальзамом на душу. Не надо волноваться, что выставят за дверь, дополнительные выплаты к окладам. Я оглядел зал. «Господ» в нем прилично так прибавилось. Моровский нанял еще четырех врачей, девятерых фельдшеров из студентов. Плюс новые медсестры, работники аптеки. На конференции ходили и девушки из лаборатории Славки Антонова — поднабраться опыта и знаний. Ну и глазки построить врачам. Я не препятствовал. Но в целом уже тридцать с лишним сотрудников. Не все имена даже успеваю запоминать.

— Так что прошу! Требую! — продолжил я. — На каждый чих должна быть бумага. Отпуск лекарств, выезды экипажей, все прошу документировать. Бумаги пойдут в МВД, медицинский комитет городской думы. И по этим документам будет выделяться финансирование.

Тут я заметил, что доктор Горбунов прячется где-то на галерке. Пригляделся. Бог ты мой… Михаил Александрович пришел на конференцию с расцарапанным лицом.

— Это что еще такое?! — я переглянулся с Моровским. — Вацлав Адамович, вы в курсе?

— Только что сам увидел, — покачал головой поляк. — Михаил Александрович, извольте объясниться!

Врач встал с грустным лицом, тяжело вздохнул. На него обернулся весь зал.

— На последнем выезде безумная женщина в меня вцепилась… Все лицо исцарапала.

— Кто принимал звонок? — Я повернулся к нашим телефонисткам, которые сидели плотной группой.

— Я!

Руку подняла совсем молоденькая брюнетка с большим румянцем на щеках — Анастасия Злотникова.

Я поискал взглядом Вику — начальницу наших диспетчеров — и не нашел. Вот же негодяйка! Отлеживается… А мне тут разгребай.

— Что было в вызове?

— Женщина очень тихо говорила. Я почти ее не слышала. Только адрес и что-то про комок в горле, который ей мешал дышать.

— Пациентка задыхалась? Никита Егорович, — я кивнул Лебедеву, — пошлите кого-нибудь, надо обработать раны доктора Горбунова.

Сейчас зеленкой намажут, будет у нас свой Шрек. И ходячая реклама средства заодно.

— Я не обнаружил никаких затруднений с дыханием, — пожал плечами Горбунов. — Да и анамнез собрать было затруднительно. Она с порога начала кричать. Что-то про дьявола, бесов… Потом вцепилась в меня. Фельдшеры еле отняли ее.

— И что вы сделали?

— Священника вызвал. Там Андроников монастырь рядом.

Ну вот снова здорово! Хоть кол на голове теши, все без толку.

— Михаил Александрович! Я же требовал отправлять психических в Преображенскую больницу. С главным врачом есть договоренность, мы уже туда их возили. При чем здесь монастырь?!

— Ну так дьявол же ей видится… Пусть сначала священники заключение дадут.

— Это не в их компетенции.

Тут на меня удивленно посмотрел весь зал.

— Точнее они, конечно, заключение могут дать, — сразу же поправился я. — Но лучше сначала больную посмотрят психиатры. Это ясно?

Вроде поняли, но сильного осознания в глазах сотрудников я не обнаружил. Но другого варианта нет. Долбить инструкциями, учить.

Я отпустил всех, кроме врачей. У нас не армия, но при подчиненных строить начальство неправильно.

— А теперь о насущном. До меня дошли жалобы, что, дескать, света белого не видят бедные врачи, гоняют их и в хвост и в гриву, да еще и после работы чем-то заниматься заставляют.

Как ни странно, радетелем за права трудящихся выступил граф, который и сам мог попортить кровь докторам. И фамилию жалобщика не назвал.

— Прошу поднять руку тех, с кем я не проводил собеседование при поступлении на работу? Никого. Теперь поднимите руку те, кого

На входе конференц-зала хлопнула дверь, я обернулся. Какой-то пожилой мужчина в ливрее знакомых расцветок стоял, мялся, не решаясь меня прервать.

— Что вам, любезный?

Ливрею я вспомнил. Великих и могучих московских князей. Слуги в таких расцветках прислуживали за вчерашним ужином.

— Письмо вам, милостивый государь.

— Давай.

Я вскрыл конверт, быстро просмотрел. Елизавета Федоровна приглашала меня на какое-то суаре. Сегодня в семь вечера. Что за суаре?

Глава 15

Дал лакею полтину. Не знаю, как положено таких важных ребят поощрять, но, как по мне, достаточно. Пацаны за пятачок записочки таскают, и довольны. Посмотрел еще раз на приглашение: форма одежды свободная, рекомендован белый галстук кавалерам. Вот и пригодятся обновки от Ламановой. А фрак Кузьма почистит — и как новый. Собственно, он и есть новый, один раз носил. Это у дам одно и то же платье дважды подряд надеть — трагедия на всю жизнь, а мужикам — лишь бы носки свежие и штаны без дырок.

Что такое это самое суаре, потом выясню. Время есть. Надо заняться текущими вопросами, а то слон большой, по кусочку отрезать придется много.

— Евгений Александрович, к вам посетитель, — вежливо постучав в дверь, заглянул Должиков.

— Что? Опять? — Я даже кулаки сжал. Только очередного коробейника не хватало.

— Насчет работы. Доктор.

— Запускай, — уже расслабленно махнул я рукой.

Даже настроение немного получше вмиг стало. Потому что в этой процедуре все знакомо. Прописано до мелочей, никаких сюрпризов. Опытные врачи мне очень нужны. Разделю разъездную службу и стационар, добавлю коек — всем работы хватит. А с перспективой присосаться к бюджету — такого наворотить можно… Подстанций пять на Москву нужно. А там еще и Питер нарисовывается на горизонте — Склифосовский уже роет землю.

Зашел соискатель уверенно, на пороге поздоровался, шагнул поближе. Стоит, молчит, смотрит. Высокий, ясноглазый. Волосы назад зачесаны, на лице оспины, которые, впрочем, не портят облик… Ибо старые такие, будто поистершиеся.

— Что, Женя, не узнал?

— Мы уже на ты? — удивился я.

— Вместе учились пять лет на медицинском. — Врач отставил трость, повесил шляпу на крючок.

— Прости, запамятовал. — У меня екнуло внутри, но я быстро справился с собой.

— Тогда разрешите отрекомендоваться, — перешел обратно на «вы» посетитель. — Винокуров Александр Николаевич. Лекарь, выпуск Московского университета восемьдесят восьмого года.

А фамилия-то знакомая!

— Присаживайся, — показал я на стул. — Можно на «ты». И расскажи о себе. Как жизнь сложилась?

Для меня эти легенды про гимназию с золотой медалью и прочую успеваемость в стенах нашей альма матер — дело десятое. А вот как держится человек, не пытается ли утаить чего, поглавнее будет. Потому что навык обучения у Винокурова явно имеется, гимназия с отличием и универ за плечами его дали. Значит, научить чему угодно можно. Меня больше интересует другая часть биографии. Но этот проверку прошел: сам рассказал, без расспросов, что был выслан на родину, в Екатеринославскую губернию, за участие в рабочем кружке, но вскоре был прощен за примерное поведение и вернулся в Москву. Значит, бывший ссыльный.

— Емельян Николаевич брат твой?

— Да, младший.

— Значит, тебе известны подробности его работы у меня, а также печальные обстоятельства, вынудившие меня с ним расстаться?

— Известны. — Александр тяжело вздохнул. — Я и сам его предупреждал. Мол, посмотри на меня, чем закончились эти кружки… Там сначала все красиво, про защиту рабочего класса, просвещение, а потом бомбу в руки и свергать самодержавие. — Врач тяжело вздохнул. — Спасибо, что вытащил Емельяна. — Винокуров выложил из портфеля на стол стопку документов. — Он мне все рассказал.

— Пустое, — отмахнулся я, взял бумаги.

Это были диплом, рекомендательные письма… Винокуров-старший работал в Екатеринославской губернии земским врачом. Возглавлял целую уездную больницу. Впрочем, небольшую, на пять докторов.

— Сначала все было замечательно, — делился опытом Александр. — Две тысячи рублей в месяц, да еще под отчет тысячу. Дома срубили врачам, своя библиотека, любая периодика. А потом из года в год урезали расходы. Земские собрания — интриги и ругань. Работать не дают, завалили отчетностью.

— Ну, бумаг и у нас много, — вздохнул я. — А будет еще больше.

Рассказал про наше новое начинание со скорыми — показал черновик статьи Моровского в газету «Врач» о работе подстанций. Александр оказался умелым бюрократом, сразу перешел к цифрам, что я приводил в конце статьи, похмыкал.

— Большие деньги и большое начинание. Было бы интересно стать частью всего этого.

Я задумался. Один раз я на этой семейке крепко обжегся. Сам по краю прошел, Зубатову должен остался. И вот опять, по второму разу в ту же реку. Наверняка сомнения были понятны не только мне, и Винокуров сидел не совсем спокойно: то руки потрет, то нос почешет.

— Опыт работы меня устраивает. — Я полистал документы. — Но повторю то, что говорил Емельяну, а вслед за ним и всем остальным: твои политические пристрастия не должны мешать работе. Мы занимаемся медициной. Малейшая помеха нашему делу, — подпустил я немного пафоса, — и мы расстаемся. Это понятно?

— Да. Я согласен. На любую должность. — Александр замялся. — Очень нужна работа…

— Семья? Большая? — поинтересовался я.

— Трое детей. Плюс брата пока содержу.

Однокурсник-то у нас многодетный. Ну, оно по нынешним временам обычное дело.

— В таком случае… На новую подстанцию пойдешь. Заведующим. Здесь стажировка месяц, чтобы специфику понять, поездишь с бригадами на вызовы. Справишься?

— Неожиданно… Но интересно. Да!

* * *

Вот как чувствовал, что не доведет до добра этот дочерний взбрык. Вика — замечательная девушка, и в работе, и в… личном плане. Есть небольшие тараканы в голове, но это терпимо. Нравится она мне. Но вот последний ее фортель должен был привести к каким-то нехорошим последствиям. Слишком уж революционный поступок по нынешним временам… Наверное, это как в двадцать первом веке учительница в кремлевской школе начнет параллельно с уроками в онлифанс сниматься. Причем в однополых съемках. То есть если незамужняя девица живет с неженатым мужчиной — все, небо упало на землю. Вот если отец семейства прислугу в углу нагнет и употребит — это ничего, бывает. Сорок раз «Отче наш» и двадцать раз «Богородице, Дево, радуйся» — и свободен.

Но случилась ожидаемая катастрофа слишком быстро. Я же помнил: богомолье, все дела. Это вам не автобусный тур по намоленным местам Подмосковья, в семь утра начало, в девять вечера окончание. Сейчас это

Когда открыл дверь, ничего не предвещало. Но стоило мне крикнуть: «Кузьма, подавай обед!» — тут и началось. Навстречу вышла королевой моя дорогая почти теща, Елена Константиновна. Надо ей дождаться начала бума кино, сможет сделать неплохую карьеру на ролях беспощадных убийц. Лицо такое, что сейчас вытащит нож и будет резать. Другой бы побежал уже штаны менять, но я вдову профессора знаю давно. Привык немного.

— Здравствуйте. Богомолье отменилось? Не соизволите пообедать со мной?

— Как. Вы. Посмели?! — прошипела она. — Господин Баталов! Вы — бесчестный человек! Мерзавец!

Вот как она так научилась плавно наращивать громкость? Талант, однако. Такого результата одними тренировками не достичь.

— Кузьма, приборы для нашей гостьи! У нас сегодня утка по-пекински. Очень рекомендую, по рецепту моего учителя ушу…

— Да я с вами!..

В руках у вдовы был незамеченный мной сразу зонтик-трость, вот им она и собралась меня ударить. Пришлось блокировать предплечьем, аккуратно вырвать «оружие».

— Держите себя в руках!

— Да я… К полицмейстеру пойду! В газетах ославлю!

— Не бывает плохой рекламы кроме некролога, — неудачно пошутил я, отступая.

— Вы что, не понимаете, что своим поступком вы уничтожили репутацию Виктории? Я уже не говорю о вашей карьере. Мне на нее плевать. Но свою дочь!.. Да я вам за нее!..

Наступил момент попытки нового физического контакта. Спасибо занятиям у-шу, увернулся. А то хорош бы я был, если бы явился к великой княгине с расцарапанным лицом. Тут уже на бандитскую пулю не сошлешься.

— Успокойтесь, Елена Константиновна! Не надо пытаться вести себя подобно базарной торговке. Ничего страшного не случилось.

— Да как вы смеете?!

И пошло снова: репутация, замужество, потерянные возможности, жизнь кончилась, ой, что будет, и так далее. Вмешиваться в процесс бессмысленно, это как глухарю на токовище пытаться что-то рассказать. Так что я дождался, когда причитания пополам с обвинениями пойдут на второй круг, а местами и на третий, и только после этого спросил:

— Все?

— Что?!

— Руки, говорю, можно отпускать?

— Да!

— Прошу за стол.

Кузьма невидимой тенью протиснулся мимо нас и исчез за ближайшей дверью. Вдова обреченно пошла за мной и села напротив. Кажется, сейчас наступит фаза «ой, какая я несчастная». Рыдания и стенания. А тут утка стынет. В отсутствие микроволновок может стать проблемой. Надо заканчивать эту драму. А средство у меня есть.

— Сколько вам поступило от «Русского медика» в последний раз?

— Три ты… А при чем здесь это? — возмущенно вскинула брови Елена Константиновна.

— Вы понимаете, что без меня выплаты очень скоро прекратятся? Ну год-два, а потом все. И, заметьте, навсегда. А к хорошему быстро привыкаешь.

— Вы пользуетесь работами Августа Петровича!

— И вы получаете долю! Тем более что у вас есть описание архива — ничего не утаиваю. Поверьте, там готовых рецептов не имеется. Так что прибыли тоже не случится.

— Вы хотите купить…

— Хватит уже комедию ломать! Я же сказал: ничего не случилось. Вы в состоянии снять квартиру в этом доме. И поселить в ней Викторию. Приличия будут соблюдены. Бумаги подпишете вы, кому угодно можете сказать, что и сами живете вместе с дочерью. И поверьте, для меня случившееся тоже было… неожиданностью.

Уговаривать вдову пришлось еще минут пятнадцать. И даже лишних денег не пришлось платить. Кроме оплаты теперь уже вдовьей квартирки в пять комнат. Малой кровью обошлось. Ну и обед безнадежно остыл.

* * *

Напрасно я так быстро уехал из Питера. Надо было дождаться Романовского. Потому что чувствую, пора. Наступило время запускать проект клиники по лечению сифилиса, причем не очень афишируя мое участие. Так, сбоку, мелкими буквами в учредительных документах. Пусть Дмитрий Леонидович будет спасителем всего мира от заразы, получает премии и признание. Мне и без этого хлопот хватает. Все, что знаю или смогу вспомнить, только сдуру можно себе приписывать. Ведь рано или поздно начнутся раскопки: а откуда такой умный взялся? Архив Талля? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!

Звезд с неба не хватал, публикации серенькие, всего три штуки из свежих. И вдруг — нате. Здрасьте, я тут немного гений от хирургии, любите меня. С чего? Нет, архивом прикрываться вечно не получится. Манассеин правильные вопросы, кстати, задавал. Покажи, что там написано. Хотя бы в той части, что уже отработана. Где там этот волшебный стрептоцид? А в бумагах профессора, если честно, ценного — ноль целых, хрен десятых. Письма, статьи стародавние, наброски, лекции, даже ругань с разными светилами по пустяковым, в общем, вопросам.

Романовский мне написал, жалел, что разминулись. Но сообщил, что сейчас, буквально через пару недель, заедет в гости по пути на воды. А это затягивает процесс. Потому что «на воды» может значить и месяц, и два. Не считая дороги. Даже если через два месяца он приступит к финальной проверке… К Рождеству можно поспеть, если сильно постараться.

Одно только счастье: спирохета официально получила пальму первенства. Открытие описано и опубликовано в прессе, в том числе иностранной. Надо убедить первооткрывателя, чтобы не поддавался на искушение и отказывался до поры до времени от всяких конгрессов и съездов. Рано. Вот выйти на трибуну и первооткрывателем, и автором способа лечения намного престижнее. Потерпеть надо. Потому что начнет кататься, и затея может еще сильнее затянуться.

От дележа шкуры медведя меня оторвал телефон. Россолимо. Я ждал этого звонка — на завкафедрой Бобров повесил подготовку к хирургической конференции. На которой я должен был рассказать коллегам об операциях на кишечнике и на сердце.

— Евгений Александрович, надо срочно встретиться! Ужасные известия.

Ну вот… Только я разгреб все с вдовой!

— А что случилось?

— Расскажу лично при встрече.

— Велю разжигать самовар, — коротко ответил я и продиктовал адрес.

И через полчаса взволнованный Россолимо уже жал мне руку.

— Вы помните наш разговор насчет шейного воротника против ущемления нервов?

— Помню.

А я, честно сказать, уже и позабыл об этой затее. Россолимо хотел набрать пациентов для проверки лечебного эффекта, но там что-то сразу не срослось, а потом и мне стало не до воротников.

— Ужасные новости.

— Да говорите уже, не томите!

— Я обмолвился о вашем изобретении профессору Тихомирову, лейб-медику его императорского величества, а тот рассказал лейб-акушеру Отту — он сейчас лечит ее величество. И представляете! Негодяй Отт сам сделал воротник, попробовал его

— Сканда-ал, — протянул я.

— Небывалый! Этот Отт послал публикацию о воротнике во «Врач» Манассеину. А тот, представляете, выбрал меня рецензентом!

— Так вы как раз и занимаетесь вопросами позвоночника много лет.

Я почесал в затылке, соображая, что делать. А Отт красавчик! Но, может, это даже к лучшему? Если открытие опять припишут мне, вопросов будет еще больше.

— Григорий Иванович, а вы же у меня в клинике еще не были?

— Нет, все никак не складывалось…

— А давайте я вам тут небольшую экскурсию устрою, покажу, как у нас все организовано!

— Евгений Александрович, но как же воротник?!

— А никак. Скандал-то поднять можно. Но это царская семья! — Я поднял палец. — Вы профессора Тихомирова в суд свидетелем потащите?

Россолимо растерялся. Поправил галстук, достал платок. Высморкался. А тут и Кузьма притащил самовар — вовремя отвлек нас на чаепитие, в ходе которого заведующий кафедрой успокоился, даже пошутил:

— Каждый чиновник знает, что воровать — это грех. И каждый чиновник знает, что любой грех можно замолить.

— А лейб-медик — это тот же чиновник! — подхватил я. — Пусть им. Встречу Отта — потребую сатисфакции.

Последнее я тоже произнес в юморном смысле, но Россолимо испугался:

— О вашей дуэли судачит вся Москва. Вы, оказывается, бретер!

— Застрелю Отта на раз-два-три. Будет урок остальным.

Россолимо совсем побледнел.

— Может быть, все-таки лучше суд?

«Доктор сказал в морг…» Нет, этот анекдот я профессору рассказывать не буду. Сейчас не поймет. А плагиатора я потом к стенке припру. Привилегия лежит у меня в сейфе, копия — у стряпчего. Не говоря уже о всех официальных местах, в которых она должна быть.

— Пойдемте, все-таки покажу вам свои владения. Поверьте, у меня есть чем вас удивить.

И ведь удивил! Во-первых, собственной электрической подстанцией. Динамо-машиной, щитками, лампочками в коридорах. Моя клиника стала первой электрифицированной больницей не просто в Москве — во всей стране.

Во-вторых, операционные. Наклонный стол, штативы, лампы, автоклавы для стерилизации. Аптечная комната впечатлила профессора удобными ящиками с каталожными номерами — все классифицировано по фармгруппам, сотрудники работали в масках, халатах. Наконец, собственная лаборатория. Удобные столы, защитные стекла для работниц Антонова, пронумерованные стеллажи с чашками Петри.

— Просто поражен! — Россолимо ходил по клинике открыв рот.

Вишенкой на торте стали стационар и диспетчера. В отделениях завкафедрой поразился такой простой идее, как карман для медицинских карт в изголовьях кроватей больных и кнопки для вызова медсестер.

— Электричество — это не только свет, но и сигнализация, — пояснил я ошарашенному Россолимо, показывая, как работает электрический звонок.

После чего повел в телефонную комнату, где сидели наши диспетчера. Лучше бы этого я не делал. Так как именно в тот момент, когда мы зашли к телефонисткам, поступил вызов, который окончательно пустил весь день кувырком.

Глава 16

В диспетчерской было людно. Утренняя смена сдавала дежурство вечерней, одна из девушек громко кричала в рожок:

— Говорите громче! Я ничего не слышу!

Телефонная связь в Москве оставляла желать лучшего, обрывы соединения, шумы на линии — все это было обычным делом.

— Что случилось? — Я подошел к Вике, которая стояла над плечом разговаривающего диспетчера.

— Ничего не понятно. Позвонили из Кремля, но вдруг связь стала совсем плохой.

— Какой у вас тут цветник!

Россолимо удивленно покружил по комнате. Девушки из утренней смены передавали вечерним журналы учета, шла вялая перебранка на тему незаполненных граф.

— Из Кремля?

Для меня это было удивительно. В Кремле находился Окружной суд города, плюс официальная резиденция губернатора, в которой его обычно не было (вся движуха на Тверской), да храмы со священнослужителями.

Разумеется, я сходил в главную московскую достопримечательность сразу, как только поправился после болезни. Царь-пушку не нашел на привычном месте, а вот знаменитый колокол никуда не пропал. Правда, стоял он не на постаменте. У Тайницкой башни пристроили отводную стрельницу с зубцами и платформой наверху. На ней были установлены пушки. В праздничные дни отсюда над Москвой-рекой гремели залпы салютов и рассыпались огни фейерверков. Это да богослужения в церквях — все, чем мне запомнился Кремль. Ни тебе Дворца Съездов, ни власть предержащих в Сенате… Трава нескошенная, вдоль стен пасутся козы, коровки мычат. Не запустение, но до «яркого блеска рубиновых звезд» далековато.

— Как там маман? — Вика кивнула мне в сторону выхода, мы отошли.

Девушка хихикнула, поглядывая на то, как Россолимо пытается вникнуть в суть спора насчет журнала учета и выступить третейским судьей.

— Вроде успокоилась. Согласилась снять для тебя квартиру в правом крыле.

— Это же замечательно! — Талль молитвенно сложила руки на груди. — Чем я могу отблагодарить?

У меня было несколько неприличных идей, которые мигом пришли в голову при взгляде на пухлые губы девушки, но их я озвучивать не стал. Выбрал самую невинную тему:

— Расскажи, что за суаре такое? С чем его едят?

— Это званый вечер, — засмеялась девушка. — Его не едят. Из Франции к нам завезли недавно моду. Молодежь собирается вечером, музицирует, играет в карты, но без еды.

— Господин Баталов! — ко мне обернулась та самая бойкая румяная девица с конференции, Анастасия Злотникова. — Тут что-то срочное!

Я подошел, взял рожок в руки. Глухой мужской голос тараторил нескончаемое:

— Быстрее! Пожалуйста, Богом молю, скорее!

— Что случилось?

— Люди утопли!

— Какие люди? Сколько?

— А бог весть какие!? Плавали-с в Москва-реке по дурости… Школа плавания у них!

На той стороне трубки был явно кто-то немолодой, говорил и говорил. Дескать, он ходил, предупреждал, но какой-то итальяшка не внял, а теперь…

— Говори толком, где случилось! — закричал я, не выдержав.

— Так а я что? На Москва-речке, на набережной. Напротив Водовзводной башни Кремля.

Я передал рожок Анастасии, нажал кнопку звонка. Два раза. Для каждой бригады у нас было своя сигнализация. Два звонка — на выезд доктору Горбунову и фельдшеру Севостьянову.

— Господин Баталов! — Настя побледнела, переспросила: — Сколько?! Не может быть!

В комнате все замолчали, уставились на Злотникову. Та подняла на нас ошалевшие глаза:

— Больше десяти тел выловили. Еще дюжину человек ищут.

Вошел Горбунов за квитком вызова. И тут я завел бюрократию. Под копирку записывали, куда едет бригада, на что, время…

— Что случилось?

Доктор нас оглядел, тут я очнулся:

— Всех на вызов. Всех, кто есть!

На всякий случай нажал кнопку звонка, выдавая длинный сигнал общего сбора. Высунулся в окно, крикнул конюхам:

— Запрягайте всех!

Потом повернулся к девушкам-диспетчерам:

— Бегите по квартирам, будите Винокурова, Лебедева, Малышева. Всех ночных, кто отсыпается.

Как удобно иметь врачей под боком.

— Пятым пойду я, шестым, — повернулся к

— Я?! — опешил завкафедрой.

— Статью про реанимацию читали? — Это я уже кричал на бегу, хватая за рукав Жигана. — Со мной в экипаж, санитаром. И ты. — Мой палец уставился на Вику. — Халат срочно, врачебный чемоданчик!

Подстанция ожила, послышались новые трели звонка, ржание лошадей.

Выезжали один за другим.

— А фельдшер? — спросила Вика и тут же предложила: — Разрешите, я?

— Хорошо, — согласился я. — Собирайтесь.

— Так я готова!

* * *

Вот не люблю я массовые уличные вызовы. Во-первых, вокруг обычно куча зрителей и советчиков. И врач не становится особо собранным и сосредоточенным, когда несколько десятков человек одновременно кричат, и каждый — свое. От зевак двадцать первого века нынешние отличаются только одним: у них нет телефонов. Так что не станем мы звездами ю-туба, не судьба.

Во-вторых, общий бардак. Все бегают, суетятся, кричат. До меня никто даже не пытался навести порядок. Если не считать вялых усилий городового, не пускавшего часть зрителей к месту трагедии. А оно было впечатляющим.

Хотя начало действия было у Большого Каменного моста, разворачивалось оно дальше по течению, ближе к Большому Москворецкому, в самом конце Софийской набережной. Именно там у быка зацепилась перевернутая лодка, на которой горе-спасатели пытались вытащить тонувших из воды.

Добровольцы, как ни странно, были. Человек пять играли в спасателей Малибу, пытаясь вытащить барахтающихся и уцепившихся за лодку граждан. На камнях сидели бледно-синие спасенные числом шесть, все мужчины средних лет, все как один в длинных мокрых кальсонах. Один только, помоложе, совсем пацан с виду, пытался согреть себя горючими слезами и пусканием биологических жидкостей из носа и рта. Рядом лежало двое утопленников, не подававших признаков жизни. Поодаль — еще дюжина.

Ученики школы плавания имени Джованни Стричелли, проходимца, который прибыл в Москву, дал рекламу для желающих обучиться плаванию и потащил их на главную городскую речку. У которой — неожиданный сюрприз! — есть нехилое такое течение. Учеников подхватило, потащило… Это мне все рассказала Вика по дороге к Кремлю — она успела выяснить детали у звонившего.

Первым делом мы бросились к той самой дюжине, что лежала на берегу. Так… Правый крайний точно в реанимационном пособии не нуждается. Дыхания нет, пульс на магистральных сосудах отсутствует, зрачки по пять копеек, корнеальный рефлекс тоже кончился.

— Проверяем пульс на шее! — закричал я врачам и фельдшерам, которые, впрочем, не суетились, а распределились по утопленникам.

Так, теперь ко второму. А вот это мы удачно зашли! Судороги! Жив, значит!

— Доктора! Смотрим сюда! — крикнул я всем. — Реанимация!

Вика помогает мне перевернуть молодого синюшного паренька на живот, я хватаю его под диафрагмой.

В этот момент вижу, что самоуверенный Горбунов не смотрит на меня и уже перешел к искусственному дыханию. Все по пособию, что я раздал на подстанции еще весной, только вот в нем было про реанимацию обычных больных, а не утопленников.

— Куда дышать собрался? — заорал я на Горбунова. — Утопленник! Что в первую очередь сделать надо?

— Виноват, ревизию полости рта пропустил, — быстро сказал Михаил Александрович, поворачивая своего пациента на бок.

Я освободил своего от воды, вернул в исходное положение. Теперь качаем. Вдох, пятнадцать нажатий. Еще один вдох, еще пятнадцать нажатий. Кожа холодная, парень все продолжает синеть. Даже судороги прекратились. Ну же! Не оставляй этот замечательный мир! Вон как стрижи летают, ветерок полощет флаги…

Краем глаза я наблюдал за Горбуновым. Вроде все правильно делает. Очистил полость рта от лишнего и нажал попутно на корень языка. Утопленника — крупного бородатого мужика — вывернуло раз, второй. Ну и хорошо, значит, сейчас и качать есть куда, если понадобится.

Мой тоже начал двигаться, подергиваться. Забилось сердце, раздался первый, судорожный вдох. Как говорил один пятнистый товарищ, «процесс пошел».

— Зовут тебя как?

Первый вопрос, который задают врачи пришедшим в себя пациентам, чтобы проверить, не поврежден ли мозг.

— Васька… кха-кха… — Утопленник закашлялся. — Аксаков.

Помнит себя, это хорошо.

— Не стой рядом впустую! — прикрикнул я на Вику. — Иди проверь, чтобы остальные все правильно делали. Сначала удалить воду, проверить язык, только потом реанимация.

Девушка убежала вдоль по берегу, я встал на подрагивающих ногах. Оглянулся. Рядом все заняты реанимацией, неразобранных «купающихся» вроде нет.

Я пошел к городовому, вместе с зеваками глазеющему на нашу работу. Я понимаю: огонь, вода и как кто-то другой работает. Великая триада вещей, на которые можно смотреть вечно. Но именно сейчас я против.

— Представьтесь, — велел я, когда тот на всякий случай начал изображать из себя служаку и вытянулся во фрунт.

— Городовой первого участка Пятницкой полицейской части Кожухов, вашбродь!

— Кожухов, немедленно вызывай помощь! Или тебе служить надоело? Срочно сюда полицейских, дворников, извозчиков, чтобы пострадавших в больницы отвозить! Екатерининскую, университетскую…

Тупой городовой продолжал лупать глазами и шевелить усами. Как там у Мандельштама? «Тараканьи смеются усища и сияют его голенища…»

— Тебя сюда поставили форму показывать? — не выдержал я и опять заорал: — Давай шевелись!

Вот, забегал, а то без ценного указания на повышенных тонах и думать боялся. Засвистел свисток, потом еще раз — и как по мановению волшебной палочки начали сбегаться нужные люди. Первыми — дворники, потом — полицейские, среди которых появился даже околоточный надзиратель. Этот сразу ко мне подошел, увидев, как я командую помощниками. А мне что ему рассказывать? Если он до самого старшего из младших полицейских чинов дослужился, да еще и в таком серьезном месте, то уже должен знать: зевак разогнать, пострадавших быстро увезти.

Тем временем Жиган тащил ко мне за волосы какого-то чернявого тощего мужичка в полосатом купальном костюме на лямках. Тот подвывал, пытался припасть на землю, но после живительного пинка продолжал ходьбу по-гусиному.

— Вот! — предъявил мне страдальца здоровяк. — Стало быть, под быком моста прятался.

— Кто это?

— Ванька-Жованька, — неуклюже пошутил хитровец. — На него зеваки указали. Он плавать учил, ирод окаянный. Сколько христианских душ сгубил!

Ага, тот самый итальянец, который организовал занятия школы плавания в центре Москвы. Наверное, пока он не попал в воду, выглядел презентабельно: бело-синий плавательный костюм, усы нафабренные. Сейчас в нем форсу маловато осталось. Вряд ли он предполагал, что такая замечательная затея приведет к таким последствиям. Но переживал сильно. И громко. Встав на ноги, Жованька много и истово крестился на католический манер, потом бухнулся на колени, начал молиться. На латыни. Вот дура-ак!

Народ грозно на него надвинулся, я крикнул Кожухову:

— Зови еще городовых! Держите, держите!

Люди сжимали кулаки, толпа, хоть и не очень большая, недобро гудела. Напирали, раздались первые выкрики:

— Бить его!

— В реку гада!

Сейчас полетят камни.

— А ну осади назад!

«Не давать и не пущать» Кожухову было близко и понятно. И голосок у него оказался позычней моего, я аж оглох на одно ухо. Жиган тоже раздвинул руки во всю ширь, это впечатляло.

— Чичас кому-то по сопатке дам! Назад, варнаки!

Вроде сдали, напор публики ослаб. Я перевел дух. Еще самосуда мне тут не хватало. Спросят: кто главный был на происшествии? Доктор Баталов? Подать его сюда! Про Кожухова и не вспомнят.

Растолкав народ, я пошел к утопленникам. Мои явно старались вовсю, слышалось «и раз, и два, и три». Считал Россолимо, он же делал массаж сердце мелкому подростку. Глаза подрагивают, значит, ожил пацаненок. Я потрогал шею, есть пульс. Это Россолимо сильно увлекся, не заметил.

— Давайте следующего!

А следующих и не было. Все разобраны, со всеми работают. Я поблагодарил Георгия Ивановича, сделал ему комплимент. Жаль, что он в невропатологи пошел, я бы такого сотрудника у себя на руках носил: грамотный, энергичный, за дело переживает. Шучу, конечно, он у себя в клинике на своем месте. Многие его своим лучшим учителем считали. Такой зубр, как академик Мясников, крестный отец советской терапии, до самой смерти вспоминал Григория Ивановича, это само за себя говорит.

А вот и профессионалы на лодках. Молодцы. Лучше поздно, чем никогда. Поспели к шапочному разбору, и живых уже и не выловили. На их долю досталось пятеро утонувших, которых они достали чуть ли не возле Большого Устьинского моста. Последнего достали еще дальше, напротив храма святителя Николая в Котельниках.

И самые главные прибыли под занавес. Репортеры возникли почти одновременно, начав ругаться с городовыми, оцепившими место нашей работы с разных сторон. Один, грузный, с моржовыми усищами, смог пробраться по бережку, выловить меня.

— Господин Баталов?

— Откуда меня знаете?

— Присутствовал на операции в клинике Боброва. Гиляровский из «Русских ведомостей».

Ой. Сам дядя Гиляй! Я ведь даже его книгу читал, году в девяностом, наверное. «Москва и москвичи» называется.

— Евгений Александрович, расскажете, что здесь и как?

Мы посторонились: фельдшеры тащили на носилках утопленника. Кто-то накинул на него мокрую рубашку, которая плотно облепила лицо. Страшное зрелище. Только рачков, вылезающих изо рта, не хватает… Впрочем, это не про свежего утопленника.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич. — Я тяжело вздохнул. — Если вкратце, то некий итальянский господин, вон он, — я кивнул в сторону Жованьки, которого паковали в полицейскую карету, — организовал занятия школы плавания. Примерно напротив Водовзводной башни. Дураки зачем-то выплыли на середину реки, их понесло течением… Десять трупов, шестерых удалось спасти.

— А сколько всего было учеников? — Дядя Гиляй быстро строчил карандашом в записной книжке.

— Не знаю, спросите у полицейских.

— Они тоже не знают.

Ну вот так всегда и бывает, все приходится самому. Я плюнул на землю, пошел к карете. Дверку уже закрыли на замок, за ней плакал итальянец, размазывая сопли и слезы по лицу.

— Сколько у тебя было человек в школе? — Я схватился за решетку на окошке, встряхнул ее. — Вспоминай!

— Дьеци, венти, трента, — начал считать десятками Жованька.

У стоящего рядом Кожухова глаза на лоб полезли. Я тоже выпал в осадок.

— Тридцать два человека. Но пьятеро нье пришло.

Я обернулся к городовому:

— Нельзя его увозить.

— Почему?

— Он трупы опознать должен. Пересчитайте всех. И еще лодок на реку пустите по берегам.

Тут к набережной заехал целый кортеж. Две кареты, конные. Городовые опять вытянулись во фрунт, взяли под козырек. Ясно, прибыло начальство. Из первой кареты вылез знакомый мне Власовский, московский обер-полицмейстер, из второй легко выпрыгнул Зубатов.

— Кто главный? — громко спросил Сан Саныч, удивленно разглядывая меня. Зубатов тоже узнал, подмигнул.

Околоточный надзиратель, фамилию которого я успел позабыть, начал тихонько подталкивать меня в сторону начальства. Не хочет отвечать.

— Доктор Баталов, — вышел я вперед и представился. В основном для незнакомых свитских. — Московская скорая помощь.

— Что случилось?

Начал коротко рассказывать про «школу утопленников», озвучил предварительные цифры спасенных и погибших. Лица начальства вытянулись.

— Двадцать один человек утонул?!

Народ закрестился.

— Шестерых мы спасли, десять вон лежат. — Я махнул рукой вдоль по берегу. — Остальных надо в речке искать. Может, позже всплывут.

Потрясенное молчание было мне ответом. Я стоял, мялся, начальство переглядывалось. Надо их как-то втянуть в разговор.

— Первым на место прибыл городовой Кожухов. — Я подтолкнул усатого к обер-полицмейстеру. — Потом дворники прибежали, они больше всех вытаскивали из воды. Мы приехали уже последними. Сразу начали реанимацию.

— Реани… что? — не допер Власовский.

— Процедуру оживления утонувших.

— Утопленников можно оживить? — Начальство впало в еще больший ступор.

Все, кроме Зубатова, который подошел к полицейской карете, начал расспрашивать Жованьку. И кстати, спрашивал именно про число учеников школы. Да, Сергей Васильевич самый умный из всех силовиков. Точнее сказать, единственный умный.

Околоточный надзиратель очнулся, тоже начал свой рапорт. Я понял, что моя функция докладчика исчерпана, вернулся к своим врачам, которые стояли кружком, смолили папиросы. Бледные все, руки трясутся. Только Винокуров бодрячком. Ну, может, еще и Россолимо. Курила и Вика. Я психанул, выхватил у нее папиросу, вдавил ее каблуком в землю:

— Виктория Августовна! Извольте в моей службе воздержаться от курения. Табак не для женщин! Я уже, кажется, вас предупреждал. Третье замечание на этот счет, и вы будете отставлены от работы в скорой помощи!

Все удивленно на меня уставились, в глазах Вики набухли слезы. И тут меня кто-то деликатно похлопал по плечу. Я резко развернулся, расслабился. Позади стоял Гиляровский с карандашом наперевес:

— Господин Баталов! Мы не закончили…

— На дежурстве тут остается Горбунов. — Я махнул народу в сторону экипажей. — Остальные — обратно на подстанцию. Спасибо за работу.

Посмотрел на серьезно настроенного репортера, вздохнул:

— Что же, спрашивайте. Все расскажу.

Глава 17

«ГОНГКОНГЪ. („Рейтеръ“). „Черные флаги“, при численномъ перевѣсѣ, атаковали въ 60 миляхъ южнѣе Таи-Пе наступавшихъ японцевъ и сражались отважно. Благодаря тактикѣ и дисциплинѣ японцы спаслись отъ рѣшительнаго пораженiя и отступили къ сѣверо-западу.

Землетрясенiе. Въ ночь на 26-е iюня, въ Пятигорскѣ между 1 и 2 час. ночью испытывалось легкое землетрясенiе. Землетрясенiе особенно хорошо слышно было на Нижнемъ бульварѣ. („Терскiя Вѣд“.).

ВАРШАВА. Прусская депутацiя приѣхала просить графа Шувалова прибыть въ Берлинъ къ 150-лѣтнему юбилею полка Императора Александра.

ГРЮНБЕРГЪ. 27-го iюня. Шедшiй из Лигница товаро-пассажирскiй поѣздъ, приближаясь къ станцiи Раутенъ, сошелъ съ рельсовъ, сшибъ барьеръ и врѣзался въ зданiе вокзала. Машинистъ убитъ; ранены кочегаръ и много пассажировъ; нѣкоторые умерли.

МОСКВА (Вѣдомости), 27-го iюня. Ужасная трагедiя разыгралась на рѣкѣ у Софiйской набережной. Около 11 час. утра

Вскорѣ прибывшiй на мѣсто трагедiи оберъ-полицмейстеръ Власовскiй после доклада доктора Баталова отметилъ человѣколюбiвый героизмъ спасателей и слаженные дѣйствiя медиковъ, вернувшихъ къ жизни 6 погибавшихъ. Тѣла остальныхъ несчастныхъ разыскиваютъ по рѣкѣ. Итальянскiй подданный Джованни Стричелли, проводившiй урокъ плаванiя въ опасномъ мѣстѣ безъ разрѣшенiя полицiи, задержанъ и даетъ показанiя».

Я отложил утренние газеты, прихлебнул кофе. В глаза можно вставлять спички, спать хотелось неимоверно. Кофе тоже не особо помогал. Я уже склонялся к мысли устроить себе утреннюю пробежку, а потом выполнить разминочный комплекс у-шу, чтобы окончательно согнать сон.

Лечь смог только во втором часу ночи, да и остальные сотрудники разошлись не раньше. Мне пришлось даже распорядиться открыть столовую и выдать врачам и фельдшерам по паре рюмок водки, благо на леднике была ветчина, сыр — нашлось чем закусить. Все ринулись сбрасывать стресс, делиться эмоциями. Посыпались предложения, как лучше было проводить реанимационные мероприятия, даже Россолимо сразу не уехал домой, а остался поболтать с докторами.

Ни на какое суаре вчера я, разумеется, не успел. Пока переодевался, пока давал интервью Гиляровскому, наступило десять вечера. Двух из спасенных «утопленников» привезли к нам в клинику — пришлось идти на обход, проверять их состояние. Благо я был единственный, кто не пил в столовой. Надо бы всех пострадавших к нам, потому что отсроченное утопление — дело серьезное, но нам для борьбы с этим остается пока только икона великомученика Пантелеймона. Кстати, пожертвование, не абы как. Ее нам подарил купец после чудесного спасения своей жены от острого холецистита. Лучше бы деньгами, конечно, но произведениями искусства — тоже ничего.

Дядя Гиляй шел за мной словно на привязи и потребовал себе халат, чтобы иметь доступ в отделения. Для пиара я ему разрешу даже санитаром работать. Или заместителем Жигана по безопасности. Кстати, они оказались знакомы. Я этому не удивился: если Гиляровский на Хитровке почти свой, то такого заметного персонажа мимо себя он пропустить точно не мог.

Владимир Алексеевич оказался въедливым репортером. Его интересовало всё. Как проводилась реанимация, как быстро приезжают бригады, сколько мы платим врачам… Вот вообще ни на грамм чувства такта. Работа у человека такая. И неведомое никому слово «пиар» заставляло меня только улыбаться и рассказывать очередную байку про скорую.

— А теперь подробнее про оживление, — вернулся к волновавшей его теме журналист. — Интересно ведь! Получается, можно к жизни кого угодно вернуть?

— Нет. Не стоит возлагать на это такие большие надежды. Очень много тонкостей. Надо учиться, желательно под присмотром опытного наставника. А самостоятельно лезть не стоит — можно легко ребра пациенту сломать.

— А здесь у вас что? — Гиляровский заглянул в чуланчик, который я отвел под процедурный кабинет.

— Инструменты в порядок приводим, — кивнул я поднявшейся медсестре. — Металл используется не очень высокого качества, временами ржаветь начинает. А иглы от шприцев надо замачивать, прочищать изнутри, стерилизовать, точить постоянно… Уйма работы. Пойдемте, покажу нашу операционную, лучшую во всей Москве. Наша гордость.

Впрочем, неспециалисту всю прелесть понять трудно. Да, чистота и порядок, лампа сверху светит, стол поворачивается. Поэтому я рассказал о понятном всем. Об электричестве. И его роли в медицине вообще и хирургии в частности. Грядет, грядет электроприжигание! Спел оду нашим жертвователям, которые обеспечили праздник жизни. Владимир Алексеевич, услышав, кто есть наши благодетели, сразу закивал и в блокнотик себе данные занес. И не для того, чтобы самому прогнуться перед властями, а чтобы нас не подставить.

А на фотографиях, которые у меня висели в кабинете на стенах, Гиляровский завис. Наверное, вся эта первая в мире «стена славы» его впечатлила гораздо больше, чем электрическое освещение и участие великой княгини в наших делах.

— Можно телефонировать? — спросил он, кивая на аппарат.

— Да, конечно, — кивнул я, гадая, что такого ему срочно понадобилось.

Оказалось, фотографа вызывал, велел немедленно найти и доставить. Мастер светописи оказался сильно взъерошен и слегка пьян, нецензурно ругался, что его заставили среди ночи работать без премии, и пытался вытребовать у дяди Гиляя оплату извозчика, которой нормальному человеку должно было хватить на поездку до Петербурга и назад. Владимир Алексеевич внимания на это не обращал, а только послал того фотографировать операционную, карету скорой помощи, медицинскую укладку в открытом виде и прочую обязательную программу. Непрерывно ворча, фотограф свою работу делал. На предложение запечатлеть кучера, звонящего в колокол, которым мы, кстати, уже и не пользовались, снисходительно сообщил, что и сам знает, где и что снимать. И я самоустранился. Чего мешать профессионалам?

Тут меня отвлекли, что-то там якобы срочное в приемном покое. А когда я вернулся через минуту, оказалось, что всех собирают для общей фотографии. Я поначалу хотел отлучиться, навести марафет, а потом и сам устыдился этой мысли. Пригладил волосы пятерней и стал в строй на указанное место.

И только когда проводил Гиляровского, который клятвенно обещал и материал для визирования предоставить, чтобы ничего не напутать, и фотографии подарить, посмотрел в зеркало. Хорош же я буду на фото. Один ус залихватски закручен, второй висит сосулькой. Прямо Сальвадор Дали местного разлива.

* * *

Утро прекрасно до той самой секунды, как приходится вставать и идти на работу. И даже удивиться иногда получается: вот пять минут назад все отлично было, за исключением отсутствия капучино, потому что и у Кузьмы, и у его помощника Алексея таланта взбивать горячее молоко в крепкую пенку нет. А двумя этажами ниже оказывается, что ты бездарно тратил драгоценное время, вместо того чтобы сгорать на работе. И всем от тебя что-то надо.

Моровский жалуется на врачей, доктора в один голос призывают разобраться с фельдшерами и диспетчерской службой, Чириков предательски пытается обратить внимание на какие-то счета, Должиков с улыбкой великомученика ждет своей очереди выгрузить на мой стол кучу каких-то писем, требующих ответа, а Вика в это время пытается поделиться впечатлениями от работы фотографа и, кажется, утверждает, что жизнь утратит краски без нового немецкого аппарата, который она подсмотрела у залетного специалиста из «Ведомостей».

Что ж вы за люди такие? Почему вам надо отравить мой день? Я принял волевое решение: сказал всем, чтобы подождали пять минут, и закрылся в кабинете. Оказалось, что мой секретарь длительное время овладевал искусством ниндзюцу. Других объяснений его проникновению в кабинет вслед за мной я не видел. Но раз хочется человеку поработать, кто я такой, чтобы ему препятствовать?

— В первую очередь — напечатать письмо с извинениями великой княгине.

Помню, в юности смеялся над анекдотом про молодого врача, который на вопрос о работе сказал, что вроде бы и нормально, только вот больные постоянно мешают. Та же фигня у меня с креслом начальника. Все хорошо, только бумажек много. И ведь все ручками. Даже пишущие машинки и те в новинку.

В ожидании письма я сидел и занимался важной умственной работой, вдруг дверь начала открываться без предупреждения, и я едва успел сделать вид, что спокойно перевернул листик, на котором я с целью погружения в прокрастинацию воспроизводил внешний вид клавиатуры компьютера.

— Я же сказал: не беспокоить меня! — крикнул я расширяющейся щелке.

— Так ведь сами велели, чтобы господина Антонова без доклада пускали, — ответил Должиков. — И письмо подписать.

— Давайте, — протянул я руку. — Слава, присядь, подожди минутку.

Ручки сейчас — отдельная печальная песня. Даже дорогущий «Вотерман» с золотым пером, презентованный мне сотрудниками, подтекал и временами мазал. Поэтому я сначала потренировался на черновике и только потом поставил автограф. Извинения великой княгине были составлены просто великолепно. Несколько фраз, ничего особенного, но между строчками явно вырисовывается намек, что только моими усилиями наша планета накануне удержалась на своей оси.

— Что у тебя? — поинтересовался я у Антонова, который выглядел как вампир: глаза красные, кожа бледная… — Опять ночью работал?

— Ага. Мне нужна холодильная установка Франца Крулля из Нарвы. Вот счет.

Две двести! Доставка только через три месяца. Я мысленно застонал. Глобально я понимал, что производство хоть какой-то партии антибиотика требует вымораживания, но надеялся как-то отделаться малой кровью. Не получилось.

Начал расспрашивать Антонова насчет лабораторных успехов. Их не было. Количество чашек Петри перевалило за три сотни, уже некуда складировать. Опытным путем удалось установить, что с картофеля и с дынь получаются плесени разного цвета, одна легко пожирает другую, но отказывается нормально размножаться. Лучше всего рост происходит при температуре двадцать один градус по Цельсию.

Есть трудности с обслуживанием, причем вплоть до стерилизации. На это уходит много времени и сил. Сине-зеленая плесень растет от двух до четырех недель, желтую вообще не удалось еще найти. Хотя Антонов по моему совету даже устраивал экспедиции по подворотням и помойкам Хитровки. Разумеется, под защитой Жигана. Собрано семь разных плесеней, но ни одной желтого цвета.

— Попробуй добавлять в чашки соль, сахар, дрожжи… — напряг мозг я в попытке хоть что-то ценное вспомнить на тему культивации плесеней.

— Можно еще сухое молоко попробовать, — почесал в затылке Славка. — И лимонную кислоту.

— Во-во, — покивал я, подписывая счет. — Пробуй все, что-то да сработает.

— Мне бы еще парочку лаборантов, Евгений Александрович, — уже на пороге озвучил очередное желание Антонов.

Правильное место выбрал, кстати. Успел увернуться от летящей в него картонной папки.

* * *

Великие князья ответили очень быстро. В тот же день курьер привез мне сразу два письма. В одном было приглашение на пикник в воскресенье в полдень. Подписано Елизаветой. Второе письмо было «двойным». Сергей Александрович благодарил за работу на Софийской набережной, выслал банковский чек на три тысячи рублей с просьбой наградить всех причастных врачей. Безо всяких пояснений и комментариев в конверт от великого князя было вложено другое письмо. Из геральдической палаты.

Продравшись сквозь канцеляризмы, я уяснил себе две вещи. Чиновники в России всегда держат нос по ветру: стоило Романову одним только своим запросом поинтересоваться историей казанских Бата-беев, их связью с дворянской фамилией Баталовых, как крючкотворы тут же отписались, мол, да, прямые потомки тамбовских Баталовых являются потомками Бата-беев, могут претендовать на княжеское достоинство. Вторая вещь, которую я понял: передо мной повесили уже вполне ощутимую морковку. Это не чек на три тысячи. Из которого, кстати, на премии я решил потратить всего тысячу, а остальное пустить на холодильник для Антонова. Потомки точно не осудят.

Согласие прибыть на пикник я писал уже собственноручно, ставя кляксы и переписывая по несколько раз. Хотелось, чтобы текст не был формальным, поэтому я намекнул, что возьму с собой собственного повара, который приготовит для участников экзотическое блюдо. Заодно решил поразить публику каким-нибудь простым, но необычным коктейлем. Если уж «входить» в княжескую семью, то надо сразу о себе заявить, что я не только семейный доктор, но еще и эксцентричный, необычный человек. Пусть запомнят как следует.

Поэтому, как только я закончил с корреспонденцией, сразу позвал Кузьму. Пусть немного поработает поваром на пикнике, поможет мне поразить публику. А для этого мне требуется чем-то удивить светское общество. И это точно должен быть не салат оливье. Что можно быстро и вкусно приготовить на природе? Первое, что приходит в голову, это шашлык. И культура его приготовления уже пришла в столицы — привезли отслужившие на Кавказе. Но пока мясо на шампурах воспринимается аристократией как еда для простых людей. Шашлычные в Москве — это как кабаки. Быстро и дешево.

С коктейлями тоже засада. Лед с собой не привезешь, никаких специальных сиропов тоже нет. А что есть? Мед! Помнится, я в одном московском баре на Новом Арбате пробовал коктейль под названием «Роял Фламбе». Ром, плюс мед, плюс молотые ягоды — черника, клубника, малина. А что там еще было? Точно, корица и апельсиновая цедра. Которая просто срез корки. Все это и сейчас можно достать в Москве.

— Звали, барин? — В кабинет зашел позевывающий Кузьма.

— Собирайся на рынок. Надо кое-что купить.

* * *

Романовские приехали шумной компанией. Сам Дмитрий Леонидович в качестве главы семейства. Жена его, Лидия Михайловна, симпатичная брюнетка лет тридцати с небольшим хвостиком, влюбленным взглядом провожающая каждое движение мужа. И трое детей: дочка Маргарита, серьезная барышня почти одиннадцати лет, и два сына — семилетний Ленька и погодок Кирилл. Эти сразу начали осваивать квартиру, а через пять минут попросились «с дядькой Жиганом», с которым неизвестно когда успели познакомиться, в каретный сарай.

— Я на воды еду ненадолго, — сообщил Романовский, как только мы сели обедать. — Отвезу своих — и назад. Недельку там побуду, не больше. Работы много.

Меня это порадовало. Может, предложение о сифилисе отложить на его возвращение, когда он приедет отдохнувший и расслабленный от нарзана? Но Дмитрий Леонидович сам решил не откладывать разговор и после чая потащил меня в мой же кабинет.

Обращение на «вы» он сразу обрубил напоминанием, что мы уже пили на брудершафт, и обновлять ритуал не требуется.

— Как и предполагалось, спирохета дохнет при температуре выше сорока градусов. Проверено сто раз, наверное.

Поздравляю, только что вы получили Нобелевскую премию по медицине двадцать какого-то года.

— Нет, — обрубил я полет фантазии. — Я понимаю, обе темы тебе близки, но чем потом лечить малярию? Хинин помогает не всем. Мы похороним некоторое количество пациентов, что ударит по репутации метода. Да и у выживших куча осложнений будет. У меня есть другой способ, более простой.

— Какой? — Романовский даже привстал в кресле.

— А ты согласишься возглавить больницу?

— Да! — ответил он буквально через минуту раздумий.

— Сера.

И я рассказал ему почти всю правду про случай вдовы Бестужевой. И про сульфозин.

Сказать, что мой будущий соучредитель товарищества «Нету спирохеты» был очень впечатлен — значит, сильно уменьшить степень его удивления. Впрочем, исследователь быстро подавил эмоции, и на меня посыпался град вопросов: как, что, зачем и почему. Я вспомнил даже то, чего вроде и не знал до этого.

— У меня только один вопрос, — сказал Дмитрий Леонидович в конце разговора. — Зачем я, если ты сам все придумал?

Глава 18

Есть такие вопросы, на которые прямо отвечать нельзя, а можно проявить толику хитрости. Ну и лести, конечно.

— Дмитрий Леонидович! Мне во главе новой клиники нужен авторитет. С мировым именем. Чтобы из разных стран поехали лечить сифилис, не задумываясь. И, кстати, придумал все не я. Кто обнаружил возбудителя?

— После твоей подсказки.

— Давай мы с тобой сядем, выпьем, я тебе после пятой рюмки такое количество идей выскажу — только успевай воплощать. Но главную причину продемонстрирую сейчас. И тогда ты согласишься, что должен возглавить это дело.

— Далеко идти?

— У нас тут все рядом, в одном здании, — засмеялся я. — Не заблудишься.

До лаборатории, конечно, не два шага, я не сумасшедший — жить возле такого. Но за пару минут дошли.

— Лаборатория? — спросил Романовский. — Вот уж не думал…

— Конечно, стрептоцид у меня Кузьма на кухне случайно сварил.

Мы посмеялись, я открыл короб:

— Халат, шапочка, маска, бахилы. Одевайся.

— А это обязательно?

— Нет, — показал я на висящий возле двери прейскурант.

С учетом серьезности помещения цены здесь были чуть повыше, чем в операционной. Ровно в пять раз.

— И что вы исследуете? Плесень? — сразу же узнал знакомый препарат Дмитрий Леонидович, поздоровавшись со всеми присутствующими.

— Ее, родимую. И ты будешь этим заниматься.

— Это почему? Что в ней интересного?

— Много лет назад Манассеин с Полотебновым почти одновременно опубликовали работы про зеленую плесень и ее антибиотические свойства. А потом это дело бросили. Много трудностей.

— Подожди, дай я сам. — В Романовском проснулся микробиолог. — Нестабильность.

— Не только.

— Узкий спектр воздействия?

— Мимо. Спектр как раз широкий. Грамположительная флора почти вся, с захватом грамотрицательной, но там выборочно. Но спирохеты должна бить влет. Токсичность! У нас есть культуры, которые убьют много чего. Но в том числе и больного. Могу показать лабораторные журналы. Надо перебирать и проверять. Работа на годы. Заработаем денег на сифилисе — сможем ускорить процесс. В десятки раз. И найдем в конце концов именно то, что надо.

На этот мой спич к нам повернулись все лаборанты. Точнее, лаборантки. Тут тоже был цветник покруче диспетчерской.

— А есть какие-то готовые выкладки? — Романовский заулыбался под маской, глядя на фигурки девчат. Лучики морщинок обозначились вокруг глаз.

Убедить ученого за три минуты? Можно, но только теоретически. Пришлось воздействовать старыми проверенными способами. Демонстрацией лабораторных журналов, например. Показом воздействия плесени на микрофлору. К счастью, Романовский не стал требовать показать ему вживую результаты с холерным вибрионом или чумной палочкой. Я такую дрянь запретил даже близко к зданию клиники приносить. Под страхом смертной казни.

— Невероятно, — сказал Дмитрий Леонидович, с трудом отрывая взгляд от малоинтересных для остального человечества рукописных страниц. — Я согласен. Где расписаться кровью?

Про деньги даже намека не было. Похоже, готов работать за идею. Но я такого не допущу, конечно.

И в тот момент, когда я уже почти поднес перо с кровью и контракт на душу, раздался звон и женский вскрик.

— Пустоголовые жопоруки! — пробормотал я, устремляясь к месту аварийной ситуации.

Вот составляешь правила поведения в лаборатории, вешаешь на каждом углу, заставляешь этих… безответственных людей сдавать зачеты, требуешь в любую секунду без запинки рассказывать, чего нельзя — и нате. Прямо перед двумя начальниками — настоящим и будущим — решила наша лаборантка поиграть в разносчицу пива на октоберфесте. Ну, те пышногрудые дамы с глубоким декольте, спокойно удерживающие в руках с десяток литровых кружек пива… Как итог — загубленные культуры, испорченный опыт, неравномерный окрас зеленым спецодежды. И порезанные руки!

Естественно, все инструкции были успешно забыты, началось оттирание халата, разбрызгивание крови по окрестностям на суетящихся рядом коллег и попытки выдавить кровь из ран. И все это в течение трех секунд! Хочешь сотворить катастрофу — доверь все младшему персоналу, они точно знают, как сделать ее масштабной.

— Что теперь? — спросил Романовский, который встал столбом в дверях. Как, кстати, и Антонов. Тоже изображает из себя статую. Начальник хренов.

— Действовать по инструкции, конечно, — спокойно ответил я и рявкнул на виновницу торжества: — Руки! Что делать должна?

— С-с-снять перчатки… — Судя по голосу, истерика совсем рядышком. Маска уже снята, в больших голубых глазах слезы.

— Действуй! Дальше?!

— Ру-ру-ру…

— Так иди мой! С мылом! Проточной водой! Где аптечка для аварийной ситуации?

Начались лихорадочные поиски ящика, который должен находиться на видном месте.

— Что здесь? — В лабораторию залетела раскрасневшаяся Вика.

Вот тоже… в каждой бочке затычка. И у диспетчеров она успевает, и на обходах в палатах везде первая, чуть ли не руку тянет. Зато про спецодежду забыла. Штраф на планерке объявлю. Я отмахнулся, повернулся к Славке.

— Выражаю вам свое неудовольствие, господин Антонов, — самым противным начальственным голосом произнес я. — Ликвидируйте последствия аварийной ситуации, продолжайте работу. Внеплановый инструктаж с зачетом. Вам штраф за бездействие. Все!

— Что с ней будет? — спросил Романовский, когда мы вышли из лаборатории.

— Ничего. Если увольнять каждую обученную лаборантку за разбитую колбу… Ну ты понял.

Романовский понял. Покивал с важным видом, достал платок, вытер лоб.

— Не заразится ли она?

— Чем? Глупостью? Увы, это случилось очень давно. Если культура плесени попадет в кровь, то ее оттуда вымоет. Поэтому и требование: не давить рану и не тереть. И уж тем более ничего не высасывать. Это же не яд змеи. Но понаблюдаем за ней на всякий случай. Хотя я думаю, что максимум, что дуреха

* * *

Когда улеглись лабораторные страсти, у меня появилось время для того, чтобы обдумать пикник в поместье московских Романовых — Ильинском. Если с коктейлем уже определился и даже опробовал рецепт в домашних условиях, то с едой была проблема.

Я долго думал, чем можно удивить аристократов. Совсем уж что-то типа супа том ям может не пройти. Мало ли, кинза кому не нравится или вообще кисло-сладкий вкус. Да и в составляющих не уверен до конца. Какой-нибудь буйабес для людей, половина из которых на Лазурном берегу большую часть жизни провели, вообще не экзотика. Сюрстремминг — заманчиво, но до завтра селедка не протухнет до нужной кондиции. Зато можно было бы убить великокняжеский интерес ко мне раз и навсегда. Надо что-то простое, но малоизвестное. И вместе с тем вкусное.

Версия с пловом, беспроигрышным вариантом в мое время, тоже потерпела фиаско в моей голове. Очень легко ошибиться (с температурой, допустим) и получить на выходе рисовую кашу с мясом. Нет у меня ни казана, ни приправ. Но рис… Хорошая идея. Суси и роллы! Вот чего никто не пробовал! Я видел в книжном магазине сочинение некоего Краснова «По островам Дальнего Востока», там есть страницы о японской кухне. Но все расплывчато, хотя про соевый соус и имбирь я заметил, когда листал. И про то, что палочки в Японии — это навсегда.

Тут была одна тонкость, о которой стоило поразмыслить. Как известно, государь-император, будучи наследником, Японию посещал, где доказал, что голова у него покрепче самурайских катан. После этого инцидента отношение к островному государству в среде аристократов стало настороженным. Зайдет ли японская кухня князьям, или «политические» воспоминания возьмут верх? Вторая особенность заключалась в том, что я не был уверен в ингредиентах. Можно ли их купить в Москве?

Вот поэтому я и поменял задачу, которую поставил Кузьме. Вместо «пойди и купи» получилось «пойди и приведи». Пошел, ворча о косоглазых захватчиках, недобитых князем Дмитрием. Наверное, опять лубков начитался. Или в церкви проповедь была. Ворчать он может сколько угодно, но после выполнения приказа. А то я ведь могу и запереть алкогольные напитки у себя дома на ключ.

Ли пришел довольно скоро. Просьбу выслушал и засмеялся. Объяснил, что путать китайцев с японцами могут только невежды. А сам он на островах никогда не был, и что едят японские черти, его не интересует. И вообще, лучше китайской кухни в природе ничего нет. Почему бы не сделать утку по-пекински? Или свинину в кисло-сладком соусе?

Я из чувства такта не стал начинать дискуссию об особенностях китайской кухни. Впрочем, как таковой ее не было никогда. Потому что, несмотря на то что и шанхайцы, и пекинцы, и гонконгцы — китайцы, сравнивать их блюда невозможно. Кроме риса ничего общего. Но объяснил, что мне нужен совет человека мудрого, которого я считаю своим наставником и другом.

После этого выяснилось, что сведениями о продаже товаров, которые могут пригодиться для приготовления пищи «японских чертей», уважаемый Ли все-таки располагает. И Кузьма отправился в эти неизвестные мне места с записочкой, чтобы не перепутал.

Пока слуга покупал сушеные водоросли и круглый рис в комплекте с копченым угрем, мы спокойно беседовали. Не в смысле поднятых тем, а без криков и прочего некультурного выражения эмоций.

Я сомневался. Великокняжеская задумка продолжала меня тревожить и травить мое существование. А если есть возможность поделиться с кем-то грузом на душе, так и вовсе легче становится. Лет через пятнадцать в Вене один еврейский доктор на этом просто головокружительную карьеру сделает, поэтому и выложил историю с сомнениями китайцу.

Он задумался. Блин, только бы без даосских притч и прочей туманности. Мне как-то не хочется искать глубинный смысл во всяких иносказаниях.

— Я, конечно, общался с князем. Примерно понимаю, чего от него ждать, — сказал, наконец, Ли. — Исход может быть любой. Но ты уже сам ответил на свой вопрос.

— Это как?

— За тобой стоит твое дело. Будь ты торговцем, то имел бы выбор. Потерял бы только деньги. А у тебя другое. Спроси у женщины, что она скажет. На князя его жена имеет большое влияние, я видел.

И все. Короче, делай, что должно, и пусть будет, что будет.

* * *

До Ильинского доехал во всей красе. Собственный экипаж, Жиган за извозчика, рядом ехал Кузьма. Я сидел, закутавшись в пыльник, смотрел на тучки, которые наползали сверху, и думал о смысле жизни. Заодно вспоминал выезды всем отделением на природу с шашлыками на День медика. Кстати, третье воскресенье июня в этом году неотмеченным осталось. Впустую прошло. Зато Кузьма, предназначенный для изображения суши-мастера, чисто выбритый и причесанный, сиял как новый пятак, придерживая корзину с ингредиентами. Накануне он напрактиковался до дрожи в руках c завертыванием обработанного уксусом и сахаром риса специальным ковриком, зато сегодня я был в нем уверен. Просил после всего выпить, чтобы залить чувство глубочайшего возмущения, вызванное напрасным переводом харчей, но я ему запретил больше сотки пить. Не хватало мне похмельного разгильдяя с собой притащить.

Остановился Жиган перед главными воротами в усадьбу. Забор, кстати, не очень высокий. С точки зрения безопасности — так, одно название. Никаких тебе пятиметровых крепостных сооружений, столь привычных глазу при перемещении по Рублевке или Новой Риге. На входе, понятное дело, караул. Чужие здесь не ходят. Но тоже далеко не блокпост. Короче, здешние террористы — одно название. При желании захват усадьбы можно осуществить весьма условными силами. Просто до такого еще никто не додумался.

Хитрован перекрестился на церковь, видневшуюся справа от ворот, крикнул открывать. Открыли. Заехали на круглый разворот перед главным входом. И… попали в пробку. Желающих выгрузить именитых москвичей было немало. Дождались своей очереди, вышли. Я озабоченно посмотрел на небо. Не будет ли дождя? Это все испортит.

Прибывшие на пикник постепенно втягивались в дом, слуги вытаскивали багаж, Кузьму, Жигана со всеми пожитками какой-то лакей увел в место, где вся прислуга должна обитать. Меня же отвели в небольшую комнатку на втором этаже главного дома, стоящего на берегу Москва-реки. С видом на парк, но я не в обиде. Вот если бы жить здесь, то просил бы, конечно, вид на воду. А так, один день перекантоваться… Но заселение в главный дом оценил. По пути следования в парке были видны всякие флигели на третьей линии, подходящие под прием гостей.

Ливрейный лакей немедля занялся моим внешним видом. Я даже облегчил ему задачу — разделся и

Оделся и вышел на улицу. И снова неподалеку нарисовался еще один ливрейный, дабы не заблудился и не попер куда не надо. Или на случай, вдруг чего пожелаю. А что, задействую-ка его в качестве экскурсовода, раз приставили. Приехал я, получается, слегка заранее.

— Покажи-ка, братец, мне, что здесь где.

— Извольте. — С вежливым полупоклоном слуга показал мне на двухэтажный дом с колоннами. — Это главное здание усадьбы. Государь Александр Александрович любил здесь бывать и приезжал сюда неоднократно. Тут была сделана одна из первых фотографий!

Это, наверное, я должен проникнуться и воодушевиться. Одно только и счастье, что нет традиции целовать царственные следы.

— А флигель у меня под окном? — Я попытался вывести экскурсию в более практичное русло.

— Это «Приют для приятелей». Здесь много зданий с оригинальными названиями. Извольте посмотреть направо. Вот этот павильон «Пойми меня», за ним почти сразу — «Миловид». А слева, чуть поодаль, еще павильон — «Не чуй горя». Желаете осмотреть поближе?

Я закашлялся. Специфические тут названия. Мы прошли вдоль дома, осмотрели павильоны, возле которых бродили… павлины! Хвосты красивые, но вот их крики…

Вернулись, а гости уже собрались на пикник. Господа и дамы, последние все как одна в белом и с зонтиками от солнца, прогуливаются и беседуют. Прямо как в фильме «Шоу Трумена»: вот только что никого не было, но стоит отвернуться, и массовка уже толкается локтями в борьбе за место перед камерой.

Ну и я присоединился, раскланиваясь на всякий случай со всеми встречными. Лица я всегда запоминал плохо, так что лишний раз сказать «здрас-с-с-сти» не помешает. А вот, кстати, и гостеприимные хозяева, спускаются с той самой веранды под ручку. Уже не в официальном, великий князь — во фраке, но без орденов, княгиня — в легком кремовом платье, в шляпке с широкими полями. Ясное дело, пошли приветствия, улыбки и прочие искренние выражения чувств. Но Сергей Александрович вдруг узрел скромную одинокую фигуру симпатичного молодого человека в стильном канотье и запросто позвал:

— Господин Баталов!

На меня тут же обратились взоры собравшихся. Ничего себе, мистер Икс нарисовался. Кто таков? Почему не знаем?

Я быстренько пробрался к веранде и поприветствовал хозяев поклоном:

— Ваши императорские высочества…

— Полноте, Евгений Александрович, — продолжил поднимать мою значимость Сергей Александрович и представил тем, кто меня еще не знает: — Господин Баталов возглавляет созданную им первую в России службу скорой помощи. Буквально на днях врачи вернули к жизни… семь? — Он повернулся ко мне, желая уточнить детали.

— Шесть, ваше императорское высочество.

— Шесть погибающих от утопления, да. Поприветствуем мужественного доктора, господа! — И первым обозначил аплодисменты. Но так, формально. Зато вот Елизавета захлопала от души. И улыбка! Больше не «Мона Лиза», с таким выражением лица, когда ничего не поймешь, а искренне, с душой.

Я быстро оглянулся. Да, тяжела ты, шапка Мономаха. Сколько завистников у меня появилось в одну минуту? Думаю, дофигища — правильное число. Впрочем, меня придворная жизнь интересует мало, а вот если бы каждый из собравшихся нам хотя бы по тысяче пожертвовал на скорую, я бы их зависть гораздо проще терпел.

Еще больше у меня завистников появилось, когда Сергей Александрович объявил, что отныне я не только друг семьи, но и будущий лейб-хирург. Так сказать, за большие заслуги, но какие конкретно, великий князь не конкретизировал, пусть публика сама догадается. Она и попыталась, сверля меня глазами.

— У меня кулинарный сюрприз, ваше императорское высочество, — громко сказал я, пытаясь переключить внимание. — Позвольте ознакомить?

— Интересно… Да, конечно, — дал разрешение великий князь.

Народ подтянулся ближе, я кинул быстрый взгляд… нет, не на княгиню. Хотя она того заслуживала. На небо. Погода вроде не собиралась подводить.

Чуть запыхавшись, прибежал Кузьма с корзиной наперевес. Достал перчатки, натянул их и начал раскладывать продукты на сервировочном столике.

Их высочества пошли приветствовать гостей, мне же осталось только ожидать, когда все будет готово для главного шоу. Наконец Кузьма все разложил, и я объявил:

— Минутку внимания, дамы и господа!

С десяток отдыхающих повернули головы. Впрочем, когда великокняжеская чета подошла поближе, зрителей стало существенно больше.

— Представляю на ваш суд японское блюдо под названием суси!

Что еще может развеселить публику, кроме показывания им указательного пальца? Правильно, какое-нибудь необычное слово, слегка похожее по звучанию на непристойность. И хорошо: веселье помогает впарить любой товар.

— Пока на ваших глазах готовится это блюдо, прошу отведать напиток под названием «Роял Фламбе». Разливай! — скомандовал я привлеченному для этого лакею.

Коктейль пошел на «ура». Ведерко быстро начало пустеть. К счастью, первая порция суси уже была готова. Короткий спич с показом палочек, которые накануне соорудили, за неимением бамбука, из осины. Впрочем, народ начал развлекаться, пытаясь научиться обращаться с необычными столовыми приборами. Все начали толпиться у столика, пытаясь разглядеть процедуру сворачивания риса ковриком, а у меня появилась возможность выскользнуть.

Со всей процедурой и Кузьма справится, а мне нужно воздуха! Что-то небо все-таки нахмурилось, появилась какая-то непонятная духота. Как бы не гроза собралась.

— Господин Баталов! — кто-то тихо произнес сзади мою фамилию.

Я обернулся. Княгиня. Собственной персоной. «Глаза лани» смотрят на меня просительно, Елизавета что-то хочет. Даже слегка покраснела. Мы, глядя под ноги, отошли от толпы прочь.

— Евгений Александрович, здесь есть лодочная станция. Не соизволите покатать меня по реке?

Глава 19

Уключины скрипят, надо бы смазать. Да и лодочные доски слегка рассохлись. Вот по чуть-чуть, по капельке, но вода просачивается. Зато выкрашен наш «корабль» просто отлично. Белый насыщенный цвет, голубая полоса по краю.

Тучи все больше вселяют беспокойство, я встревоженно поглядываю то в безмятежное лицо Лизы, то на небо. Как бы не пришлось срочно выгребать обратно к лодочной станции. Княгиня зачем-то раскрыла свой зонтик, вращает на плече — туда-сюда. Готовится к потопу? В голову лезет всякая чушь. Вот, например, интересно, а «Девятый вал» Айвазовский уже написал? Последний транш от Келера уже был почти на тридцать тысяч рублей. Большие деньги. Часть я вложил в ремонт двух купленных зданий под новые подстанции «Русского медика». Остаток просто валяется на счете и зарабатывает мне проценты. Весьма небольшие. Может, вложить в русскую живопись? Вон, всякие Морозовы и прочие Третьяковы протоптали дорожку к художникам. Да и на зарубежные картины тоже можно обратить внимание. Например, начать коллекционировать классику: Рафаэля, Тициана, да Винчи… Или

— О чем вы думаете, Евгений Александрович? — внезапно нарушила молчание княгиня.

— Вон о той тучке, — кивнул я в сторону неба. — Как бы нам не промокнуть. Да и ветерок подозрительный поднялся.

— Мы же рядом с берегом.

— А вы умеете плавать?

— Нет. — Лиза покраснела. — Мне запрещали купаться в речке.

— Это почему же? — удивился я.

— Когда мне исполнилось тринадцать, вся семья заболела дифтерией. — Княгиня резко закрыла зонтик. — Умерла моя сестра Мария. Потом — мать. Отец заключил морганатический брак с одной авантюристкой…

В лодке повисло тяжелое молчание. Я налег на весла. Гребу себе и гребу. Хочется княгине рассказать о себе и выговориться… Что же, послушаю.

— Нас с младшей сестрой отправили к бабушке, королеве Виктории. Там мы воспитывались очень строго. Об уроках плавания даже и мечтать не могли.

— Может, и к лучшему, — вставил я свои пять копеек. — Некоторые из них плохо заканчиваются.

Это я удачно повернул разговор. Елизавета тут же заинтересовалась спасением утопающих на Москва-реке, и почти четверть часа я солировал с рассказом о том, как мы реанимировали учеников итальянца, да как его чуть не разорвала толпа…

Княгиня слушала очень внимательно, задавала дельные вопросы. И тут на нас упала первая капля дождя. Елизавета снова открыла зонтик, а я тут же повернул к лодочной станции. Благо было рядом. Несколько мощных взмахов веслами, и мы уже у мостков. Накинуть веревку на столбик, завязать. Пока я крепил наш «корабль», сильный порыв ветра вывернул зонтик Елизаветы в обратную сторону, она ойкнула. Я подхватил княгиню под локоть и под усиливающимся дождем потащил к лодочному павильону. Который, на удивление, был пуст.

Дифтерия, дифтерия… А ведь эта болезнь антибиотиками практически не лечится. Нужна вакцина. А еще антитоксинная сыворотка, которую вводят больным сразу, как появляются симптомы болезни. А ведь фон Беринг уже изобрел противодифтерийный анатоксин, я читал. Случись эта трагедия сейчас, семью Елизаветы могли бы спасти. Ладно, не будем о грустном.

— Мы… мы совсем с вами намокли.

Княгиня вытерла лицо платком. Потом поколебавшись, прошлась обратной стороной и по моим щекам.

Это была крайне необычная, волнующая ситуация. Мы стоим рядом, белое платье Елизаветы так намокло, что виден корсет под ним и все изгибы фигуры. Дыхание наше участилось, темы для разговора куда-то все мигом испарились.

— Я… я впервые в таком… положении.

— Да и я тоже.

— Нам надо вызвать слуг.

— Сначала дождемся окончания дождя. Позвольте, я починю ваш зонт.

Ну вот, есть чем заняться.

* * *

Дожидаться ничего не пришлось. Мне уже кажется, что за великой княгиней наблюдение ведется круглосуточно. И пары минут не прошло, как с довольно-таки притворным оханьем прилетели две служанки, закутали Елизавету в плед и тайными тропами, чтобы никто не увидел намокшую под дождем аристократку, увели переодеваться.

И мне скучать не дали, тихим призраком явился ливрейный лакей и повел меня в близстоящий павильон. Как он там называется? «Не чуй горя», так написано над входом. Хорошее название. И компания здесь собралась — одни мужчины. Во главе с хозяином.

— Ну вот, а мы вас только вспоминали, — с улыбкой встретил меня Сергей Александрович. — Особенно этот чудный напиток. «Роял…» — Он задумался, вспоминая.

— «Фламбе», ваше императорское высочество, — поклонился я. — Но если вы позволите, я бы представил более… мужской напиток.

— Почему бы и нет? Что для этого понадобится?

Возле меня возник очередной лакей, готовый принести все, что я закажу.

— Высокие стаканы, лед, водка, лимонный сок, соль, молотый черный перец. Выжать томаты через ситечко, чтобы семечки не попали. Этой жидкости побольше. И нож.

— Да, главное, нож не забыть, — засмеялся великий князь, наклонился ко мне, прошептал: — Как прошло катание на лодке?

— На высшем уровне, — вздохнул я.

Княгиня мне и правда чем дальше, тем больше нравилась. Искренняя, натуральная аристократка. Такая не играет и не выдавливает из себя — живет настоящей княгиней.

Наверняка у них тут есть кто-то, владеющий телекинезом: заявленное мной на новый коктейль было доставлено почти мгновенно.

— Прошу внимания, господа! «Кровавая Мэри»! — голосом ринг-анонсера, объявляющего начало боксерского поединка, провозгласил я. — Берем лед и бросаем его в стакан!

Лед тут не кубиками, колотый, но не страшно, так тоже красиво.

— Соль, перец — по вкусу, — бросил в хайбол по щепотке. — Одну часть лимонного сока, — начал объяснять я лакею. А что, здесь человек пятнадцать, замучаюсь всем коктейли готовить, особенно если их не по одной порции надо будет. — Шесть частей томатного, — ничего не мерил, плюхнул на глазок. — И три части водки. Осторожно, по ножу, чтобы не смешались… Готово! Первую порцию — хозяину! — Под аплодисменты я передал стакан Сергею Александровичу.

— Вроде отравиться нечем, — сказал он. — Пробую, господа! Не поминайте лихом!

Все угодливо засмеялись.

— Пьете водку и запиваете томатным соком, ваше императорское высочество, — объяснил я.

— Ого, — сказал великий князь, почмокал губами. — А мне понравилось!

Ага, в стакане только лед бултыхается. Ну, сейчас начнется. Надо как-нибудь отсюда скрыться незаметно, если здоровье жалко. Печень, она хоть и восстанавливается, но цирроз лечится плохо.

* * *

Вот зарекался после посиделок в Ильинском не пить, но не выдержал. После пикника почти сразу попал на вечеринку коллег. Где тоже был алкоголь. И, конечно, традиционно начинается какой-то околонаучный базар, на котором какая-то нехорошая сущность меня так и подмывает сказать нечто умное, вот чтобы все поразились необыкновенной мудрости и перестали нести всякую чушь. И если поначалу с этим удается справляться, то как перешагиваю порог граммов в триста — понесло. Надо, как разбогатею, завести специального человека, чтобы меня в такие моменты быстро хватал, затыкал рот и уносил куда подальше. Желательно в место, где никто и ничего в медицине не понимает.

Заехал я к Ивану Михайловичу Сеченову. Как-никак, он состоит в правлении «Русского медика», надо отдать уважение, да и отчетик предоставить, хоть и формально. И что же? Встречает меня Мария Александровна, жена его, и проводит в столовую, где светило мировой физиологии употребляет спиртные напитки. Собутыльников двое: один лет шестидесяти, с седой бородой и умным, хотя и хитроватым взглядом. Тимирязевым оказался, Климентом Аркадьевичем. Этот по правую руку от Сеченова сидел. А по левую — тоже пожилой дяденька, экономист Чупров Александр Иванович. Все присутствующие — члены-корреспонденты и просто давние друзья.

Поначалу я попытался сбежать. Извините, мол, ребята, я в другой раз, не хочу мешать, у вас тут междусобойчик и всякое такое. Но

Кто из собутыльников в это время произнес слово «кровь» и в каком контексте, не помню. Наверное, даже Ли со своими чудодейственными методиками не смог бы выдавить из меня это, но что-то в мозгу сработало, и я начал последовательно клеймить тупость своих коллег, которые до сих пор не сообразили о такой довольно простой вещи, как переливание крови. Хотя все для этого имеется.

Голос разума в лице Сеченова призывал меня к порядку и академически точно перечислял попытки, начиная с Гарвея, открывшего кровообращение. Мол, ничего хорошего из этого не получилось.

— Так кровь, она не у всех одинаковая, — заявил я, пытаясь подцепить кусочек сыра на тарелке с закусками. — Надо, чтобы кто-то догадался поставить простой эксперимент. Из области физиологии, кстати. Вы, Иван Михайлович, можете поручить это каким-нибудь бездельникам у себя на кафедре.

Замечание это почему-то вызвало оживление.

— У Ивана Михайловича бездельники на кафедре не уживаются, — засмеялся Тимирязев.

— Ладно, пусть это сделают… — Я наконец-то догнал сыр и отправил его в рот, — трудяги. Надо просто отделить эритроциты от плазмы. Центрифугой, допустим. И красные кровяные тельца смешать с плазмой от других людей. Если есть агг… агг… короче, склеивание, группы крови разные. Если агглютинации нет, — повторная попытка произнести тяжелое слово удалась сразу, — то группа одинаковая. Потом трудолюбивые сотрудники сделают стандартные сыворотки для определения групповой принадлежности, напишут статьи, монографии, выступят с докладами нужное количество раз — и готово.

— Что именно? — спросил Чупров.

— Революция в медицине, Александр Иванович! Фурор! Торжество! Главное, проследить, чтобы на скрижалях истории фамилию правильно написали золотыми буквами.

— И все? — удивленно спросил Сеченов.

— Ну там непременно вылезет еще что-то, без этого никак. — Тут вилка предательски выскользнула из руки и полетела на пол. Остатками головного мозга я начал понимать, что меня далеко занесло. Пожалуй, даже слишком. — Вы извините, господа, — поднялся я, чуть не опрокинув стул, — кажется, я выпил лишнего.

* * *

Утром я чувствовал себя просто отвратительно. Наверное, под конец мне подсунули контрафакт. Вспомнилась песня, в которой автор желал закрыть глаза и слушать телевизор. Скорее всего, он имел очень богатый опыт по части похмелья. У меня говорящего ящика для идиотов нет, поэтому я со стоном открыл один глаз — исключительно, чтобы узреть, где находится стакан с животворящим рассолом. Кузьма не подвел — целебная жидкость ждала своего часа, а рядом с первопомощной посудой стоял кувшинчик. Вдруг покажется мало. Ну что же… Восстановим уровень электролитов.

Пара доз вроде слегка облегчила мое состояние. Я закрыл глаза и начал медитировать, следя за стремительным всасыванием жидкости в обезвоженный молочной кислотой и ацетальдегидом организм. Хорошо, но мало. Надо повторить через время. Кстати, почему никто не написал исследование про рассол? Золотое ведь дно! Но на этой мысли мозг, недовольный сверхвысокой нагрузкой, запротестовал головной болью. Точно, разбодяженный коньяк был.

— Барин, тут к вам Иван Михайлович. — Это Кузьма в спальню заглянул.

— Скажи, что я умер, — простонал я. — И уехал в Лондон. Позавчера.

— Евгений Александрович, доброе утро. — Сеченов отодвинул слугу и вошел, оскорбительно пышущий здоровьем и энергией. — Вставайте, нам пора!

— Куда? Сегодня никак…

— Так, что тут у нас? Рассольчик? Огуречный?

— Как можно, барин? — проворчал Кузьма. — Только капустный, никак иначе.

— Давайте еще стаканчик, и одевайтесь.

— Подайте, будьте добры… — показал я на стакан, залпом выпил жидкость и облегченно вздохнул. — Каюсь, болен… не могу…

Сеченов был непреклонен.

— Евгений Александрович, миленький, поехали!

— Зачем?

— Повторить опыт, который вчера описали. Надо обязательно проверить. Без вас никак нельзя. Ваша идея. И кто настаивал, чтобы без него ничего не делали?

— Да мало ли что я вчера спьяну наплел? Вы извините, что так получилось. Крайне виноват, не рассчитал… Сейчас уже не помню, что говорил…

— А вы знаете, что Мария Александровна — врач? Доктор медицины?

— Как?

— И до запрета женщинам практиковать была очень успешным офтальмологом. Она записала все, что вы говорили. Поехали.

— У меня работа…

— Господин Моровский сообщил мне, что они смогут поработать и в ваше отсутствие.

— Я его убью.

— Но сначала поедете со мной.

* * *

Через полчаса я трясся в пролетке рядом с Иваном Михайловичем. Голова вроде прояснилась, слабость только оставалась. Ситуация анекдотическая, конечно: Сеченов уговаривает меня поехать с ним и поставить опыт по доказательству существования групп крови. Рассказать кому — не поверят ведь.

Пока доехали, и вовсе почти пришел в норму. Легкая астенизация и сухость во рту жить мешали не сильно. Хотя первым делом, зайдя в лабораторию на кафедре физиологии, я потребовал самую большую из имеющихся кружек чаю.

Собрали восемь физиологов. И мы с Сеченовым до полного десятка дополнили. Решили взять по двадцать миллилитров, разделить в центрифуге, а потом приступить к проверке теории. И тут появилась неожиданная трудность. Лаборант решил брать кровь нестерильной иглой!

— Стоять! — закричал я. — Иван Михайлович, что они у вас творят? Про асептику и антисептику не слышали? У нас за такие фокусы любого сотрудника так оштрафуют, что потом год бесплатно работать будет.

Нашлись и стерильные шприцы, и спирт. Просветил ученых, получается. Взяли кровь, разлили по пробиркам, сунули в центрифугу.

— Интересно, для длительного хранения, чтобы предотвратить сворачивание, какие-то консерванты нужны… — начал вслух рассуждать Сеченов, наблюдая за процессом отделения плазмы крови от всего остального.

— А что, цитратом не пользуетесь? — ляпнул я. И только потом подумал, что, наверное, нет, ведь и нужды в консервации крови до сегодня ни у кого не возникало.

— Каким? — оживился Иван Михайлович. — Не читал об этом.

— Натрия. У нас в лаборатории случайно выявили, — я начал сочинять сказку на ходу. — Но насчет концентрации раствора не скажу, не определяли.

Ого, да за мной уже ходит какой-то хлопчик и все записывает. Надеюсь, ничего не перепутает, как было в романе, написанном одним врачом.

— Готово, — сказал местный начальник пробирок.

Через пять минут меня обозвали пророком и гением. Опыт удался. Тут же начали подводить теоретическую основу под выявленные три группы. Догадка, в принципе, лежала на поверхности, а сотрудники у Сеченова не глупые. Сейчас быстренько начнут статейки писать один вперед другого. Я с чувством глубокого

— Четыре, не три.

— Что? — повернулся ко мне приземистый и мордатенький молодой человек лет тридцати с чеховской бородкой и в пенсне. В отличие от писателя, ему эти детали солидности не придавали, а делали похожим на комнатную собачку после неудачного груминга.

— Групп, говорю, на одну больше.

— Это почему? — спросил тот же физиолог, при этом почему-то глядя на Сеченова.

— Потому что головой надо думать. Вот вы выявили фактор склеивания один и два. В одной крови — только первый, в другой — второй. И есть еще, где и первый, и второй. А где у вас, господа научные работники, та группа, в которой нет ни первого, ни второго?

И зачем я это завел? Да они сами бы обнаружили, не сейчас, так через пару лет. А теперь еще и гениальным физиологом обзовут. А мне ведь только и надо, чтобы сыворотки для определения групп сделали, а уж гемотрансфузией и без них займусь. И станцию переливания сделаю, только не мешайте.

Глава 20

«МОСКВА („Вѣдомости“), 30-го iюня. Пожарный велосипедъ.

Городская пожарная команда въ Москве, по иницiативѣ своего брандъ-маiора г. Шувалова, ввела у себя новинку, которая, по единодушному мнению знатоковъ пожарнаго дѣла, имѣетъ большую будущность. Это четырехколесный велосипедъ, приспособленный для трехъ человѣкъ. Построенъ новый пожарный велосипедъ фирмой „Юрiй Дреслеръ и К°“.

Длина пожарнаго велосипеда равна четыремъ аршинамъ, а ширина — двумъ. Вѣситъ онъ вмѣстѣ съ пожарными принадлежностями десять пудовъ.

Сзади велосипеда устроенъ большой ящикъ, в которомъ лежитъ насосъ длиною въ тридцать саженей, багры и топорики.

Всѣ трое пожарныхъ, работая вмѣстѣ ногами, могут придать пожарному велосипеду скорость въ 33 версты въ часъ.

Большую пользу оказываетъ велосипедъ при горѣнiи сажи и вообще при мелкихъ пожарахъ, когда необходима немедленная пожарная помощь».

Эту заметку в утренних «Ведомостях» я даже вырезал и сложил себе в папочку. Если можно пожарным, то почему нельзя скоропомощникам? Очень даже можно. Правда, только летом. Потому начинается полгода зимы и все, тушите свет. Для начала, пожалуй, куплю себе такой велосипед. И предложу со мной прокатиться Вике. Девушка как будто что-то почуяла — ходила, заглядывала в глаза, которые у меня очень-очень честные. Специально тренировал. Но обижать Талль не хотелось — поэтому да, велосипедная прогулка по центру Москвы с задачей фраппировать всех, кого только можно.

Во дворе раздался удар колокола. Это так Ли Хуань сигнализировал всем о начале тренировки, на которую ходил не только я, но и, к моему удивлению, еще пара врачей, включая Винокурова-старшего. Число учеников китайца все росло и росло, к преподаванию подключилась внучка Ли — Синцзюань. Она отвечала за стойки, растяжку, работу с мешками, ставила удары и даже помогала убирать каретный сарай после тренировок. Я настоял на том, чтобы платить ей за уроки — сам китаец брать деньги отказался. Впрочем, Сергей Александрович продолжал вызывать Ли на массаж и платил, как я слышал, очень щедро. Не скупился.

Сегодня у нас был день спаррингов, и меня поставили в пару к Лэй Чану. Это уже был привычный противник, которого я хорошо изучил. Статичные стойки, высокие, сильные удары. Лэй был поклонником стиля Орла и любил тычковые выпады. Не дай бог, такой попадет по нервному узлу — мигом скрутит от боли. Я отвечал рубящими ударами, периодически подлавливал соперника на вертушках «хвостом дракона».

В перерыве между спаррингами разговорился с Винокуровым. Тот пока только начал ходить на первые занятия, изучал самые простые стойки, связки и прочее добро, вроде бы скучное, но без которого никак.

— Читал на афише, что в Москве открыли курсы по французской борьбе. — Александр вытер пот со лба полотенцем. — Совсем недавно заинтересовался бы. Но тут, конечно, экзотика!

— Трудно? — поинтересовался я, сочувственно похлопывая по плечу.

— Очень! Особенно болят ноги. А ведь мне на вызовы, по этажам…

— Я начинал заниматься, когда травму спины еще не до конца залечил. И вот что вам скажу, Александр: ушу мне очень сильно помогло. Появились мышцы на спине, связочный аппарат укрепился. Сейчас просто летаю!

— Что ж… Верю вашему опыту. Потерплю. Слышал, что в цирке проводятся схватки между борцами и публикой. Со ставками. Ежели поупражняться подольше у Ли Хуаня, можно большие деньги заработать.

Я засмеялся:

— Вы сначала правила уточните. Может так оказаться, что удары запрещены, а разрешена только борьба в стойке и партере.

— Точно. — Винокуров сник.

И я решил его подбодрить:

— Кстати, готовьтесь принимать подстанцию в Рогожской слободе. Там заканчивается ремонт, Чириков уже закупает экипажи и лошадей.

— Как же так? Я совсем недавно в «Русском медике»! Есть врачи куда опытнее меня. Тот же господин Моровский.

— Подстанций будет шесть, — пожал я плечами. — Почти всем вам придется возглавить отделения и филиалы. Я предупреждал вас при приеме на работу. Может, некоторым даже в столице.

— Переезжать в Питер?

— А на оклад в пятьсот рублей?

— Неужели так много?

— Московская Дума выделяет средства на следующий год, — я тяжело вздохнул.

Ибо знал, что ни черта она пока не выделяет. Надо опять ехать, встречаться с Назаренко и прочими чиновниками из медицинского комитета Думы и МВД. Все перетягивают канат, отпихивают от себя поручение великого князя включить службу скорой помощи в бюджет города. Как раз по поговорке: «псари» меня не жалуют ни грамма.

* * *

В дверь заглянул Должиков.

— Евгений Александрович, жалобщик, буйный.

— Что ты там шепчешься? А ну пусти! — Секретаря отодвинул в сторону дюжий господин, по виду купец не из бедных.

И сделал он это легко, будто штору на окне поправил, хотя Должиков совсем не худосочен, килограммов девяносто есть.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — включил я самую сладкую из своих улыбок. Ошибочно, как оказалось.

— Что ты щеришься, сучий потрох?! Я вашу богадельню враз разнесу! Твари!

Я встал, хрустнул пальцами. Этого колобка я уделаю на раз-два-три. Но лучше поступить хитрее.

— Пойдемте.

— Куда? — опешил жалобщик.

— Наказывать виновных, куда же еще? Кого именно? — делано удивился я. — Расстреляем, и все.

— Да, точно! Убью гада!

— Фамилия его как? Сами понимаете, надо жалованье отменить, бумаги оформить. Все как полагается. По-другому никак.

Ну вот, удивился. Уже хорошо. Можно начинать работать. Гуру нейролингвистического программирования учат, что чем быстрее и дальше сдвинешь собеседника из привычной колеи, тем проще внушить необходимое.

— Фамилие… не помню… — задумался жалобщик.

— А случилось что?

— Так приехали, дочерь, значит, задыхаться начала. Ентот говорит, обсмотреть надо. Я вышел, невдобно ж. Жена осталась. А потом и

Тут я малость прифигел, но сумел сохранить покер-фейс.

— А дальше?

— Степанида Саввична моя от такого дух чуть не испустила, а я хотел было сразу этого… так при нем хрен здоровый, не пустил. Фельшор. А я к вам, порядок надо навести!

Ну, примерно понятно. Если фельдшер такой, что этого мордоворота отогнал, то вариант один — Урхо Пеккала. Чухонец был принят на работу недели две назад, и все это время его обхаживал Жиган — на кулачках померяться. А как же, два метра сплошных мышц и кулаки, как моя голова. Но парень решил посвятить себя медицине и мечтал только об одном — накопить денег и выучиться на врача.

Я заглянул к диспетчерам.

— Пеккала с кем из докторов сегодня?

— Горбунов, вторая бригада.

— Они на станции?

— Нет, на вызове… Ой, вот во двор заезжают. Я сейчас…

— Я сам.

В спорных ситуациях надо знать обе версии истории. Особенно если это касается подчиненных, потому что я своих защищать буду в любом случае, даже если они кругом неправы. После я сам накажу, но своей властью, а чужим нечего и пытаться. Мне этот купчина сто лет не нужен, и рассказ его малоинформативный. Какая такая нужда заставила доктора на глазах у кучи свидетелей чуть ли не насиловать пациентку? У Горбунова жена и трое детей, ему тридцать пять лет. Он за время работы видел огромное количество дам различной степени раздетости, так что молочные железы купеческой дочери вряд ли могли его привлечь. Да и рассматривать пациентку как сексуальный объект? Это по меньшей мере непрофессионально.

Из кареты выпрыгнул Пеккала, чуть не столкнувшись со мной.

— Стой, раз-два, — скомандовал я. — Доктор где?

— Здесь я, Евгений Александрович, — донесся стон из кареты. — Встать не могу…

— Что случилось, Михаил Александрович?

Я залез внутрь экипажа. Горбунов лежал на боку, поджав колени к животу.

— Ишиас… проклятый… Прямо на вызове скрутило… Так неудобно, упал на пациентку, пришлось вот так на карачках дослушивать. А там пневмония крупозная, отвезли в Екатерининскую больницу… Родственники еще… конфликтные… Объяснить не получилось… Ох, подвел я вас, Евгений Александрович… Простите, ради бога… Я сейчас… Полежу, очухаюсь, доработаю потом… Как же, бригада без доктора…

Ну вот, пошевелиться не может, а туда же — полежу немного, доработаю. Да ему медаль надо дать, что вопреки собственному нездоровью работу не бросил, вызов обслужил.

— Урхо, зови Жигана, отнесите доктора домой. Найдите потом Федора Ильича, пусть зайдет ко мне, я расскажу, как сделать щит из досок. Скажи диспетчерам: если вызов будет, меня пусть зовут. Не стойте, работайте!

Я вернулся к купцу, который бегал по приемной, подобно зверю в клетке. И хорошо, адреналин быстрее сгорит.

— Нашли охальника? — налетел он на меня.

— Дочь ваша в Екатерининской больнице с воспалением легких. Наши медики ее туда доставили, — огорошил я его.

— Ой, Господи, — перекрестился купчина на образ святого Пантелеймона.

— А у доктора в спину вступило, разогнуться не мог, упал. Вон, привезли, ходить не может, — кивнул я на окно. — Просит прощения, что упал на вашу дочь.

— А я… грешным делом… Прости, господи… — Жалобщик снова осенил себя крестным знамением, поклонился иконе. — Прошу прощения, господин врач. Поеду я к доченьке моей.

И только когда он убежал, я сел на стул и начал дико ржать, представляя, как Горбунов лежит на больной, а Пеккала держит разгневанного отца семейства.

* * *

Попытки сделать подобие мешка Амбу у меня были. Аж одна штука. Вроде все просто: что-то, выполняющее роль меха, трубка и сменная маска. Получилось дичайшее убожество, которое быстро, почти мгновенно, вышло из строя, да к тому же было крайне неудобным в использовании. Наверное, я техзадание немного не так поставил. Или исполнитель был не на высоте.

А мне ведь не «амбушка» нужна, которая годится исключительно для скоропомощных дел, а аппарат для искусственной вентиляции легких. Даже если он будет не электрическим, а приводиться в действие мальчиком, гоняющим по кругу ишака, это какая же польза получится, если у нас будет нечто, дышащее за пациента с заданной частотой и объемом!

Да что ИВЛ, если в природе нет даже грелок! Простых резиновых мешков с завинчивающейся пробкой, в которые можно заливать горячую воду или замораживать ее. Нету! Выяснил я это совершенно случайно, когда дал указание положить грелку со льдом на живот послеоперационному больному. Начались какие-то непонятные движения с бутылками и прочим барахлом. Спросил. Отвечают: не ведаем, барин, о чем вы. Позвал Чирикова, который уже ориентируется в ассортименте медицинских изделий лучше всех в Москве. И Федор Ильич не знает, о чем я спрашиваю. И даже заявляет, что никогда о таком не слышал.

И тут я понял: вот это шанс. Грелка — не таблетка, она в каждом доме должна быть, потому что удобно и практично. А про больницы всякие и говорить нечего. Десятки и сотни, в зависимости от количества коек. Даже рубль с одного изделия… Это будет… Сумасшедшие деньги! И я за них найму сотню микробиологов, посажу их, как обезьян в анекдоте про пишущие машинки и роман «Война и мир», и пусть трудятся, ищут нужную плесень денно и нощно, без выходных и праздников. Картина маслом, как говорил персонаж одного фильма: грелки продаются, лаборанты с чашками Петри бегают между термостатами… Красота! На сдачу какие-нибудь механики сооружают аппарат ИВЛ. А Федор Ильич Чириков руководит установкой аквариума для акул с осьминогами, я же, помню, мечтал о таком.

Я чуть не бегом побежал в приемную. Даже Должикова удивил, по-моему, потому как до этого я был солидарен с теми, кто говорит, что генералу бегать невместно: в мирное время смешно, а в военное может вызвать панику.

— Егор Андреевич, немедленно позвоните Якову Ивановичу Маргарову, поверенному по оформлению привилегий. Я вам давал его номер. Этот пусть едет, как только сможет. После свяжитесь с Романом Романовичем Келером. С ним встречу назначьте… допустим, на завтра. Но тоже не очень откладывайте. Понятно?

— Будет сделано, Евгений Александрович.

Минут через десять секретарь доложил о назначенных встречах. Поверенный мчится на всех парах, Келер завтра готов в удобное для меня время. Вот что с людьми предчувствие солидной прибыли делает! Любую встречу согласен подвинуть, лишь бы денежки не убежали. Очень скоро Роман Романович, не без моей помощи, станет самым успешным аптекарем Москвы. Миллионщиком. Или уже стал. Думаю, идею с грелкой он будет

Я уже начал прикидывать, какой остров у короля Греции выторговать под стоянку моей яхты, как в жизнь ворвался телефон. Хорошее изобретение, но иногда уже бесить начинает.

— Здравствуйте, Евгений Александрович! — Голос Боброва я узнал, несмотря на звуковой фон из треска и шума.

— И вам не хворать, Александр Алексеевич.

Интересно, что заставило Боброва звонить по телефону? Прибор он не очень любит, почитая за неизбежное зло. Общаемся мы и так часто — живет он рядом, в Борисоглебском переулке, и время от времени заходит просто так, без предварительной договоренности.

— Приглашаю вас завтра к нам на кафедру. Время — два пополудни. Официально. Форма одежды — парадная. Отказ не приемлется. Прошу не опаздывать.

О как! Неожиданно. Неужели что-то хорошее? Ну, плохое вряд ли. Иначе Александр Алексеевич предупредил бы. Но фантазия сейчас работала только в сторону грелок, и придумывать, что там на университетской кафедре ждет, даже не стал. Приеду — узнаю.

* * *

Бобров встретил меня у крыльца. Поздоровался, осмотрел с ног до головы, признал форму одежды подходящей. И провел тайными тропами к себе в кабинет.

— Ждите здесь, скоро за вами приду.

— А что хоть будет? — поинтересовался я.

— Сейчас узнаете, — таинственно улыбнулся он и ушел.

От нечего делать начал листать немецкий медицинский журнал, лежавший открытым на столе у Боброва. Ого, статья об операции на сердце. Автор Herr Vaclav Morovsky, Oberarzt am Krankenhaus der Russischen Medizinischen Gesellschaft, Moskau. Странно, мне не прислали еще. Зато в статье славословия великому хирургу, который непосредственно у операционного стола разработал и блестяще провел первую в мире… Да, я такой. Могу. Обращайтесь.

Тихо скрипнула дверь, вошел Бобров.

— Надо у вас этого Моровского переманить. Будет и про меня писать такие статьи. Еще и иллюстрации какие замечательные! Ну, пора, Евгений Александрович. Прошу за мной.

Отвел он меня не куда-нибудь, а в лекционный зал. Студиозусы были, но на галерке. А в первых рядах… Все руководство Московского университета, наверное. По крайней мере, ректор Некрасов, похожий на старичка-боровичка из старинных советских фильмов-сказок, присутствовал. И декан медфака Нейдинг демонстрировал суровый лик судебного медика с тридцатилетним стажем. Иных я не знал. Кроме знакомцев и приятелей: Дьяконова, Филатова и Россолимо. Хотя и Иван Михайлович здесь же, приветливо улыбается. Надо будет узнать, что там его гаврики делают с группами крови.

Ректор, узрев меня, брошенного Бобровым у входа, взгромоздился за кафедру.

— Господа, не будем долго тянуть. Все мы собрались здесь по очень приятному поводу. Императорский Московский университет, ректором которого я являюсь, поздравляет господина Баталова Евгения Александровича с присвоением звания экстраординарного профессора хирургической госпитальной клиники. Это сделано в честь признания выдающихся достижений на медицинском поприще. Поприветствуем нашего коллегу!

Раздался гром аплодисментов.

Глава 21

Обалдеть и не встать! Я поднялся на трибуну к ректору, пожал руку. И еще одну. И еще. Коллеги тоже вылезли из-за парт первого ряда, начали поздравлять. Аплодисменты все не стихали и не стихали. Секунд десять, наверное. После Боброва, подняв руки и призвав к тишине, на трибуну вышел Россолимо и выдал такую комплиментарную речь, что патока полилась изо всех щелей. Вспомнил мне всё. Зеленку, стрептоцид, суп Моро, схему реанимационных мероприятий, скорую… Мне даже захотелось проверить, не появилось ли у меня свечение вокруг головы, а то мало ли что…

— А операции! — Он потряс несколькими журналами, которые принес с собой. — Новый метод резекции кишечника, операция на сердце. Кто может из вас похвастать, что работал с миокардом? Четыре полноценные научные публикации в ведущих медицинских журналах. Всего за полгода. «Ланцет»! «Дойчес Эрцтеблатт»! Это, господа, уже европейский уровень!

После таких восторженных аттестаций меня попросили сказать речь.

— Вы, батенька, теперь самый молодой экстраординарный профессор в истории университета, — пробасил ректор. — Каково вам?

Очень я хотел сказать пару ласковых «Некрасовым». Как выкинули меня с кафедры, как отчисляли студентов (взять того же Винокурова-младшего)… Но придется говорить приятные банальности.

— Хочу выразить благодарность всем медицинским работникам за их труд и преданность профессии. Наша работа — это не только спасение жизней, но и помощь людям в сохранении здоровья. Необходимо всегда помнить об этом. — Я посмотрел на столпившуюся вузовскую профессуру. — Особую признательность хочу выразить руководителям нашей альма-матер. Благодаря вам мы можем обмениваться опытом и знаниями, узнавать о новых технологиях и методах лечения. Именно в университете начался мой научный путь под руководством профессора Талля.

Народ оживился, даже раздался выкрик с галерки:

— А что там с его архивом? Какую панацею нам дальше ждать?

— Боюсь, вы немного переоцениваете значение архива, там указаны, так сказать, магистральные направления, но «крутить колеса» приходится нам в «Русском медике». Если не верите, можете заглянуть в клиническую лабораторию. Там как раз именно сейчас идут сложные исследования лекарства, которое, надеюсь, будет эффективно действовать против подавляющего большинства существующих бактерий. Но эти опыты, увы, пока нельзя назвать успешными.

Надо себе потолще слой соломки подстелить. На случай открытия пенициллина. Не архивом Талля единым, так сказать…

Я почесал затылок. Ладно, речь произнес, надо проставиться теперь. Не будет фуршета — не поймут. Ресторан какой-нибудь? «Славянский базар»? «Яр» или «Стрельна» с цыганами? Приглашения всем присутствующим пришлю, это само собой. Потом подумаю. Все равно не сегодня, такие вещи надо готовить загодя.

* * *

Сложилось впечатление, что о моем назначении знали все, кроме меня. На станции собрался самый натуральный несанкционированный митинг. С возложением цветов и раздачей алкогольных напитков. Я такую фигню на работе не приветствую, потому что очень быстро теряется контроль. Смотришь — и уже любое мало-мальски значимое событие превращается в гулянку с песняком. Вот вы только дернули по соточке, не успел отвернуться, а уже откуда-то появляется гармонист, а бухгалтерия всем составом отплясывает «Барыню» на столе. Со всем сопутствующим панибратством и падением начальственного авторитета. И потом начинается: «Саныч, мне до получки червонец одолжи…». А червонцы нынче золотые пошли — в стране идет денежная реформа, так и разориться можно.

Но сегодня — ладно. Потерплю немного. Насчет самого молодого профессора, это Некрасов, наверное, загнул. Должны быть в истории универа персоны и помоложе. Могли бы, конечно, дать звание почетного доктора. Не путать с почетным профессором, которого присваивают после четверти века службы в качестве намека, что пора бы и мемуары начинать писать. А вот доктор — самое оно, вообще ни к чему не обязывает. Но за экстраординарным профессором стоят еще и две тысячи

Подошел с поздравлениями Моровский, начал рассказывать, как благосклонно к нему отнеслась судьба, дав возможность работать рядом со мной. И прочие приятные уху, но совершенно бесполезные любезности. Осторожно намекнул, что мое «профессорство» одобрено на самом «верху». И даже пролоббировано.

— Вацлав Адамович, сегодня видел у Боброва вашу статью об операции на сердце… — Вопрос моих «долгов» мне был неприятен, и я решил поменять тему.

— Да, вы сами визировали текст перед отправкой…

— Помню, было. Но почему у нас нет этого журнала?

— Как это нет? — удивился поляк. — Получен неделю назад, подшит, папка в вашем кабинете. Я вам докладывал… В клиническую библиотеку копия также куплена. Уже расписана на две недели вперед.

— Заработался совсем. Спасибо, Вацлав Адамович.

Ну все, пора пить пирацетам, память улучшать. Хотя его нет, наверное. Ну тогда ехать отдыхать от этого бесконечного дурдома. Теперь я смутно припоминаю, что Моровский мне и журнал показывал, и даже папку с публикациями, которые он аккуратно подшивает, вспомнил.

Наступил момент обязательного фотографирования для летописи «Русского медика». Виктория Августовна, наш штатный фотограф, с новеньким аппаратом наперевес дала сигнал. Выстраивает вокруг виновника торжества слегка поддатый народ по одному ей известному алгоритму, перегоняя участников с места на место. Стоп, не понял, а что это за ассистент появился? Я такого на работу не принимал. У меня пиар-служба состоит из одной девицы Талль на ноль целых одну десятую ставки.

— Кто это? — поинтересовался я, когда Вика вдруг заняла свое место в строю. Рядом со мной, естественно.

— Так приезжал вместе с Гиляровским, фотограф, Матвей.

Точно, та же прическа в стиле «мне парик не нужен»: волосы висят по плечам, усики подкручены… Творческая личность, короче. Но не господин Какеготам, не Матвей Батькович, а просто по имени? Червячок подозрительности и ревности грызнул мое сознание. Так, на мгновение буквально. А дальше пришлось держать улыбку и пытаться не сдвинуться с места: скорость переноса действительности на фотопластинку все еще далека от желаемой.

Кстати, господин Матвей прибыл к нам не просто так. Его притащил в качестве сопровождающего сам дядя Гиляй. Решил домучить меня расспросами. Шутка, конечно. Беседовать с Гиляровским — одно удовольствие. Глыба, а не человек. И лишнее упоминание в прессе нам не помешает. Больше вызовов — шире денежный поток. Как-то так. И я старательно улыбался в объектив и без устали пытался объяснить, чем мы здесь занимаемся, таким образом, чтобы понятно было всем без исключения.

Кстати, о моем неожиданном профессорстве Владимир Алексеевич не знал. По крайней мере удивился очень натурально. И поздравлял искренне.

Короче, убил я на это дело больше часа. Вышел провожать гостей и выявил, что праздник уже перетек в конференц-зал, откуда доносились здравицы в честь отсутствующего виновника торжества. Мы с журналистом тоже пили коньяк. Исключительно для улучшения коммуникации. По крайней мере, внедрять новые медицинские технологии я не пытался.

А вот и Чириков в отрыве от коллектива ждет ценных указаний.

— Очень хорошо, Федор Ильич, что я вас встретил. Не пришлось искать. Разгоняйте этот вертеп. Нечего разлагать работающую смену. Пять минут — и вокруг тишина и сплошь рабочая атмосфера.

— Сейчас сделаю.

* * *

Специалист по оформлению привилегий Яков Маргаров отработал каждую затраченную на него копейку. Бумаги подготовил быстро и вроде как без ошибок. Формулировку придумал универсальную: «сосуд любой формы, изготавливаемый из гибкого материала, с герметично закрывающей его крышкой». Короче, чтобы ни одна зараза не смогла повторить, не заплатив. Рассказал об искусстве формулировок. Вон, на швейную машинку — любая хрень с иглой, у которой ушко внизу. И все. Работает.

Оказалось, что прототип грелки все же имелся. Британцы лет двадцать назад использовали какую-то бутылку для горячей воды из индийской резины. Что это такое, армянин не знал. Главное, что патента на это дело никто не догадался получить. И «Русский медик» — самый первый в очереди. И единственный. Ну и все, раз заявка есть, можно и аптекаря окучивать.

Роман Романович встречал меня по высшему разряду. Наверняка у порога ждал с той самой секунды, как я по телефону ему сказал, что выезжаю. Ковровой дорожки только не хватало. Не успели мы в кабинет зайти, как уже на стол начали выставлять всякие вкусняшки, появился кофейник, из которого благоухало сбивающим с ног ароматом свежесваренного кофе. Ждал. Надеется. Что же, постараюсь не разочаровать. Деловые партнеры мы или так, покурить вышли?

— Вот, Евгений Александрович, кофеек, как вы любите, — предложил он сразу.

— Не откажусь.

И мы испили кофею, не заводя никаких деловых разговоров. Погоду обсудили, про измерение артериального давления он любопытный случай рассказал — когда начали просить специальную манжету для коня. И только легкая неусидчивость, будто у Келера появился синдром беспокойных ног, выдавала нетерпение моего визави.

— Не будем терять время, — сказал я, отставляя чашку из тончайшего фарфора.

— Да, — ответил Келер, пытаясь заглушить этим вздох облегчения.

— Вот, извольте. — Я вытащил из портфеля эскизное изображение грелки. — Изготавливается из резины, можно разной формы. Наливаем горячую воду или, наоборот, лед насыпаем. Крышку завинчиваем плотно для герметичности. Все.

— Прекрасно, Евгений Александрович! Как всегда, у вас — гениально, не побоюсь этого слова! Я… со своей стороны… заказ сейчас разместим…

В глазах у него явно мелькали числа, все увеличивающиеся: аптекарь начал прикидывать на ходу затраты на интенсивную рекламную кампанию, себестоимость, доставку, объем неснижаемых складских остатков и еще что-то узкоспециальное.

— Ваш вердикт? — решил я прервать сеанс прикладной арифметики.

— Заказ размещу сегодня же. Десять тысяч штук для начала. Неделя, от силы полторы — на изготовление. Цену… потом калькуляцию проведем, Евгений Александрович… После подсчета затрат…

Очнулся, торгаш проклятый. Сейчас начнет плакать, какой он бедный и несчастный. Пришлось опередить.

— Два пятиалтынных с изделия, господин Келер. Сами понимаете, на меньшее с таким товаром…

— По рукам, Евгений Александрович, спорить не буду!

Быстро он согласился, засранец. Надо было больше требовать. Ничего, он мне «амбушек» за бесплатно наделает. Бонусом. Никуда не денется.

* * *

Новые подстанции открывали с разницей в один день. С оркестром и ленточкой, серебряными ножницами и девочками, вручающими цветы всяким чиновникам из официальных кабинетов, что решили примазаться. Пришлось пригласить, потому что дело с Думой и медицинским комитетом оной сдвинулось, наконец, с мертвой точки. Видать, псарям дали августейшего околоцарского пинка под зад. И не только в бюджет на следующий, девяносто шестой год попали, но и было выделено специальное финансирование на текущий. Отдельной статьей. Знатоки

Сейчас я тону в бумагах: скорую помощь надо отделять от «Русского медика», передавать на баланс материальные ценности, переоформлять документы и прочее. Занятия эти явно придуманы врагом рода человеческого, от чиновной трескотни заведомо воняет серой. Думаю, надо носить с собой бутылочку со святой водой и втихаря обрызгивать этих гадов. Чует мое сердце: будут дымить и корчиться.

Единственное, что скрасило весь этот официоз, визит Лизы на новую подстанцию в Рогожской слободе. Ее мы открывали с колес, всего с одним экипажем и двумя бригадами. Так сказать, на вырост. И тут вдруг кортеж, без предупреждения. Да еще вместе с репортерами.

Все прошло по майскому сценарию: представление княгине врачей, запись в памятной книге. Чириков и тут не подвел, сунул новому главному врачу подстанции Моровскому увесистый том, а тот уже передал княгине. Репортеры ослепили вспышками, Лиза тайком мне улыбнулась.

После официальной части, княгиня попросила сопроводить ее на прогулку:

— Хочу увидеть храм Рождества. — Елизавета Федоровна опустила вуалетку на белой шляпке, я невольно заглянул в вырез декольте платья, затянутого тонкой кисеей. Открытые руки, пышные оборки на плечах… И шикарное многослойное ожерелье из жемчуга вокруг точеной шейки. Все очень прилично, элегантно, в церковь не могут не пустить!

Я тайком кивнул Жигану, тот убежал вперед, а мы медленным шагом пошли в сторону Рогожского кладбища.

— Уместно ли посещать великой княгине раскольническую церковь? — тихо поинтересовался я.

— Алтари опечатаны, — пожала плечами Лиза. — Морозов и Рябушинский готовы сделать крупные пожертвования городу, если будут даны послабления старообрядцам. Сергей Александрович посчитал, что мой визит в храм может быть первым шагом в деле примирения власти и архиепископа Савватия. Возможно, его даже пригласят на коронацию.

— Это вызовет гнев православной церкви.

— У города образовался большой дефицит средств, — тихо произнесла княгиня. — Больше ста тысяч рублей. А Зимний дворец пока никаких ассигнований не делает, бюджет коронации так до сих пор и не определен.

То есть Николая еще не помазали, а Москва уже кругом должна. Отлично Питер устроился. А потом еще говорят, что Первопрестольная пьет все соки из страны.

Мы подошли к церкви, тут уже маячил Жиган и высокий седой священник в черном.

— Протопоп Никодим, — назвался батюшка, провел старческой рукой по длинной окладистой бороде.

Я представил княгиню, потом сообщил, кто я и зачем мы тут.

— Что же… Смотрите, можете и свечку поставить, ваше высочество, — пожал плечами Никодим.

Перед нами открылись двери церкви, мы вошли в храм. Тут было темно, только возле нескольких образов горели лампадки. Алтарь и правда был опечатан, в воздухе чувствовался запах ладана. Может, они тут как-то тайком служат?

Эту мысль я и озвучил Лизе.

— Полиция бы сразу доложила, — покачала головой княгиня, подошла к одной из икон. — Смотрите, Евгений Александрович! Какая тут древняя роспись! Говорят, в двенадцатом году храм разграбили французы и на иконах есть следы сабельных ударов.

Мы обошли всю церковь, но следов лягушатников так и не нашли. Наверное, испорченные иконы были убраны.

Уже в приделе состоялось объяснение. Елизавета сообщила мне, что в первую неделю августа планируется поездка всей великокняжеской семьи на воды в Пятигорск. И если бы я мог составить компанию…

— Сергей Александрович тоже едет? — удивился я.

— Нет, — покачала головой Лиза. — Он останется в столице, будет готовить город к коронации.

— До нее еще долго.

Я видел, что разговор княгине дается трудно, она краснела и мяла веер.

— Тем не менее. Еду я, слуги, Маша, Дима и няни.

После осторожных расспросов я уяснил для себя несколько вещей. Во-первых, в семье московских Романовых воспитываются двое детей великого князя Павла Александровича — Мария и Дмитрий. Сам князь служит на Кавказе. Он — вдовец, находится то ли в опале, то ли в каких-то сложных взаимоотношениях с царской семьей. Во-вторых, поездка пройдет на курьерском поезде Москва — Владикавказ до Минеральных Вод, где вагоны перецепят до Пятигорска. Там у московских Романовых есть собственный дом.

— Пара недель, может быть, месяц, — обозначила сроки Елизавета. — Ваша работа позволит взять отпуск?

— Работа не волк, в лес не убежит, — грустно пошутил я. — Осенью мне нужно ехать в Германию. Пришло приглашение на конгресс немецких естествоиспытателей и врачей.

— Берлин?

— Да, в столице.

— И будет доклад? — заинтересовалась княгиня. — О чем?

— О методах реанимации, — кивнул я.

Про то, что Рентген сделает свой первый аппарат лучевого исследования внутренних органов, говорить не стал. Может статься, что Вильгельм Конрад еще даже и не приступал к экспериментам с катодными трубками, и что там у него было в машинке…

— Впрочем, окончательного подтверждения от немцев пока нет, а мне надо еще получить заграничный паспорт.

— С этим затруднений не будет, — быстро пообещала Лиза. — Я попрошу супруга все ускорить.

Княгиня осеклась, опять покраснела. Да, все это звучало двусмысленно. Тем более что за паспортом и дворника послать можно. Надо было заканчивать тему.

— Нас уже ждут. К первому августа постараюсь передать все дела и буду… в полном вашем распоряжении!

Лиза благодарно сжала мою ладонь своей.

Глава 22

«19-ГО IЮЛЯ, ПЕТЕРБУРГЪ. 18-го iюля вечеромъ Императрица Марiя Ѳеодоровна отбыла в Данiю. До Кронштадта Императрицу Марiю Ѳеодоровну провожали Государь Императоръ и Государыня Императрица Александра Ѳеодоровна.

КОНСТАНТИНОПОЛЬ. Въ Алеппо появилась холера.

ШАНХАЙ. Изъ Фучио-Ку-Шенгъ телеграфируютъ, что туземное населенiе произвело избiенiе христiанъ: въ числѣ прочихъ убито пять иностранокъ.

ПАРИЖЪ. Въ Дуэ анархистъ тяжело ранилъ изъ револьвера директора угольныхъ копей. Злодѣй хотелъ бросить в толпу динамитный зарядъ, но послѣдовалъ взрывъ, которымъ убило анархиста наповалъ и легко ранило нѣсколько человѣкъ.

ПЕТЕРБУРГЪ. „Новому Времени“ телеграфируютъ изъ Владивостока: „Соединенныя эскадры въ Тихомъ Океанѣ постепенно сокращаются. Всѣ недоразумѣнiя считаются улаженными окончательно. Въ Японiи намѣчается сильное движенiе въ пользу прочнаго союза съ Россiей. Среди правительственныхъ сферъ и печати нарождается сознанiе, что истинный вѣроломный и постоянный врагъ японской державы — Англiя“».

— Нет, вы посмотрите на это!

Я отложил утренние газеты, пожал руку ворвавшемуся в кабинет Боброву. Тот держал в руках лист «Копейки», которую мы не выписывали. Из-за ее желтизны.

Вторая половина июля ознаменовалась началом крупного скандала. Неделей раньше вышел журнал «Терапевтический архив», в котором опубликовали статью лейб-акушера Отто про воротник… нет, не Шанца, а Отто, и вот уже питерские газеты пронюхали, что патент на фиксатор шейного отдела получило еще полгода назад московское товарищество господина Баталова.

«Бомба» взорвалась знатная. Ко мне сразу потянулись университетские коллеги за разъяснениями, а вслед

Отправился во дворец вечером при всем параде. Разумеется, взяв с собой бумаги на патент, журнал и газеты. Все в специальной папочке для удобства изучения. Так сказать, в исторической последовательности.

— …все это не очень удачно, — сморщился, словно лимон, великий князь после просмотра папки. — Сейчас решается вопрос о выделении дополнительных средств в бюджет города на коронацию в мае. А тут такой скандал!

— Господин Отто сам виноват в сложившейся ситуации. — Я посмотрел на торчавшего рядом и греющего уши лакея, князь движением руки отослал его прочь.

— Он уже написал прошение об отставке. — Сергей Александрович тяжело вздохнул. — Как сообщают мои люди во дворце, Аликс сильно кричала на Отто.

— Императрица беременна, — пожал плечами я. — Ее чувства можно понять. В такой момент дать повод для скандала…

— Мы все надеемся, что будет наследник. — Князь встал, прошелся по бильярдной.

Сергей Александрович предпочитал решать все важные вопросы за игрой, когда можно подумать, походить вокруг стола. Надо сказать, не самая плохая привычка. И уж точно получше, чем принимать в рабочем кабинете, я начальник — ты дурак.

— Вся империя надеется, — поддакнул я. — Коронационные торжества в Кремле. А народные гуляния где? Кстати, раздачи подарков разве не будет?

— Кажется, на Ходынском поле. — Губернатор ударил по шару, тот залетел в лузу. — Как в прошлую коронацию. Да и в пятьдесят шестом там были гуляния. Но это дело обер-полицмейстера.

Я скрипнул зубами. Какой из себя Власовский глава полиции города, я уже имел возможность убедиться. Слишком мягкий, слишком «чего изволите». Хочет всем угодить. Будут перекладывать ответственность с Министерством Двора, что занимается коронацией, друг на друга, а в результате куча людей передавится. Придется и тут заниматься вопросом самому. Для начала съезжу-ка я на эту Ходынку, посмотрю, что там да как.

В этом задумчивом настроении я заявился на суаре к княгине. Лиза сразу просекла мое состояние, поинтересовалась, почему в такой замечательный, солнечный день у меня на челе непонятные тучки.

— Просто много забот с утра, — честно признался я. Мы сели в гостиной в ожидании прихода гостей, слуги подали кофе с кремовыми пирожными. — Но как увидел вас, то настроение сразу изменилось к лучшему!

— Может быть, наедине будем на… «ты»? — Лиза отпила из чашки, покачала гущу на дне. Было забавно, как этот переход на «ты» перекликался с тем, что я устроил с Викторией зимой. Тогда это было необходимостью, мы вместе работали. Но и сейчас у нас с княгиней есть «общий проект».

— Я не против. Но что скажут слуги? Наверняка они подслушивают.

— Что ты! — протестующе покачала головой княгиня. — У нас служат только самые верные и проверенные. Сам понимаешь, по-другому быть и не может. Сейчас я познакомлю тебя с дворецким.

Лиза позвонила в колокольчик, мигом появился лакей, а вслед за ним — низенький, плотный «боровичок» с пушистыми бакенбардами и лысиной на голове.

— Фома Аникеевич, — княгиня указал на меня веером, — Евгений Александрович не только отныне наш врач, но и друг семьи.

Последнее она выделила голосом. Дворецкий, бросив на меня быстрый, внимательный взгляд, поклонился.

— Для господина Баталова двери нашего дома всегда открыты. Даже если мы не принимаем.

— Я понял, ваше высочество.

Дворецкий мигнул лакеям, те быстро поменяли нам чашки с кофе, сообщил, что гости уже начинают собираться. Что же… Пора становиться другом семьи на деле. То есть знакомиться с окружением княгини и князя.

* * *

Странно, но я никогда в этом времени на Ходынском поле не был. А ведь недалеко совсем, почти в самом начале Питерской, в районе метро «Динамо», в сторону Боткинской больницы. Из всего перечисленного есть только шоссе и Петровский парк с одноименным дворцом. Ну и ипподром на месте, как без него. Так значилось на карте Москвы.

На Тверской я позвал извозчика.

— Куда, барин, изволите? — спросил меня «таксист».

— На Ходынское поле. Там подождать — и на Большую Молчановку.

— Рупь! — почесав бороду, огласил вердикт водитель рыжей кобылы. Это было дорого, но с учетом ожидания…

— Поехали.

Я забрался в пролетку и начал медитировать под стук копыт по мостовой. За Белорусским вокзалом, который сейчас Брестский, пейзаж и вовсе стал пасторальным. Ни тебе Беговой улицы, ни стадиона «Динамо». Почти деревня пошла.

— Вот, барин, тута, — показал извозчик. — Ходынское поле, стало быть. Тут, значится, гуляния были в восемьдесят третьем годе. Разобрали потом все, только выставка осталась.

Я спрыгнул с коляски и пошел на поле, в сторону деревянного храма Сергия Радонежского. Да уж, тоска и запустение. На поле — ямы и канавы. Все густо поросло нестриженой травой, по причине летней жары знатно посеревшей от пыли. Что же, брюки придется в стирку отдавать. Так не мне же их руками тереть!

То, что извозчик назвал выставкой, наверное, было главным павильоном. Огромное здание! Оно сейчас справа от поля. Странно, что ничего не читал о нем. Если сегодня стоит, то что с ним за год может случиться?

Ладно, ямы от фундаментов, колдобины, трава некошеная. Это все за пару-тройку дней можно выровнять и привести в порядок. Но где тот гигантский ров, из которого через полгода еле выбрался Гиляровский? В упор не вижу. Может, это там, где солдатики стоят? У них вроде летние лагеря здесь. Я дошел почти до водокачки в дальнем конце поля — и следа нет. Но ведь народ, как писали, шел со стороны Ваганьково и скапливался во рву. А сейчас и представить невозможно, чтобы сюда таким образом подойти можно. Странное это дело. Надо еще у Власовского спросить, благо он регулярно заглядывал в салон княгини. Поводов для любопытства у меня скопилось чуть более чем достаточно.

* * *

Хотел новые подстанции? Как и во все времена, инициатива имеет инициатора. Понадеялся, что будет все, как и при открытии скорой: и на стажировку врачей время будет, и пообтереться успеют. И докторов взяли четыре человека — вменяемых, грамотных, готовых если не землю рыть, то по крайней мере работать на совесть.

И тут началось. Первая ласточка пролетела ровно на следующий день после знаменательного визита великой княгини. У отца вновь принятого на работу доктора Азарова случился удар. Получив телеграмму, любящий сын предупредил начальство, то есть меня, и сел на

Буквально в тот же день, только вечером, врач Саленко попал на выезде под лошадь и сломал себе голень. В двух местах. Животное не пострадало. Зато я… Придется наплевать на гордость и до найма новых кадров покататься в карете, потому что имеющимися силами даже на график «сутки через сутки» народу не хватает. Я растряс средний персонал и организовал парочку фельдшерских бригад. И даже был согласен разрешить Виктории Августовне поехать на вызов, но оказалось, что опоздал. Перегорел у Вики запал. Насмотревшись и наслушавшись о прелестях оказания медицинской помощи на местах, она решила, что выездная работа — это не ее. Лучше уж в стационаре, на всем готовом работать.

Так что я теперь и швец, и жнец, и на дуде игрец. Главный врач скорой, оперирующий хирург и вдобавок ко всему — член выездной бригады. Весело…

* * *

Наверное, из желания прогнуться перед начальством фельдшера мне дали самого здоровенного — Урхо Пеккалу. Чтобы в случае чего мог носилки под мышку взять и отнести вместе с больным куда надо. А в другой руке — доктора, а то вдруг ноги промочит. Впрочем, в герои анекдотов про горячих прибалтийских парней Урхо не годился: и на подъем оказался скор, и поболтать горазд. Да и акцент у него был — разве что придраться сильно. Какие-нибудь вологжане, не говоря уж о поморах, гораздо непонятнее выражаются.

Первым делом он подошел ко мне с докладом: оборудование в целости, лекарств достаточно, колеса на месте, лошадь подкована, здорова. Такому и списочек действий по порядку не нужен, и так все знает и ничего не пропустит.

— А когда будут эти самые дыхательные мешки? — полюбопытствовал фельдшер.

— Пока задержка. Возможно, в следующем месяце.

Когда Келер рассказывал о грядущей через неделю пробной партии грелок, он, наверное, кроме как о деньгах ни о чем не думал. Выяснилось, что резиновое производство не так просто, как хотелось бы. Мои эскизные наброски, которых было достаточно для юриста, оказались совершенно непригодны для производственников. Нужны нормальные чертежи, к которым неплохо приложить технологию изготовления. Литьевые штамповочные формы, а их для крупной партии не один десяток понадобится, надо не только сделать, но и отполировать…

Но самая большая засада — не это. Нет толкового материала для горловины и пробки. Вообще. Нигде в природе. Самое подходящее — эбонит, который начинает размягчаться в горячей воде. Хотя вроде есть более тугоплавкие виды, обещали поискать. Деревянные пробки — тоже не выход, будут гнить и разбухать. Делать из бронзы? Так это только для VIP-моделей, сильно дороже получается. Перепробовали массу чего, но везде был затык. Но пусть об этом голова болит у производственников. Не может такого быть, чтобы в конце девятнадцатого века, в наше время торжества науки и прогресса, не нашлось пустяковой пробки!

Чирикова встретил: с супругой, нарядные, в гости идут куда-то. Директор подошел, спросил, нет ли каких распоряжений.

— Распоряжений нет. Анекдот вспомнил. У доктора засорились трубы. Он бегом к дворнику: «Давай, любезный, помогай». — «Никак не могу, барин, видишь, на крестины иду, переоделся в выходное». Доктор обиделся, мол, когда тебе худо было, я все отложил, пришел. Дворник вздохнул, пошел смотреть. Стоит в начищенных сапогах, белой рубахе. Вытащил из кармана порошок, высыпал, говорит: «Вот, наблюдайте теперь, если до утра легче не станет, вызывайте опять».

Давно я не видел Федора Ильича таким веселым. Ему пришлось даже платок достать из кармана, слезу вытереть.

Пока вызова не было, пошел в кабинет, почту посмотреть. Бесконечное занятие, натуральный сизифов труд! А ведь мне в основном попадает только меня касающееся, очень много Должиков фильтрует. Правда, Егор взял пару дней выходных, пообещав разобраться во всех завалах после. Но даже вчерашнюю кучу, в которой только адресованные лично мне письма, я еще не разбирал. Займусь, пока время есть.

И сразу прямо праздник: на самом верху кучи лежало письмо от Романовского — он своих отвез, возвращается назад. Вот и славно! Пора запускать проект «Сифилис». А то уже и вдова Бестужева из Киева вернулась, писала, что результат есть, но пока говорить рано: прошел только первый этап, нужны очередные процедуры. Но новых проявлений болезни нет, и это радует. Впрочем, времени прошло мало. Посетить бы с визитом, да цейтнот. Написал записочку с пожеланиями всякого разного хорошего. Плюс много обещаний явиться. От обещал никто не обнищал, правильно?

Главный вопрос был: где открывать больницу? Как ни странно, не от меня зависит. Согласится Дмитрий Леонидович на переезд — тогда в Москве. Нет — в Питере. Если он от Склифосовского уйдет, тот будет ругаться, и очень сильно. Но я переживу. Кстати, скоро ехать на второй этап операции Манассеину. Пока у него там все тьфу-тьфу-тьфу, от дырки на брюшной стенке страдает, но умеренно. И аппетит появился. У меня веры в чудо нет, я таких пациентов видел много, полное выздоровление — не самый частый исход. Но пара лишних лет жизни, а то и больше, случается. Хотя нет сейчас ни химии, ни лучевой терапии. Что загадывать? Доживем — увидим.

И второе письмо тоже в плюс пошло. Наконец-то нормальное коммерческое предложение по стрептоциду и зеленке. От бельгийцев. И единоразовый платеж неплохой, и роялти тоже относительно честные. Поставил пометку для секретаря, чтобы пригласил на переговоры.

Ого, нежданчик! Этот почерк я знаю. Один из двух самых знаменитых врачебных почерков в этой стране. И если Миша Булгаков еще, наверное, писать не умеет, то Антон Павлович Чехов — вполне. От классиков литературы посланий я еще не получал, да и очно ни с кем не знаком.

Слегка трясущимися руками я вскрыл конверт и достал письмо. «Уважаемый Евгений Александрович», ну и дальше извинения за беспокойство, сдача источника (Николай Васильевич Склифосовский был столь любезен), просьба о приеме для обсуждения возможности лечения стрептоцидом.

Ох, дорогой мой Антон Павлович! Да я бы с радостью, причем совершенно даром, но… Ни стрептоцид, ни грядущий пенициллин проблему туберкулеза не решат никак. Микобактерия хитра и осторожна, чуть что — инкапсулируется, и ее даже кислота не берет в таком состоянии, а на антибиотики она и вовсе реагирует не очень. Нет у меня ни рифампицина, ни даже стрептомицина в планах. Не знаю я, как их делают и из чего. Может, после нас кто поумнее найдется. Но встретиться надо. И я отложил письмо в сторону, намереваясь ответить в ближайшее время.

— На вызов, Евгений Александрович! — закричал с

Я слышал звонок бригады, но как-то пропустил мимо ушей.

— Далеко хоть?

— Петровский бульвар, дом Хатунцевой.

— Сейчас поедем.

Не далеко и не близко, в районе Сретенской полицейской части. Километра три. На лошадке минут за пятнадцать-двадцать доедем.

Сретенка и прилегающие районы сейчас — ни разу не фешенебельные: ночлежки, дешевые номера, бордели, от буквально копеечных до неимоверно дорогих. Наши клиенты, короче. На втором месте после Хитровки, пожалуй. Ездим часто.

Приехали. Даже снаружи дорого-богато. Городовой стоит неподалеку, бдит. А как же, бордель не из дешевых, нищие студенты в такие не ходят. За такой красивой дверью рублей по пять за визит берут, а то и больше. И публика соответствующая.

Открыл швейцар, который здесь и за вышибалу, наверное. Поменьше моего чухонца, но не очень.

— Прошу, — пробасил он и распахнул дверь пошире.

Внутри тихо и спокойно, никаких полуголых девиц и пьяных компаний. Нет, что бордель, сразу понятно: и шторы бархатные красные, и шнуры на них золотые, и лепнина с позолотой, и картинки фривольные на стенах. А главное — запах какой-то специфический.

Впрочем, раздумывать о природе бордельного аромата мне не дали: выскочила умеренно встревоженная дама лет сорока пяти, в закрытом синем шелковом платье и с единственной ниткой жемчуга на шее. Что примечательно, на пальцах ни колец, ни перстней.

— Прошу за мной, — без лишних прелюдий сказала она и, не оглядываясь, пошла по лестнице на второй этаж.

— Носилки брать? — спросил Урхо, явно чувствующий себя здесь не в своей тарелке, а потому постоянно озирающийся по сторонам.

— Зачем? Сейчас все узнаем.

Мы пошли за провожатой, которая уверенно открыла дверь по левой стороне. Ого, комната метров двадцать пять, не меньше. Кровать в стиле «сексодром», шелковое белье, зеркала во весь рост, тяжелые шторы на окнах, такие же, как и внизу.

Наш клиент лежал на кровати. Пожилой, точно за шестьдесят. Волосы седые, лысина была скрыта зачесанными с затылка прядями, сейчас несколько растрепанными. Из одежды — один носок на подвязке. Но пах слегка прикрыт простыней.

— И зачем нас вызывали? — поинтересовался я, оттянув верхнее веко и посмотрев на ожидаемо расширенный зрачок. — Он остывать скоро начнет.

— Так когда звонили, живой был, — ответила дама. — Девочка прибежала, говорит, в судорогах дергается.

— Он у вас кокаину вынюхал килограмм, наверное, — показал я на припудренные ноздри. — Вот сердце такой гонки и не выдержало. Или барышня его загоняла хлыстом.

Орудие БДСМ-забав лежало рядышком. Ценник тут, может, и вся двадцатка, такие фокусы стоят намного дороже, чем обычный перепихон. Я перевернул труп. Ага, спина исполосована. Какие тут затейники, однако…

— И что же теперь?

— Интересная вы, хозяйка. Первый раз, что ли? Таким делом занимаетесь, а вопросы задаете. Городовой у вас прикормленный, перед дверью торчит. Пусть вызывает своих, в морг отвезут, а там уже будут выяснять, кто он и откуда. Карманы ведь проверили уже? Есть документы?

— Девочку для опроса звать?

— В полиции займутся, — отмахнулся я.

Глава 23

Смерть до прибытия — один из самых козырных вызовов на скорой в будущем, потому что делать ничего не надо, а очередь прошла. Можно спокойно сесть и попить чайку. По старой памяти заехали в Сретенскую полицейскую часть, позвонил оттуда диспетчерам. Пользоваться телефоном в вертепе не захотел. А так — что напрасно подвижной состав гонять туда-назад без толку?

Оказалось, что не напрасно. В Алексеевскую слободу ехать надо, что-то с родильницей случилось. Ох, не люблю я эти акушерские штучки! Не лежит у меня к ним душа. Мне бы по старинке, как привык, полостные операции. Тут я в своей стихии. Как говорится, столько не выпить, чтобы не смог.

Вот я что в хирургии не люблю больше, чем акушерство, так это фигню с сосудами. Смогу, но не хочу. Когда после удаления основной ветви начинается кажущийся бесконечным гемор по мобилизации и выкручиванию мелких ветвей… Как вспомнишь, так и вздрогнешь. Да и нет даже завалящего гепарина, и исследовать систему свертываемости крови можно только во сне. Или в мечтах. Так что заниматься сейчас венами нижних конечностей просто не хочу. В ближайшие лет десять, или даже больше, ничего такого в нашей больнице не будет. Разве что кто из последователей решит этим заняться самостоятельно.

Алексеевская слобода — место жительства купчин средней руки, героев пьес Островского и книг Ивана Шмелева. Встречал нас приказчик — лет пятидесяти, среднего роста, с совершенно обычной внешностью, в полотняной поддевке и в сапогах в гармошку. На такого посмотришь — и забудешь сразу. Но не мельтешил, не лебезил. Поздоровался, причем кивком обычным, сказал: «Идите за мной».

Следующим этапом оказался хозяин. Внешне — родной брат приказчику, типаж совсем не тот, что в «Славянском базаре», куражась, мажут официантов горчицей. Он, может, в ресторане ни разу в жизни и не был. Впрочем, и от этого мы ничего не узнали. Махнул рукой, мол, у баб что-то там случилось. И нас повела на женскую половину дама, лица которой мы не видели, только сгорбленную спину. И лишь через пару проходных комнат мы узнали, зачем мы здесь.

— Грудница у невестки, — коротко сообщила ожидавшая нас пожилая женщина в темно-зеленом платье с неимоверно широкой юбкой и накинутой сверху цветастой шалью. — Криком кричит, охрипла уж совсем.

Родильница и не кричала уже, только стонала. Запах гноя крепко укоренился в воздухе. Чует мое сердце, сейчас вернемся на станцию, но уже с больной.

Я протер руки спиртом и послал фельдшера ставить термометр, измерять давление.

— Окна откройте, пожалуйста, — попросил я. — И показывайте, что тут у вас.

Да уж… Сама родильница соответствовала купеческим стандартам красоты на все сто. Самых худощавых из них потом выразительно изображал художник Кустодиев. Грудь у нее тоже была соответствующих размеров — натуральный доильный аппарат. После родов, вполне естественно, увеличилась. А так как воспалилась, то масштабы были совсем уж гигантскими. Тут сцеживать даже пытаться не стоит, под это дело надо человека три с очень крепкими руками. Это по нижней планке. Так что застой, закупорка протоков, воспаление, сначала простое, потом гнойное. Это еще повезло, что только одна железа, левая, правая в более-менее пристойном состоянии.

— Тридцать девять и две, — доложил Пеккала данные термометрии.

— А что думать? Грузим на носилки, в больницу поедем. Операцию делать надо.

— Куда? — спросила хозяйка.

Судя по скудности эмоций, вряд ли невестка была ее любимицей. Или устала уже.

— К нам, на Большую Молчановку. Можете привезти ей вещи потом, чтобы переодеться. И желательно кого-нибудь, чтобы сцеживаться помогал, тоже

— А как же Сонечка? Дитятко мое? — наконец-то подала голос больная. Даже стонать перестала. — Я без нее никуда! Дома останусь!

— Помрешь, дура! — заткнула излияния чувств свекровь. — Кормилицу найдем.

Молодец, хорошо у нее получилось. Уважаю настоящего мастера. Хотя в таком состоянии… Я бы пока ставок на благоприятный исход не делал. Гнойное воспаление, интоксикация, сепсис… И антибиотиков у нас все еще нет. Дело с плесенями идет ни шатко ни валко, продуктивного варианта мы так пока и не нашли, зато завели на заднем дворе «звероферму», дабы заражать кроликов разной бякой и пробовать, пробовать одурения разные штаммы. По фэншую полагается потом тестировать на обезьянках, но где мы их тут возьмем?

— Давление?

— Сто на пятьдесят.

— Давай носилки, поехали.

* * *

Еще и оперировать пришлось в одну пару рук, так как первая бригада умчалась на вызов, а Моровского нет — осваивает новую подстанцию. Поколебавшись, позвал за операционную сестру Вику — она уже вполне неплохо справлялась, но опыт надо и дальше нарабатывать. Тут набор инструментов минимальный понадобится, в крайнем случае и пальцем покажу, что надо.

— Выживет? — коротко поинтересовалась Талль, когда мы усыпили родильницу.

— Прогноз не очень благоприятный, — вздохнул я. — Гнойное воспаление. Видишь, дамочка в теле, это тоже не совсем хорошо, болезни есть куда ползти. Хотя молодая, организм сильный… Может, и выкарабкается.

Сделал разрезы, поставил дренажи. Вытекло, конечно, немало. Стрептоциду не пожалел, что называется, с горкой сыпанул. А дальше посмотрим.

— Значит, тебе нравятся крупные женщины? — Вика лукаво взглянула на меня из-под маски.

Я тоже посмотрел на девушку, на ее фигуру. Мне кажется, или Талль слегка так раздалась… вширь? Особенно в районе бедер и чуть повыше. Нет, талия еще есть… Тут меня прошиб пот.

— У тебя… случаем нет задержки?

Конечно, в постели я был максимально аккуратен, но после любовных игр никогда нельзя быть на все сто процентов быть уверенным в итоговом результате. Бывает, что этот итог может сильно удивить.

— Что это вы, доктор, мокрый весь? — засмеялась Вика. — Вам промокнуть пот?

— Промокни, — покивал я. — Так что там насчет моего вопроса?

— Задержек нет, есть любовь к сайкам и ватрушкам, что делает наша повариха. — Талль вздохнула, промокнула мне марлей лоб. — Но ты тоже не расслабляйся.

Вот уж чего я делать точно не буду, так это расслабляться. И так ходишь постоянно по дощечке: слева — водоем с акулами, справа — с крокодилами. А пираньи то и дело выпрыгивают из воды и пытаются в тебя вцепиться.

Больную отвезли в палату, маленькую гнойную операционную начали обрабатывать после процедуры, а я снова пошел в кабинет — почту разбирать. Может, там еще и от графа Толстого письмо лежит? Но, увы, послание было от неизвестного мне господина Карамышева. Написано оно на восьми листах убористым, хоть и вполне разборчивым почерком. Это была песня. Можно издать для студентов как пример жалоб ипохондрика.

«Уважаемый главный врач! Господин Баталов! На вас одна надежда, потому что в газетах пишут, что вы самый лучший специалист. Позвольте изложить свои жалобы. Пишу к вам на первый раз кратко, ибо как-то совсем неслыханно болен. Мало того что целую ночь не спал, но восемь часов кряду, сидя на стуле, дышал совсем плохо. Очень я слаб, и мой доктор г-н Авдеев помогает мне мало. Я бы сказал, что совсем не помогает. Назначает все новые лекарства, хотя, сказать по правде, от старых никакого толку. Кашель у меня усилился и какими-то приступами раз восемь в день почти по часу. Отделения густые. Перед сном и утром после сна очень тяжко».

Красавец, если он по восемь часов в день кашляет и еще столько же плохо дышит, то когда хоть письма пишет? Доктору Авдееву мои сочувствия, конечно. Так, что там дальше? Мне даже интересно стало. Ставлю на сердце, головные боли и поясницу.

«Мое здоровье до крайности плохо. Просто надоело. Советуют на воды поехать, для воздуха. А в средствах я ограничен. Главным образом, сердце угнетено, и причина этого явления, сколько могу судить, заключается в акте передвижения, которое всегда действует на меня угнетающим образом. Вообще со мной что-то творится. Слова забываю. Хочу сказать „дайте шляпу“ и не могу вспомнить слово. Боюсь, чтоб не кончилось нервным расстройством. И когда пишу, сознаю, что совсем не то слово под перо попало, а настоящего найти не могу. Никогда этого не бывало».

И это только третий лист! Но все еще нет головных болей!

«Я нахожусь в таком состоянии угнетения, как редко бывало. Приезжайте ко мне и вылечите».

Гад, про поясницу ничего! Я сам себе проиграл!

Вот она, обратная сторона известности: начинают доставать городские сумасшедшие. И сельские — тоже. Если бы у них на конвертах специальная метка стояла… Так нет, придется вскрывать. Этот про здоровье рассказывает, другие просят материальной помощи, третьи угрожать начинают, четвертые предлагают волшебные изобретения и зелья. А иногда все сразу.

Слабовольно отодвинул в сторону стопку непрочитанных. Положил перед собой то, что подписано «А. П. Чехов». Я даже взял лупу — посмотреть на подпись. Не знаю, что собирался там увидеть… Прямо бери и вставляй в рамочку, вешай над входом в кабинет. Нет, надо же… Сам Чехов! Антон Павлович за свою жизнь столько всего сделал для простых людей — некоторые за десять жизней столько не сделают. Даже если оставить в стороне его литературную и театральную деятельность: бесплатно лечил в Мелихове крестьян, во время холеры работал врачом, обслуживая двадцать пять деревень… И встречусь с ним скоро!

* * *

Уж как зарядило в одно место, так и катаемся. Опять купеческие края. Улочки здесь похожи одна на другую, ничего выдающегося, кроме разве что Большой Алексеевской. Только и счастья — минут за сорок пути можно даже поспать при желании. Кстати, надо разобраться, почему бездельники с Рогожской заставы у себя под боком вызова не обслуживают. Чем они занимаются? Я все простить могу, кроме тех случаев, когда мне работать приходится из-за этого. Так что ждите, ужас, летящий на крыльях ночи, несется к вам. Всех разоблачу!

А вызов совсем не веселый. Встретил нас сам больной, предварительно загнав в будку здоровенного лохматого пса. Какой-то яркий представитель породы «русская дворовая», бабушка которого явно согрешила с кавказцем. Может, и мама тоже.

С первого взгляда я даже не смог определить примерно возраст пациента. Худой, сутулый, невзрачный совершенно. На голове волосы жидкие, бороденка неухоженная, торчит во все стороны.

Ничего хорошего, верю. Но что же сразу столько претензий предъявлять? И ехали долго, ему пришлось ждать нас незнамо сколько. И помощь оказать не в состоянии. Извините, гражданин, но язва у вас лет двадцать, судя по вашим рассказам. Вы самостоятельно налупились всякого аптечного барахла, из которого я бы оставил только капли с экстрактом красавки, да и то в гораздо меньшей дозировке. А теперь требуете волшебную таблетку здоровья, чтобы утром проснуться, и опять молодой, красивый и полный сил.

А проклятый докторишка только щупает живот, заставляет показывать язык, интересуется стулом и временем возникновения болей и тошноты. Всякие блестящие штучки типа шпателя и процедура измерения артериального давления на пациента никакого воздействия не оказали.

Начал расспрашивать его о питании. В это время других способов, кроме диетотерапии, почти нет. Никаких блокаторов протонной помпы, препаратов висмута и прочих привычных штучек. Если операция, то только большая, модификации Бильрота под номером один и два. И да, про эндоскопию тоже надо забыть. Как там того открывателя хеликобактер фамилия? Жаров? Миронов? Точно, надо пить таблетки для памяти. Морозов, во!

Простые вопросы из серии «Как и чем питаетесь?» вызвали бурю негодования. Бедный несчастный вдовец не в состоянии нанять кухарку, вынужден питаться из трактира, а тут приезжает какой-то коновал и вместо лечения начинает интересоваться, что у него на обед было!

Короче, до рекомендаций по диете дело не дошло. Нам показали на дверь и вытолкали чуть не взашей. Сопротивляться, конечно, смысла нет. Лучше потерпеть, претензий меньше будет. Впрочем, на меня большей частью могут пожаловаться только главному врачу Баталову.

Не успела за нами закрыться калитка, по двору забегала собака. Первым делом песель бросился на забор.

— Евгений Александрович, я на вызове морфий и этот, как его… то… тонометр оставил, — сказал Пеккала, когда мы подошли к карете.

— Ну иди, забирай.

— Я… собак боюсь.

Вот так — на парня посмотришь, сам испугаешься, а у него вон чего в голове. Пришлось идти, тарабанить в калитку. Тишина. Не считая только лая и царапанья когтями по забору изнутри. И что делать? Лезть через ограду? Ну да, как в том анекдоте: сейчас все брошу и пойду рисовать тебе зайчика.

— Давайте я, — предложил наш кучер. — Делов-то, сейчас кнутом утихомирю пустобреха этого.

— Ага, а порвет, мне тебе потом больничный оплачивать. Езжай на Николоямскую, в Рогожскую полицейскую часть. Привезешь городового, скажи, что хозяин наше имущество не отдает.

Ну вот, двадцать минут позора, и вещички с нами. Неблагодарный пациент начал отговариваться, что, дескать, уснул и не слышал, как мы калитку пытались снести. Хорошо дружить с полицией.

* * *

Устал я на этих вызовах как собака. Хотя нет, про песелей не буду. Как раб на галерах, во. Только и хватило сил раздеться и наскоро помыться. Спать я даже не лег, а просто рухнул на кровать. И сразу провалился в какую-то черноту. Без сновидений, кошмаров — просто меня выключили из розетки. И вроде тут же включили обратно.

Жиган тормошил за плечо:

— Евгений Александрович, просыпайтесь.

— Что случилось?! — Я с трудом разлепил глаза, сел на кровати. — Пожар? Наводнение?

Посмотрел на громко тикающий в углу таймер — удалось всего полтора часа поспать.

— В кабинете вашем кто-то шарится. На обходе увидел, как свет мелькает в окнах.

— Вызывай полицию.

— Я сам тута полиция. — Жиган хрустнул пальцами, направился в коридор.

— Стой!

Мне пришлось быстро одеться, бежать вслед за хитровцем. Успел. Обогнал, первым ворвался в кабинет. И сразу сказал «чок».

Боевой транс в очередной раз спас мне жизнь. Ибо в кабинете были двое: мелкий подвижный мужик, который тут же выкинул в мою сторону длинный нож, и огромный, не меньше Жигана, гигант. Он курочил фомкой сейф.

Я легко поставил блок на удар левой рукой, тут же правой, ребром ладони рубанул по запястью. Хрусть. Раздался первый приглушенный крик. Тут же с разворота пробил вертушкой в голову гиганту. Попал пяткой в нос. Новый хруст. Упала на пол фомка, за ней, закатив глаза, грохнулся гигант. Мелкий отскочил в сторону, зажимая перебитую руку, затравленно оглянулся. Я откинул ногой нож, покачал головой:

— Не советую.

В кабинет ворвался Жиган, удивленно огляделся.

— О как!

Дальше хитровец выругался матерно, отодвинул меня прочь. В руке у него появился кистень.

Гигант скреб ногами по полу, мелкий тяжело дышал. Я заметил, что мой удар привел к открытому перелому запястья. На пол закапала кровь.

— Ты чьих будешь? Где-то я видел твою рожу.

Жиган схватил покалеченного налетчика за шкирку, встряхнул его. Точнее, попытался, ибо рубаха тут же лопнула.

— Кулаковские мы, — пробормотал тот, кривясь. — Знаю тебя. Ты из кодлы Пархатого! Жиган, да?

— Был в кодле, да весь вышел! Ну-ка говори, зачем сюда заявились?!

Хитровец пнул своего визави на полу в живот. Это произвело впечатление на мелкого.

— Подрядили нас. Бумажки из кабинета доктора вытащить. Какой-то архив Талля или Галля…

Тут уже матерно выругался я.

— Кто подрядил?! Говори, баламошка, ты меня знаешь!

— Господин один. Высокий такой, с проседью на проборе. Пенсне носит. — Мелкий начал бледнеть, закатывать глаза. Надо бы шину наложить. — Пришел в Каторгу один, не побоялся. Говорил плохо, шепелявил… Сто рублей пообещал.

— Иностранец?

Мелкий молчал, повесив голову.

— Говори, фулыга!

— Похоже на то.

Значит, какой-то иностранец нанял хитровцев, чтобы они подломили мой кабинет. На предмет архива Талля.

Я вышел в коридор. К удивлению, в доме было тихо. Никто не бежал с выпученными глазами, не кричал: «Караул!!!» Схожу-ка я за шиной для мелкого. Только собирался притворить аккуратно дверь, как сзади раздался вскрик и еще один хруст.

Конец 2-го тома

Столичный доктор 3. Клятва врача

Глава 1

— Он мертв?

Нет ничего глупее подобного вопроса от доктора с тридцатилетним стажем. Я опустился возле трупа, потрогал сонную артерию. Мертвее не бывает. Лицо глядит в обратную сторону — пока я раздумывал, идти ли за шиной, Жиган недолго думая сломал раненому налетчику — тому, мелкому — шею. Добил. Я посмотрел на руки хитрованца. Такими пальцами можно подковы гнуть, не то что позвоночник в шейном отделе сломать.

— Отошел, стало быть. Отмучился, сердешный, — вздохнул здоровяк, перекрестился. — Упокой душу раба Божьего.

Как там было у Ильфа и Петрова? Маленький человек гикается. Преставляются старушки. Которые небольшие — Богу душу отдают.

— Сам отошел?

Я растерялся, зачем-то полез ко второму налетчику. Огромному, бородатому. Что-то он совсем затих. Ох ты… Тоже труп. Этому проломил носовые перегородки уже я. Да так сильно, что они вошли в мозг и привели, как любят писать в полицейских протоколах, к «травмам, несовместимым с жизнью». Из носа тоже натекло.

— Ну помог чутка, — равнодушно пожал плечами Жиган. — Ежели бы вы его вытащили с того света, то началось бы: следователь, прокурор, присяжные… Надобно нам такого? — Хитрованец сам себе ответил: — Нам такого не надобно. Стало быть, в реку, к ракам. Только тяжелое надо что-то привязать. Я тама видел у вас гири для упражнений. Можно ли взять?

Ничуть меня не смущаясь, Жиган начал складывать тела рядом друг с другом, руки на груди. Покопавшись в карманах, достал моток веревки.

— Без бечевки и ножика я никуда.

— Ага, и без спичек.

Стою тут соляным столбом, генерю электричество в промышленных масштабах. Я опять сказал «Чок», вошел в транс. Время замедлилось, потекло медленно-медленно. Жиган что-то напевал себе под нос, тоже очень тягучее. Ага, «Лучину» выводит. Причем талантливо так…

Я сделал глубокий вдох и по чуть-чуть выпустил воздух обратно. Помогло. В голове наступила полная ясность. Нет, нельзя мне сейчас быть замешанным в убийстве хитровцев. Никак нельзя. Лиза просто не поймет. А кто поймет?

Например, Вика. Сто процентов бросится спасать и сама замажется в этой грязной истории. А вот врачебное сообщество точно отвернется — что московские, что питерские чистоплюи руки потом не подадут. Жиган прав. Следствие, допросы, очные ставки… А ведь есть еще товарищ московского прокурора Емельян Федорович Хрунов! Большой любитель и фанат приват-доцента Баталова. Хотя какого доцента? Бери выше — уже профессора! Вот ему будет весело такого важного ученого сажать…

Да, великий князь меня, может, и спасет от следствия. Но какова будет цена этого спасения?

— Топи их. — Я вышел из транса, опять глубоко вздохнул.

Я выглянул из кабинета. Он у меня в самом конце крыла. Нет, никто не проснулся, из дверей не выглядывает. Я услышал мощный храп Кузьмы. Опять тайком, небось, принял на грудь и завалился спать. Сколько я ни боролся с зеленым змием слуги, тот постоянно побеждал.

— Телегу возьму и в Москву-реку за Новинским, где Воронухина гора, их бултыхну, — определился со стратегией Жиган. — Ежели околоточные остановят, везу ваши книжки. Дайте два десятка. Я сейчас за мешками схожу.

Вот сейчас было обидно. Маскировать трупы книгами! Да я библиотеку полгода собираю! Как встал на ноги, сразу протоптал тропу в книжную лавку на Кузнецком мосту.

— Сейчас что-то соберу.

Сердце кровью обливается.

— Да не бледнейте так, барин! — Жиган закончил вязать трупы, закрыл «моему» глаза. — Обычное дело. Оне раньше залезть должны были. Я потома в Каторгу на Хитровку схожу, поспрашиваю, кто еще видел этого иностранца. Поди придет за отчетом…

Утопить — ладно, с этим я почти смирился. Но как их вывезти? Вытаскивать через окно? Извините, но это всё равно что зазвонить в колокол. Диспетчерская у нас круглосуточно работает, барышни нет-нет, да и выглянут в окошко. Через дверь — то же самое.

Будто уловив от меня телепатический сигнал, Жиган предложил:

— Вы пока книжки собирайте, я их по одному через кухню вынесу, там подберу потом.

Вот же… сверхразум. В транс входить научился, а планировку здания запомнить не сподобился. Через подвал у нас три полка солдат незаметно провести можно, лишь бы не в ногу шагали, а то дом раскачиваться начнет. И книги — то же самое. У меня на полке сколько бесполезной периодики собралось. Одно ненужное барахло, только место занимает, а выбросить просто так руки не доходят.

Пока главный (и единственный) безопасник «Русского медика» выносил того кадавра, что покрупнее, я успел сложить на стол три довольно высоких стопки журналов, справочников и каталогов. Так увлекся, что чуть не пропустил, когда Жиган вернулся.

— О, сколько бумаг! — восхищенно сказал он. — Хорошее дело! Я вот и мешки под них принес. Давайте сюда бросайте.

Пока мешки наполнялись, снова вернулся Жиган.

— Что там? — спросил я, больше для того, чтобы не молчать.

— Тихо все, барин. Сейчас подгоню телегу и увезу.

— А гири?

— Не надо. Так всё сделаю. А то мало ли что.

И только когда повозка, поскрипывая, выехала за ворота, я немного расслабился. Теперь вроде всё. Коньячку надо выпить для спокойствия. У меня стоит, специально для таких случаев.

* * *

Одной рюмки не хватило, руки продолжало ощутимо потряхивать. Пришлось накатить еще граммов сто, прямо из горлышка. Странно даже, что до этого довольно спокойно держался. Хотя, наверное, начни что складываться не так, сразу пошел бы вразнос.

Поставив бутылку на место, вышел на улицу. Внезапно захотелось подышать свежим воздухом. Пойду, посижу в беседке, которую персонал в качестве курилки использует. Так, а кого это принесло? Судя по силуэту, городовой. Что он здесь забыл? И идет прямо ко мне.

— Доброй ночи, — встал я навстречу.

— О, господин Баталов. А я тут обход провожу, смотрю, телега от вас выехала. Дай, думаю, зайду на всякий случай.

— Да у нас, как видите, спокойно всё.

Полтинник перекочевал из моего кармана в руку, а потом куда-то в городового, подкрепив уверенность того, что у нас всё в пределах законности и порядка. Им что, совсем мало платят? За такие смешные деньги так долго благодарить. Давай уже, иди охранять наш покой и порядок. И не стой на дороге у возвращающейся бригады.

А если бы он бдительность проявил минут на десять раньше? Вот это поворот бы случился! Тут уже рассказом о превышении пределов допустимой самообороны не закончилось. Вступило бы в игру сокрытие следов преступления.

Кстати, о следах. Я быстро вернулся в кабинет. Да уж, как в кино. Одна лужица крови, вторая, размазанная, со следами волочения. И кто-то умудрился вступить и оставить следы на полу. Кто этот слабоумный? Экстраординарный профессор Императорского Московского университета Баталов, угадал с одного раза.

Подошву позже отмывать буду, там уже засохло всё и пылью забилось. А вот с подсыхающими следами на полу надо срочно что-то делать. Мы же в медицинском учреждении, тут у нас для таких забав куча добра. Я помчался к операционным, схватил в шкафу бутыль с перекисью водорода, вытащил из кладовой парочку свежих половых тряпок и гораздо спокойнее пошел к кабинету. Я бы даже сказал, крадучись. Потому что забеги по лестнице в ночное время могут привлечь внимание.

Когда-то я читал, что на заре криминалистики один специалист додумался определять следы крови на месте преступления с помощью раствора перекиси. За что получил славу первооткрывателя и всякое другое. Я бы такого деятеля сначала выгнал с работы, а потом отправил в сумасшедший дом. Или наоборот. Мало того что реакция происходит с любым белком, так еще и следы уничтожаются с гарантией. Но мне это подходит. Ведь любая санитарка в «Русском медике» знает, что кровь надо залить перекисью, а потом убирать. А без этих знаний ни у кого в нашей организации швабру в руки взять не получится.

Вспомнив старую санитарскую шутку про тех, кто активнее всех живет половой жизнью, я к этому занятию и приступил. В смысле начал мыть полы.

* * *

Утром я бессовестно проспал. Вернее, меня поднял Кузьма, но разбудить забыл. И я посидел в кровати секунд десять, решил, что пару минут еще можно и полежать, и тут же был придавлен непонятными природными силами к подушке так, что даже глаза открыть оказался не в силах. Как итог — на планерку не пошел, завтрак ел холодный, при бритье поранил правую щеку, приклеил к порезу кусок «Русских ведомостей», да так и пошел к себе.

При дневном свете стало понятно: если выгонят с работы, идти можно куда угодно, только не в поломои. За такие разводы в операционной я бы точно заставил перемывать, еще и штраф выписал не задумываясь. Применив военную хитрость в виде перевернутого стакана с водой, вызвал профессионалов.

* * *

Странно, но Жиган не вернулся ни к обеду, ни вечером. Я засиделся на работе, сделав микроподвиг — разобрал корреспонденцию. Правда, возле стола Должикова, который выйдет на работу только послезавтра, скопилась довольно большая коробка с новыми письмами, но это ведь будет потом.

Моя крестница с маститом пока показывает неплохой результат — температура всего лишь тридцать семь с копейками, из дренажа течет соответствующе, но не так много. И сиделка возле нее — та самая суровая свекровь. Когда я пришел на обход, она как раз помогала сцеживать молоко из здоровой груди. И костерила невестку за криворукость. Мол, только такое недоразумение могло довести себя до грудницы. При этом она тщательно мяла грудь, следя, чтобы всё попадало в подставленный ковшик. Зачем она это делала, непонятно. Всё равно на выброс, кормить таким молоком детей противопоказано.

Побродил, позаглядывал везде, пугая персонал, да и вернулся к себе.

— Кузьма, давай ужинать! — закричал я с порога.

— Уже всё готово, барин, — ответил он с кухни.

Принес. Всё как я люблю: картошечка тушеная, огурчики, помидорчики, лучок кольцами, осетрина копченая в нарезочке, сальцо с прослойкой мяса, розовое, прямо так и просится положить сверху на кусочек черняшки, в завершение — лучок зеленый, хлопнуть рюмочку водки, обязательно чтобы холодная, и этим чудом закусить. А потом горячее. Так как я помех не видел, то так и сделал. И даже повторил.

Кузьма, вопреки обыкновению, уходить не стал, стоял в стороне и громко глотал слюну, глядя на мои алкогольно-кулинарные излишества.

— Говори, — махнул я вилкой. — Вижу, не просто так ждешь.

— Стало быть, надо помощника мне, барин, — начал он голосом профессионального исполнителя русских былин, слегка запевно и нудно. Я сам былинников ни разу не слышал, но мне кажется, что происходить всё должно именно так, чтобы слушатели побыстрее устали и отсыпали денежку в желании прекратить этот ужас.

— А Алексей что, не справляется? — удивился я.

— Так эта… сбёг, стало быть, Алёша, — тут же ответил слуга.

— Когда?

— Так с вечера. Вот такая вот ерунда, — развел Кузьма руками, даже чуть присев при этом.

— Не мог он к родне в гости пойти?

— Нету у него никого в Москве. Некуда идти.

— Барышню, может, завел? Погуляет и вернется.

— Девок он боится, я бы знал, если что появилось. А так — деньги не тратил, никуда не ходил, только со мной, ежель я звал. Что баба есть, не похоже.

— Пропало что? Вещи его на месте?

— Да он и не воровал… почти. Так, еду только, на выпивку не жадный был. Сундучок его здесь, да там и было-то… Смена исподнего. А не пропало ничего, я проверил.

Такие совпадения напрягали, я задумался, что делать.

— Ну, ищи тогда на замену.

— А кухарку? Манька, что больничное варит, жалуется, что не успевает на вас готовить.

— Бери и кухарку, ладно, — махнул я рукой. — Вас куда ни поцелуй, везде жопа. Заведи пять кухарок, все равно плакать начнут, что не справляются. Но учти: будет плохо готовить, вычту из жалованья то, что ей заплатил!

* * *

Жиган появился лишь на следующий день к вечеру. Правильно говорят: ездить легче, чем ходить. Потому что он был в состоянии только лежать. Выхлоп от него неподготовленного человека с ног собьет. Короче, выпито им немало.

Увидев меня, он промычал что-то и вырубился. Наверное, правил лошадкой из последних сил. Зато в телеге кроме охапки сена ничего не было. Ну выпил — и ладно. С кем не бывает? Наверняка по делу, не просто так. Отоспится и дальше работать начнет.

Потом закрутила текучка, и мысли о хитрованце ушли на второй план. Понятно, что мне хотелось узнать подробности. Да и что он узнал, тоже весьма тревожило. А ну как следующие похитители окажутся удачливее? Раскурочат сейф, отнесут заказчикам добычу. Те быстро поймут, что лежащее там на кладезь научных откровений не тянет, и начнут искать в другом очевидном месте. В моей квартире, к примеру.

Вот что я сделаю: в ближайшее время отнесу бумаги в банк и спрячу в арендованную ячейку. Надеюсь, такую услугу там оказывают. А потом расскажу газетчикам, что боюсь за сохранность ценных бумаг, поэтому решил обезопасить их. Вот смеху будет, если со мной что случится и наследники поймут, что это пустышка. Начнут ведь искать, как библиотеку Ивана Грозного.

Хотя нет, не в банк. В библиотеку университета. Закрою доступ лет на пятьдесят, и все дела. Пусть лежит на здоровье. Ректор Некрасов, которому по большому счету на архив наплевать, будет рад повысившемуся интересу к библиотеке.

Жиган пришел утром. Я услышал, как он в приемной сказал секретарю:

— Егор Андреич, ты сходи, прогуляйся. У девчат чаю попей или еще чего. Я к Евгению Ляксандровичу потолковать.

И только когда хлопнула дверь за Должиковым, он вошел в кабинет. Как там Пушкин писал? Вид его ужасен! Вот и Жиган как царь Петр перед Полтавской битвой. Опухший и с трясущимися руками. Глаза красные, лицо помятое.

— Тяжко? — спросил я его участливо. — Налить немного? — И я потянулся к заветному шкафчику.

— Не похмеляюсь, — выдохнул перегаром Жиган. — Сейчас на кухню пойду, бульону говяжьего выпью, пройдет.

— Не томи, рассказывай, что…

— Всё в порядке. Рыб кормят оба. Не найдут, разве что случайно. Но на вас там ничего. — Он подумал немного и добавил: — И на меня.

— Про заказчика узнал?

— Не, никто не знает. Приходил дважды. Больше не появлялся. Где живет, не знает никто. Думаю, теперь и не найдут. Как поймет, что дело сорвалось, скроется.

— Ну нет, и ладно. Я бумаги в университет отвезу, газетчиков позову и расскажу.

— Это не дело, Евгений Александрович. Ох, тяжко. Водички налейте…

Он жадно выпил стакан воды, потом еще один и с сожалением отставил посуду в сторону. Чтобы не стошнило.

— Почему ты так решил, что не поможет?

— Умыкнут кого, кто дорог. Викторию Августовну, допустим… — Он мелко перекрестился. — Будут держать, пока не отдадите всё. Люди, чтобы пойти на такое, есть. Начнут куски резать и присылать. Скажут, должны быть копии.

Об этом я не подумал.

— Ничего, мне многие должны. Я шепнул кому надо, скажут. А не дай бог… — Он сжал кулаки. — Порву всех. Вот тебе крест в том! — Он встал, поклонился в красный угол и осенил себя крестным знамением.

— Спасибо, — только и смог выдавить я.

Как-то по отношению к себе я эти штучки из девяностых не примерял. Зато сейчас живо представил, как посыльные приносят коробочки с ушами и пальцами.

— Это не всё, — сказал Жиган. — Человечек у них тут был. Подрядили украсть, да не смог. Зарезали его.

— Кто?

— Так Алеша, слуга ваш. Позарился на копейку, но не подумал, что выпустят за рубль.

Ну, теперь точно жди полицию.

Глава 2

«СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ». «Профессора И. М. Сеченовъ и Е. А. Баталовъ, изслѣдующiе въ московскомъ университетѣ при участiи двухъ ассистентовъ составъ человѣческой крови для возможнаго безопаснаго переливанiя крови отъ одного человѣка къ другому, утвѣрждаютъ, что кровь каждаго человѣка относится къ опредѣленной группѣ. Опыты по установленiю точнаго числа группъ человѣческой крови и изучѣнiе ихъ отношенiя между собою продолжаются».

Утренние газеты расплывались перед глазами, я смаргивал, но сосредоточиться так и не мог. Перед внутренним взором стояло лицо слуги, потом оно так же, как и буквы в газетах расплывалось, куда-то исчезало. Кофе не помогало, жизнерадостная Вика — тоже. В доме ничего не слышали, про пропажу Алексея никто не спрашивал — просто еще не заметили. Слуги постоянно сбегают, это не новость. Текучка огромная, хороший слуга — штука редкая и дорогая. Так же, как и кухарки. Идут в низшее звено прислуги вчерашние крестьяне, большей частью неграмотные и бестолковые. Такого надо стажировать несколько месяцев, пока пообтешется. Да и ту же кухонную работницу для начала приходится учить элементарным вещам — руки мыть после туалета, к примеру. Единственный раз, когда я видел бурное проявление эмоций у обычно невозмутимого Чирикова связан как раз с прислугой.

— Ты что такой хмурый? — поинтересовалась Талль, разглаживая белый накрахмаленный передник.

— Да вот, пишут про меня в очередной раз ерунду всякую. И это «Московские ведомости», почти официальный орган печати. Какие исследования, откуда два ассистента? — бросил я газету заметкой вверх. — Кто-то что-то услышал, следующий придумал, а потом всё собрали и переврали.

— Как ты сказал? Орган печати? — Вика хихикнула, подошла ближе. — У тебя часто такие фразы бывают… И откуда ты их только берешь?

— Свыше, — буркнул я. — Нам все дается свыше. Всякие беды — тоже. Священники говорят, для укрепления духа.

— Не переживай так! — Вика подошла ближе, провела прохладной рукой по лицу. — Все будет хорошо. Ой, а я тут на улице Винокурова-младшего встретила!

— Емельяна?

— Его! Шел хмурый такой, на лице — след от нагайки. Но старый. Меня не узнал. Или сделал вид, что не заметил.

Я тяжело вздохнул. С Винокуровым-старшим мы насчет брата уже давно не разговаривали. Заключили некий «пакт» о молчании. Прямо по древнему правилу «не спрашивай — не отвечай». Тем более Александр «встал» на новую подстанцию, дел у него было выше крыши.

— Нагайкой могли казаки приласкать. Их на разгоны стачек вызывают.

Ой, зря власть злит народ. Вместо того чтобы дать гражданам рабочее законодательство… точнее, вообще сделать народ гражданами с правами, царь предпочитает плыть по течению. А мы вместе с ним плывем к огромному водопаду. Ниагарскому.

Первый сигнал — нет, это даже не Ходынка. Давка станет дурным знаком лишь для небольшой части неофициального духовенства. Всякие толстовцы, иоанниты…

И не Русско-японская война. Тут в царе засомневалась лишь каста военных да незначительная часть левой интеллигенции. Последние будут радостно тереть ладошки. «Акелла промахнулся». Полезли в Корею и получили по сусалам. Так вам и надо. Не с нашим рылом да в калашный ряд мировых гегемонов.

И даже не подавление революции девятьсот пятого года, не Ленский расстрел заложили основу ипатьевского подвала — здесь разуверилась в императорском доме правая интеллигенция, часть пролетариата. Народ же все еще «безмолвствовал».

Финалом десакрализации Романовых стало Кровавое воскресенье. К царю с петициями шли вчерашние крестьяне — рабочие со своими семьями. И вел их «народный поп» Гапон. Шли с хоругвями, иконами. Славили Николая, ждали и надеялись. А тут расстрел, казаки… Погибли женщины, подростки. Вся Россия ужаснулась. Раненых никто не спасал, врачей не пускали через оцепление… Тут-то леваки и вцепятся в отличный повод. Нелегальные газеты начнут расходиться огромными тиражами, у агитаторов тоже появится шикарный повод для призывов к свержению монархии.

Ну а Первая мировая — это уже гвоздь в гроб империи. Вписались за славян-братушек, только всякие болгары да сербы добра не помнят и не ценят. А немецкая военная машина — это немецкая военная машина.

— Ты чего такой мрачный? Ну улыбнись! — Талль опять погладила меня по лицу.

— Виктория Августовна, — официальным тоном обратился я к девушке. — После утреннего обхода извольте заехать в книжную лавку.

— Зачем?

— Хочу повесить портрет императора в кабинете.

— В приемном же висит один… — растерялась Вика.

— И тут пусть будет.

Не в качестве символа, но как напоминание. О том, куда «едет» страна. «Ниагарский водопад» он вон, шумит уже впереди.

* * *

Такое впечатление, что все только и ждут момент, когда я войду в кабинет, чтобы немедленно ворваться следом и сообщить о срочной нужде. А ведь практически у всех есть доступ к моему организму почти круглосуточно. А с другой стороны, хорошо, что стараются не беспокоить меня, когда я не на работе.

Странно, но сегодня никто не пытался штурмовать дверь. Удивительно даже, может, случилось что? Я выглянул в приемную — никого, один Должиков занимается своими делами.

— Чай принести, Евгений

— Молодец! Нет, чуть позже. Просто нет никого, удивился.

— Да, странно, — вежливо улыбнулся секретарь и продолжил разбирать почту.

Я подошел к окну на доносящийся шум. Ах, вот почему никого нет. У нас тут шоу во дворе. Дворник что-то странное грузит в телегу, вокруг которой акулой нарезает круги всклокоченный Слава. Естественно, с разных сторон на это дело смотрят любители понаблюдать за чужой работой. Грешен, сам таким занимаюсь постоянно — номер три в рейтинге после пожара и текущей воды.

— Антонов! — крикнул я. — Ко мне зайди!

Действительно, если мне не видно, то что, идти самому интересоваться?

Слава зашел походкой двоечника, которого вызвали к директору школы. Как говорила моя учительница, нога за ногу. И вид у него был вовсе не такой, с каким сообщают о чем-то хорошем.

— Что случилось, Антонов? Ты решил переехать и жить с лаборанткой Аней? Грешновато!

Неразделенная любовь подчиненной к начальнику секретом не являлась. У Ани были замечательные и красивые глаза изумрудного цвета. Остальное, как и в пошлом анекдоте, составляла та самая часть организма, для которой нет названия, несмотря на очевидность наличия. Работала она отлично, так что у Антонова, даже если бы он захотел, повода расстаться с ней не было.

— Шуточки у вас, Евгений Александрович! Я с нашими сотрудниками никогда… Это кролики!

— Что? Взбунтовались?

Вот дурная привычка, понимаю — как только начинаю нервничать, так сразу во мне просыпается неутомимый мастер плоских шуток.

— Передохли… — выдохнул Слава.

— Все? — От удивления я даже привстал.

— До одного… Никто не выжил. Эпидемия какая-то.

Кролики у нас — никакой не ценный мех, а подопытные животные. Допускаю, что кто-то из персонала втихаря употребляет их в пищу, хотя я бы сильно подумал: сначала их заражают всякой дрянью, потом фигачат недопенициллин… Но ведь всё равно мясо!

Что за мор случился среди ушастых — знать не знаю. Я не ветеринар, и от разведения этих тварей далек, как от балета. Наверняка какая-нибудь вирусная фигня, передающаяся воздушно-капельным путем. В довольно тесном загончике любой чох моментально поразит всё поголовье. И как назло, анатомички — исследовать погибших — у нас пока нет. Все собираюсь завести и все другие дела, более важные, не дают.

— Трупы куда вывозить собрались? Есть тут скотомогильник неподалеку? Если нет, сжечь.

— Федор Ильич сказал, всё сделает…

— Как бы вы без директора жили? Скоро без Чирикова в сортир сходить не сможете. Клетки тоже уничтожить.

Вот… теперь новый расход. На новую «звероферму». Денег практически не вижу. Только пришли десятки тысяч от Келера — и вот их уже нет. Надо срочно дожимать думских. Пусть, наконец, открывают городской «кошелек» и начинают платить.

* * *

Церковь наша приходская, Николая Чудотворца на Курьих ножках, совсем недалеко. Прошел в сторону Садового немного, оставил по правую руку Большой Ржевский переулок — и на месте. Кстати, настоятели, что старый, что новый, не без гордости рассказывают, что пушкинская избушка на курьих ножках, стоящая на Лукоморье, — это их храм. Родители поэта жили рядом, а сам Александр Сергеевич здесь и родился. Впрочем, с местами, где солнце нашей поэзии увидело свет, в Москве примерно как в Элладе с родиной Гомера — не счесть.

Новый священник, отец Тарасий, молод, лет тридцати, к нашей службе испытывает неподдельный интерес и относится весьма благосклонно. По крайней мере, не настаивает, чтобы я еженедельно посещал службы, и про живущую рядом девицу Талль не заикался ни разу. Хотя наверняка ему уже давно нашептали.

Но сейчас я вдруг сам решил посетить его. Надо с кем-то поговорить. Слишком уж случившееся выбило меня из колеи. Вроде хожу и делаю то же, что и до этого, а покоя нет, будто камень на душе. И если судьба залетных жуликов меня не тревожила, то молодой пацан, даже жизни не видевший и оступившийся по скудости ума, из головы не выходил.

Церковь маленькая, и на воскресной службе здесь бывает тесновато. Зато сейчас, в будний день, тихо и спокойно. Настоятель возился возле ограды, но, увидев меня, отряхнул руки и пошел навстречу. Мы обозначили получение благословения, и отец Тарасий спросил:

— Что-то случилось? — Священник взял с ограды полотенце, вытер от пота почти безусое и безбородое лицо. Видно, что отращивает батюшка волосы, но получается плохо. Так, редкие, неубедительные пучки.

— За советом, батюшка.

Я помню историю про ослиные уши царя Мидаса и говорящий тростник, поэтому на тайну исповеди надеяться не стал. К тому же мы просто беседовали.

— Давайте присядем… — Священник показал на стоящую в тени лавочку.

А хороший у него тут уголок устроен. Плющом увитая беседка, птички поют…

— У меня был слуга, — начал я, когда мы сели поудобнее. — Возможно, вы видели его, молодой парень, Алексей.

Тарасий кивнул, вроде как вспомнил. Мало ли кто ходит к исповеди? Послушал стандартный рассказ про мелкие грешки, назначил епитимью — и до свидания. Впрочем, меня это не очень волновало.

— Недавно он исчез. Сначала мы думали, что просто убежал. Но потом я узнал, что его убили воры, подговорившие украсть у меня документы.

— Он был наводчиком? — коротко спросил священник, перекрестившись.

— Бог знает. — Я пожал плечами, тоже осенил себя крестом. — Жалко парня.

— Ты дал ему работу, кров, а он тебя предал. Не вина тебя гложет, а обида.

Я задумался. Платил я Алексею немного, но всегда вовремя. Кузьма учил парня, заботился о нем. Да, кров тоже был за мой счет, как и стол.

— Послушай притчу. — Тарасий достал четки, начал их перебирать. — Она не совсем православная, но мне кажется, очень подходит к этому случаю. Как-то раз к одному старому монаху пришел парень. Говорит: «В моей семье всегда есть обида. Живем хорошо, дружно, счастливо, но случится скандал, и все рушится. Я так не могу! Помоги понять, в чем дело?» Хмыкнул старец и молвил: «Принеси завтра кувшин кислого вина, и я покажу тебе, что есть обида». Как договаривались, принес парень кувшин перебродившего вина под утро. Достал монах несколько чашек и молвил. «Обида подобна кислому вину, терпение же подобно чаше. Перельется вино — жди беды. Наполни малую чашу и выпей». Удивился парень, но сделал: скривился, но проглотил кислое вино. «Видишь, чаша опять пуста, и нет обиды. Так поступает любящий человек. Жить с таким приятно и беззаботно. Но много ли вина ты сможешь выпить?» — «Боюсь, даже вторую не выдержу», — грустно ответил парень. «Если ты подливаешь вино обильно, рано или поздно человек отказывается пить. Теперь наполни-ка мне малую чашу». Не успел парень долить вино, как выплеснул мудрец чашу ему в лицо.

* * *

Я сидел и ждал, когда разыщут Моровского. Что ни говори, а граф стал уверенным номером два в нашей негласной табели о рангах. И в морг он ходил тренироваться гораздо чаще других, и предлагал новшества в количествах, превышающих совместный энтузиазм остальных врачей. Понятно — нацелился на мое кресло, когда я уйду на повышение. А что такое произойдет, он не сомневается.

И пусть. Норов поляк запихнул куда подальше, хирург он хороший, а доводить персонал до мокрых штанов одним фактом своего существования умеет не хуже моего. Потому я сослал его на подстанцию, чтобы больше опыта самостоятельной работы поднабрался. Но палка о двух концах — вот он мне понадобился, и довольно-таки срочно, а найти его не могут. Уже и вслед за ним на вызов нарочного отправили, а ответа никакого.

И когда я уже начал думать над введением в жизнь запасного варианта, Моровский явился собственной персоной.

— Здравствуйте, Евгений Александрович! Если я застрелю парочку кучеров, как думаете, суд меня оправдает? — От лица поляка можно было прикуривать. — У этого подлеца ось сломалась, видите ли. Больной в карете, нас вместе с ним тряхнуло знатно. А это чудо природы только затылок чешет: «знать не знаю, как оно приключилось».

— Суд оправдает, да только ведь и следующие будут такими же, если не хуже.

— Вы меня искали? Хорошо, что ваш посланец был с каретой, мы в нее нашего пациента перегрузили. А тут недалеко было, чем телефон искать…

— Очень хорошо. Переодевайтесь, будете ассистировать на холецистэктомии.

— Кто-то… особенный? — осторожно поинтересовался граф.

— Можно сказать и так. Пороховщиков.

— Издатель «Русской жизни»?

— Да.

Вот интересно, большинство вспоминает «Славянский базар», а Вацлав — газету, к тому же закрытую.

С тех пор как я переехал, мы с Пороховщиковым встречались редко. У него своя работа, у меня — своя. Общаться интересно, но всё времени не хватает. Вот так и скатишься до уровня новогодних открыток. Хотя хорошее, несомненно, помнить надо. В отличие от плохого, это можно и забыть. Вместе с человеком, который нехорошо поступил, конечно же.

Едва я пришел из церкви, позвонила жена Александра Александровича, Эмилия Карловна. Поехали на воды в Карловы Вары, там Пороховщикову стало плохо, вернулись — и вот мы здесь, готовимся к операции. Сдвинулся отчего-то камень, пошел на выход, да застрял. Ну и самолечение до добра не доводит. Повторил все возможные грехи больных холециститом — начиная от, мягко говоря, погрешностей в диете и заканчивая горячей грелкой под бок. Кстати, грелка — от Келера. Прогресс, как говорится, в массы!

Пороховщиков лежал в постели, бледно-желтый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Настоящая панда. Пока везли больного из Староконюшенного — недалеко, и километра нет, — я решил, что оперировать буду «золотым» составом. С двумя ассистентами, опытной сестрой и лучшей анестезисткой. С Викой, конечно, приятно работать, но это не дренажи в разрезы пихать, когда всё на виду.

Традиционно уже начали моей командой «Приступим, помолясь». Шуточное напутствие двадцать первого века здесь превратилось в целый ритуал с крестным знамением.

Пока ассистенты — Моровский и Малышев — возились с разрезом, я вспомнил, как начинал операции под блюз. Считал своим талисманом. И даже стал напевать «Ай вент ту зы кроссроудз, фел даун он май низ».

— А у вас приятный баритон, — отметил Моровский. — Никогда не слышал, чтобы вы пели. Это на английском?

— Да, — буркнул я, замолчав. — Но выступать не планирую. Только в ванной.

— Там все певцы, — пошутил граф, и мы посмеялись.

— Давайте работать уже. Коль скоро пузырь напряженный, через мини-разрез рисковать не будем. Вацлав Адамович, лигатуру на сосуды активнее накладывайте. Мышцы рассекаем… Хорошо… Андрей Германович, печеночные зеркала?

— Готово!

— Разрезик… Ну вот и виновник торжества!

Желчный пузырь, как на картинке в учебнике, торчал в просвете раны. Огромный, багрово-синюшный. Не удивительно, что столько страданий причинял.

— Помните, мы говорили об электрокоагуляции мелких сосудов? — спросил Моровский.

— Вот как начну спать не по четыре часа, а хотя бы по шесть, так сразу и займемся, — ответил я. — Дело нехитрое, думаю, хватит пары десятков кроликов в жертву. Не отвлекаемся… Пунктируем пузырь…

Тут свет в операционной мигнул и погас вовсе. В самый ответственный момент.

— Да чтоб тебя, а?! Что с электричеством?!

Хваленая немецкая динамо-машина дала сбой. Операцию мы доделывали по старинке, с керосиновой лампой. Вот и мечтай об аппарате ИВЛ и электрокоагуляции.

* * *

После хорошо сделанной работы, если тебе не надо зашивать рану, писать протокол операции и творить другие, не менее увлекательные вещи, что сделает нормальный хирург? Правильно, спрячется в кабинет и велит секретарю приготовить чай. Так зачем противиться самой природе? Я удобно развалился в кресле и решил немного помедитировать в ожидании Должикова. Если в процессе начну похрапывать, он разбудит.

Как известно, лучший способ рассмешить бога — рассказать ему о своих планах. Вот и я вместо спокойного чаепития получил звонок из приемного покоя.

— Евгений Александрович, тут к вам полиция!

И сразу же в коридоре затопали казенные сапоги, дверь открылась, в нее ввалился грозный усатый околоточный, зацепив ножнами дверной косяк.

— Господин Баталов? Собирайтесь!

Глава 3

— Что случилось? Представьтесь!

Как известно, лучшая защита — это нападение. А я — не какой-то шаромыжник с Хитровки. Даже если меня арестовывать пришли, должны проявлять уважение.

— Виноват, вашсокородь! — вытянулся по струнке полицейский. — Околоточный первого участка Арбатской части Иван Хрунов!

— Что за дело у вас?

— Ваше высокоблагородие, пристав наш, Емельян Алексеевич, плох очень. Уже и соборовали сегодня. Просил приехать, — почти извиняясь, объяснил он.

— Вы пешком?

— Никак нет, на полицейском экипаже.

— Жди, я сейчас соберусь, выйду. А Емельяну Федоровичу из прокуратуры вы не родственник?

— Никак нет, не родня. Однофамилец!

Что ж за день сегодня? Все мои знакомцы, с которыми судьба меня свела в первые дни здесь, вдруг заболеть решили. И если про Пороховщикова с осторожностью можно сказать, что прогноз благоприятный… Сам не заметил, как рука к столу потянулась, по дереву постучать. Говорят, летчики — народ суеверный. Это от них пошла придурочная привычка употреблять «крайний» вместо «последний», им нельзя падать с трапа, а накрывать стол может только бортинженер. Но и эти граждане нервно курят в сторонке по сравнению с хирургами. Это мы можем оперировать только в «счастливом» костюме, стирая его каждый день, и ждать, когда освободится «свой» кран, хотя рядом будет незанятый. Хирурги создают целые ритуалы из пути к столу, обработки операционного поля, поговорок и присказок. Да, мы такие.

Что там может быть у Блюдникова? Особенно если соборовать решили? Елеосвящение только у тех, кто в сознании, значит, не печеночная

До этого дня я у пристава не бывал. Не пришлось как-то. Занимал он квартиру на третьем этаже полицейского дома в Столовом переулке. Дом как дом, только кроме полицейских никто не живет — в гимназиях учителя тоже по месту своей работы часто обитают, как и преподаватели университета — все служат-с. Хрунов здесь, наверное, свой человек. По крайней мере, в дверь не стучал и знал, что открыто.

А в квартире у Блюдникова пахло смертью. Не разложением, нет, именно смертью. Попадаешь в такой дом, и сразу понятно — похороны очень скоро. И давит это… весьма.

Околоточный провел меня через пустую прихожую в спальню. От здоровенного пристава осталась едва ли половина. Кожа, серо-желтая, с синюшным оттенком, висела на нем, будто совсем недавно из организма выпустили воздух. Глаза впали, помутнели. Даже волосы, густые и лежащие на голове красивой волной, сейчас висели тусклыми клочьями.

Стоило мне войти, его тут же вывернуло противно пахнущей жижей цвета мясных помоев. Сиделка вовремя подставила таз и аккуратно вытерла губы больному.

— Здравствуйте, Емельян Алексеевич, — поздоровался я. — Воды подать? — Я подал ему стакан, стоявший на столе.

— Какое тут здоровье, Евгений Александрович, — прохрипел он. — Конец наступает. Спасибо, что пришел. Извини, что потревожил.

Утешать его не стал. Мне кажется, что человек заслуживает правды, особенно когда жизнь заканчивается. Зачем его обманывать? Ему что, легче станет, если я набрешу, что еще не все потеряно, вот только надо сейчас пару волшебных таблеточек и пять капельниц? Как по мне, лучше просто общаться. Хотя бы из уважения к себе.

Сиделка аккуратно протиснулась мимо меня, унесла таз мыть. Ухаживают за приставом, чисто всё, постель меняют, моют. Молодцы, что могут сделать — делают.

— Здравствуйте, — произнес женский голос у меня за спиной. Усталый, а потому крайне бедный на эмоции.

— Баталов, Евгений Александрович, — представился я.

Жена, точно. Лет сорока, не очень высокая, мужу по плечо, наверное. Выражение лица властное, но это маска, прижившаяся за годы управления хозяйством. А взгляд растерянный. Будто потеряла все ориентиры и не знает, куда дальше двигаться. Хотя почему «будто»? Вон, главный стержень лежит, доживает последние часы. На что существовать будет? Понятно, что не с пустыми карманами пристав семью оставляет, но дохода уже не предвидится, только наоборот. Пенсия будет, конечно, Блюдников выслужил положенный срок. Но это совсем не то.

— Ольга Ильинична, супруга Емельяна Алексеевича. — Назвав себя, она будто решилась на что-то, чего боялась, набрала воздуха и выпалила: — Вы же можете ему помочь? Хоть что-то сделать? Он так мучается!

При этом она смотрела почему-то не на меня, а на мужа, будто боялась, что он не даст ей говорить. Но если бы и хотел, не смог — вернувшаяся сиделка в последний момент успела подставить емкость, в которую пристав изверг очередную порцию рвоты. Да, чуть-чуть, миллилитров сто, но судя по темпам, осталось уже немного.

— Да, я готов. Мы отвезем вашего мужа в больницу, там я попытаюсь остановить кровотечение и уменьшить испытываемые им страдания.

— А меня спрашивать не надо? — На этот рык Блюдников, наверное, потратил почти все оставшиеся силы. — Никуда я не поеду! Один хрен помру, так дайте сделать это в своей постели! Сколько мне осталось, Евгений Александрович? Скажи этой клуше, поможет твое лечение?

Я тяжело вздохнул:

— Осталось немного. И лечение вряд ли сейчас будет эффективным…

Я ждал слез — большинство женщин реагируют именно так. Не угадал. Наверное, всё уже выплакала и устала ждать финала не меньше, чем муж. Только кивнула и молча вышла из комнаты.

— Нет сил противиться… — тихо сказал, почти простонал пристав. — Это она настояла… Я бы… Жить хочется, только не так… Правду ты тогда говорил. Сегодня так хреново, что дальше некуда, а назавтра еще хуже… Иди, Евгений Александрович…

Жалко его, но итог, увы, закономерен. Если от печени ничего не осталось, то расторопша уже помогает не очень. Сильны мы задним умом…

* * *

С корабля — на бал. Это про меня. Только вернулся от Блюдникова, как вспомнил, что обещал Лизе приехать на бал в Александровский дворец Кремля. Почти протокольное мероприятие — последний раут лета, после которого аристократия разъезжается по Баденам, а мы, стало быть, едем на Кавказ. И плевать, что эмоционально измотан и хочется только напиться. Танцевать польку и мазурку я так и не научился, а разные вальсы, которые я в состоянии минимально повторить, могут привести к печальным последствиям — велик риск отдавить ноги партнерше. Так что я отирался у стеночки и как только попадал в поле зрения мамаш с дочками, тут же бочком-бочком ретировался в курительную комнату или на балкон, дабы продышаться от духоты зала.

Оркестр наяривал, официанты курсировали в толпе, я же раскланивался со знакомыми, коих оказалось уже вполне много. Это и управляющий канцелярией Истомин, и гласный московской думы Владимир Пржевальский, брат знаменитого натуралиста Николая Пржевальского. Свел приятельские отношения с видным юристом Фёдором Плевако. Он хорошо разбирался в хитросплетениях городского бюджета — помогал мне вписаться в разные расходные статьи с моей скорой. Дело двигалось трудно, но прогресс есть — начали поступать первые ассигнования.

Особые отношения сложились с Шуваловым. После нашей прогремевшей дуэли граф попал в опалу, но потом быстро восстановил свои… позиции при великом князе. Адъютант всех знал, все знали его — Шувалов стал моим настоящим лоцманом в этом бушующем аристократическом океане. От него я узнавал последние новости из Зимнего дворца. Граф знал, как протекает беременность у императрицы, что ели на завтра великий князья…

— У Раевских старшая Анна на выданье. Пятьдесят тысяч дают приданого, — нашептывал мне адъютант на балконе, в перерыве между танцами. — Елена Сергеевна у Пашутиных — так и вовсе шестьдесят тысяч. Я тебя совершенно не понимаю, мон шер. Холостой, в фаворе у Сергея Александровича… Женись, и дело в шляпе! На всю жизнь обеспечен.

С Шуваловым мы недавно перешли на «ты», и граф сразу начал фамильярничать. Пулей от меня в плече он так и вовсе гордился, рассказывал всем холодящие подробности нашей дуэли, пугал дам взглядом смерти,

— Я предпочитаю жениться по любви, — отвечал я графу, отстраняясь.

— Видел я твою любовь в Мариинке! — отмахнулся адъютант. — Кожа да кости. Такую любить — в постели о ее мослы стукаться.

Во время одной из попоек в Ильинском я имел глупость рассказать про свою интрижку с Ольгой. Точнее, Баталова-прежнего. Это, как ни странно, даже больше дуэли подняло мои акции в свите Сергея Александровича — ну как же, спит с балеринами, прямо как мужская часть семейства Романовых.

Посыпались приглашения от всяких армейских чинов на пикники, походы в бордели и прочие нехитрые развлечения военной аристократии. Под разными уважительными причинами мне пока удавалось уклоняться от чести напиваться в хлам жженкой, соревноваться в скачках… Но как долго это продолжится?

— Брак по любви — не для нас.

Я скептически посмотрел на Шувалова. Вот уж кому с его пристрастиями вообще никакой брак не светил. Хотя родственники могут и заставить. Как того же великого князя.

— Так что только деньги! Вложить в акции железных дорог — и жить всю жизнь припеваючи.

— Граф, оставьте нас! — На балкон вышла княгиня. Вся в белом, с открытыми плечами и высокой сложной прической. Даже сложно представить, сколько приходится проводить времени у куафера, чтобы добиться такой красоты.

Шувалов подмигнул мне и мигом испарился. Я же поклонился, поцеловал Лизе руку.

— У меня была Бестужева. Это правда, что ты смог вылечить ее болезнь?!

Я мысленно матюгнулся. Вот же женщины… Нет хуже пациентов! С одной стороны, строго выполняют все предписания врача, занимаются своим здоровьем больше мужчин. С другой стороны… больших сплетниц еще поискать надо.

— Антонина Григорьевна вернулась в Москву?

Я сделал вид, что для меня это новость, а то начнутся упреки, что знал и не посетил…

— Да. Мы подруги, я пригласила ее сразу на чай. И тут такие новости… Нет, пожалуйста, не хмурься. — Лиза оглянулась, увидела, что мы одни. Протянула к моему лицу руку, пальцами разгладила складку на лбу. — Тебе не идет хмуриться и кукситься!

— Честно сказать, немного обидно, что подругу она посетила раньше лечащего врача!

— Ты ничего не понимаешь! Если удалось вылечить сифилис — это же сенсация! Я видела бумаги мужа об этой болезни. Треть поселков вдоль железной дороги заражено, в городе больных — пятая часть населения.

— Именно потому, что это сенсация, — резко ответил я. — Лечение нужно хранить пока в тайне. Сам метод только испытывается мной и Романовским.

— Кто это?

— Врач из Санкт-Петербурга. Если объявить раньше времени, до выхода публикации в медицинском журнале…

— То что?

— Набегут шарлатаны, начнут калечить людей. Придумают какой-нибудь эликсир «Баталова» и будут продавать втридорога. А ко мне потом в клинику придут пострадавшие. С претензиями.

Лиза задумалась. Сама так нахмурилась, принялась водить пальчиком по балюстраде балкона.

— Душа моя! А я тебя ищу…

К нам вышел раскрасневшийся великий князь. Во рту у него дымилась сигара, сам он был довольный, улыбающийся.

— Евгений Александрович! Слышал, слышал! Значит, уже и сифилис можно лечить?

Дядя царя шикнул на слуг, которые пытались протиснуться, дабы не пропустить ни одного желания работодателя. Те мигом испарились с балкона, даже двери прикрыли. Чтобы, значит, никто не лез к нам с разговорами.

— Пока изучаем вопрос, — коротко ответил я, морщась от клубов табачного дыма, которые ветер направил в нашу сторону.

— Евгений опасается, что конкуренты перебегут ему дорогу. — Лиза взяла Сергея Александровича под руку. — А неправильное лечение повредит его репутации.

— Так запретить им, и вся недолга, — пожал плечами князь. — Пользовать сифилитиков по новому методу может только клиника господина Баталова или под его надзором.

— Разве такое возможно? — удивился я.

— Именной указ из Царского Села, особое указание МВД — особых затруднений не вижу. О каких доходах идет речь?

Пара уколов серы стоит сущие копейки. Расходы минимальны, а доходы… Даже если принять цифру в пятнадцать процентов зараженных, а скорее всего, она сильно занижена, то это примерно двадцать пять миллионов больных. Допустим, брать с каждого по рублю за процедуру. У меня закружилась голова. Нет, не от цифр, а от крепкого дыма, который продолжал лететь в мою сторону. А Лиза-то… красавица… сразу поняла, куда дует ветер. Я сделал маленький шажок в сторону, произнес:

— Думаю, речь идет о полумиллионе, может быть, миллионе рублей выручки.

Эта сильно заниженная сумма поразила княжескую чету.

— Так много?! — Сергей Александрович чуть не выронил сигару изо рта.

— И я готов делиться. Понимаю, как все устроено.

— И как же? — Елизавета мило покраснела.

— Новое товарищество, в его учредители берутся нужные люди, на которых мне укажет его высочество.

Супруги переглянулись, молчание затягивалось.

— После того как основные сливки будут сняты…

— Простите, что?

Я чертыхнулся про себя.

— Ну знаете, как хозяйки ставят молоко на ледник, а на следующий день снимают сверху сливки? Так вот, в продажах есть такая же стратегия. Сначала по высокой цене получить максимум, потом снизить цену, а затем вообще сделать метод бесплатным, например, в городских больницах. Через полгода-год.

— И так мы покажем, что заботимся о народе! — Князь посмотрел на жену, та неуверенно кивнула.

— Такой вопрос, наверное, надо обсудить напрямую с Ники, — тихо произнесла Елизавета. — Сумма слишком большая, чтобы… как это по-русски?.. пускать все на течение реки.

— Да, на самотек, — поправил я княгиню.

— Нужен именной указ, — резюмировал Романов. — Я поговорю с Ники.

* * *

— …большой такой дом, о трех этажах. — Жиган стоял у открытого окна моего кабинета и срезал ножом заусенцы. Которые выкидывал на улицу. Вот совсем у человека культуры нет. Читать худо-бедно умеет, а в остальном…

— На первом этаже у них аптека. А выше, значица, эта Бристол Майерс и сидит. Директор так и вовсе на третьем этаже, в мезонине хоромы.

— Откуда знаешь? — поинтересовался я, на автомате разглаживая пресс-папье письмо, что пришло от организаторов немецкого съезда врачей и естествоиспытателей. Пятнадцатого октября, в гостинице «Вештин Гран Берлин».

— Дал дворнику пятьдесят копеек, он все и рассказал. Даже дал пролетке встать рядом со входом.

— Какой пролетке?

— Так я сначала в «Каторгу» сходил, есть там завсегдатай. Ленька-хромой. Он видел этого в пенсне.

— Директора?

— Его. Господина Роттена.

— И что? Опознал Ленька его?

Жиган убрал нож, сел за стол:

— Как есть опознал. Он приходил в «Каторгу». Мы шесть адресов проверили, прежде чем нашли этих англичашек.

Я взял справочник «Вся Москва», полистал его. Московское представительство англо-американской компании «Бристол Майерс». Есть такая. Ильинка, 26. Поднял трубку, покрутил зарядное устройство сбоку телефона. Потом попросил барышню соединить с «Бристол Майерс».

Ждал не долго, ответил какой-то конторщик, поинтересовался, чем может помочь. Я представился покупателем, попросил уточнить цены на основной ассортимент. Компания торговала всем подряд: паровыми автоклавами для

Я поблагодарил, повесил трубку. Задумался. Зачем «Бристолу» архив Талля? Ну понятно, зачем — думают найти там секреты новых лекарств.

— Так что будем с ними делать?

— А какие есть предложения? — вопросом на вопрос ответил я.

Жиган достал коробку спичек, подвинул к себе пепельницу, что я держал на столе для курящих посетителей. Зажег сразу несколько спичек, начал их вращать — вверх, вниз… Понятно, на что он намекает. Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит. И что делать? Соглашаться или нет?

Глава 4

«ГОРОДСКIЯ ВѢСТИ». «Московскiе врачи при разстройствѣ желудка и поносѣ стали прописывать больнымъ супъ из обычной моркови, неожиданно оказывающiй большую помощь. Рецептъ супа простъ и общедоступенъ.“Одинъ съ половиною фунтъ очищенной моркови истереть на теркѣ и залить штофомъ воды. Варить медленно полтора часа. Долить кипяткомъ до первоначальнаго количества, добавить золотникъ соли, не болѣе”».

— Ты только посмотри! — Вика махала передо мной утренней газетой, а глаза мои на нее не глядели. И на прессу, и на Талль. Я ведь вчера малодушно промолчал. Надо было прямо запретить Жигану жечь дом в Москве, но нет, я начал бормотать что-то невнятное про людей, которые могут пострадать, хитрованец же убеждал, что пожар случится ночью, никто не сгорит. А урок Роттену будет хороший. И я промолчал. Не сказал ни да, ни нет. Жиган же понял все как да.

— Смотрю. Про наш суп пишут. — Я пожал плечами, глотнул почти остывшего кофе.

— Так теперь его будет варить кто угодно! Они рецепт напечатали!

— Ты забыла, что на врачебном съезде мы отдали его медикам за один рубль? Кстати, больницы исправно его перечисляют товариществу.

— Все равно нечестно!

Раздался стук в дверь, секретарь доложил, что пришла на осмотр некая госпожа Бестужева и требует меня лично. Ну сейчас я свое раздражение вылью на кое-кого. Благо есть повод! Просто железный. Хотя на пациентах это делать не рекомендуется. Только при наличии большого опыта. Чтобы больной понимал, что ему хамят, но формально придраться не к чему. Ну в самом деле, потерялась бумажка с анализом, и приходится перебрать. Или прием на заведомо неудобное время оформить. Есть и более жестокие способы, но это не для меня.

С другой стороны, Антонина Григорьевна спасла меня от попытки решения вечной проблемы «Куда деньги исчезают?» с участием Вики. Во всем она передовая, свободно мыслящая и открытая всем новым идеям и начинаниям. Кроме товарно-денежных отношений. Участие ее в этом «изобретении» свелось к записи на бумагу красивым почерком. Про рубль знала. От «Русского медика» получает доход, позволяющий не очень задумываться, что есть и во что одеваться. Более того, она теперь довольно-таки богатая невеста. Не десятки тысяч, как рассказывал Шувалов, но весьма, знаете ли… И чего крохоборствовать, спрашивается?

Вдова Бестужева сейчас выглядит далеко не прелестницей. Потому и густая вуаль прикрывает ее лицо. Но это если не знать, что там было до того как. По крайней мере нос присутствовал. Не очень аккуратный, да что там — он напоминал гордость украинской кухни, вареник. Но с учетом того факта, что раньше его вообще не было, это офигеть какой прогресс. Швы аккуратные, но рубцы еще не устаканились, пудра не спасает. Хотя сформировали нос просто великолепно. Для этого времени, конечно. Кстати, в мужскую народную мудрость, что нежеланных женщин нет, я бы к отсутствию света и количеству выпитого смело добавил размер приданого. А судя по косвенным признакам, Антонина Григорьевна может в таком случае уверенно претендовать на роль первой красавицы.

— Здравствуйте, — сказал я как можно более нейтрально.

Первый порыв — помощнее опустить вдову с небес на землю — прошел, пока я добирался до смотровой. С такими клиентами показывать свои обиды — самое последнее, о чем стоит думать. Тем более что я и сам слегка виноват. Нечего было динамить ее с посещением. Уж один час можно и выделить, не сломался бы.

— Я решила не дожидаться, когда вы найдете время для визита. Ее императорское высочество объяснила, как вы заняты. Мы с ней знакомы по делам Елисаветинских комитетов.

Ну прямо легче на душе стало. Благотворительность — дело хорошее. А то я уже начал подозревать принадлежность к высшим сферам. Если бы так, то агитировать ее на пиар-акцию не стоило даже думать. Кстати, очень хорошо, что контроль над расходами Елисаветинского благотворительного общества большей частью в руках Лизы. Потому что выделение нам той самой динамо-машины — явно трата, не предусмотренная уставом. Хотя сирот мы тоже лечим.

— Рад видеть вас. Очень хорошо выглядите, — с легкостью соврал я.

— Правда?

Покажите мне женщину, которой сказали, что она хорошо выглядит, а она не поверила. Наверняка Бестужева по три часа перед зеркалом сидит, прикидывает, какой ракурс лучше. Я подкрепил хорошее впечатление от нашей встречи чаем с баранками.

Взамен мне пришлось выслушать историю про поездку в Киев и подробнейшее описание лечения. Как хорошо, что я сегодня выспался. Потому что тут мало было с умным выражением лица кивать, глубокомысленно произнося время от времени «угу» и «да, конечно». Бестужевой требовались комментарии на каждый шаг. Вот сделали это, как вы думаете, не надо ли было по-другому? А вот то?

На такой фигне меня не поймать. История про советского доктора, который поехал в Штаты, начал там работать, а потом порушил карьеру, да еще и выплатил по суду серьезный иск, одной фразой «Кто же вас раньше так лечил?», я помнил. Она была выжжена каленым железом у меня прямо на коре головного мозга. Работать надо хорошо, а не повышать авторитет обливанием дерьмом коллег. Даже если они накосячили. Цеховая солидарность, однако.

— А вы знаете, Антонина Григорьевна, что скоро будет принято решение об открытии больницы для лечения вашего заболевания? Идея одобрена… — Тут я посмотрел на потолок, где в этот миг должно было появиться изображение великого князя.

— Да вы что? — изумленно всплеснула руками вдова, тоже почему-то посмотрев вверх. К сожалению, со спецэффектами не заладилось, и увидела она люстру. — Я обязательно пожертвую на это благое начинание! Какой же вы молодец!

От объятий меня спас только стол. И вообще, это бы выглядело непрофессионально.

Но на этой волне мне удалось уговорить Бестужеву принять участие в показательных акциях при открытии больницы. На условиях полной анонимности, конечно же. И только один раз. Для врачей. Дабы пресечь новые витки торговли, намекнул,

Я мужественно мял живот Бестужевой, постоянно спрашивая, не болит ли где. Вдруг дверь распахнулась, и влетела главная по всем вопросам.

— Евгений Александрович! Там скорая больного привезла! Вас просят!

— Я сейчас занят. Закончу и подойду. Там что, некому посмотреть?

— Есть.

— Значит, пусть ждут. Кстати, Виктория Августовна, вы же помните нашу пациентку? Вы еще фотографировали ее до операции?

— Ой, да вас не узнать, — защебетала Вика. — Надо же, незаметно совсем! Мы сейчас сделаем снимок, чтобы сравнить…

* * *

Ну вот, пусть теперь Вика послушает технологию изготовления носов. А я — в приемное. Что там такое, что вот прямо срочно-бегом вызывают?

Пациент лежал на кушетке. Вернее, пытался не упасть с нее. Если твой вес сильно превышает десять пудов, то стандартная мебель вам не очень подойдет. Купчина, такой типичный мироед. Волосы на прямой пробор, шелковая рубаха, сапоги бутылками. Цвет лица, правда, подкачал слегка, слишком сместился в зеленую часть спектра. Оставалось только посочувствовать тем, кому выпало счастье его носить.

В ногах стояли сопровождающие организм лица. Тоже из торгового сословия. Слегка выпивши. Судя по состоянию одежды, праздник начался не сегодня.

— Ну-с, что тут у вас? — спросил я, натягивая перчатки.

— Живо-о-о-от, — простонал больной.

Пожалуй, именно вот это конкретное анатомическое образование я бы животом не назвал. Уверенно миновав стадию живота и пуза, клиент остановился на верхней границе брюха. Вздуто, конечно, порядком.

— Давно болит?

— Со вчерашнего дня, — вступила группа поддержки. — Мы сделку отмечали, Степан Кондратьевич удачный подряд получил. Поспорили, кто больше пельменей съесть сможет.

— Победитель? — кивнул я на кушетку.

— Четыреста тринадцать штук, — с гордостью ответил комментатор. — Остальные и по две сотни не одолели.

— А-а-а-а-а!!! — закричал лежащий на кушетке.

Ну да, кишечник пытается протолкнуть содержимое, но уже не справляется. Пора учреждать премию Дарвина, у нас на нее огромное количество претендентов. Пельмени сейчас лепят размером раза в два меньше привычных мне, но даже так…

— А что нам скажет господин Лебедев? Никита Егорович, не прячьтесь! Вы же привезли нам любопытный случай?

— Да, Евгений Александрович! Думаю, острый панкреатит.

— Ну, давайте посмотрим.

Короче, после всяких малоаппетитных исследований и короткой дискуссии остановились на механической кишечной непроходимости. Скорее всего, высокая. Отправили Степана Кондратьевича на сифонную клизму и капельницу — надо же попытаться решить дело консервативным путем. Хотя вряд ли поможет. Интересно, а вся добыча в таз влезет?

* * *

На меня обрушились дни рождения. Ну как обрушились? Эту лавину я, можно сказать, сам вызвал. Нанял Софью Петровну Вяземцеву, бывшую учительницу гимназии шестидесяти трех лет. «Русский медик» все больше разрастался, нам потребовался отдел кадров. Я долго игнорировал эту проблему, но после того, как от нагрузки взвыл Должиков, пришлось озаботиться. И первым делом Софья Петровна принесла мне список дней ангела сотрудников. Дни рождения в обществе праздновать не принято. Страна крестьянская, многодетная. Не все матери и отцы помнят, когда родился тот или иной отрок. В страду отошла в поле, родила и пошла дальше жать и вязать снопы. Вот и весь день рождения. Иное дело — день ангела! Крещение — настоящий праздник, когда у каждого православного появляется свой крылатый хранитель. Если, не дай бог, забыл про дату, всегда можно поинтересоваться у местного попа, который разъяснит и напомнит. А иногда и наставит на путь истинный.

Но я-то прибыл из будущего и решил навести «будущие» порядки. Попросил Софью Петровну собрать даты рождений врачей и медперсонала. Та же в свою очередь решила пустить меня нумером раз. Я покопался в документах, осторожно порасспрашивал Кузьму. И выяснилось, что мой день рождения уже вот-вот, на носу, второго августа. А за мной паровозом сразу идут Виктория (третьего августа), а еще Винокуров-старший (тот родился пятого). Собственно, на пятое я и назначил празднование в столовой клиники. Купил подарки, накрутил поваров на предмет особого меню, до кучи поручил секретарю сделать красочную стенгазету. Это было еще одно новшество из будущего. Раз в неделю все клиники «Русского медика» были обязаны вывешивать стенгазету. В ней была официальная часть — сообщения администрации, новости медицины. И неофициальная — сатира на проштрафившихся сотрудников, слова песен, рисунки. Как говорится, все что душе угодно. Выяснилось, что у нас работает много талантливых людей, которым повозиться с газетой после работы — просто в радость, а не в нагрузку.

На празднование собралось человек сорок с гаком. Только в зале столовой я понял, как сильно разросся «Русский медик» и каким большим «предприятием» я руковожу. Пришлось толкать «тронную» речь, славословить раскрасневшуюся от удовольствия Вику, хвалить Винокурова, постоянно вытирающего лоб от смущения. Первой я подарил набор хирургических инструментов в специальном чемоданчике с держателями. Чем, очевидно, вызвал пересуды собравшихся — народ, похлопав, начал перешептываться. Особенно шушукалась женская часть коллектива — мужчины уже привыкли к присутствию Талль в операционной. Винокурову, заядлому охотнику, я преподнес двуствольный зауэровский штуцер калибра 0,500. Доктор был счастлив. Тут же переломил ружье, осмотрел стволы, пощелкал в потолок курками и спусковыми крючками. Вот чисто ребенок, получивший игрушку!

Свой личный подарок Вике я подарил заранее. С выбором, естественно, возникли затруднения. Никаких драгоценностей, особенно колечек. У незамужних дам сразу возникают какие-то нездоровые ассоциации. Одежда и аксессуары — ни за что. Угодить крайне трудно, да и, опять же, дарят такое только женам. Выход остался один — нечто профессиональное. Хочет стать врачом — подарю самый главный врачебный инструмент. Наивны те, кто подумал про фонендоскоп или скальпель. Ручка с золотым пером. Дорого и ни к чему не обязывает. Ну и всякого добра под названием «письменный набор» для веса.

К своему удивлению, подарок получил и я. Да еще какой! После поздравительной речи от Чирикова, в котором он превознес меня в самые небеса и посадил на облако в белоснежном одеянии, получил от сотрудников… свой портрет. В белом халате, из-под которого был виден широкий красный галстук, я с трубкой склонился над постелью больного. Я был нарисован в профиль и очень талантливо. На лице доктора Баталова светилась забота примерно обо всем больном человечестве.

— Но как?! — Я только и смог развести в удивлении руками.

— Есть на Остоженке один художник. — Чириков усмехнулся в усы. — Рисует по фотографии. Новый метод в живописи. Это вам от всего коллектива.

Я посмотрел на улыбающуюся Вику. Вот кто слил мои карточки. Фотолаборатория заботой Талль разрослась, там появился отдельный сотрудник, который фотографировал чашки Петри, которые таскали работники Славки Антонова. Ну и, конечно, калымили для медиков — снять в профиль или анфас, свадьбы, крестины…

— Что же… Искренне благодарю! Не ожидал, господа, не ожидал!

— Тост!

Народ уже успел принять на грудь в ходе предыдущих поздравлений и слегка разошелся. Сначала хотел отделаться какой-нибудь шуткой вроде «чтобы у нас все было и нам за это ничего не было». Но подумал, что даже праздники — это повод для воспитания медицинской элиты страны. Ведь сидящие тут скорой будут открывать подстанции по всей стране, сами обучать других врачей.

— Уважаемые коллеги! Я рад, что имею возможность обратиться сразу ко всем. Помните, пожалуйста: наша профессия — это не просто работа, это призвание. Я бы даже сказал, служение. Мы каждый день сталкиваемся с болью и страданиями людей, но при этом не теряем надежды и продолжаем бороться за их здоровье и жизнь.

Я хочу поднять этот бокал за всех нас — за врачей, медсестер, фельдшеров, лаборантов и всех тех, кто работает в «Русском медике». За нашу профессию, которая требует от нас не только знаний и умений, но и душевной теплоты и сострадания.

Давайте выпьем за то, чтобы мы всегда были готовы помочь тем, кто нуждается в нашей помощи. За то, чтобы наша работа приносила радость и удовлетворение нам самим и нашим пациентам. За здоровье и благополучие всех нас!

Мы дружно чокнулись, несколько человек из фельдшеров прокричали «ура». И дальше празднование покатилось само собой. Еще выпили, спели застольных песен. Остро не хватало граммофона с какой-нибудь танцевальной музыкой. Ну ничего, фонографы уже есть, годик-другой, появятся и полноценные пластинки разных оркестров. Ждать недолго.

Я уже подумал, что праздник удался, и теперь отмечать дни рождения можно будет регулярно, однако первый блин вышел слегка комом. И опять по моей вине. Чокаясь с Моровским, я негромко предупредил того, что ближайшие пару недель доктору придется меня замещать на посту главного врача. Приказ о чем уже подписан и лежит у Чирикова. В связи с моим отъездом на Кавказ.

Как только удивленный и озадаченный поляк отошел, на меня тут же набросилась Виктория.

— Ты уезжаешь на Кавказ?! И я узнаю об этом вот так, случайно?

Лицо девушки побледнело, в глазах появились слезы. Хорошо, что коллектив уже мощно так разошелся, пел под гитару «Вечерний звон», и на нас никто не обращал внимания.

— Я сам об этом узнал на днях, — попробовал неловко оправдаться я. — Придется сопровождать великокняжескую семью на воды.

Я опустил тот факт, что Сергей Александрович не едет. И это закладывало под наши отношения новую мину. Поди, Вика прочитает об этом в газетах. И выводы сделает.

— Что значит «придется»?

— Меня назначили семейным врачом московских Романовых. Вчера вышел указ.

— И ты сообщаешь об этом вот так, походя?!

Глаза Талль метали молнии. В голосе лязгал гром. Ой, идет гроза…

— …Лежать и мне в земле сырой!

Сотрудники стройно выводили слова из песни:

— Напев унывный надо мной…

А вот надо мной напев был совсем не унывный. О-очень даже грозный:

— Как ты мог? Я доверилась тебе, полюбила всей душой! А ты…

Ой, ой, ой… Молнии бьют все ближе и ближе.

— Ты же понимаешь, что дело всей моей жизни, да и твоей, тоже зависит от властей? Захотят — прибьют «Русский медик» хлопком одной ладони. Я вынужден играть по правилам, которые сложились в обществе! Меня попросили, да что там… почти приказали ехать. И выбора у меня не было!

Дзенскую штуку про хлопок одной ладони Вика не поняла и не оценила. Резко встала, вышла из столовой. Даже не взяла свой подарок. А на меня уставились десятки удивленных глаз.

Глава 5

«ГОРОДСКIЯ ВѢСТИ». «Ночью горѣлъ домъ купца Осипова на Ильинкѣ, со сдаваемыми въ аренду конторами. На мѣсто срочно прибыла пожарная команда Городского участка во главѣ съ брандмейстеромъ Мертваго. Возгоранiе на третьемъ этажѣ было потушено при помощи новаго немецкаго паровика. Топорникъ Обуховъ, получившiй обжоги и сильныя ушибы, увезенъ въ каретѣ больницы Скорой медицинской помощи на Б. Молчановку. Ателье и магазины перваго этажа цѣлы. Съ директоромъ представительства“Бристолъ Майерсъ”, гдѣ начался пожаръ, проводится дознанiе. Сосѣди считаютъ убытки, самъ домъ застрахованъ въ обществѣ“Якорь”г. Абрикосова въ 150,000. Конкурентъ“Якоря” — “Саламандра”, какъ извѣстно, принадлѣжитъ англiйскому подданному г. Мейеру.“Страховыя”пожары превращаются въ“страховыя”войны?»

Утренние газеты мне принес пропахший дымом Жиган.

— Ты бы хоть вещи поменял. Да и сам в баню сходи, — буркнул я, мрачно разглядывая передовицу. Вот стоило дать слабину, и завертелось… Хорошо, что жег британцев Жиган ночью — пострадавших не было. Я внимательно посмотрел на жующего пирог хитрованца:

— Никто не угорел?

— Живы все. Сегодня в столовой пироги дают. С визигой. Вчерашние, а духовитые, как будто только напекли.

— Тебя совсем все это, — я потряс газетой, — не волнует?

— Почему же… Волнует… — Жиган полез за пазуху, достал пачку слегка обугленных бумаг. Положил мне на стол.

Я начал их смотреть — все на английском. Разные ответы Бристола в головную компанию, переписка с поставщиками. Оп-па! Судя по одному из писем, британцы догадываются о пагубном воздействии микстур с диацетилморфином на людей. В частности, быстрое привыкание, угнетение нервной системы… Да ешкин кот! Они еще и обсуждают в переписке, как побольше впихнуть этой дряни на рынок империи, дескать, русские бестолочи все съедят и попросят добавки.

— Откуда у тебя это? — Я пролистал бумаги до конца, отложил несколько документов.

— Как занялось, так понабежали жильцы соседние, еще до пожарных. Начали двери ломать да тушить. Выкинули из окон. Я подобрал. Авось пригодится.

— Пригодится, даже не сомневайся! Тебя не заметили?

— Нет, в толпе стоял. Там многие что-то брали. Особенно из мебели.

Все-таки Жиган — неоценимый человек.

— Сможешь тайком, анонимно подкинуть эти бумаги в московское охранное отделение? Для господина Зубатова?

Здоровяк задумался.

— Ну что же… дело-то нехитрое. Положу в большой конверт да подсуну под дверь ночью.

— Имя напиши сверху и заклей, — распорядился я, разрывая остальные документы в мелкие клочья.

— Вот еще что… — Жиган замялся. — Кузьма ваш…

У меня сердце екнуло. Неужели шпион?!

— Ну, что молчишь? Начал — говори!

— Деньгу левую сшибает. Помимо вас.

— Каким способом?

— По ресторациям ходит, с шеф-поварами за ручку здоровается. Те ему почему-то деньги суют в карман.

— И за какие-такие труды?

— Вот то мне неведомо.

— А узнал как?

— Мальчишек нанял проследить за всеми сотрудниками. А ну как кто еще «Лешкой-иудой» подрабатывает…

Жиган у нас прямо Шерлок Холмс отечественного разлива. Собрал себе «иррегулярных с Бейкер-стрит».

— Ты вот что… Как переоденешься, сходи к Чирикову, дайте объявление в газеты. Мол, для охранной работы требуются военные отставники. Будем тебе помощников нанимать. В подчинение.

— Это еще зачем? — удивился хитрованец. — Я и сам управлюсь.

— Не справишься. Открываем еще несколько

— Как же я их найду? По объявлению шваль разная прийти может.

— А ты рекомендации требуй. Пусть Чириков — у тебя-то рожа больно страшная — съездит к предыдущим работодателям да проверит, порасспрашивает…

— Так-то, может, и выгорит, — почесал в затылке Жиган. — А слушать они меня будут?

— Так ты собой займись. На вот. — Я открыл сейф, достал пачку денег. — Построй себе хороший костюм, сходи к куафюру на Тверскую. Лучшему. Пусть пострижет тебе волосы, бороду… Одеколон купи.

— Эх, хозяин! В какую аферу меня пихаете!

Я пожал плечами. Назвался груздем — полезай в кузов.

— И побольше молчи. Так грозно. Ты умеешь. Разговоры с соискателями пусть директор ведет. Уяснил? А как наймет, сам с ними поговори. Страшно так. Попугай.

— Эх, ладно! Уразумел. — Жиган дожевал пирог, вытер руки об рубашку. — Что с Кузьмой-то делать?

— Я займусь этим.

Пришлось подрываться, идти в комнату слуги. Разумеется, тот спал. Рядом на столе возвышался полупустой штоф с водкой. Плюс нехитрая закуска. Такими темпами Кузьма повторит судьбу Блюдникова.

Быстрый обыск по карманам показал: да, целая пачки «катенек». Рублей так на восемьсот. А то и больше.

— Вставай, бездельник!

Как только Кузьма открыл глаза и увидел в моих руках купюры, сразу раскололся до жопы.

Слуга сдал за деньги рецепты японских суши и «кровавой Мэри» во все крупные московские рестораны. «Яр», «Эрмитаж», Тестову… Кого только в списке не было. Беседовал с поварами, показывал нехитрую технологию. Ну и, конечно, князьями хвастал. Которые уже откушали-выпили и оценили. Суши брали не очень охотно, попробовать. Зато коктейль пошел на «ура».

— Ну ты даешь! — только и мог качать я головой. — Но почему не доложил?

— Богом клянусь, собирался! — Кузьма бросился в ноги. — А потом само-с все завертелось. Один сказал другому…

И вот что с ним делать? Поверю на первый раз.

— Деньги я забираю. Штраф на тебе. Но когда поедем в Питер, можешь тамошние ресторации себе на карман обойти.

Моя рука была расцелована и заслюнявлена.

— А пока собирайся. Завтра выезжаем на Кавказ.

— Это ж… далеко!

— Пятигорск. Не так уж далеко.

* * *

Мало того что Вика хвостом крутит и в прямом смысле слова «уехала к маме», так и с Романовским встреча срывается. Сейчас для простого человека день туда-сюда — норма жизни. Мало ли что может случиться по пути с Кавказских Минеральных до Москвы? Лошадь расковалась (а я в этом деле уже крутой специалист) или даже охромела — задержались. Паровозная бригада засыпала дрянного угля — скорость снизилась. Вода через дырочку вытекла или что там еще — давайте заливать новую. Чем дальше ехать, тем больше задержка.

Но Дмитрий Леонидович не подвел. Явился, хоть и немного запылился. Но был полон энтузиазма. Только гость привел себя в порядок, позавтракали и поехали регистрировать новое товарищество. А как же, надо провести огромную подготовительную работу. Найти здание, арендовать, завезти туда необходимое. А персонал… С какой слабовольной радостью я спихиваю эту адскую обязанность на своего компаньона!

В конце концов, кому еще? Во-первых, надо снять с Романовского осознание себя халявщиком. После всех мероприятий он точно должен возомнить, что сделал львиную долю всей работы. Во-вторых, делать он это будет в столице нашей империи, городе Санкт-Петербурге. Он там парень свой, местный, должен знать, куда идти и что делать при этом.

Зарегистрировали наш грядущий бизнес до обидного быстро. Ни один чинуша не пропел нам свою любимую песню «зайдите после праздников, сами видите, не до того». Бегали так, будто мы, как мечтал Жванецкий, приехали к ним на танке. Вот что значит правильно мотивированные сотрудники. И вовсе не нами. Когда я попытался, исключительно в качестве дани отечественным традициям делопроизводства, дать какому-то мелкому клерку рубль, тот гордо отказался. Подозреваю, что накачка с самого верха пошла под таким давлением, что добило не только до псарей, но и их помощников.

В итоге товарищество «Российский медик» приобрело название и необходимые бумаги. Как подготовят всё, пришлют на дом. Всем участникам.

Поехали отпраздновать это дело легким обедом в «Славянский базар». А что, в «Стрельне» мы с профессурой отметились, да и ехать туда дальше. Романовский молчал, и только когда нас усадили в тихий уголок, спросил:

— Делом заинтересовались? Слишком уж гнулись перед тобой.

— На самом верху. Поэтому в правлении будут люди оттуда.

— Уж лучше бы по рублю письмоводителям, — грустно улыбнулся мой коллега. — Но эти… запах денег чуют…

— Очень уж велик куш, чтобы просто так это дело на самотек пустили.

Дмитрий Леонидович осознал масштабы только после сеанса занимательной арифметики. Весть о вероятной грядущей монополии, хоть и на непродолжительное время, заставила его пойти на нарушение этикета — он налил себе водки из графина, не предложив мне, и выпил.

— Не страшно?

— Будем работать, — заявил Романовский. — Кто, если не мы?

— Хороший тост, такое грех не взбрызнуть.

Смех у нас обоих немного нервный получился, но никто и не обещал, что будет легко.

— А я ведь статью написал о новом методе лечения. Посмотришь?

— Ну давай, пока мозг еще гулять не ушел.

Хорошая статья получилась. Мол, после открытия возбудителя и определения его свойств возникла мысль использовать некоторые свойства спирохеты для лечения сифилиса. Сейчас ведутся окончательные исследования, и результаты будут представлены научной общественности.

— Вычеркивай все про лечение. Ничего конкретного.

Лицо доктора вытянулось.

— Как? Мы же должны…

— Никому и ничего мы не должны. Если бы не наш пьяный разговор и последующая догадка, сколько лет бы еще прошло, пока другие нашли и возбудителя, и терапию?

— Но ведь возникнут вопросы, нас обвинят в утаивании.

— Метод в разработке, обходится пока слишком дорого. Можно даже брать расписку с пациентов, что они предупреждены об экспериментальном характере терапии. Это не геморроидальные свечи с новой рецептурой…

Романовский страдал. Теперь лицо сморщилось, добавились новые складки, даже усы как-то вразброд пошли. Он снял пенсне, положил на скатерть перед собой.

— Только мы удешевим лечение, чтобы оно стало доступно всем, тут же передадим всем желающим рецептуру. Да хоть за рубль, пусть лечат. А нам нужны средства на исследования. Когда получим препарат из плесени, это всё, — показал я на черновик, — покажется детским лепетом.

— Ну разве что так…

Да, недоволен остался Дмитрий Леонидович. Продавил я начальственным авторитетом. Но ведь понял, что для дела стараюсь. Но и он не так прост, не со студенческой скамьи пришел, репутацию уже заработал,

— Подумай, какой путь обычно лекарство проходит? Сначала испытывают на нищих. И только после этого, завернутые в красивую упаковку, они попадают чистой публике. А у нас — наоборот. Почти без испытаний, наобум мы сейчас будем выверять дозировку и длительность лечения на самых богатых.

* * *

Сборы в поездку в составе свиты великой княгини — совсем не то, к чему привык обычный человек. Нужен инструктаж. Поручили дело знакомому мне Фоме Аникеевичу, дворецкому. Где он нашел инструктора, даже знать не хочу. Явно из стратегического резерва. Ко мне прикрепили какого-то мелкого клерка, не то библиотекаря, не то спеца по этикету, не знаю, кем он числился. Он явно застал коронацию Павла Петровича. А может, и его батюшки, императора Петра Федоровича, который после скончался от геморроидальных колик, что бы это ни значило. Внешне он напоминал ожившую мумию: на черепе, обтянутом кожей, густо покрытой пигментными пятнами, не осталось никакой мимики. К тому же рот у него не закрывался, являя всем желающим зрелище зубных протезов, выполненных из слоновой кости с резиновой основой. Очевидно, тучные годы моего наставника, Аркадия Фомича Зеленова, прошли давно, и протезики явно износились, а потому постоянно выпадали, нагло вылетая изо рта. Хотя зубоносца это вовсе не смущало, он устанавливал их на место и продолжал выедать мне головной мозг.

Дикция у деда была — легендарное причмокивание Леонида Ильича нервно курило в сторонке. Короче, я страдал. Все четыре раза. Наивно подумав, что дело можно решить путем мелкой коррупции, я сунул ему пятьдесят рублей. Денежка исчезла в ту самую секунду, как попала в поле зрения деятеля, но он почему-то подумал, что это оплата более подробных объяснений. И когда Аркадий Фомич решил протез верхней челюсти заглотнуть, я даже засомневался, стоит ли что-либо предпринимать. Спасло препода осознание мною факта, что следующий начнет всё сначала.

Зато я узнал всю правду про поклоны, обращения, темы разговоров, категорические запреты и несомненные обязанности. Думаю, знания эти проистекали из времен настолько древних, что никто и не помнит уже. Спрашивать что бы то ни было оказалось глупой затеей — во время излияния света истины у препода возникала избирательная глухота. Слышал он только то, что ему было надо. Всю эту ерунду я должен был записывать и показывать конспект, так что развлечь себя рисованием дамских силуэтов или изобретением сложных геометрических узоров не получалось.

Но я стойко перенес всю эту хрень. Запоминать ничего не собирался, здраво рассудив, что коль скоро мои попытки сыграть в этикет до сей поры скандала не вызвали, так нечего чинить то, что и так работает.

* * *

Осталось дело за малым — собраться. Как хорошо, когда ты богатей, у которого есть слуги, которым можно делегировать… Так что сборы мои свелись в основном к инструкциям из серии «едем на две недели». Кузьму мне разрешили взять с собой, поэтому запоминать, где там что лежит и в каких количествах, смысла не было. Вот грозила бы мне участь быть обслуживаемым принимающей стороной, то задумался. Приставленный лакей может потянуть всё что угодно. Плавали, знаем. А Кузьма падок исключительно на спиртное, а в поездках и от того отказывается, разве что на ночь немного, чтобы кошмары не снились.

Сам Кузьма, которого кухарка не то со страху, не то в шутку назвала господином Невстроевым, был подстрижен и одет в новую одежду. Никаких портных, готовое платье с подгонкой по фигуре в присутствии заказчика. Теперь у меня сильно помолодевший и местами симпатичный слуга. А что, я вам личный медик, или погулять вышел? У меня тоже всё должно быть красиво и солидно.

За сборами пришел понаблюдать Жиган. После приснопамятного пожара я его не видел, поэтому пропустил, когда он подстриг волосы и бороду. Сейчас он напоминал не разбойника с большой дороги, а бывшего военного (шрам же), который служит приказчиком. Не так страшно, на первый взгляд, но пугал он народ не космами и взъерошенной бородой под глаза. Одежду вот не поменял, но надеюсь, это он исправит к моему возвращению. Ведь к рекомендации насчет парикмахера он прислушался.

Хитрованец стоял на пороге долго, я даже успел привыкнуть к вздохам, которые он издавал время от времени. Но не торопил. Раз пришел, пусть сам решает, когда говорить.

— Вот, Евгений Александрович, раз едете в дальние края, надо вам в дорогу… Народ там всякий, говорят, и злой случается. Неспокойно. Так что от меня. От всего сердца, так сказать.

Он подошел, поставил на пол сидор, который, оказывается, держал в руках незамеченным, и достал подарок. Первой показалась деревянная коробка. Жиган открыл ее передо мной. Надписи на буржуинском «Смит энд Вессон», ну и сам аппарат. Красивый, собака. Вороненый, с матовым блеском, блямбой с красивым вензелем на рукоятке. Покажите мне представителя мужского пола, который, увидев такое, не возьмет игрушку в руки? Даже будь он трижды пацифист? И я не отказался. Тяжелый, собака, как бы не килограмм. И это без патронов.

— Сорок четвертый калибр, значит, самовзвод. Надо вот тут…

— Я знаю, — оборвал я его. — Сколько потратил?

— Подарок, сказал же. Обидеть хотите? Вы мне жалованье платите, на всем готовом тут у вас. Могу себе позволить, — с гордостью сообщил он. — Так, тут всякие прилады для чистки, книжечка по уходу, значит. И вот еще патроны, десять пачек… — Он начал выкладывать на стол одну за другой глухо стучащие о дерево картонные коробки.

— Куда мне сколько? На войну собираюсь, что ли? Ну, отстреляем сейчас для пробы… Кстати, где?

— Так в подвале, — сразу предложил Жиган. — Там в это время и нет никого.

Глава 6

Поезд двигался с завидной скоростью, заметно опережая черепах, но уступая при этом бегущей курице. Сам видел, так что не преувеличение. На каких-то участках разгонялся посильнее, но все равно немного подбешивало. Особенно поначалу.

Ехали мы довольно скромно. Не инкогнито, но и без лишней суеты. По крайней мере встреч с населением во время стоянок не предвиделось. И хлеб-соль Лизе не вручали. Так что поездка была сугубо неофициальной. Сама великая княгиня занимала салон-вагон. Не одна, вместе с племянниками, детьми великого князя Павла Александровича.

Девочке Маше — лет пять, наверное, мальчику Диме и того меньше. Насколько я смог выяснить, единственный язык, который знали эти милые крошки, был английским. Как я ни старался, но заметить в этом симпатичном пацане внешние признаки

Детей круглосуточно опекали две английские няньки, типичные для своей профессии краснолицые старые девы, страшные, как атомная война. Подозреваю, что англичане долго занимались селекцией обслуги, которая не представляла бы даже теоретической угрозы семейному очагу.

Во втором вагоне ехали сопровождающие лица. Нет, не личный врач. Более нужная публика: камердинеры, лакеи, служанки, охрана. Третий был обычным вагоном первого класса, я в таком в Петербург ездил. Вот там я и разместился. Кроме меня были еще всякие разные, примерно одного со мной ранга — чуть выше истопника, но ниже фрейлины.

Соседи по вагону считали себя почти небожителями и с выскочкой вроде неведомо откуда взявшегося докторишки общаться не планировали, дабы не случилось урона чести. Я не особо и стремился. У меня была с собой кой-какая литература, позволявшая скрасить неизбежную скуку. Во-первых, «Отчет о путешествии по Кавказу» Николая Ивановича Пирогова. Чтение не для чувствительных. Маленьких детей и беременных просим удалиться. Подзаголовок путевых заметок обещал полную статистику ампутаций, статистику операций, произведённых на полях сражений и в различных госпиталях России с помощью анестезирования. Очень хорошая книга. Некоторые места по три раза перечитал. Кроме того, в моем распоряжении были третий и четвертый тома пироговского же атласа топографической анатомии. Отличное чтение, несмотря на латынь. Великолепные иллюстрации, наводящие на мысли, с одной стороны, о компьютерной томографии, а с другой, вызывающие бесконечное уважение к служителям, которые таскали замороженные трупы и распиливали их послойно задубевшими пальцами. Виделся художник, который делал зарисовки, дыша в сторону, чтобы конденсат не оседал на бумагу и не портил работу. И сам Николай Иванович, имя которого стояло на обложке.

Как вернусь, первым делом заточу Вацлава Адамовича Моровского в самый дальний закуток нашего подвала, обеспечу там едой и питьем по полной, дабы никакого дискомфорта не чувствовал, и в качестве развлечений предоставлю атлас топографической анатомии. Я не садист, распоряжусь, чтобы все тома в наличии были. Через месяц выпущу, конечно. Потому что нельзя своему руководителю в дорогу пихать учебники и рабочий отчет, хоть и художественно оформленный, полувековой давности! Я-то думал, он мне журнальчиков набросает, чтобы я изучал достижения коллег и стратегически мыслил, где еще раз уделать широкую медицинскую общественность.

Выручил меня Кузьма, обитавший в четвертом вагоне. Там собрали всех, кто не подошел для первых трех. В ответ на желание что-то почитать он притащил мне книгу, и я получил возможность впервые после учебы в седьмом, что ли, классе средней школы прочитать сочинение Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени». Очень вредная книга. Из-за нее может сложиться впечатление, что в армии решительно нечем заняться. От скуки господа офицеры вынуждены воровать местных красавиц, стреляться на дуэлях и резаться в картишки. Хреновый, значит, командир у него был. Прибыл драный прапор, да еще и после залета в столицах, — организуй ему службу так, чтобы у того одна только мечта осталась — поспать вволю и сапоги стянуть. Дежурным по части сутки через сутки, взвод новобранцев ему, да с самыми негодными сержантами, и дрючить каждый день за их залеты. Через месяц уже не то что про красавиц, имя свое забыл бы. А то носятся как дурень с писанкой с этим Григорием. Честное слово, зла не хватает.

Еще я примерно сто раз разобрал, почистил и собрал свой револьвер. Испытания в подвале, несомненно, войдут в свод легенд «Русского медика». Несмотря на обширность площадей и внушительную кубатуру, убежали мы оттуда после первой серии выстрелов. Сразу видно — Жиган ни разу не стрелок. Руками привык. Зашел в оружейный магазин, ему и продали «самый лучший револьвер для барина». Дымный порох — это, извините, не только громкий звук, но и неплохое химическое оружие. Отличное средство раздражающего действия в закрытых помещениях. Но зато я теперь знаю, как заряжать, разряжать и чистить. Книжечку, кстати, я тоже изучил. После нее к атласу приступил.

Ну и вагонный медицинский пункт организовал. Измерить температуру, давление, послушать легкие, пощупать живот… Я пользовался известной популярностью. И даже назначил два плановых грыжесечения. После возвращения. Так как обе грыжи принадлежали самым рафинированным выпендрежникам, которые считали, что оказали мне большую честь, предоставив возможность исследовать их пах, то их носители будут приятно удивлены ценообразованием на плановые оперативные вмешательства в «Русском медике».

Было произведено аж одно настоящее оперативное вмешательство. Великая княжна Мария Павловна решила проверить правдивость рассказов Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена и сунула себе в нос вишневую косточку. Наверняка планировала вырастить дерево и есть свежие вишни не отходя от кассы. Нам удалось убедить ее императорское высочество в бесплодности затеи, и я восстановил проходимость правого носового хода. Косточку Маша забрала на память и удалилась в сопровождении краснолицых церберш, хихикая над моим произношением, весьма далеким от оксфордского.

Собственно, моя медицинская деятельность была единственной возможностью свидеться с Лизой. Количество обслуги, которая постоянно терлась возле нее, превышало все самые смелые фантазии. Если из моего купе на время осмотра эти клуши и выходили, то уши греть не переставали ни на секунду.

Все, что удалось, это однажды вечером вместе постоять у окна.

— Как темно! — пожаловалась княгиня, разглядывая придорожные окрестности. — Ни одного огонька.

Именно в поезде понимаешь, настолько огромна Россия и насколько она не обустроена. Редкие деревеньки с дымящимися трубами, еще более редкие полустанки. Иногда небольшие церквушки. Встретишь крестьянина в телеге — уже радость. Впрочем, Ростов произвел сугубо положительное впечатление. Мосты, красивый вокзал. Ну и общая деловая суета, которую удалось поразглядывать в деталях, пока наш поезд бункеровали и заправляли водой.

— Проведут электричество — будет посветлее, — утешил я Лизу. — Поставят вдоль дорог фонари, можно будет даже подсветить церкви.

— Это как? — заинтересовалась княгиня.

— Ну направить фонарь снизу вверх на купола. И всех делов.

— Дорого будет стоить! — покачала головой Елизавета.

— Сначала да. Но потом, когда настроят много электростанций, станет дешевле.

— Да кто же их будет строить? Частный капитал? В этой пустоши?

Коммунизм в России — это всеобщая грамотность плюс электрификация всей страны. Я задумался. А нет, ошибся. Вместо грамотности — советская власть, кажется.

— Если частный капитал поддержит власть… Я бы и сам вложился. От новых лекарств пошли хорошие деньги. Создать бы попечительский фонд да попросить освобождение от податей лет на пять-семь…

Княгиня засмеялась:

— Даже тут ты думаешь о работе! Мы едем на воды отдыхать…

Лиза накрыла на поручне мою руку своей. Какой-то разряд мигом прошел между нами. Я оглянулся вправо, влево… В коридоре, как ни странно, никого не было. Приобнял женщину за талию, поцеловал в шею. Потом,

Где-то вдалеке стукнула вагонная дверь, я с сожалением отстранился.

— Это… это был мой первый настоящий поцелуй, — тихо произнесла княгиня. — Меня всю… прямо в жар кинуло.

По вагону пошел проводник, разодетый в ливрею.

— Меня тоже… — прошептал я, еще больше отстраняясь. — Пойду к себе.

* * *

Жар никак не проходил, пришлось в купе устраивать себе тренировку по ушу. Уворачиваясь от стола и стульев, выполнил малый комплекс форм и стоек, потом помедитировал. Все равно особо не помогало.

Позвал Кузьму:

— Ты уже свел знакомство с дворецким князей?

— А как же! Распили фляжечку. Фома Аникеевич даже приказал повару сделать нам закуски. А тот уже и эти японские роллы намастрячился крутить! Принести?

— Не откажусь. Ты мне вот что скажи. Что обо мне говорят при «белом» дворе?

Почему-то именно этот цвет закрепился за двором Сергея Александровича.

— Молятся на вас! Истинно вам говорю, барин. Как вы появились подле княгини, так она вся расцвела прямо. Говорят, что у вас есть какое-то тайное лекарство… Фома Аникеевич даже слово мудреное употребил.

— Какое?

— Па… панагея?

— Панацея.

— Точно!

Я засмеялся. Эндорфины и гормоны — вот и вся панацея.

— Ладно, неси роллы. Ужинать пора.

* * *

Всё кончается, даже длинная дорога. Содержимое четырех вагонов вывалилось на перрон в Пятигорске. Не сразу, конечно. Обеспечивая инкогнито, там собрались: городской голова, полицмейстер и прочие лица, которых сочли возможным допустить к сугубо неофициальной встрече.

Впрочем, с этими Елизавета расправилась быстро: поклоны, поцелуи рук, короткий диалог, после которого лицо местного мэра приобрело выражение, сочетавшее радость и озабоченность. Наверное, грядет ужин в узком, сотни на две лиц, кругу. Или бал?

А потом все начали загружаться в подходящий для них транспорт, предоставленный встречающей стороной, и выезжать на места дислокации. Я отошел в сторону, здраво рассудив, что лезть в неизбежно возникшую толкотню смысла нет. Чуть раньше, чуть позже — какая разница. После изучения «Отчета о путешествии по Кавказу» и стократного раскладывания пасьянса «Косынка» вручную я познал дзен. Скукой меня не испугать, равно как и ожиданием.

Интересно, а что от меня надо начальнику Пятигорска? Потому что он выдвинулся ко мне в сопровождении еле поспевающего следом паркинсоника.

— Разрешите представиться, Федор Яковлевич Богданов, доктор медицины. По совместительству городской голова.

Низенький, с большой залысиной… Голова постоянно вытирал потный лоб платком, смотрел на меня снизу вверх с каким-то непонятным почтением.

— Баталов Евгений Александрович, экстраординарный профессор. Для меня честь познакомиться с вами, ваше высокородие.

— Всего лишь высокоблагородие, не дорос чинами еще, — ответил мэр. Впрочем, мелкий прогиб засчитан, улыбка стала гораздо шире. — Позвольте представить моего спутника. Смирнов Семен Алексеевич, доктор медицины, тайный советник. Очень хотели с вами познакомиться.

— Ваше превосходительство, — поклонился я.

Этого они явно для мебели взяли. Вряд ли в Пятигорске и окрестностях в изобилии обитают чины третьего класса. На отдых приезжают, но не живут. А тут вытащили пожилого человека, страдающего паркинсонизмом, ради секундного показа великой княгине. Впрочем, он рад, не каждый день такое случается, можно и потерпеть.

— Остановитесь у меня, — порадовал мэр. — Отказа не потерплю. У нас во дворе замечательный флигель. К тому же это буквально в двух шагах от дома Евдокимовой, в котором остановилась великая княгиня.

Что же, таким образом я получаю жилье рядом с работой, избавляюсь от хлопот по столованию, и случись что, начальство неподалеку, да еще и в хороших отношениях. Нормальный вариант.

— Почту за честь, — улыбнулся я.

Начальник тут же подхватил пенсионера под руку и потащил туда, где уже рассасывались приехавшие. Я последовал за ними. Мне теперь и переживать не о чем.

Так и случилось. Тайного советника усадили в его повозку, попрощались со всем вежеством, и Богданов показал мне на стоявший в стороне фиакр.

— А вот и наш экипаж.

— Одну секунду, я скажу слуге, куда везти вещи.

— Да уже везут на место, не стоит беспокоиться, — махнул рукой мэр, довольно усмехаясь собственной расторопности. — Поехали.

* * *

В этих местах мне довелось побывать раза три в «прошлой» жизни. Как рассказывал какой-то местный, в Кисловодске — деньги, в Железноводске — пенсионеры, а в Пятигорске — молодежь и движуха. Такая вот российская Ибица. Вряд ли сейчас здесь имеется хоть один ночной клуб, да и на местном рынке торгуют большей частью изделиями местных мастеров, а не турецким ширпотребом. А в остальном разницы не очень много. Наверное, если в двадцать первом веке каким-нибудь образом убрать многоэтажки и машины, то получится примерно та же картинка.

Правда, посмотреть пока удалось не очень много — от железнодорожной станции и до резиденции городского главы путь оказался недалек. Но меня провезли по Графской улице, показав дом Евдокимовой. Вполне себе симпатичный двухэтажный дом за оригинальной оградой из стволов трофейных ружей, захваченных графом в бытность его генералом. Число своеобразных штакетин — четыреста восемьдесят восемь, сообщил Богданов. Наверняка ограда вызывает неизменно теплые и светлые чувства у некоторой части местного населения.

Сам генерал умер довольно давно, лет двадцать назад. А вот графиня скончалась совсем недавно и завещала особняк под женскую гимназию. Вот выедет Елизавета Федотовна, и начнут заносить глобусы и крепить на стены классные доски. Естественно, такое соседство вдохновит…

Я после таких слов слушать перестаю автоматически. Что-то срабатывает в мозгу полезное, и я на несколько минут погружаюсь в сенсорную афазию. Но дорогу от знатного забора и до особняка Богданова запомнил. Не обещанных пара шагов, метров пятьдесят, наверное, или даже все семьдесят. И улица аж через одну, Царская. Центральная, кстати. Вот тут и порадуешься отсутствию цивилизации. Ночные гонки местной золотой молодежи на тонированных заниженных «Приорах» мне не грозят, спать буду спокойно.

Только успел расположиться и переодеться, решил сразу, пока меня не начали утомлять гостеприимством хозяева, сходить на Графскую улицу. До обеда время еще есть, а вещи Кузьма и без меня разложит, нечего ему мешать.

Фасад двухэтажного дома, украшенный балконами, смотрел на юг. Наверняка вид из окон шикарный. Многочисленная прислуга бурно осваивала флигели, передвигаясь между ними и основным зданием муравьиными колоннами. Я лишний раз порадовался, что меня взял на постой мэр. Меньше любопытных взоров с неизбежными докладами куда следует о частоте физиологических отправлений и пищевых предпочтениях.

В холле внизу меня встретил Фома Аникеевич. Будто ждал. Вот и славно, сейчас он мне проведет экскурсию по зданию будущей гимназии.

Начальник над всеми слугами не подвел. За столь короткий срок он освоился в доме так, что складывалось впечатление, будто он не с нами приехал, а приглядывал за квартирьерами недели две как

Потревожили на секунду Лизу, которая, в отличие от меня, пустить разборку кофра с драгоценностями и украшениями на самотек не могла никак. Я был удостоен милостивой и весьма дружелюбной улыбки, краткой беседы о собственном устройстве и передачи поклона семейству городского головы.

После этого Фома Аникеевич потащил меня в сторону от магистральных путей и парадных входов и показал открывающуюся за неприметной дверкой узенькую лестницу. Постояв наверху, я был увлечен своим спутником вниз, в самый подвал, где он открыл еще одну дверцу, за которой оказались ступеньки, ведущие на поверхность.

— Вот, господин профессор, — почему-то смущаясь, подал он мне ключ, — это вам. Ночью здесь никого не бывает, но сами понимаете… Прошу быть очень аккуратным!

«Золотой ключик, или Приключения дубового Буратины». Или он был из сосны? Нет, пусть будет дуб. Лучше всего подходит к описанию меня и моих будущих приключений. Я повертел ключ в руках, убрал его во внутренний карман.

Глава 7

«КАВКАЗСКIЯ ВѢСТИ». «Въ воскресенiе, 4-го августа, изъ помѣщенiя тифлисскаго общества велосипедистовъ-любителей состоялся полетъ на воздушномъ шаре Юзефа Древницкаго. Очутившись на порядочной высотѣ, Древницкiй возлѣ Ванкскаго собора отцѣпилъ парашютъ-зонтикъ и опустился въ одномъ изъ прилегаюшихъ къ собору дворовъ, самый-же шаръ упалъ въ Куру, гдѣ онъ былъ пойманъ съ лодки. Сборъ съ проданныхъ билетовъ достигъ 400 рублей».

Первый день, конечно, весь в суете прошел. Познакомился с семьей мэра. Жена, Анна Викторовна, за время брака превратившаяся в сестру-близнеца, такую же маленькую, полноватую, и улыбка такая же, расслабленная. У них обоих даже родимое пятно на правой щеке почти в одном и том же месте. Представил, что они — инопланетные разведчики, вечером встречаются и опознают друг друга. И сразу начал так же довольно улыбаться. На обеде присутствовала дочь Богданова, копия мамы, только чуть помоложе. С супругом, местным доктором. Династия, короче.

Я всегда ко всем этим курортологам относился как к врачам несерьезным. Ну что это за лечение? Нарзан теплый три раза в день за двадцать минут до еды — это от всех внутренних болезней. Ванны минеральные и грязевые аппликации — от заболеваний опорно-двигательного аппарата. Мазаться, пока хватит денег и терпения. И вот этому люди учатся шесть лет плюс интернатура? Братцы, да я возьму слугу своего, Кузьму Невстроева, одену его в костюм посолиднее, прическу сообразим красивую, и он за десять минут с перерывом на рюмочку горькой все ваши рецепты выучит! Будет надувать щеки и произносить: «Ну, тут вам четвертый источник не поможет, с такой патологией только семнадцатый показан». Хотя на самом деле не показан ни один — еще и с гастритом каким-нибудь уедете домой. Ибо, прежде чем пить минеральную воду, надо кучу анализов на микрофлору сдать. Чтобы эту самую микрофлору не укокошить. Впрочем, сейчас нет даже анализа на группу крови, а я витаю в каких-то совсем заоблачных эмпиреях…

Когда я соглашался на постой у городского головы, не догадывался, что плату с меня потребуют почти сразу. А как же, приехал хирург с мировым именем. В нарзане, правда, ничего не понимает, но это не страшно. А давайте он устроит обмен опытом и мастер-класс. Ведь ему хочется, только из скромности молчит. Так что вскорости после начала второго самовара меня, расслабленного от легкого переедания и выпитой за обедом «Нежинской рябины», окружили местные медицинские зубры.

Начальник военного лазарета полковник Головков Тимофей Давидович, державшийся чуть в сторонке от основного коллектива его старший врач Калустов Яков Богданович, помощник Калустова, фамилию которого я сразу забыл. Ну и тот, кто не давал вышеозначенным господам сидеть без работы, — старший врач сорок четвертого драгунского Нижегородского Его Императорского Величества Государя Императора полка Мухин Василий Хрисанфович. Этот щеголял в красивой черной форме с красными петлицами.

Пожали руки, поулыбались. Военные медики тонко пошутили на тему неэффективности нарзана в лечении хирургической патологии и затребовали обмен опытом. Желательно месяца на два в круглосуточном режиме, чтобы знания усвоились и утрамбовались.

Я отпил еще немного чаю, заваренного на смеси местных трав, вне всякого сомнения, очень целебных, хотя и вкусных, послушал голос совести, который с трудом пробивался сквозь съеденное, и согласился на одну операцию на выбор медицинского сообщества. Желательно аппендэктомию. И не потому, что не хочу помочь, просто у меня как бы не совсем отдых, и я должен быть в готовности в любую секунду — все-таки лейб-медик. Отмазку приняли. И сказали, что подумают. Тут же местные доктора исчезли, даже чай допивать не стали.

После обеда, исключительно в познавательных целях, прогулялся по окрестностям. А что, очень даже симпатичный городок. Улицы мощеные, фонари присутствуют, дворники с бляхами метлами машут, чистоту поддерживают. Движение, даже в центре, по московским меркам вообще никакое. Обычный курорт, в котором приезжих больше, чем местных. Но так как от пришлых деньги, то их терпят, и даже с улыбками.

Сходил к бювету, выпил воды, воспользовавшись фарфоровой поилочкой с носиком, которые тут же продавал старый адыг. Или черкес. Короче, местный житель, обозначу его так. Минералка ожидаемо оказалась редкой гадостью. Я ее даже охлажденную и с газом пил с большой неохотой, а вот так… Не для меня это. Придется переходить на вино, если похожую дрянь здесь используют и для питья. А народ вокруг пьет и нахваливает. Польза, мол, с каждым глотком прибывает.

Глядя на фланирующую публику, не выдержал, продекламировал негромко:

— Месье, же не манж па сис жур…

На меня обернулась пара человек, удивленно посмотрели.

А вот и местные таксисты сбились в кучку. Большей частью фиакры, на двоих, но есть и что попроще. К каждой единице транспорта прицеплена сзади здоровенная бляха с прейскурантом. Цена большей частью фиксированная. Объекты, которые поближе, Провал, к примеру, — рубль. А тур вокруг Машука — трояк. Грабеж, конечно, даже в Москве дешевле. И в Питере. Я проверял. Надо мэру пожаловаться на непомерную дороговизну.

Для пробы прокатился к этому самому Провалу. Заходить внутрь и дышать сероводородом не захотел. Поглазел на излечивающихся от всех болезней, духовой оркестр, что наяривал рядом, да и скомандовал возвращаться.

А на столе во флигеле лежал конвертик без надписи. Внутри — записка от великой княгини. Меня приглашают сопровождать ее императорское высочество на прогулке. Завтра в десять утра. Ну

* * *

— А вы знаете, что в Пятигорске установлен первый в России памятник Лермонтову? — поинтересовался Богданов. — Восемнадцать лет средства собирали. Вот, в восемьдесят девятом году, наконец…

Лермонтов — местная знаменитость. Каждый считает своим долгом рассказать о трагической гибели второго солнца русской поэзии. Если расслабишься, попадешь на подробный рассказ о конфликте с Мартыновым, который, как оказалось, сильно претерпевал от «солнца», служил грушей для моральных избиений и унижений. Согласишься послушать, так тебя еще потащат на место дуэли. Как по мне, рядом с памятником невоздержанному на язык гвардейскому поручику надо установить еще один — пехотному майору Мартынову. Если бы не его меткий выстрел, чем бы хвастались местные? Машуком? Провалом?

Про памятник и прочее — это мне Федор Яковлевич за завтраком рассказывал. Накрыли в саду, на свежем воздухе. Анна Викторовна с нами немного посидела, да и пошла раздавать ценные указания прислуге. Дом большой, за всем следить приходится с утра до вечера.

А я взял докторский саквояж и пошел работать. Это меня еще в интернатуре научили: чтобы никто не приставал, куда и зачем идешь, надо что-нибудь с деловым видом в руках держать. Неважно, хоть историю болезни, да и просто листик бумаги пойдет. И правда, задерживать меньше стали тогда. А сейчас моя ноша — как пропуск. Смотрите, я иду по своим врачебным делам! Не трогайте, мне некогда!

Лиза была готова, оказалось, меня дожидалась. Мне даже на секунду неудобно стало, хотя на часах еще без четверти десять было. Великая княгиня сегодня блистала. Вроде и платье простое, темно-синее, в тонкую полосочку, шляпка с синим же цветочком, вуаль. Красота и… тайна! Да, жаль, в будущем женщины откажутся от вуалеток. Особенно черных. Это оказывает довольно мощный эффект на мужские инстинкты.

Выехать на прогулку смогли по-великокняжески, всего втроем. Фиакром правил Фома Аникеевич. Куда поедем, я не спрашивал. Всё равно толком не ориентируюсь в городе. Но Лиза сидела рядом со мной и показывала на интересные, по ее мнению, места. Развлекала как могла. Ну и Лермонтов, конечно же. Я не выдержал и выдал ей теорию про майора Мартынова.

— Но как можно шутить про чью-то смерть? — удивилась она.

— О, у врачей шутят вообще про всё, — улыбнулся я. — Цинизм — наша главная защитная маска. Иначе бы давно с ума посходили.

В итоге мы добрались до финишной точки. Да уж, лучшая импровизация та, что тщательно спланирована. На месте Фома Аникеевич молча организовал легкий перекус — вино, фрукты, закуски. Все на красивом, белом пледе с вышивкой. Чтоб я так жил!

Минута — и мы остались вдвоем. Дворецкий привязал лошадку к деревцу, собрал свои пожитки и деликатно скрылся из вида. Будто и не было его.

— Здесь тупик, поэтому с той стороны нас никто не побеспокоит, — объяснила Лиза, кивнув на крутой склон, на краю которого мы расположились. — Помогите мне сесть на плед.

Помог подобрать подол, сам убрал вуалетку наверх шляпы. Потом и ее сняли.

Куда-то подевались все слова. Мне казалось, что я ни скажу, это непременно прозвучит глупо и фальшиво. А рядом с Лизой не хотелось казаться ни тем, ни другим. Не знаешь, что делать — займись чем-нибудь. Я взял в руку винную бутылку. Без этикетки, наверняка местное что-то. В корзине был штопор, открыл.

— Налить? — предложил я. — Скорее всего, сладкое, с сухими винами здесь как-то не очень. Зато сыр…

— Поцелуй меня. Как тогда, в поезде, помнишь?

Поцелуй я повторить попробовал, но сам понял — не то. Технически — один в один, но вот эффект совсем не тот. Вот и руки вокруг моей шеи обвились, и грудь прижалась, и дыхание… такое близкое…

— Боишься? Скажи, правда? И мне страшно, — прошептала она. — Я и хочу этого, и… Я всю ночь уснуть не могла, пыталась представить, как это… Женя, ты же знаешь, как правильно, да? Ведь эта девушка, там, у вас… Ты же не испортишь?

Она шептала и шептала свои страхи и сомнения, а я не прислушивался, мое внимание сосредоточилось на ее пальцах, которые то гладили мое лицо, то пытались неловко развязать мой галстук, вдруг ставший таким нелепым и лишним.

Следующий поцелуй получился, как нам и хотелось, с той самой искрой, запустившей желание. И теперь уже моя очередь была путаться в крючках, пуговицах и завязочках. Одновременно с этим я пытался избавиться и от своей одежды. После того как я стянул один рукав пиджака, неловко повернулся и заехал локтем в какую-то легкую закуску. Что-то упало на траву и звякнуло. Надеюсь, не вино…

И вдруг я понял, что всё: осталось сделать один-единственный шаг, и случится именно то самое. Одно небольшое движение, чуть вперед, и я внезапно проваливаюсь под слабый и задавленный полустон-полукрик, а руки Лизы прижимают меня все крепче и крепче, так, что я двигаюсь с трудом, толкая ее вперед.

Не знаю, сколько времени прошло, но она перестала целовать меня, зажмурилась сильнее и удивленно выдохнула, замерев. Я не останавливался и всё толкал и толкал вперед это влажное препятствие, пока и сам не дошел до финала. И как будто выключатель сработал. Я тупо не знал, что дальше делать. Вспомнил анекдот про это, улыбнулся.

— Что-то не так? — сразу спросила Лиза, приподнялась с пледа. — Ты почему смеешься?

— Да так, глупости. Это всё нервы.

— Мне ведь надо полежать теперь? Так? Положить что-то под поясницу?

Под попку. Бли-и-ин… Я бы так не смог… Вот только что случился «первый раз», событие весьма эмоциональное. Но дама даже в этой ситуации помнит о главной цели. Надо лечь и полежать, чтобы повысить шансы на зачатие. И я сразу вспомнил свое место в этом раскладе. Беременность, наследник. Все эти люди, аккуратно расставляющие тарелочки и расстилающие пледы, скрывающиеся за углом, они работают на одно — на будущего ребенка великого князя.

— Почему ты нахмурился? — Лиза нежно провела по моему лбу. — У тебя появились морщинки.

— Они всегда там были, — вздохнул я.

— У меня для тебя подарок. — Княгиня поправила подол, села. — Смотри.

Из сумочки появилась коробочка красного дерева с вензелем. Внутри на бархате был перстень с огромным бриллиантом. Я поперхнулся, попытался убрать улыбку, но не смог — засмеялся во весь голос.

— Извини!

Увидев, как Лиза нахмурилась, взял ее за руку.

— Просто все это очень… Странно! Обычно все происходит наоборот: мужчины дарят драгоценности дамам. Чувствую себя… только не обижайся… каким-то жиголо.

— Это что-то из французского? Напоминает, жиголетто. Кажется, так называли платного партнера по танцам.

Княгиня отпила вина, достала из сумочки пудреницу, в крышку которой было

— Сергей Александрович и так пообещал отблагодарить меня княжеским титулом. Этого вполне достаточно!

— Ну раз так…

Я долил вина, мы налегли на сыр и другие закуски. И надо сказать, еда спасла: ушла неловкость, Лиза расслабилась, я тоже. Завязался непринужденный разговор ни о чем, в котором великая княгиня была мастерица. Весь этот «смол толк», когда из тебя под разными предлогами незаметно вытягивают всякие интересные подробности твоей жизни. Сам не замечая, я разболтал много чего про клинику, про новые методы лечения. Даже похвастал, что местные врачи зазвали меня на операцию. Правда, еще не очень понятно, какую. А княгиня в ответ сообщила, что на балу, который дает в ее честь глава города, будут ближайшие родственники — великие князья Павел и Георгий. И тут она, глядя на меня снизу вверх, попросила посмотреть брата царя.

— Я знаю, что чахотка не лечится. — Лиза допила вино, открыла веер.

Обмахивала она им нас обоих — солнце начало закатываться за горы, стих ветерок, который остужал нас все это время. Я посмотрел на часы. Ого! Мы тут уже второй час. Интересно, а как тут у нас с абреками и прочими любителями воровать невест? Но револьвер у меня в саквояже, на самом верху лежит, и я от этого сразу успокоился.

— Вполне лечится. Просто не открыты еще лекарства, которые могут убить в организме палочку Коха.

Лиза заинтересовалась, начала расспрашивать про возбудитель. И тут я опять наговорил лишнего. Вино, красивая женщина… Пообещал попытаться справиться с болезнью князя. Может быть, не сразу, но обязательно при его деятельном участии.

— Что это значит? — поинтересовалась Лиза, убирая со смущенной улыбкой коробку с бриллиантом в сумочку. — Деятельное участие?

— Чахотка — это такая болезнь, которой не надо помогать. Нельзя носить корсеты — они сдавливают нижние отделы легких. Те лишаются воздуха. Нужно хорошо питаться. Помогает здоровая крестьянская еда: квашеная капуста, картошка… И никаких капель с белладонной, ртутью!

— Обещаю! Я поговорю с Джорджем.

Ага, вот как брата царя называют в семье. На английский манер. Вообще англофильство сейчас в моде. Сама Елизавета — прямая внучка королевы Виктории. Пока я размышлял об этом, постоянно отводя взгляд от кровавых пятен на пледе, на которые Лиза поставила корзину — увидел, как расширились зрачки княгини.

Резко повернулся, вскочил. Из подлеска горы на нас выкатывалась огромная стая собак. Впереди шел рыжий вожак с широкой грудью, короткими ногами и обрезанным хвостом. Из пасти капала слюна, глаза были черными, словно два пистолетных дула. И нет, впереди не этот здоровяк, а вот эта пегая шавка. Собачья свадьба… За вожаком бежал черный с подпалинами кобель, рядом псина пониже, тоже рыжая. Три, четыре, пять… На восьмой псине я сбился со счету, резко осознавая, что в револьвере у меня шесть патронов.

— Чок!

Я произнес «якорь», вошел в спасительный транс. Вскрик Лизы рядом распался на какие-то тянущиеся ноты, время замедлилось. Я выхватил «Смит энд Вессон» Жигана, навел на голову вожака. Тот ускорился и под тявканье «невесты» помчался ко мне длинным скачками.

— Бам! Бам!!!

Глава 8

Расстреливать весь барабан револьвера даже не пришлось. Стоило засадить первую пулю в башку вожаку, как вся стая резко потеряла к нам интерес — буквально на пятачке развернулась на задних лапах и тут же, повизгивая, рванула прочь. Только хвосты мелькали. Я убрал револьвер, оглянулся на Лизу. Бледная, будто тень. Пудреница валяется на земле, губы что-то шепчут. Я был все еще в трансе, поэтому легко расслышал:

— Боженька мой! Прости меня, грешную…

Посмотрел на испуганную лошадь, что пыталась сорваться с привязи. Но Фома прикрутил ее к дереву надежно, хоть с этой стороны сюрпризов ждать не придется.

— Чок!

И вот время опять потекло нормально, зачирикали птички, подул поднявшийся ветер.

— Ну все, все. — Я погладил княгиню по щеке. — Опасности нет, все закончилось.

Лиза вцепилась мне в руку, потянула к себе. Ну уж нет! Сейчас не время. Я наоборот дернул ее за руку, поднял на ноги. Княгиня покачнулась, но удержалась. Подол задран, платье расстегнуто… Не дай бог, кто-то сейчас нас увидит. Даже на собак не спишешь.

— Я та-ак испугалась! — В голосе княгини послышался лязгающий немецкий акцент.

Мы, так и держась за руки, подошли к песелю. Тот, глядя в небеса своими черными глазами, уже подыхал. Только задние лапы подрагивали.

— Отвернись, — попросил я.

Не женское это дело — смотреть на чужую смерть. Приложил ствол к голове и выстрелил. С такого расстояния пуля пробила голову насквозь. Все-таки мощный револьвер…

— И что теперь делать? — Лиза до боли сжала мою ладонь.

— Господа благодарить.

«И Жигана за “Смит энд Вессон”», — про себя добавил я.

— Закажу молебен, как вернемся в Москву. Боженьки! Я так уже хочу домой!

Мы переглянулись, я кивнул. Тоже не отказался бы вернуться в Первопрестольную.

— Там в бутылке еще что-то есть?

Как ни странно, вино не разлилось, и мы выпили прямо из горла. Очень по-аристократически.

— И что теперь делать? — опять повторила свой вопрос Лиза.

— Это плед для тебя представляет ценность? — Я кивнул на наше «ложе любви». — Ты же не собираешься вывешивать его из окон?

— Ах, какой юмор! Сейчас умру от смеха.

А вот и кавалерия из-за холмов. Фома Аникеевич примчался, лицо красное, дышит, как загнанная лошадь. Ну да, возраст солидный, не до бега. Но быстро прибежал, после выстрела и минуты не прошло, наверное.

— Ох, беда, — выдохнул он, останавливаясь. — Вы в порядке, ваше императорское высочество?

— Да, — коротко ответила княгиня. — Евгений Александрович позаботился обо всем.

Вот и думай, про что это она сказала. Но больше меня поразила вышколенность дворецкого. Еле дышит, язык на плече, а титулование полное, никакого сокращения слогов или небрежности. Убедился, что с обслуживаемым лицом ничего не случилось, и начал действовать. От легкого непорядка в одежде тактично отвернулся, будто и не видел, пошел сразу собирать скатерть-самобранку. Дальше уже была не наша забота. Пока Лиза в сторонке приводила себя в порядок, дворецкий убрал посуду в корзину, взял плед, не обращая внимания на те самые пятна. Ага, он его с собой забирать не собирается. Завернул в него тело пса, сволок в подлесок. Что же, самое умное решение.

— Мы уезжаем, — объявила окончание мероприятия Елизавета Федотовна.

И сразу стало понятно, кто распоряжается на этом празднике жизни. Что бы ни случилось, великая княгиня будет действовать хладнокровно, и

Пока ехали, Лиза являла мне царственную посадку головы из-под вуали. Вот как они так умеют? Вроде и ничего особенного, а со стороны посмотришь, и сразу понятно: голубая кровь, белая кость. Впрочем, когда я подавал ей руку по приезде на место, улыбнулась она вполне искренне, и рукопожатие было самую малость крепче и дольше протокольного.

* * *

Я прошел до своего флигеля, помылся, переоделся. Тоже пытался держать лицо. Хотя Кузьма, как мне показалось, хмыкнул, когда я вернулся. Или я уже ищу реакцию окружающих там, где ее нет? Вот старший врач военного лазарета Калустов Яков Богданович, он как узнал, что я дома? Пришел, будто ждал, когда я последнюю пуговицу застегну.

Поздоровались, пригласил его чаю выпить. Пока он усаживался, рассмотрел доктора чуть тщательнее, чем в прошлый раз. Лет тридцати, слегка полноват, а потому и лицо кажется добрым. Чем-то напоминает актера Табакова в роли персонажа из девятнадцатого века. Разве что нос картошкой. Кстати, сегодня коллега выглядит совсем не так скованно, как вчера. Не потому ли, что начальства рядом нет? Пока Кузьма, вполне освоившийся на месте, накрывал на стол, мы вели светскую беседу. Про город, минеральную воду, отдыхающих и прочее. К счастью, про поэта ничего. Это обстоятельство добавило очков в карму хирургу.

— Что вы решили с операцией? — полюбопытствовал я, когда гость перевернул чашку.

— Будем просить о производстве холецистэктомии в плановом порядке, — вздохнул доктор.

— Чей родственник? — сразу догадался я.

— Свояк начальника госпиталя, — признался Яков Богданович, приглаживая пышную шевелюру.

— Его понять можно. Своих лечить хуже, чем рыжих. А тут кто-то издалека сделает.

Калустов вздохнул.

— Это, конечно, да. С рыжими никогда не знаешь, чего ждать…

— Послушайте, Яков Богданович. Я понимаю, что ваш кандидат на операцию проиграл. У каждого есть пациент, который, как кажется врачу, нуждается больше других. Ничего не обещаю, но мы вашего посмотрим. Давайте по оборудованию. Надеюсь, ваши инструменты не застали Федора Петровича Гааза?

Кстати, вот кому памятник ставить надо. Не пробей он в начале века решение об освоении минеральных источников, не было бы здесь ничего, кроме пары станиц. И ни одного гвардейского поручика не застрелили бы. А ведь немец, по-русски и через сорок лет с трудом разговаривал. А сколько для России сделал. Зато памятников и в двадцать первом веке штуки две на всю страну.

— С оснащением у нас всё слава Богу, — перекрестился Калустов. — Полный набор, ни пятнышка ржавчины… Ваш стрептоцид тоже в наличии. Молимся на него!

Переживает человек за дело, с таким увлечением про свой лазарет рассказывает — и что есть, и что хочется приобрести. Не удивлюсь, если его протеже никакой ему не сват и не брат, а действительно нуждается в операции. Договорились, что постараюсь вскорости зайти к ним и обсудить детали. А то ведь согласишься вот так, не глядя, а окажется, что свояк этот операцию пережить не в состоянии.

* * *

Что-то не давало покоя. Какая-то мысль крутилась и не могла пробиться на поверхность. С этим чувством я задремал после обеда, поужинал. А оно, будто какой-то зуд, мешало. Потом уже, после вечернего туалета, как лег спать, попытался восстановить то мгновение, когда оно возникло. Доктор Фрейд, конечно, нагородил много всякого спорного, но метод свободных ассоциаций — та штука, за которую ему стоит простить всё остальное. Сколько засунутых невесть куда ключей и записок было найдено таким образом — подсчету не подлежит. Ведь всё просто: надо только восстановить максимально возможно ситуацию, когда нужная вещь была в руках, а потом воспроизвести дальнейшие действия.

Ладно, вот Кузьма ставит самовар. Я сижу, мне на лицо падает тень проходящего мимо слуги… Нет, дальше… Вопрос про операцию. Точно! Как там Калустов сказал? С легким презрением и сожалением? Деверь? Нет, свояк! И тут… Лиза и Александра Федоровна, которая нынешняя царица, — сестры. Гемофилия, переданная бабкой Викторией! Вот что мне не давало покоя!

Я сел в постели. Взял часы, лежащие на столике возле кровати, но темень стояла такая, что ни стрелок, ни циферблата не было видно. Подошел к окну, присмотрелся. В лунном свете увидел: второй час ночи. Что же делать? Ждать до утра? Меня потряхивало. Как я мог забыть про это поганое генетическое заболевание?! Предупреди я великого князя, может, и задумался бы.

Но желание увидеть Лизу становилось все сильнее и нетерпимее. С третьего раза зажег спичку, потом свечу и начал собираться. Ключ от черного хода у меня, врачебный саквояж, мой пропуск куда угодно, наготове.

Темень на улице та еще. До калитки я кое-как добрался при свете луны, а потом какая-то тучка решила, что всем пора спать. И поток света резко сократился. Шел я по памяти, держась за забор. Ограждение будущей гимназии промахнуться не дало. А тут и внешнее освещение сжалилось, до входа в подвал я добрался почти с удобствами. Наверх поднимался, зажигая спички.

Дверь была не заперта, я даже удивился столь свободному проходу в спальню великой княгини и только потом подумал, что в случае чего слуги должны иметь доступ. Тихое сопение указало мне верное направление, и я уверенно двинулся, не подумав о возможных препятствиях. Подлый стул нагло влез в траекторию движения, и последовавший грохот должен был разбудить не только всех обитателей дома Евдокимовой, но и окрестностей. Я замер, ожидая ворвавшуюся толпу охранников, но дождался всего лишь сонного бормотания прямо по курсу:

— Кто здесь?

— Это я.

Очень информативно. Просыпается дама среди ночи от грохота, а ей вот так из темноты мужской голос отвечает. Тут, пожалуй, и вправду спросонок можно «караул» закричать.

— Кто?.. Женя? — удивленно спросила она. Зажгла свечку.

Лиза спала в ночнушке, милом белом чепчике. Это чтобы волосы не растрепались?

— Да. Надо поговорить. Срочно.

— Хорошо, — спокойно ответила она, села на кровати. В вырезе ночнушки я увидел то, что смешало мне все мысли. Я вдохнул, выдохнул.

— Гемофилия. Болезнь, которой твоя бабушка Виктория наградила своих детей. Что ты знаешь о ней?

— Дядя Леопольд… умер от этого. Думаешь, это передается по наследству?

— Да, через женщин. Этот признак… рецессивный… подавляется…

Тут я запнулся. Как объяснить основы генетики человеку, который ни сном ни духом? Прокрутил внутри себя подготовленную лекцию. Хромосомы, ребенок получает от каждого родителя половину признаков. Пол также передается особыми хромосомами. Допустим, икс и игрек. Два икса — у нас девочка, икс с игреком — мальчик. То есть, если имеется передаваемое по наследству от матери заболевание, то у нас есть четыре варианта: два мальчика и две девочки, двое здоровых, больной мальчик,

Лиза вопросительно на меня смотрела, а я все пытался придумать, как объяснить про гены и хромосомы без особо длительного вступления.

Потом так и не дождавшись начала лекции, произнесла:

— У нас всё будет хорошо. Я точно знаю. Не будем об этом больше говорить. Никогда. Понимаешь?

— Да.

Я тяжело вздохнул, сел рядом на кровати.

— Ты просто устал.

Нежные пальчики пробежали по моему лицу.

— Наверное.

Боже! Пусть родится девочка. Зачем нам игра в эту орлянку с испорченными генами Виктории?

— Оставайся со мной ночевать. Я утром тебя разбужу, уйдешь через черный ход.

Тоже вариант. Я начал расстегивать рубашку на себе, а потом развязывать завязки на ночнушке Лизы.

* * *

Вроде и сопротивлялся сну, но организм меня подвел. Слишком много адреналина сгорело за вчерашний день, вот откат и последовал. Возможно, я даже храпел.

Снился мне какой-то очень хороший сон. Досмотреть не дали, растолкали. Я открыл глаза и сразу вспомнил, где засыпал. Естественно, вся дремота улетела вмиг. За окном уже сереть начинает. Летнее утро, оно коварное, не успел немного, и вот ты на виду у всех.

— Чему улыбаешься? — спросила Лиза.

Наверное, я слишком расслабился и вместо ответа «Потому что ты рядом» выдал правду:

— Да вспомнил про исследование, что мужчины делают… после этого.

— Рассказывай.

— Да это пошлый анекдот, из тех, что рассказывают в курительных комнатах.

— Ничего, я переживу. Не институтка из Смольного.

— Ученые опросили множество мужчин и выяснили, что после любви четверть из них закуривает, а еще четверть тут же засыпает.

— Осталась половина, что у них? — заинтересовалась Лиза.

— Одеваются и идут домой.

— Так вот о чем судачат в курительных комнатах, — засмеялась княгиня. — Собирайся быстрее.

* * *

Весь следующий день я вел себя как заправский отдыхающий. Озадачил мэра за завтраком идеей собирать деньги на ремонт Провала, предложил к девятьсот тринадцатому году выложить на склоне Машука гигантский портрет первого царя из династии Романовых — Михаила. Прогулялся к бювету и пустил в народ фразу про человека, измученного нарзаном. Задал незваному экскурсоводу знаменитый вопрос «А где здесь была дуэль Пушкина с Лермонтовым?», чем вызвал крепкий взрыв мозга у краеведа. Веселился как мог. А что еще делать? Страдать по генетике? Даже в будущем не научатся еще нормально править гены — метод CRISPR только-только на разных кроликах опробовали. Ну и серповидноклеточную анемию вылечили. У одного или парочки пациентов, не помню уже точно. А вот что помню, сопротивление общественности всей этой биотехнологической революции. Это что же… Можно будет править и не больные гены? Заказывать деткам цвет глаз, размер груди девочкам и увеличенный мышечный корсет мальчикам? Евгеника! Как есть евгеника. Ну кто доверит ученым заниматься селекцией человеческого рода? Мы помним, как всякие «Менгели» «потрудились» на этой ниве в Германии. И чем это все закончилось для Европы. Да и для мира в целом.

Честно сказать, даже появление пенициллина будет шоком для цивилизации. Резко упадет детская смертность, а рождаемость-то останется на прежнем, высоком уровне. Кризис, связанный с перенаселением, — ловушка Мальтуса во всей ее красе. А в России, в центральной части страны, крестьяне и так на головах живут. За каждый кусок надела дерутся стенка на стенку. Голод. Вот что следует за появлением эффективных лекарств. Ибо сельскохозяйственные технологии не успевают за прогрессом медицины. И что мне теперь делать? Практиковать еще и агрономию?

От этих мыслей у меня резко испортилось настроение. Заниматься агрономией я был не готов — не только образования не хватает, но и желания. Ну, зеленая революция, ну, химизация. А детали? Что там внутри, кроме пестицидов? Бог его знает!

После попытки запихнуть в организм минералку дошел до военного лазарета. Сразу вспомнил мемуары хирурга Вишневского, в которых он описывал операцию при освещении горящими спичками. В воровстве начальство заподозрить трудно — тут просто воровать нечего. Но стараются, работают. Полковник Головков рассказал об окучивании местных меценатов. Без их участия всё давно развалилось бы. Навели переполох, выйдя на врачебный обход. Я был в роли почти академика, это только с ними на обход вываливает весь персонал без исключения. И смотрят не на пациентов — они уже всем давно надоели, — а на заезжую знаменитость.

Прокатились потом к свояку начальника лазарета. А что, хороший кандидат. Строен, худощав, с развитыми мышцами. Относительно молод, слегка за сорок. Ну и приступ печеночной колики был недели две назад. Так что можно без опаски планово сделать операцию, а то у пациента слезы на глаза наворачивались, когда он о своих страданиях рассказывал. Я бы тоже заплакал, придись родить через печеночный проток камень с перепелиное яйцо. Трофей потом уже достали, после того, как он вышел естественным путем.

А кандидата старшего врача я забраковал. Вернее, тот сам отказался, когда выяснилось, что по ходу вмешательства будет удалено яичко. Чем там дорожить, если ты в годах, а гигантская грыжа уничтожает даже теоретические шансы показать молодецкую удаль, не знаю. Но насильно мил не будешь. Ущемление невозможно, а если человеку нравится так ходить, то пускай так и будет. Хотя с точки зрения показательности процесса грыжесечение было бы эффективнее.

Дома же опять нашел записочку. Приглашение произвести медицинский осмотр в ближайшее время. А между строк читался явный упрек, что я злостно манкирую своими обязанностями.

Глава 9

Мои акции растут, меня уже воспринимают как потенциального мецената. Мэр за завтраком опять запел соловьём про красоты родного города.

— А вы заметили возле Провала памятную доску со стихами? Помещик Алексеев сам сочинил и на собственные средства установил. Поэма в восемьдесят восемь строк! Представляете?

Это он мне намекает, что неплохо бы раскошелиться на очередную бесполезную фигню? Доску я видел и честно прочитал первые несколько строк этих виршей. Что-то в стиле:

Подъ сѣнью твоей онъ часто находилъ

Прiютъ для сладкаго мечтанья;

И ты одинъ свидѣтель былъ

Его сердечнаго страданья…

Больше не смог. Наверное, не такой уж я тонкий ценитель поэзии. Но денежки я и без Провала найду куда потратить.

— Жаль, я стихов не сочиняю, не смогу повторить гражданский подвиг помещика, — сказал я, вытирая губы салфеткой. — Кстати, а что это к блинам такое сегодня?

— Кизиловое варенье, очень вкусное, — чуть разочарованно ответил мэр, передавая розеточку. — Анна Викторовна сама варит.

Кстати, о деньгах. Вчера пришла телеграмма от моего питерского компаньона, Романовский нашел здание под стационар. Даже адрес прислал: Моховая, дом Головкина. Будто я все дома на этой улице знаю. Но если он решил, пусть так и будет.

А с собой у меня осталось последние пятьсот рублей. Куда хоть деньги деваются? Ведь я на всем готовом, по кабакам не хожу, цыганам песни и танцы с медведями не заказываю. А про экскурсии на Домбай или к водопадам местные еще не додумались. Кстати, отдам идею мэру в качестве компенсации за несбывшуюся мечту о мемориальных досках. Ничего, разбогатею, поставлю памятник доктору Гаазу, пусть всем стыдно будет.

* * *

Ночью снилась всякая хрень несусветная. Сначала я оказался в китайской гостиной Царского Села вместе с Николаем Вторым. Самодержец с интересом разглядывал пилюли желтоватого цвета, которые я ему только что передал.

— Лечит все болезни?

— Вельми понеже, — перешел я на какой-то дикий древнеславянский язык из «Иван Васильевич меняет профессию».

— А называются как? — Николай быстрым движением заглотнул сразу две. Причем без запивки, разжевывая.

— Паки да, — ответил я, покрываясь холодным липким потом.

Да что за хрень?! Я же хотел сказать пенициллин.

— Зельным вкусом лепы, — покивал царь, ничуть не удивляясь дичи, что я нес. Закатил глаза, как бы испытывая неземное удовольствие.

Сразу после Романова я почему-то оказался в конце длинной очереди. Народ в тулупах, шубах мерз на морозе, притоптывая сапогами, валенками по утоптанному снегу и прихлопывая в ладоши. Все стояли молча, город тоже замер — ни тебе саней, ни карет… Это был Питер — я узнал Моховую со старыми, еще дореволюционной постройки домами.

— Товаищ! Товаищ!

Меня кто-то дернул за рукав. Я обернулся и тут же отшатнулся. Позади стоял низенький мужчина в шубейке, бородкой клинышком и… проваленным черным носом. Говорил он немножко картавя, но вполне понятно.

— Вы кто? — Я начал узнавать эту бородушку, высокие залысины на лбу, видные из-под бобровой шапки.

— Позвольте представиться! Ульянов-Ленин. Адвокат.

Точно он. Хитрый прищур, улыбка… Все совпадает. Куда же у него пропал нос? Неужели?..

— Очень приятно! — Я пожал протянутую руку и тут же ее отдернул.

— Что же вы, батенька, пугаетесь?! Сифилис не передается через рукопожатия! А нынче его и лечить научились. Один архиважный укол… Только вот ждать долго… — Ильич тяжело вздохнул.

— Я врач, я знаю, как передается спирохета.

Вся очередь стоит в мертвой тишине, только и слышится хруст снега и стук каблуков.

— А у вас?.. — Тут я замялся, не зная, как сформулировать корректно вопрос. А главное, деликатно. — Нейросифилис? Спирохета уже в мозговых тканях?

— Парасифилис! — наставительно произнес Ильич. — Употребляйте правильные термины! А еще доктор…

— Да какой он доктор?! — заволновалась очередь.

— Взял врачебный чемодан и изображает из себя невесть что!

— Шарлатан…

— Вперед пролезть хочет, за уколом. Первым быть!

— Гнать его в шею!

Меня начали выталкивать из очереди, почему-то разворачивая против своей оси все сильнее и сильнее. Санкт-Петербург закружился в каком-то странном танце, картинка погасла. И тут же зажглась снова.

Я лежал раздетый, в кровати, рядом ходил кот. И нет, это не была спальня княгини. Я очнулся в своей московской комнате образца двадцать третьего года. Я посмотрел на мурмяу. Да это же мой Барсик!

— Бас! Ах ты…

Я чуть не выругался матом от чувств, которые меня начали обуревать.

— Тварь полосатая? — по-русски заговорил со мной кот. — Усатый плут?

— Сейчас же! Слышишь? Сейчас же объясни, что происходит!

— Вот прямо сейчас?

Кот запрыгнул мне на грудь, я попытался дернуться и с ужасом понял, что… опять парализован. И дышать мне от туши мейн-куна становится все тяжелее и тяжелее. Я начал задыхаться. Как в тот раз.

— Сей… час же… Грх… грх…

Перед глазами появилась красная пелена.

— Уже можно? Начинать?

Тварь такая…

— Грх…

И тут я проснулся. В ужасе и холодном поту. Сходить, что ли, в церковь и свечку поставить? Ну не могут такие сны просто так приходить!

Со мной случился сон во сне. Бывает. Говорят, большей частью так только кажется. Конечно, он был вызван исключительно думами о работе и телеграммой Романовского. Надо заканчивать обзоры Машука и возвращаться. А то там человечество пора спасать, а я тут занят непонятно чем. Вернее, понятно чем, но хорошего, как говорится, помаленьку.

* * *

Бал у мэра Пятигорска будут еще долго помнить. А как же, два великих князя, великая княгиня. Весь цвет окрестного дворянства собрался. Даже меня просили поспособствовать получить приглашение. Надо было замутить по тысяче за билет. Это превзошло бы аферу Чичикова.

Звезды кавминводской аристократии напомнили мне сочинение Михаила Салтыкова «Пошехонская старина». Литературную новинку мне презентовал сам городской голова после просьбы дать что-нибудь почитать. Веселая книга, кстати. Странно, что ее не раздербанили на цитаты, как это случилось со «Стульями» и «Мастером». Я так сразу вспомнил: «Барышня спрашивают, для большого или малого декольте им шею мыть?»

Кстати, о девицах. Я только вообразил, какую мишень для матримониально настроенных мамочек я представляю. Так и будут порхать вокруг меня с вымытыми для большого декольте шеями. Мало того что танцор из меня тот еще, так и желание делать это… отрицательное. И я придумал железную отговорку. Скажу, что повредил ногу во время конной прогулки. Одолжу трость и буду старательно изображать хромого. Надо только Лизу предупредить, чтобы не пугалась…

Само мероприятие состоится в зале Николаевского вокзала. Поначалу Федор Яковлевич думал организовать всё в общественном собрании, где танцевальные вечера, как правило, и случаются, но под влиянием неопровержимых аргументов, высказанных женой, большей частью телепатическим путем, мнение изменил.

Золотой души человек Анна Викторовна. Она и благотворительностью занимается, и мужа консультирует, и трость, довольно стильную, мне нашла. А я ведь только намекнул на нежелание участвовать в танцевальной программе.

— Ни слова больше, дорогой Евгений Александрович, — прервала она мои междометия. — Понимаю. Сейчас, одну минутку.

— Да не стоит…

— Вот и я говорю, что не переживайте. — Она задумалась на секунду, быстренько забежала в дом и вынесла трость, на ходу вытирая ее от пыли салфеткой. — Вот, в прошлом году Федя подвернул ногу, пришлось купить. Ну-ка,

За легкую ротанговую тросточку с набалдашником из горного хрусталя мне пришлось рассказывать байки о жизни аристократов минут тридцать. Довольно выгодный обмен. Зато ни одну барышню не подсунут.

На бал я пошел пешком. Богдановы приглашали прокатиться с ними, но тут совсем недалеко, так что я отказался. Метров через сто понял, что поступил опрометчиво, потому что обувь моя запылилась. К счастью, предприимчивый чистильщик обуви, расположившийся в паре десятков шагов от входа в парк «Цветник», спас от позора.

Впрочем, от городского головы просто так отделаться не удалось. Я-то надеялся затаиться в уголке, дождаться Лизу с ее родственниками, выполнить обязательную программу поклонов и расшаркиваний, после чего скрыться. Сенсорное голодание — штука серьезная, но не до той степени, чтобы взирать на танцующих. Но меня схватил за руку Федор Яковлевич и начал представлять местным начальникам. На кой ляд мне надо улыбаться и обсуждать погоду с правительственным комиссаром Башкировым? Только потому, что он действительный статский советник? И что? Кто такие группные врачи? Очередные специалисты по минералке и лечебным грязям? Ладно, и вас стерплю. Вот атаман пятигорского отдела, полковник Чиков, чем-то напомнивший покойного Блюдникова, оказался веселым дядькой, тут же предложившим «бросить этот балаган, да пойти выпить ради знакомства». Он, кстати, был уже и так изрядно принявший на грудь. Эх, если бы не обязательства известно перед кем, пошел бы с этим Василием Дмитриевичем, да и напился.

Офицеры Нижегородского драгунского полка стояли отдельной группой. Меня к ним подвел полковник, он же и представил. Командиры эскадронов — сплошь князья да графья. Белая кость. И даже два принца, самых натуральных — персидский Казым-Мирза Эмир и французский Наполеон Людовик. Последний на всемирно известного императора похож не был совсем, что не мешало ему именоваться императорским высочеством.

Оказалось, драгуны обо мне слышали. И вовсе не из-за успешной операции свояку начальника лазарета. А потому, что история с графом Шуваловым докатилась и сюда. И не в виде непонятного слуха. Поручик Оболенский, естественно, тоже князь, рассказал во всех подробностях, будто свечку держал. Моя репутация среди драгун выросла многократно, и они уже не смотрели на меня свысока, как на прочих штатских.

— Да вы бесстрашный человек, — чуть экзальтированно заявил молодой корнет Кропоткин по кличке «Угадайте титул с одного раза». — Шувалов промаха не знал!

— Жаль, выбор оружия был не за мной, — вздохнул я.

— А что бы вы предпочли? — заинтересовался корнет. — Ланцеты?

Господа драгуны добродушно посмеялись остроумию своего юного товарища.

— Рассказывают, к французскому ученому Луи Пастеру как-то пришел некто требовать сатисфакции. И тот предложил выбрать одну из двух колб и выпить ее содержимое. В одной — простая вода, а в другой — культура сибирской язвы. И дуэль не состоялась. Вот и я…

Офицеры шутку оценили, и смех их на этот раз звучал еще громче. Покивали, согласившись, что не каждый бы пошел на такой риск. Одно дело — смерть от пули или клинка, а тут страшная и непонятная болезнь, от которой кончаешься в корчах. Это тебе не в стиле Пушкина умирать, в окружении вытирающих лоб барышень. На сибирскую язву полагается карантин. Сдохнешь в одиночестве.

Только я собрался спросить у Кропоткина о его родстве с географом и анархистом Петром Алексеевичем, как подошел лакей и пригласил меня следовать за ним. И хорошо, а то вдруг бы корнета такой вопрос оскорбил, и нам пришлось бы сражаться на пробирках. Стрептоцид вроде сибирку должен убить, но рисковать не хочется. Да и где бы я взял культуру?

* * *

Хромота моя сразу прошла, и тросточку я просто нес в руке, не касаясь ею пола. Если это и заметили те, кто целился на танцы со мной, то поздно — поезд ушел.

Меня провели по короткому коридорчику мимо пары казаков, лакей аккуратно постучал в дверь и запустил внутрь. Там уже ждали. Концентрация великих князей и княгинь в небольшой комнате зашкаливала. А один из них даже цесаревичем числился. И тут я, простой экстраординарный профессор. Так что сразу официально, с порога:

— Ваши императорские высочества! — И поклончик соответствующий.

Члены императорской фамилии сидели за столом с легкими закусками и фруктами. В бокалах что-то налито, скорее всего, вино.

— Позвольте вам представить, доктор Баталов, Евгений Александрович, — сказала Лиза. — Очень талантливый врач. Молодой, но уже профессор!

— Как же, наслышаны, — улыбнулся тот великий князь, что постарше, с обширными залысинами. — Это вы спасли носик моей дочери.

Раз дети, значит это Павел. Любимый родственник Сергея Александровича. Ничего такой. Фактурный, взгляд стальной. Оно и ясно — военная косточка. По погонам — генерал-майор. Есть еще куда расти.

— История с вишневым деревом? Не стоит даже вспоминать, ваше имп…

— Для вас — Павел Александрович, — оборвал меня великий князь. — У нас неофициальная встреча. А то вы сейчас Джорджи начнете полным титулом именовать, и мы до утра разговор не закончим. Присаживайтесь, — показал он на стул.

А вот цесаревич выглядел намного моложе своих лет. От силы ему можно было дать лет восемнадцать, но никак не двадцать пять. Высокий. Он даже сидя был почти на полголовы выше своего дяди. Можно бы сказать, что симпатичный, если бы не глаза чуть навыкат, как у папы, да и у старшего брата тоже. Усики жиденькие, вот они как раз и придавали лицу вид старшеклассника. На замечание Павла Александровича он только чуть улыбнулся. Бледный, словно вампир на ночной прогулке. Оно и понятно. Туберкулез в запущенной стадии.

Цесаревич оказался фанатом науки. Как только положенные реверансы были выполнены, вцепился в меня словно клещ. Начал с зеленки, продолжил стрептоцидом. Вызнал все про реанимацию и скорую — оказывается, князь читал номер «Практической медицины», в которой Моровский расписал всю нашу подноготную. Павел сразу начал прикидывать, что из этого можно внедрить на флоте, в военной медицине — сам Георгий Александрович имел чин мичмана.

А ведь он скоро умрет! Я разглядывал бледного князя и прикидывал, сколько он весит. Худющий, словно Кощей. Щеки впали, лихорадочный румянец явно не от большого здоровья.

— Георгий Александрович, — прервал я рассуждения князя на тему сердечно-легочной реанимации, — я бы хотел вас осмотреть.

Великосветское собрание на меня удивленно уставилось. Видимо, я невольно нарушил какие-то правила этикета.

— Зачем? У меня чахотка, это и так все знают. И она не лечится.

— Пока не лечится, — многозначительно ответил я.

Теперь уже на меня смотрели заинтересованно, Лиза даже ободряюще кивнула.

— Ну что же… Раз надо… — Великий князь растерялся. — Давайте поедем ко мне, там и…

— Тогда буквально несколько минут, мы поприветствуем гостей, и Джорджи освободится, — сказал Павел Александрович. — А вы пока можете немного перекусить.

Нет,

* * *

Георгий освободился минут через пятнадцать. Наверное, всех желающих не подпускали, исключительно особо избранных. И как назло, когда он вошел, я начал прожевывать первый кусок сооруженного только что многослойного бутерброда. Потерпел бы еще минуту, ничего не случилось. Кулинарный шедевр я сотворил исключительно от скуки, не от голода.

— Извините, — смутился цесаревич, когда я вскочил и начал прикрывать рот салфеткой.

— Я готов, Георгий Александрович, — сказал я, с трудом глотнув так не вовремя запихнутый в рот кусок. Остаток бутерброда положил на тарелочку. Сейчас придет лакей и уберет. Эх, не удалось поесть с царского стола!

Выходя, чуть не забыл тросточку. Хорош бы я был, рассказывая Богдановой, что посеял ее имущество, развлекаясь с великими князьями.

— Господа, познакомьтесь: профессор Баталов, Евгений Александрович, — представил меня ожидающей на улице четверке. — Управляющий моими делами, каперанг барон Эвальд Антонович Штакельберг. Ваш коллега, доктор Яковлев. Лейтенанты Бойсман и Гулак-Артемовский. Мой гость со мной, вы — за нами.

Сказал кучеру, куда надо заехать, и сел в фиакр к Георгию. Опасался ли я находиться в тесном пространстве рядом с туберкулезником? Ведь инфекция передается воздушно-капельным путем, а это самый верный и опасный путь заражения. Так бояться нечего — примерно сто процентов взрослого населения имеют палочку Коха. И антитела к гепатиту А. И вирус простого герпеса. Носители — почти все, а болеют немногие.

Подъехали к дому мэра, я быстро сбегал за саквояжем, и мы тронулись. Что хорошо в маленьких курортных городках, всё здесь рядом, сосредоточено на небольшом пятачке.

Кстати, дом цесаревич занял не очень выдающийся. Будущая женская гимназия, в которой сейчас обитает Лиза, размерами побольше. Да и штат прислуги, на первый взгляд, невелик. Как-то не совсем соответствует титулу наследника престола.

— Разрешите помыть руки? — спросил я, когда мы вошли в спальню Георгия вместе с доктором Яковлевым. Мне от него скрывать нечего, а рассказать он может многое. — Раздевайтесь, пожалуйста.

Руки врач моет дважды — перед осмотром и после. Первый раз — чтобы пациенту приятно было, второй — доктору. Шутке этой, наверное, не очень много лет, по крайней мере сейчас. Совсем недавно хирурги не считали нужным мыть руки даже перед операцией. Рядом со мной к рукомойнику подошел и коллега — высокий, чуть сутулый, с седыми висками и совершенно рыжими усами.

— Давайте начнем осмотр с измерения температуры и артериального давления, — начал объяснять я, открыв саквояж. — Садитесь вот здесь, возле стола, руку сюда…

— У меня нет аппарата для измерения давления, — вдруг сказал молчавший до этого Яковлев.

— Дайте мне адрес, я пришлю прибор и инструкцию. Минуточку…

Я достал коробку с тонометром, посмотрел вглубь нутра чемоданчика, выискивая глазами чехол с термометром, и… Мне срочно захотелось присесть. А потом выпить.

Глава 10

Каким же надо быть дебилом, чтобы кинуть заряженный револьвер в докторский саквояж! После памятного эпизода с собаками я оружие почистил, доснарядил патронами, да и бросил назад. Всякого барахла там лежит немало, килограмм туда, килограмм сюда роли не играют. А теперь… стоит только кому-нибудь посмотреть внутрь — и готово.

— Что случилось, коллега? — Яковлев забеспокоился, начал на меня удивленно поглядывать.

Сахалин, Сахалин, ты мое отечество,

Мне тебя до конца не пройти никак…

Запел у меня в голове Окуджава. У него, правда, про Арбат было, но упекут меня именно на этот остров.

— Ничего серьезного, — отмахнулся я. — Задумался просто. Давайте приступим к осмотру.

Георгий Александрович уже снял рубашку, явил нам свое худющее тело. Он и в одежде не очень упитанным казался, а раздетый… Ребра можно считать спокойно, над ключицами такие впадины, что туда при случае получится стакан воды залить, и она не выльется. Не кахексия, которая крайняя степень истощения, конечно, но очень близко.

Начал осматривать. В легких, особенно в правом, куча хрипов, как сухих, так и влажных. При перкуссии уплотнение справа вверху. Хоть я и не особый умелец стучать указательным пальцем по другому, но тут трудно было не заметить. Правая граница сердца расширена. Печень слегка увеличена.

Цесаревич осмотр перенес стойко, я бы даже сказал, привычно. Вставал, ложился, поворачивался, поднимал руки и задерживал дыхание. А Яковлев смотрел, будто рапорт писать собирался. Один только раз удивился, когда я живот щупал. Уточнил, не метода ли это, придуманная профессором Образцовым. Я в разговоры у постели больного вступать не стал, кивнул только.

Потом я с доктором отошел в уголок, и пока Георгий одевался, получил краткий отчет о проделанной работе. Если коротко, то ни хрена они тут не делали. Даже питание толком организовать не смогли. Сидели на попе ровно, при хорошем жалованье. Мечта, а не служба. А что от столиц далеко, так и потерпеть можно.

Яковлев мне не понравился. Сразу начал козырять, что является учеником Захарьина. Григорий Антонович то, Григорий Антонович сё. Не спорю, там есть на кого равняться, но голову на плечах и свою иметь надо. К тому же учитель врача цесаревича не стеснялся никому говорить правду в глаза, не исключая и царскую фамилию. В отличие от этого деятеля.

Коллега начал меня расспрашивать о стрептоциде. Мол, сколько надо давать, чтобы помогло. Нет ли каких секретных недокументированных методик? Нетерпение чувствовалось. Наверное, уже мечтал, как он быстренько вылечит цесаревича и станет тайным советником. А лучше сразу во второй класс прыгнуть, и чтобы дом на Большой Морской в подарок. Включай губозакаточную машинку, дядя. Про управляемый пневмоторакс они тут не слышали. А доктор даже не спросил, что это за зверь. С другой стороны, без рентгена нечего и соваться в такие дебри. Может, там от легкого и не осталось почти ничего.

Ограничился я рекомендациями по питанию и образу жизни. Пусть цесаревич укрепит организм, подналяжет на богатые белком продукты с кумысом и прочими кисломолочным добром, а потом и поговорим. Облек в такую форму, чтобы не обидно было. Мол, просто надо до нужной формы дойти, дабы лечение усвоилось. К тому времени рентген уже изобретут. Вот тогда и будем

Расстались мы с Георгием Александровичем на хорошей волне, как говорят официальные журналисты в двадцать первом веке. С учетом разницы в положении и краткости знакомства — так и вовсе замечательно. Кто знает, то ли свежее лицо без светящейся надписи на лбу «хочу чинов и должностей» тому причина, или вера в возможное эффективное лечение, но настроение у великого князя к моменту нашего расставания слегка поднялось.

А меня не отпускало наличие проклятой пукалки в глубине саквояжа. Выдохнул я только на улице. От предложенного экипажа отказался, отговорившись желанием прогуляться по вечернему городу. Хотя какая нафиг прогулка? Домой, срочно, и коньяку для лечения душевных ран. Как мы пишем на рецептах — quantum satis, что переводится «лей, сколько не жалко».

* * *

Мне надо возвращаться. Минералка, безделие и горный воздух — вещи очень приятные. Впрочем, первое можно и исключить, заменив шашлыком и местными винами. Даже дробность сна не мешала отдыху. Но мое присутствие в обеих столицах требовалось все больше. Вот и Моровский прислал телеграмму о кознях чинуш, мол, без меня никак. Текст, конечно, был вовсе не так прямолинеен, но суть та же. И Романовский бил копытом в ожидании, сигнализируя о переговорах по отсрочке платежа. Судя по всему, моральные терзания капитулировали перед предстоящей работой огромных масштабов.

И великая княгиня заметила нарастающее беспокойство. Я как раз пришел с врачебным осмотром после получения телеграммы из Питера, и работа мысли на лице все еще была достаточно заметной. Столь редкое явление не осталось без внимания.

— Тебя что-то беспокоит? — оставив в стороне светские условности, спросила Лиза.

— Мне надо уезжать. Слишком много дел требуют моего участия, — ответил я.

Может, чересчур прямолинейно, но плести кружева намеков и недосказанности желания не было.

— А что случилось?

— В Петербурге есть трудности с оформлением здания под больницу, без меня никак.

Я в восторге от этой женщины. И разговор вовсе не о физических кондициях. Они сомнений не вызывают. Речь о том, что она ни на миг не путает желаемое и необходимое. Сразу будто собралась, никакой расслабленности:

— Нужна помощь? Я могла бы написать…

— Нет. Мы и так будем обязаны слишком многим. Не стоит увеличивать этот список.

Ну да, не очень честно говорить «мы», будто Лиза участвует в «Российском медике». Но она в курсе и вряд ли сочтет эту оговорку злым умыслом.

— Конечно, поезжай. Я напишу, если… будут новости.

— Писать не надо, письма могут попасть не в те руки.

— Да, ты прав… — Лиза закусила губу, задумалась.

— Давай согласуем кодовые слова, — предложил я. — Телеграммы… хм… о «новостях» будет достаточно.

Вот как это теперь называется. Хороший эвфемизм следствиям наших экзерсисов. Скорее бы они кончились, если честно. До добра оно не доведет ни при каком раскладе. Так что порадуюсь здравомыслию великой княгини и пойду собирать вещи.

Кстати, Кузьма проявил завидное единодушие с моим решением. Уж, казалось, ему чего переживать? Работка непыльная, круг обязанностей не особо напряжный. Вино дешевое, еда и вовсе дармовая. Но вот оказалось, что и слуге моему не чуждо ничто человеческое.

— И слава Богу! — перекрестился он на красный угол, услышав команду паковать чемоданы. — Простите за прямоту, барин, а только люди при ее высочестве состоят… душные какие-то. Один человек — Фома Аникеевич, да и тот сильно себе на уме. Ему за стаканчиком байку расскажешь, а потом думаешь, как он ее перевернуть может. Потому как в ответ ничегошеньки не идет. А что это за выпивка, если твой собутыльник молчит только? Никакой радости от такого!

* * *

Назад ехали, кстати, гораздо быстрее. Или я устал от отдыха? Зато вагон первого класса, купе замечательное. И чтение на дорогу я выцыганил у коллег из лазарета. У них там, оказывается, много нечитанных мною иностранных изданий. В том числе и на английском. Всё потому, что сейчас в отечественной научной среде в чести литература на немецком. Даже «Ланцет», который в мое время считается чуть ли не вершиной и знаком явного признания, сейчас котируется на уровне местечковых журнальчиков.

От щедрот пятигорских врачей, подкрепленных халявной холецистэктомией и учебой по применению стрептоцида, мне удалось урвать двадцать четвертый том журнала Американской медицинской ассоциации, содержащий материалы за первое полугодие девяносто пятого года. Большей частью статьи были малоинформативными, в стиле студенческих рефератов, и я лениво пролистывал их, не напрягая головной мозг. Что мне дадут размышления о лечении наружных ожогов? Равно как и новейшая метода купирования тифозной лихорадки. Но вот статейку о болезни и смерти рашин имперор Александэр зы фёд, то бишь Александра Александровича, почившего в бозе в октябре девяносто четвертого, аккурат во время моего прибытия в эту милую эпоху, я прочитал, как говорится, с карандашом в руках.

Очень интересно, скажу вам. Прав был я насчет профессора медицины Захарьина. Между строк довольно явно читалось, что именно он противостоял камарилье бездельников. Поначалу самодержец просто забил на назначения лейб-медика Попова, который держал руку на царственном пульсе два раза в день без выходных и праздников. Докторишка так дрожал за свою должность, что настоять на приеме им же назначенного лечения не удосужился. Время шло, императору плохело, и решили пригласить светило — знаменитого немецкого врача, профессора Лейдена. Тот — какой сюрприз! — посоветовал оперировать почки. Чем быстрее, тем лучше. Но консилиум врачей при дворе эту рекомендацию воспринял без энтузиазма. Ясен перец, царь-батюшка помрет, и виноватым назначат известно кого. Б — боимся.

Тут впервые упоминается Захарьин, фэймоз рашен терапьютист. Который высказывает мнение, что операция нужна, а то лечить скоро некого будет. Блин, да за такие слова его местные лекари должны были полюбить больше жизни! И парни пригласили врача на букву Х, профессора Грубе. Хирург поводил жалом, прикинул, что к чему, и сказал то, чего от него хотели: никаких операциев тута делать не надоть. Якобы это терапевты желают спихнуть ответственность: сами накуролесили, а теперь хотят, чтобы появилась возможность сказать, что самодержца зарезали херурги. А у нас и так кладбище большое, именитых помазанников там рядом не надо.

В итоге царя похоронили в возрасте сорока девяти лет. Но после этого раздали всем сестрам по серьгам. Лейдену вручили Анну первой степени и сто тыщ марок, чтобы не обижался. Грубе за правильную консультацию вручили пять тысяч. Вельяминову за организацию конвульсиумов — трешку. А вот Захарьин за правдолюбие получил от Николая Второго табакерку с портретом покойного и те же пять тысяч. Перед этим, правда, пришлось ждать решения патанатома, профессора Клейна Ивана Федоровича. Я слышал, что патриотически настроенные граждане даже били окна в доме Григория Антоновича,

Набрехали американцы, скорее всего, знатно. Наверняка всё было не так просто, и лечение царя проходило по несколько иному сценарию, более сложному. Но тут вспоминается какая-то американская экранизация, в которой крайне упростили повествование. И дали объяснение, что это сделано на потребу американской аудитории, которая замысловатые сюжетные выверты понять не может. Ничего, в сущности, не изменилось. Но вот что лейб-медик, а заодно вся приглашенная камарилья, засунули языки глубоко в задницу — верю охотно. Вон, Яковлев, ученик Захарьина, кстати, ведет себя точно так же.

Заканчивалась статья и вовсе ударно, на высокой пропагандистской ноте. Американцы анализировали средний срок жизни российских царей, английских королей и немецких кайзеров. Вывод делался однозначный. У отечественных помазанников — очень опасная работа. Которая не способствует долголетию. Хорошо еще, что авторы японских императоров не включили в выборку! Вот где был бы разгул для потрясающей статистики: островные микады на рисе и рыбе явно отличаются здоровым долголетием.

* * *

Я ведь как думал: заеду в Москву, одним днем быстренько решу накипевшие вопросы — и мухой в Питер, смотреть на место грядущей концентрации серы в окрестностях столицы. Но планы мои порушились буквально сразу. То есть от вокзала до Большой Молчановки я доехал, как и собирался. А только порог переступил — нате, получите.

Вот для начала — никто на крыльцо не выскочил, хлеб-соль не вручил. Варвары. Если не земной поклон, то хотя бы доложить обстановку могли бы? Хорошо, что вещи таскать не надо, на то Кузьма есть. И я прошел прямо в приемную. Хоть Должиков на месте. Секретарь встал, поприветствовал. Поинтересовался степенью отдохнутия. Или отдохнувшести? Но без огонька, так, для порядку. Вот ведь люди, а? Это я всех собрал, работу им дал, зарплату положил такую, чтобы ни одна зараза добровольно уйти не захотела. А любви нет. Надо было ввести еженедельную порку на конюшне, тогда бы точно снискал признание.

— Моровский где? — спросил я недовольно. Ничего, что причины еще нет, я найду.

— Вацлав Адамович проводит операцию. Четыре часа двадцать семь минут назад вызвали. Проникающее ранение живота с возможным повреждением полых органов, — доложил Должиков, посмотрев на часы. Диагноз он с бумажки читал, конечно, так ему-то понимать не обязательно, другие обязанности у человека.

— Есть что-то, требующее моей подписи? Несите. Передайте, пусть подготовят ванную и накрывают обед.

Знаю, что Кузьма и так всё сделает. Пусть чувствует контроль постоянно, чтобы не было соблазна расслабиться.

Поработал с почтой. С полдюжины статей в зарубежных медицинских журналах про стрептоцид, реанимацию, скорую помощь. Хвалят и восторгаются. Еще два мешка писем — от пациентов и разных врачей. Десяток приглашений на конференции и симпозиумы. Тут надо отдать должное секретарю — все отсортировал. И даже что-то перекинул Моровскому.

Пора делать Вацлава главврачом, а то я с ума сойду с этими бумажками. Хватит, у меня впереди Питер. А так — буду осуществлять общее руководство путем периодической раздачи звездюлей. Отец-основатель я или так, погулять вышел? Пора уже по конгрессам поездить, умным лицом с трибуны торговать, в кулуарах молодых ассистенток за ягодицы щипать. Или последнее только в будущем разрешат светилам?

Нет, надо сходить поесть. А то у меня, наверное, уровень глюкозы после поездки понизился, в голову дичь всякая лезет. Но тут примчался Моровский после операции. Не устает человек, только что почти пять часов у операционного стола простоял, а энергия так и брызжет.

— Здравствуйте, Евгений Александрович! С приездом! А мы тут! Представляете, студентик от несчастной любви решил покончить с собой по способу японских воинов — вспорол себе брюхо. Взял для этого дедовскую саблю, так еще попутно и пальцы себе ампутировал. Повредил сигму, тонкий кишечник, до поперечной ободочной дошел! Ну и сальник, куда без этого! Но жив! Представляете? Уж сколько тонкого кишечника в таз отправилось, не знаю, но сам итог!

— Рад за пациента. Хотя жизнь его, конечно, будет трудной. Пальцев нет, из еды только протертый супчик и кашка-размазня, всё мелкими порциями. Кстати, вы обедали? Пойдемте ко мне, я как раз собирался. Там и расскажете, что тут без меня творилось.

— Так я после операции…

Ну да, граф — не я, за него протоколы писать никто не будет, штраф за это я назначил нешуточный.

— Оформляйте бумаги и подходите. Я как раз успею ванну принять.

* * *

Обедали без алкоголя, как выразился поляк, на сухую — доктору еще работать, да и мне тоже. Совсем Моровский обрусел, даже вник в отечественные поговорки и присказки про спиртное.

— Приняли на работу сестру милосердия. Молоденькая, только после курсов. Отличница, все процедуры знает, — рассказывал Моровский за салатами. — Послали ее в первый день ставить очистительную клизму. Пациент вредный, майор Столяров. Только завела его в клизменную, через минуту вылетает, кричит: «Кишечник пробила». Оказалось, старик решил над ней пошутить, набрал в рот воды, и только она начала со своей стороны вливать, он струйку изо рта и пустил. Девица чуть в обморок не упала.

— В следующую субботу этой шутке двести лет исполняется. Неужели есть еще столь наивные медики, которые о ней не слышали? — спросил я, переходя к бифштексу.

За обедом — только байки. О серьезных делах после поговорим. Так что развлекаем друг друга. Я в ответ скормил заместителю историю про ремонт пятигорского Провала. Моровский вежливо посмеялся, но было видно, что его что-то гнетет.

Выпили по чашке кофе и спустились в кабинет.

— У нас серьезное происшествие, — начал Вацлав.

Не удивительно. У него всё, что выходит за рамки правил, либо чрезвычайно, либо серьезно.

— Только одно? — удивился я. — Уже хорошо. Но излагайте. Как зовут виновника катастрофы?

— Урхо Пеккала, — вздохнул Моровский. — Запил вчера на смене.

Я пожал плечами. Не такая уж и трагедия, обычное дело для подстанций. Работа тяжелая, смерти каждый день — многие по синьке ударяют. Но и смеяться тут не над чем.

— Дело и вправду серьезное. Смог объяснить?

— Сам он не в состоянии, но сказали, что получил письмо из дома. Может, случилось что. Впрочем, у него есть смягчающее обстоятельство.

— Это как? Пока пил, прославлял первую станцию скорой помощи? Пел «Боже, царя храни»?

Моровский слегка поморщился от моей фронды.

— Нет. Малышев доложил, что фельдшер работать не в состоянии, а его на вызов сразу послали. Там гипертонический криз, — подхалимски ввернул термин моего авторства граф. — Решили колоть раствор магнезии внутривенно. А попасть не могут. Родственники уже по стенам бегают, но в больницу не соглашаются, кровопускание отвергают. Доктор и говорит: есть специалист, уколет, только он немного выпивший. Те уже в крик: давайте хоть кого. Послали свою же карету,

— Уколол? — спросил я, не сомневаясь в ответе.

Урхо — гениальный внутривенный укольщик. С первого раза в любую вену. Наверное, если придется, и на бегу произведет манипуляцию. Такого специалиста с работы гнать нельзя. Моровский это знает, вот поэтому и спрашивает совета. Правда, сложным образом.

— Говорят, подвели, усадили на стул. Он только спросил, кого колоть и сколько по времени вводить. Малышев сказал, что пять минут. Чухонец за столько и ввел, а потом упал на пол и захрапел.

— Давление снизили?

— Да, потом телеграфировали, благодарили.

Вдруг в кабинет без предупреждения забежал Малышев.

— Евгений Александрович, не выгоняйте Урхо! У него сестра от дифтерии умерла!

— Здравствуйте, Андрей Германович. Рад, что вы принимаете мой кабинет за проходной двор. Не подскажете, сколько у нас штраф за нарушение дисциплины?

— Три рубля. Я заплачу, не жалко… — пробормотал доктор. — Случайно услышал. Я за сотрудника… Он же там…

— Вацлав Адамович, штраф за пьянку десять рублей?

— Именно так, — жизнерадостно воскликнул старший врач. Понял, гад, что ответственность за решение спихнуть получилось.

— С Пеккалы — пять. Половину спишем за помощь на вызове. Довольны, Андрей Германович?

Только вышли от меня Моровский с Малышевым, сразу Чириков зашел. Вот он дисциплину не нарушает, всегда аккуратно стучит, хотя я и предоставил ему право входить без доклада в любое время.

— Здравствуйте, Евгений Александрович. Рад видеть вас в добром здравии.

— Здравствуйте, Федор Ильич. Проходите. Что у вас?

— Текущие вопросы, ничего срочного. Я только хотел узнать, что делать с квартирой, которую занимала Виктория Августовна? Вы оставите ее за собой, или мы будем сдавать ее?

Глава 11

Газета «Новое время».

«Юморъ.

Врачебные совѣты.

1. Не слѣдуетъ спать на лѣвомъ боку: это стѣсняетъ сердце.

2. Нельзя спать на правомъ боку: это тяжело для печени.

3. Вредно спать на животѣ: это сдавливаетъ грудную клетку и мѣшаетъ правильному дыханiю легкихъ.

4. Слѣдуетъ избѣгать спать на спинѣ: это дурно отзывается на почкахъ и на центральной нервной системѣ.

5. Спать сидя — большая неосторожность: неестественное положенiе тѣла не даетъ настоящаго отдыха, часто даже утомляетъ.

Соблюдая эти пять совѣтовъ относительно сна, вы всегда будете здоровы тѣломъ и бодры духомъ».

Стоило мне услышать о том, что Вика меня бросила, тут-то меня и накрыло. Перед глазами упало красное забрало, я скрежетнул зубами. Руки сами зашарили по столу, натолкнулись на утренние газеты. Что за бред там пишут!

— А… Виктория, получается, съехала, никого не предупредив? — спросил я, чуть не дав петуха, но вовремя закашлялся.

Директор на меня удивленно посмотрел:

— А вы и не знали?

— Не знал!

Чириков наклонился ко мне, сочувствующим голосом произнес:

— На третий день после вашего отъезда. Вещи вывезла, но частично. Живет-с невенчанная с фотографом… — Директор вытащил из кармана платок, вытер лоб. — Да, да, с тем самым, что ее учил. По слухам, на Арбате квартиру снимают.

Ну да… Откуда все начинается, туда все и возвращается. Я даже не удивлюсь, если в доме у Марьи Сергеевны. Вот будет хохма.

— Что же вы так побледнели, Евгений Александрович? — Директор дотянулся до графина, налил мне стакан воды. — Скандала со вдовой опасаетесь?

— И опасаюсь! Вы забыли, сколько Елена Константиновна нам крови попила?

— Госпожа Талль и в правление «Русского медика» входит. — Чириков тяжело вздохнул. — Так что будем делать с жилплощадью? У нас уже очередь молодых врачей заселиться.

— Ни-чего! — по слогам, жестко ответил я. — Сначала мне надо переговорить с Викторией Августовной.

— Позвать ее?

— А она на работе?

— Пока да, — неопределенно ответил директор. — Но был уже разговор…

— Какой?

— Виктория Августовна хочет открыть свое фотоателье.

— Ах вот как… Зовите ее.

Чириков вроде как облегченно вздохнул. Ожидал более бурной реакции? Или переживал, что принес худую весть.

А как к этому относиться? С одной стороны, Вика в последнее время слишком часто смотрела на безымянный палец правой кисти, всё ей там чего-то не хватало. И черты характера любезной матушки нет-нет, да и просматривались. А с другой стороны, мне войны среди акционеров «Русского медика» не нужны. Пусть девица Талль устраивает личную жизнь, как ей хочется, я ей только добра пожелаю. Хотя с этим вольным художником… Сдается мне, будет он с нее деньги тянуть на высокое искусство без устали.

* * *

Разговор с Викой сложился трудно. Девушка сама пошла в атаку, начала упрекать меня в небрежении к ней.

— Я не собираюсь оставаться старой девой!

— Когда свадьба? Я что-то не вижу приглашения… — Сделал вид, что ищу на столе в документах.

— Ах ты… негодяй!

Вика резко развернулась, схватилась за ручку двери. Пришлось вскакивать, прыжками бросаться к ней, не давая выйти. С трудом, но оторвал руку от ручки, вернул за стол. Викторию всю колотило. Я налил ей воды, прямо как Чириков четверть часа назад мне. Начал успокаивать. Тихим, гипнотическим голосом просил не принимать больше скоропалительных решений. Что сделано, то сделано, но бросать медицину? При явном таланте к ней?

— Совершенно невозможно с тобой будет сталкиваться в коридоре, на обходе, — обреченно отвечала мне девушка, плача и стуча зубами по стакану с водой.

Опять порция «гипноза». Рассказал про свои планы насчет Питера, про назначение Моровского главврачом всей московской «богадельни». Вроде убедил.

И сразу после девушки вызвал к себе Жигана. Вот кто-кто, а хитрованец выглядел довольный жизнью. Костюм-тройка, лаковые штиблеты, подстриженная борода… Даже одеколоном приятным пахнет.

— Вызывали, Евгений Александрович? Доброго вам здоровьица.

Даже речь изменилась у Жигана.

— Слушай, а как тебя зовут по имени-отечеству? — поинтересовался я, опешив от нового облика безопасника.

— Титом крестили. А батю Кузьмой, значится.

— Вот что… Тит. Про Викторию Августовну слышал?

— Обитается, она, значит, на Арбате, в Обуховом переулке, рядом совсем, могу показать, — начал степенно излагать Жиган. — В квартире с фотографом лохматым, да крутился он здесь всё. Сказала, будут фотографическое ателье открывать…

— Следил за ней, что ли?

— Как можно, барин, — деланно удивился Жиган. — Я же ей вещи помогал перевозить! Она мне и полтину дала потом, за беспокойство, значит. А за лохматым этим присмотрел маленько. Но без вашего разрешения трогать его не стал. Тем более он помогает в лаборатории…

— Разузнай про ее любовника. Долги, внебрачные дети, что угодно.

— Может, красного петуха ему в ателье закинуть?

— Ни в коем случае! Мы чтим Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Уясни себе навсегда! — Тут я вспомнил про англичан, тяжело вздохнул. — Ну, почти чтим.

— Ага, понял… — Жиган почесался в шевелюре и весь новый шарм мигом спал. Передо мной был тот же самый здоровяк-поджигатель. Только немного пообтесавшийся.

— Людей в охрану нанял?

— Пока удалось троих. Двух унтеров-отставников. И одного бывшего городового. Тубина. Вот

— Какое?

— Не засланный ли он к нам?

— Кем?

И тут я вспомнил разговор с Зубатовым. Мол, без внимания нас не оставят, любая скорая помощь — кладезь оперативной информации по городу. Мы первые видим подозрительные раны, криминальные трупы, опрашиваем родственников и соседей…

Надо на врачебной конференции еще раз накрутить докторов, чтобы сразу отчитывались по всем странным случаям. Форму, что ли, какую официальную завести?

— Ну властями… Ходит, все вынюхивает. Я уже хотел его прогнать.

— Ни в коем случае!

— Это почему же?

— Лучше известный шпик, чем неизвестный. Наоборот, повысь его до своего товарища, пусть будет рядом.

— Ну и задачки вы ставите, Евгений Александрович.

— Отправишь его со мной в Питер, присмотрюсь к нему тоже.

* * *

Только собрался к чиновному люду, ведь это была основная причина моего приезда — и снова-здорово. Начальник лабораторий и примыкающих к ним помещений пожаловал, господин Антонов.

— Вот, смотрите, получилось! — закричал он с порога, размахивая какой-то пробиркой. К счастью, закрытой.

— Проходи, Слава, рассказывай, что тут у тебя, — попытался я сбить митинговый настрой спокойным тоном.

— Получили препарат! С нужными свойствами, Евгений Александрович! Вот, смотрите! На кроликах работает отлично!

Ничего выдающегося в пробирке я не увидел. Желтовато-серая субстанция, не очень много. Примерно как в американской инструкции.

— Но? — Я так и не дождался неизбежного добавления о незначительных препятствиях и вынужден был подстегнуть рассказ.

— Нестабильное вещество, — вздохнул Слава. — Держится сутки, а после — всё… И методика для промышленного производства…

— Ты сначала получи лекарство, про заводы с фабриками потом думать будем. Ты писал Романовскому о трудностях?

— Не-е-ет…

— А я тебя с ним зачем знакомил? Я говорил, что Дмитрий Леонидович теперь с нами работает?

— Просто я думал…

— Что лавры делить ни с кем не хочется. Слава, получим задуманное, хватит на всех. На результат работаем! Ордена потом раздавать будем! Тебе обещаю самый большой!

Я задумался. Испытать хочется, но как? Фигачить пенициллин на весь курс лечения в непрерывном режиме? Дозировка там мизерная. Буквально единицы. Считали мы по самому первому стандарту — убитый круг культуры стафилококка диаметром двадцать четыре миллиметра и есть та самая единица. Остальные я просто не помнил, а этот был записан в «золотой лекции».

— Моровского пригласи, Слава.

Вацлав ждать себя не заставил, наверное, рядом совсем был. Больных с гнойными инфекциями нашли аж троих. И всех даже спрашивать разрешения на испытания не надо было — за еду эти люди согласны на всё. Два гнойных конъюнктивита и одна флегмона стопы. Насчет последней я был не совсем уверен. Но пусть будет. Посеять культуру из отделяемого, определить возбудителя…

— Один конъюнктивит — контрольная группа. Дозировку… для глаза — пять единиц шесть раз в сутки, для ноги — пусть будет двадцать. Антонов, сделаешь?

— Д-да, — кивнул Слава.

Ишь, как понял, что к истории приобщается, так и заикаться вдруг начал.

— Вацлав Адамович, за вами — наблюдение и тщательное протоколирование. С фотографиями! У нас тут специалистов, как выяснилось, даже в избытке, — не удержался я от сарказма. — Пригласить стороннего наблюдателя из университета, а лучше нескольких. Нотариуса для заверения лабораторных журналов. Цели поставлены, задачи определены! За работу, товарищи!

На товарищах я и спалился. Слово вроде и общеупотребительное, в армии или на должности какой, но всякие смутьяны уже активно пытаются заграбастать его себе монопольно. Поляк вылупился на меня, открыв рот. Славка же, наоборот, посмотрел в восторге.

* * *

На такой бодрой ноте я вышел из кабинета и даже начал насвистывать песенку про полет на луну. Правда, секунды через три я сбился и замолчал. Но Должикова поразить успел.

— Кстати, Егор Андреевич, подготовьте к моему возвращению два приказа, — дал я ценное указание.

Вот профессионал! Ни на секунду удивления не показал. Записал, кивнул и дальше работать начал.

Во дворе стоял Ли и разговаривал о чем-то с Чириковым. Мне даже немного стыдно стало: со всеми этими приключениями я довольно основательно забросил занятия. В Пятигорске так и вовсе ни разу даже зарядку не делал. Естественно, тут же дал себе обещание перестать волынить и теперь заниматься рукомашеством и ногодрыжеством регулярно. Вот только в Питере дела завершу — и сразу. Прямо на следующий день. Если более реалистично, то через день, но точно не позже.

А не попросить ли у моего учителя повторный сеанс связи с космосом? Может, удастся вспомнить формулу изониазида, которым не один десяток лет лечили туберкулез и травили собак? Она простая вроде. Удалось бы заодно и проблему с цесаревичем задвинуть подальше. Да и с доктором Чеховым тоже. И еще миллионами больных. Я бы ее даже кому-нибудь втихаря отдал бесплатно, чтобы не светиться.

Естественно, вот так, с размаху, я просьбу высказывать не стал. Попросил Чирикова распорядиться, чтобы притащили самовар в беседку, и мы с учителем минут двадцать попивали чаек, в сугубо русской традиции, с участием кускового сахара и сушек, и общались о видах на урожай и отвратной московской погоде. К счастью, до потерянного молодого поколения и испортившихся дворников не дошли — Ли перевернул свою чашку, обозначив конец приема пищи. И я приступил к изложению просьбы.

— Нет, — наложил устную резолюцию китаец. — Даже в прошлый раз это было очень опасно, и я провел ритуал только из-за того, что видел, как важны для тебя эти знания. Повторим, да еще и через такое короткое время, и твое сознание может остаться там навсегда.

Не, такой хоккей нам не нужен. Провести вечность на лекции по фарме… Билл Мюррей нервно курит в сторонке, у него в распоряжении целый город был. Жаль, конечно, но нечего губы раскатывать. Посадим вместе тысячу обезьян, научим их микробиологии, биохимии и прочим мозгодробительным вещам, и пусть работают на результат. Всё равно наука кроме метода последовательного перебора еще ничего толкового не придумала. Только нудная ежедневная рутина приведет к эпохальному открытию.

Так что я расстался с Ли, сел в экипаж и поехал, наконец, к чинушам. Думаю, даже эти сволочи не смогут сегодня испортить мне настроение.

Оказалось, что Моровскому казалось. Никаких препон никто чинить нам не собирался. Нужна была только моя подпись на некоторых документах от «Русского медика». Процесс передачи городу активов — дело небыстрое. Пока найдут денежку, да примут всё на баланс, определят финансирование, а потом еще и выделят — времени пройдет более чем достаточно. Хоть бы к началу следующего года успели.

И назад. Сегодня уже в Питер точно не успеваю, спешить некуда. Можно и приятным заняться. И для себя, и для окружающих. Вот, по дороге кстати — и винная лавка, и кондитерская рядышком, дверь в дверь. Сейчас мигом доставочку организуем. Есть что праздновать.

Во

— Послушай, мне надо…

— Потом всё, Виктория Августовна! Некогда сейчас! Кстати, Антонова, Моровского — ко мне, срочно. Весь персонал лаборатории, который можно без вреда для процесса освободить — через двадцать минут в конференц-зале.

— А я?

— Тоже с Моровским заходи. Давай-давай, быстренько!

Девицу Талль мне точно удалось удивить. Помчалась, ни слова не сказав. Что она сейчас думает, бегая по лестнице, даже представить не могу. Или она думала, я тут начну изображать рыцаря печального образа? Как бы не так! У нас тут праздник со спонтанной пьянкой намечается. Не до сантиментов.

Пока вызванные сотрудники добирались до моего кабинета, я Должикову парочку ценных указаний дал. Чтобы если не красиво получилось, то хоть попытка была. Глядя на его деятельность, подумал, что надо бы его с собой в Питер забрать. Таких спецов беречь надо. И хоть скорую я люблю, но свой комфорт мне дороже. Ладно, потом поговорим. Вдруг он сам не захочет.

Первым примчался Слава.

— Вызывали? — выдохнул он, тяжело дыша.

Запыхался, лицо красное, пот на лбу выступил. Молодой еще, а уже пара этажей препятствие. Бегать надо, а не пироги с мясом трескать. После студенческой полуголодной жизни никак наесться не может. Вот окрутит его лаборантка Аня, обладательница необъятного тыла, так и будут кататься два колобка.

— Давай, садись, ждем остальных, — сказал я и продолжил изучать те самые приказы, что подготовил секретарь.

Вика пришла вместе с графом. Что же, начнем.

— Вацлав Адамович, — произнес я строгим официальным голосом, — ознакомьтесь, пожалуйста, с приказом и поставьте подпись.

Тут я достал из черного кожаного бювара лист бумаги и подвинул Моровскому. Тот взял и начал читать.

— Что это? — спросил он через несколько секунд. — Как это «освободить от должности старшего врача»? За что? Ведь мы… Евгений Александрович! Я же… всю душу!

Ого, побледнел, как бы в обморок от переживаний не хлопнулся. Во как близко к сердцу принимает мужик! От расстройства мозг выключился — он даже не подумал, с какой радости тут в кабинете еще куча народу сидит.

— Подписывайте, эмоции потом, — подпустил я металла в голос.

Еще немного, и у графа зубы раскрошатся. Ничего, пусть потерпит. Даже не думал, что у меня старший врач такие эмоции проявлять будет. Моровский взял ручку и аккуратно вывел под моим автографом «Ознакомленъ», подкрепив это дело кривоватой подписью.

— И еще один приказ заодно.

Я медленно достал из бювара второй лист, посмотрел еще раз, затягивая время, и пододвинул Вацлаву. Тот взял его, будто боялся испачкаться.

— Ненавижу! — через несколько секунд завопил Моровский, вскакивая на ноги.

Но почему-то полез обниматься, сначала со мной, потом и с остальными присутствующими. Когда он заграбастал обеими руками Вику, бурно целуя ее в щеки, то я порадовался еще раз. Жаль, что фотограф не я — такое изумление у нее на лице никогда до этого не видел.

— Господа, дама, позвольте вам представить нового главного врача нашей скорой помощи, — показал я на ошалевшего графа. — Вацлав Адамович Моровский, прошу любить и жаловать. Егор Андреевич! Давайте!

Так я шампанское не уважаю — пузырьки в нос лезут, отрыжка, мочегонный эффект… Даже в новогоднюю ночь обычно старался избежать употребления. Но сегодня… Такой день! Да и кабинет уже не мой, если стены кто обольет, не так обидно будет.

Ну и пришлось двинуть речь про нового главного и столь же новое лекарство, которое только начинаем испытывать, но за ним большое будущее и всякое такое. Постарался коротко, чтобы игристое в бокалах не успело согреться.

Глава 12

Хорошо ездить первым классом — никто не тревожит, проблем бытового плана никаких нет. Наверное, примерно так, думаю, чувствуют себя пассажиры бизнес-класса, пока в экономе народ упирается коленками в спинку впереди стоящего кресла, радуясь бесплатному массажу поясницы от детеныша-слонопотама с заднего ряда. Комфорт дороже денег. Особенно если они есть. А их у меня теперь много. Последний перевод от Келера поразил воображение: почти двести тысяч рублей. Сюда входил не только процент от продажи стрептоцида, зеленки, тонометров, грелки и мешка Амбу, но и роялти от иностранцев, которые распробовали новинки и начали массово осаждать Роман Романовича на предмет покупки прав. Часть денег по договоренности мы инвестировали в новую артель, которая начала производить разное медицинское оборудование. Плюс наняли поверенных в Германии, Англии, Франции для защиты прав на изобретения. От приступов жадности (дайте еще и еще!) и страха (все отнимут!) спасали медитации. Плюс сон.

Но нормально заснуть в поезде не получалось. Может, дома хорошо выспался, чему способствовала удачная операция по делегированию полномочий честолюбивому Моровскому. И начало испытаний пенициллина тоже взбодрило неслабо.

Понятное дело, новому лекарству надо было название. Сначала, как и положено, дал высказаться младшему по званию. Фантазия Антонова зациклилась на цвете вещества. Я подождал, а потом спросил:

— Как плесень называется?

— Пенициллум рубум, — бодро отрапортовал Слава.

— Ну и пусть будет пенициллин, — произносится легко и наукообразно. Сначала хотел пошутить, назвать новое лекарство панацеум, от латинской панацеи. Но потом решил не давить бабочек хотя бы в таком простом деле, как название. Плюс был еще один фактор. Кто же признается, что я просто боюсь оговориться, если вбитое в кору головного мозга наименование в какой-то момент всплывет.

Так что я развлекался попытками вспомнить всё о торакальной хирургии. Потому что хоть она не совсем мне чужда, но практика намного меньше, чем по животу. А сейчас, в связи с предстоящим лечением Георгия, всё пригодится. Без препаратов нам остается исключительно климатотерапия и прочие минеральные воды с соляными пещерами. И вот эти вот меры, которые, опять же, только с фотографией легкого возможны.

Самое крутое — постановка клапанного бронхоблокатора. В просвет бронха фигачим клапан обратного типа, и воздух наружу идет, а внутрь — нет. Нужный участок легкого спадается, и наблюдатели ждут, что в состоянии покоя там всё заживет. Хорошая штука, но в идеале сильно зависит от гибкого бронхоскопа. А у нас даже жесткого нет. Выход есть — вскрыть грудную клетку и ввести изделие напрямую в бронхиальное дерево. Заманчиво, конечно, но вспомним банду лейб-медиков, предпочитавших просто наблюдать за смертью императора. Хотя и тут не всё потеряно — цесаревич у нас технический, на время, пока не родится мальчик. Есть Михаил, который в отсутствие Георгия займет его место в очереди наследников престола. Сам клапан я видел не раз, ничего там сложного нет. Выбрать материал вместо силикона, который не вызовет некроза

Пока я думал, как мы будем получать доступ к средостению его императорского высочества наследника цесаревича, рука моя жила своей жизнью и нарисовала хреновину, в которой я узнал что-то похожее на ушиватель корня легкого. Не навороченный, а тот, который в пятидесятые придумали наши, а потом всему миру продавали предприимчивые американцы. За патент штатники заплатили чин чином, во всех публикациях писали, что это изделие для хирургии покруче спутника, но баблишко рубили себе в карман.

Ничего выдающегося в этом аппарате нет — он прост, как и всё гениальное. Степлер как есть. Придумать, из чего скобки делать, — и нате. Осталось найти механикуса, который по моим каракулям поймет, что это такое. А скрепки из нейзильбера делать. Сплава этого — как мусора, купить не проблема.

Так, что у нас дальше? Да искусственный пневмоторакс, который я вспоминал. К этому варианту мы перейдем, если залезть внутрь нам не дадут. Да, не очень избирательно, схлопнем всё легкое, а не кусочек, зато как просто — дырку сделал, и радуйся, одышка ведь не у тебя, а у пациента. Впрочем, там можно и дозированно делать, не доводя дело до цугундера. Профессор Рёнтген, вам в последнее время часто икается? А должно бы. Говорят, в Вюрцбурге очень хорошие вина делают. Надеюсь, скоро попробуем.

Мои размышления прервал стук в дверь купе.

— Открыто! — Я убрал зарисовки в папку, завязал тесемки.

Внутрь заглянул мой тезка — Евгений Александрович Тубин. Тот самый бывший городовой, которого Жиган подозревал в шпионаже. Для себя я его окрестил засланным казачком.

— Разрешите-с? — Тубин зашел бочком, пригладил густую черную шевелюру на голове, пошевелил роскошными, подкрученными усами. Бакенбарды у нового «товарища» Жигана тоже были на загляденье — генералы позавидуют.

— Проходите. Коньячку? — Я достал из походного несессера серебряную рюмку, поставил ее на столик.

— С большим удовольствием!

Тубин пил коньяк правильно — не махая, а по чуть-чуть, смакуя. Явно человек в теме. И рюмку осторожно держит, двумя пальцами, не в горсти прячет. Он точно городовым служил?

Сразу к серьезному разговору не приступили. Обсудили погоду, виды на урожай. Он ожидался в России хорошим, голодать крестьяне не будут. Потом безопасник выложил на столик пару документов, в которых был описан план, так сказать, оперативных мероприятий сопровождения открытия клиники по лечению сифилиса в Питере. И там было много чего правильного. Визит к генерал-губернатору и начальнику сыскной полиции с целью заручиться поддержкой, анкетная проверка персонала, своя агентура среди сотрудников, пропускной режим. Последнее еще месяц назад начал внедрять я в Москве — Тубин оценил и развил.

— Мыслю, что будет много желающих узнать ваш метод лечения. Это же какие огромные деньги!

Я прочитал о способах защиты помещений. Решетки на окнах, двойные двери с несколькими замками. Конечно, вооруженные сторожа. Которых Тубин планировал вызвать из московских подстанций.

— У нас люди уже проверенные, пущай поработают месяцок, пока я найду в столице надежных.

— Это дело, — согласился я. — Главное, продержаться хотя бы полгода и сохранить секрет лекарства. А там… все равно станет известно, шила в мешка не утаишь. Но основные деньги мы уже заработаем, будет на что развивать сеть клиник по Европе.

— Даже такие планы? — удивился Тубин.

— Наполеоновские, — покивал я.

* * *

«В Петербурге мы сойдемся снова, словно солнце мы похоронили в нем». Вот же зараза, строчки прилипли и никак не хотят отставать. Хороший способ — произнести надоедливый стишок вслух, но я не помню продолжение. Что-то про черный бархат советской ночи и заводную куклу офицера. Лучше потерпеть, сейчас выгрузимся на перрон, поедем, сниму номер в пристойной гостинице, за неизбежной кутерьмой Осип Эмильевич забудется. А пока — утренний железнодорожный чай с лимоном из гладкого стакана в монументальном подстаканнике с узором из прорезных листочков и ленивый присмотр за собирающим вещи Кузьмой.

Почему в гостиницу, а не в гости к Романовскому? Ведь приглашал, но я как вспомню этот дурдом на колесах из троих мелких непосед, так сразу хочется, чтобы в ванну, и чашечку кофе, и при этом желательно делать это в тишине. А если чашка кофе, да на балконе номера с видом на Неву? Тут и думать даже не о чем!

Сунул руку в карман и наткнулся на визитницу. Я ведь и с купцами встретиться успел, которые попечительский совет. Заверил их в непреклонности курса, доложил, куда деньги деваются и как к нам генерал-губернатор относится. Так что платите членские взносы, и будут вам почетные гражданства, нашейные медали и преференции от власть имущих. Даже если ничего не делать, то жизни великому князю еще десять лет отмеряно. А если всяких Каляевых от нехороших поползновений отвратить, то и того больше. А отвратить как-то придется. С московскими Романовыми я теперь ой как прочно повязан!

Дмитрий Леонидович встречал лично. Я из окна купе увидел, как он быстро вышел из клубов пара у тормозящего паровоза. Оставил Кузьму с чемоданами, а сам как белый человек пошел на выход с пустыми руками. Вот поэтому я не буду изобретать тележку с колесиками — нечего отбивать кусок хлеба у носильщиков. Раз до такой простой вещи не додумались до сих пор, значит, еще не время.

Романовский прямо засветился от радости, узрев меня. Тяжела, видать, шапка Мономаха. И здание найди, и подбор персонала начни, да и бумаги оформи. В то время как совладелец винишком на югах балуется. Зато у меня денежки. На авансовый платеж, да и так, по мелочи, чтобы соответствовать.

— Поехали, — схватив под руку, потащил он меня к стоянке извозчиков, едва мы поздоровались и я убедился, что Кузьма ничего не забыл в вагоне.

— Куда?

— К нам, я же писал!

— Не хочу стеснять. Твои же приехали?

— Да.

— Ну вот, представь: малолетние баламуты и так по стенам бегают, а тут еще и я мешаться начну. Давай лучше в гостиницу. Чтобы с телефоном, и попристойнее.

— Даже не знаю… — Дмитрий Леонидович задумался. — Слышал, в «Англии» очень хорошо, но и просят там… Или, может, не такую дорогую?

— Нет уж, желаю нежиться в роскоши, — улыбнулся я.

Кузьма с Тубиным ехали в пролетке попроще за нами, а я просто занимался тем же, что и все туристы — глазел по сторонам. Вот приживусь немного, начну взирать на окрестности с равнодушием, не замечая красот вокруг нас. Разговоров никаких не вели — так, про погоду и поездку на воды, сравнивая наши впечатления.

Поначалу я на название и внимания никакого не обратил: у нас любой

Роскошь сразу же бросилась в глаза. И швейцар здесь выглядел не меньше чем вице-адмирал флота, и мундир у хлопчика, который моментально выскочил за моими чемоданами, явно не в лавке готового платья приобретен был, а подогнан по фигуре. За стойкой восседал молодой человек, который на парикмахера, наверное, больше тратил, чем я. И на лице не дешевая услужливость, а достойное джентльмена желание помочь.

Сразу начали интересоваться, какой вид из окна предпочитаю, да надолго ли. Короче, прием оказали в стиле хорошей пятизвездной гостиницы. Приветственный бокал разве что не принесли.

— А номер пятый свободен? — вдруг брякнул я совершенно спонтанно.

— Очень хорошее расположение. Извольте, во второй этаж, — показал на лестницу портье. — Вас проводят.

На английский манер — белл-бой. А по-русски как? Носильщик? Или багажист? Короче, вот этот парень на пару с Кузьмой притащил чемоданы к двери и распахнул ее передо мной.

— Добро пожаловать!

И начал процедуру ожидания копеечки — распахивать и закрывать двери, шкафы, демонстрировать наличие воды в нужных трубах и прочее. Я прервал экскурсию полтинником и сел в кресло напротив Дмитрия Леонидовича.

— Не против, если я тоже сюда на время перееду? — улыбнулся он. — Всю жизнь мечтал пожить во дворце.

— Это сколько ж уборки тут? — подал голос с другой стороны баррикады Кузьма. — Пыль протирать замучаешься с этих финтифлюшек.

Впрочем, в комнате для прислуги, куда заселялся мой слуга, обстановка была существенно скромнее. Да и безопасника поселили не в люкс.

— Это ненадолго, — успокоил я компаньона. — Надо искать место для постоянного жилища.

— Можно занять один из флигелей в нашем здании.

— Посмотрим, что там. В конце концов, мы еще сделку не завершили. Давай так: пообедаем, потом займемся делами.

— Обед у нас! — сообщил Романовский. — Лида там затеяла что-то грандиозное!

— Тогда дела, возможно, придется сдвинуть на завтра, — улыбнулся я.

Я подошел к окну, вгляделся в непривычную синь питерского неба. Никакого тебе дождя, привычных серых облаков…

Листья уже начали желтеть, на улице извозчики подбирали за лошадками конские яблоки. А ведь в этом самом номере Есенин умер! На автомате произнес:

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

И тут же само собой из меня полилось:

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке

На приволь зеленых лех,

Мне навстречу, как сережки,

Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою»…

Оглянулся. Увидел ошалевшие глаза Романовского, да и Кузьма рот открыл.

— Это ваши стихи?! — спросил Дмитрий Леонидович, вытаскивая записную книжку, карандаш. Ой, ой… опять на бабочку наступил. И ведь не схватишь Романовского за руку — тот очень быстро записывал стихотворение.

— В молодости баловался.

— Как пронзительно! Про Родину, про крестьянский быт… Вы же из Тамбовской губернии?

— Оттуда.

— Можно, я зачитаю стих гостям на ужине? Это же как сказано! «Не надо рая…».

В этом месте я как раз «пронзительно» и понял. Нет, не уеду, не сбегу. Буду с моей Родиной вместе во всех ее бедах.

— Почему бы и нет? — пожал плечами я. — Только не надо меня вызывать на поклоны, хорошо? Анонимно.

Романовский в сомнениях покивал.

* * *

Хороший обед. Не потому что обильный и с кучей перемен блюд, а потому что домашний. Атмосфера добрая. Вот это ценно, а не разносолы. Повезло моему компаньону с женой. Лидия Михайловна просто будто создана быть рядом со своим мужем.

Присутствовал и начальник Романовского, директор Императорского клинического института Великой княгини Елены Павловны. Заодно и мой старый знакомый — Николай Васильевич Склифосовский. А еще парочка врачей, которых явно позвали на меня поглазеть — никакой другой причины их появления я не уловил. Я и фамилии их не стал запоминать, чтобы память всяким мусором не грузить. Поулыбался, произнес стандартное «Рад знакомству» — вот и всё общение.

— Большое дело вы затеяли, — начал Николай Васильевич тост как старший по возрасту и званию. — Хочу пожелать вам только удачи. Но если вы, Евгений Александрович, надумаете сманить у меня лучшего микробиолога, то не посмотрю на ваши заслуги!

— Рекомендую запомнить эти слова и процитировать, когда пойдешь к Николаю Васильевичу просить прибавки к жалованью, — сказал я своему компаньону.

Потом уже, во время перерыва, я спросил Склифосовского про Манассеина. Время уже подошло, можно и ко второму этапу приступить. Вернее, нужно.

— Я осматривал Николая Авксентьевича недавно. Чувствует он себя… неплохо, с учетом его положения. Поправился немного. Когда вы будете готовы?

— Ну завтра точно нет, сами понимаете, хлопот много будет. Давайте проведем консилиум… через три дня. Вам удобно?

— Найдем время. Я возлагаю большие надежды на операцию, — тихо втолковывал мне Николай Васильевич. — Хоть Манассеин вроде и вышел в отставку, но связи никуда не делись. Для вашей же пользы будет хорошо проведенное вмешательство. Потому что завистников у вас сейчас появится…

Когда мы перебрались после обеда в курительную комнату, Романовский зачитал стих. Разумеется, он вызвал фурор, слушатели слова переписали, даже Склифосовский. Все хотели знать имя автора, но Дмитрий Леонидович держался. А после того как его начальник попрощался и отбыл, я понял смысл присутствия двух оставшихся врачей. Их Романовский сватал нам в клинику. Но брать на себя ответственность за раскрытие секрета лечения сифилиса не хотел — предоставил эту честь мне. И правильно.

Оба врача — выпускники Санкт-Петербургского университета, оба начинали у Склифосовского терапевтами. Они даже похожи друг на друга — низенькие, рано облысевшие. Баранов носил усы и бороду, Бекетов был гладко выбрит, даже благоухал каким-то импортным парфюмом. Я для себя их назвал «Два Бэ».

Ничего, поводов тесно познакомиться будет предостаточно. Пора демонстрировать кнуты и пряники. Речь я произнес коротко, как на митинге, рублеными короткими фразами.

— Господа, раз Дмитрий Леонидович за вас ручается, у меня повода не доверять вам нет. В любом случае вы, как и все сотрудники нашей больницы, подпишете договор о неразглашении с очень серьезными штрафными санкциями. С другой стороны, и жалованье у вас будет всем на зависть. И участие в

Глава 13

«СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ». «Послѣдовало Высочайшее соизволенiе на созывъ въ январе 1896 года съ 15-го по 22-е число включительно въ С.Петербургѣ всероссiйскаго съѣзда для обсужденiя мѣръ борьбы съ сифилисомъ. Извѣстно, какие широкiе размѣры приняла у насъ эта дурная болѣзнь, в особенности среди сельскаго населенiя, для котораго большею частью недоступно правильное лѣченiе. Понятна поэтому вся важность предстоящаго съѣзда».

«СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ». «Докторъ Романовскiй изъ петербургскаго отдѣленiя“Русскаго медика”сдѣлалъ сенсацiонное открытiе, позволяющее опредѣлять наличiе возбудителя сифилиса у человѣка по исследованiю его крови».

Хороший дом, этот номер седьмой по улице Моховой. Большой и светлый. Четыре этажа с фасада, во дворе два флигеля. Вот сразу смог представить здесь больницу. Повесим вывеску новой компании «Российский медик» — и всё тут же должно образоваться. Моховая улица широкая, рядом — Нева, Летний сад….

Показывал это всё добро поверенный, пан Макович. То ли он так и не избавился от варшавского прононса, то ли пытается добыть себе очков влияния иностранным акцентом — не знаю. Мне неинтересно, мы его не нанимали. Саму владелицу, теперь уже почти бывшую, княгиню Веру Федоровну Оболенскую, я и не видел даже. Наверное, до такой мелочи она решила не снисходить. Или ее и вовсе в Петербурге не было. Гордый поляк не сообщил.

От нас выступал простой выкрест, Михаил Семенович Бритвич, широкоплечий шатен лет сорока. И говорил он по-русски в стиле дикторов отечественного радио, так, что любые слова начинали звучать монументально и весомо.

Специалисты в области строительства дали свое заключение заранее, скрепив акт осмотра страниц на десять аж пятью подписями. Резюме: сносу такому замечательному зданию не видно в уходящих вдаль веках, косметический ремонт требуется незначительный в помещениях по списку.

На третьем, господском этаже, с самыми большими окнами и самыми высокими потолками, свободных квартир было две. Номера семь и девять. Конечно же, я выбрал седьмой. Из него вид получше. Хоть и понимаю, что новизна скоро приестся, и я буду взирать на красоты за окном с равнодушием, но поделать ничего не мог. И номер счастливый, как без этого.

Квартиры четыре и пять занимает контр-адмирал Степан Осипович Макаров. Сейчас он где-то в морях-океанах, поэтому со знаменитостью познакомиться не получилось. Надеюсь, пока. Ибо о чем поговорить с командующим флотом в Русско-японской войне у меня есть. Может, не напрямую, но намеками точно. Как говорится, что такое удача, и с чем ее едят.

Но само здание я осматривал на ходу. Меня же интересовали два больших флигеля во дворе. Именно там Романовский предлагал сделать стационар. А уж если дело пойдет и понадобятся новые площади, то у нас будет время переоборудовать первый этаж, или даже второй, основного здания. К тому же там и от чужих глаз подальше, и с охраной попроще.

— Что же, господа, мы готовы, — сообщил я всем, пошушукавшись в сторонке с Дмитрием Леонидовичем. И десять минут спустя здание в центре столицы Российской империи стало практически моим.

На сцене появились новые действующие лица: заместитель по хозяйственной части Николай Дмитриевич Баркарь, отставной каптенармус лет сорока, и старшина строительной артели Ринат Гайдулин. А что время тянуть? Работать надо начинать, а у нас еще конь не валялся.

Хотелки я до исполнителей довел, сроки готовности через десять дней услышал. Там особо много и делать не надо. Директора нашел Романовский, рекомендации предъявил самые лучшие. Вот пусть с ним Тубин занимается и доводит, что у нас воровать не надо, а лучше получать хорошее жалованье долго и постоянно.

Телефон имелся в моей новой квартире, и он работал. Так что я поднялся и телефонировал по номеру, который значился на визитке, скромной и лаконичной.

— Здравствуйте. Профессор Баталов вас беспокоит. Думаю, через две недели начинаем работу. Пока можете найти меня в гостинице «Англия», номер пять. Телефон — тысяча ровно.

* * *

Наши партнеры из высших сфер дали жару в области пиара. Я бы так не смог, даже зная, куда заходить и сколько заносить. А так позвонил по указанному номеру, сообщил о готовности — и понеслось. Я благополучно остался в тени, подставив под огонь партнера. Романовскому придется торговать лицом не очень много, и без него разберутся, специалистов, я думаю, хватает. Короче, Дмитрий Леонидович сполна познает бремя славы.

А пока окончательно набираем медицинских сестер, санитаров и прочий люд. Нам, конечно, только кастинги проводить, а технический персонал пусть директор нанимает. Я же лучше по медицине. Административная работа мне, как и любому нормальному врачу, очень не нравится. Вот операцию произвести могу. Перевязку сделать — запросто. А как начинаешь читать эти ужасные официальные письма, да еще и отвечаешь на них — сразу чувствуешь, что время потрачено напрасно. Как вспомнишь «Русский медик», особенно поначалу, так сразу хочется выдать большой петровский загиб, специальное издание для медиков, исправленное и дополненное.

Консилиум вместе со Склифосовским мы провели, как и договаривались. Манассеина привезли из дома, уложили на стол в смотровой, и мы приступили. Кроме нас двоих присутствовали еще пятеро статистов, не проронивших ни слова за все время. Хотя нет, поздоровались, когда вошли.

Температура в норме, давление, пульс, дыхание — никаких нареканий. Состояние после первого этапа гемиколэктомии удовлетворительное. Кожа вокруг выведенного на переднюю брюшную стенку просвета толстого кишечника слегка мацерирована, чуточку воспалена, но это и понятно — ситуация к этому неизменно ведет. Вес больной набрал, четыре килограмма, что не может не радовать.

— Ну что, Николай Авксентьевич, готовы? — спросил я в конце осмотра.

— Хоть сейчас! — с энтузиазмом воскликнул Манассеин. — Надоело уже, словами не передать. Хочется, знаете ли, чтобы естественным путем…

Верю, что хочется. Больные с почечной недостаточностью, которые только диализом спасались, после пересадки почек в один голос заявляли, что самое большое счастье для них — нормально пописать.

Саму операцию, если не помнить, что первая в мире, и вспоминать нечего. Без сюрпризов, как я люблю. Провели ревизию лимфоузлов, и я уступил место главного Склифосовскому. Уж кишечным швом он не хуже моего владеет. Ну и хозяин, ему карты в руки. Пусть будет операция по Баталову-Склифосовскому, да хоть и вовсе без меня. Не претендую.

Но когда на разборе полетов сказал об этом Николаю Васильевичу, тот, обычно спокойный и чуть флегматичный, даже вспылил.

— Как вы могли подумать о таком?! — начал он отчитывать меня. — Вы — единственный автор! И я горжусь, что принял в этом участие! Помяните мои слова, я завтра же табличку закажу,

— Я согласен, только давайте без слова «великий», я вас прошу, — решил я перевести это в шутку.

Склифосовский раскраснелся, явно давление поднялось, как бы не случилось чего. А то будет мне памятная табличка… в другом месте где-нибудь. И натирать придется тоже самому.

На этом наш разговор за «рюмкой чая» не закончился.

— Я имел длинную беседу с Вельяминовым. — Склифосовский подлил мне коньяку. — Помните тему солдатских аптечек?

— Как же, как же, — покивал я. — Мы еще обсуждали обучение санинструкторов в ротах.

— Так вот, Николай Александрович лично участвовал в маневрах гвардии как военный врач. Правда, это еще при Александре Третьем было. Сейчас он от дел отошел, но, как говорится, руку на пульсе армейский медицины держит. Готов в скором будущем устроить общую встречу с питерскими военными медиками.

— Сейчас никак, сами понимаете, открытие больницы, а потом я уже буду в Германии. — Все, что мне оставалось, это развести руками. — Николай Васильевич! Может быть, вы сами? Там же ничего сложного. Жгуты, перевязка, таблетки с активированным углем, как правильно эвакуировать с поля боя. Курсы по обучению. За день можно натаскать.

— А как же ваш аппарат по измерению давления, стрептоцид? Военных медиков тоже надо учить.

— Так пусть Вельяминов и займется. Наверняка свое околоармейское прошлое еще не забыл.

Склифосовский внимательно на меня посмотрел, покивал.

— Николай Васильевич, там от Сеченова сотрудник ждет, — доложил секретарь.

Молодец, почти как Должиков у меня — ни стука, ни воплей, тихо зашел и сказал. Чтобы если что, так же бесшумно удалиться и не мешать процессу. Но тут счел возможным.

— Так зовите, — велел Склифосовский.

О, а я его знаю. Это же тот мордатенький физиолог, пытающийся быть похожим на писателя Чехова. Я ему еще про четвертую группу крови объяснял, по похмельному прямолинейно и грубовато. Как его зовут хоть? Нечего мозг напрягать, сейчас сам представится.

— Здравствуйте, ваше превосходительство! — И он отвесил поклон на положенный угол сорок пять градусов.

Прогиб засчитан. Впрочем, это я весь такой фрондер, к тайному советнику, чину третьего класса, запросто, по имени-отчеству. Хорошо, на брудершафт еще ни разу выпить не предложил, наглости не хватило. Так что всё правильно — к незнакомому генералу лучше с соблюдением всех ритуалов.

— Слушаю вас, — сухо ответил Николай Васильевич.

И ведь ни грамма не смутился, что у нас тут на столе графинчик стоит и в воздухе коньяком попахивает немного. Посетителю до того дела быть не должно. Говори, зачем пришел, и всё.

— Его превосходительство Иван Михайлович Сеченов, согласно предварительной договоренности, передает сыворотки для определения групповой принадлежности крови.

Ага, мой собеседник сразу стойку сделал. Все причастные понимают, что это такое. Новый век наступает, что там век… Эпоха! Вещь, о которой будут говорить «это было до». Хрен с ним, что нет еще службы переливания, не разработаны условия хранения и протоколы гемотрансфузии. Стоит начать — и всё это появится чуть ли не мгновенно.

— Показывайте, — коротко и нетерпеливо приказал Николай Васильевич. Аж борода вперед подалась.

Не, пойди парень в сетевой маркетинг, прогорел бы. Теряется, мямлит что-то. Пока рассказал про сыворотку, можно было забыть, с чего начинать.

— Позвольте? — оттеснил я коллегу в сторону. — Дело простое и одновременно сложное. Давайте пригласим лаборанта, чтобы два раза не вставать, и я объясню всё как для студентов.

Через пару минут все собрались, включая лаборанта, вооруженного пробирками и прочим добром. Даже секретарь встал чуть в сторонке, но так, чтобы видно было.

— В первую очередь нам понадобится тарелка, — поднял я привезенное сеченовским ассистентом блюдце. — Подойдет любая чистая с белым дном. Делится на четыре зоны, это понятно. Капаем сюда сыворотку, каждую в свой сегмент. Лучше, чтобы каждая свой цвет имела, чтобы не перепутать. Так, сюда сыворотка, а на периферии — кровь…

— Чью кровь? — спросил Склифосовский.

— Испытуемого. Хотите, вашу?

Что ж я, совсем головой не думаю? Понятное дело, отсутствие крови я с самого начала просёк, но тут и подвел очень удачно, чтобы хозяину кабинета первенство в этом деле отдать.

Минут через пятнадцать выяснилось, что у Склифосовского третья группа, у меня — вторая, а у нарочного с секретарем — первая. Лаборант решил судьбу испытать в другой раз — не тайный же советник у него кровь брать будет. И даже не экстраординарный профессор.

— Господа! Эпохальное открытие! — Николай Васильевич, разумеется, возбудился. Усы и борода вздыбились, глаза засверкали. Склифосовский потянул нас на первый этаж в клинику, забегали ординаторы. А чего они забегали? Все оттого, что кому-то пришла в голову замечательная идея — опробовать переливание крови. Не завтра, не на следующей неделе. А вот прямо сейчас!

Голос разума, тщетно пытавшийся противостоять начальственному энтузиазму, услышан не был. Плевать, что процедура не отработана и надо еще многое прояснить. Нашли бледного, пырнутого ножом бедолагу в мужском отделении. Только-только с операции. Взяли согласие. Ординаторы быстро сделали анализ крови. И вот пожалуйте, вторая группа!

— Сам! Господа, даже не возражайте.

— У вас в крови алкоголь, — снова воззвал я к разуму Николая Васильевича, и это вдруг подействовало. Склифосовский смутился, попросил протестироваться лаборантов. У одного оказалась тоже вторая, пришлось подчиненному доктора давать согласие занять соседнее кресло.

Честно сказать, у меня екало внутри. А ну как заразим пырнутого чем? Опросили лаборанта — молодого парня из Рязани, — осмотрели его. Вроде чист.

Перекрестились, воткнули иглы. Потекла кровушка!

* * *

Манассеин выздоравливал. Первые двое суток наблюдался небольшой жар, как сейчас говорят. В мое время это называли субфебрильной температурой. Ожидаемо, вмешательство всё же серьезное. Но швы заживали первичным натяжением, отделяемое серозное. Кишечник в работу включился, газы отходили. Стула еще не было — с чего ему взяться, с бульончика с сухариком? Но я ходил на перевязки каждый день и не доверял это дело больше никому. Решил довести всё до конца.

Николай Авксентьевич заговорил на третий день. Он и раньше не молчал, на вопросы давал четкие ответы. Но были они просты и большей частью односложны. Возможно, спроси я что-то про юриспруденцию, то получил ответ специалиста, всё-таки тот целым министром в этой области был. Но где я и где законотворчество? И я его не торопил. Мало ли кто чего ждет от своего пациента в качестве благодарности? Я вот привык заранее ничего не оговаривать и надежды не возлагать. Делай свое дело хорошо, а дальше видно будет.

— Спасибо, — сказал он на третий день, так же как и в предыдущие, но вдруг схватил меня за руку. Слабенько, я бы в любой

Он замолчал и отпустил мои пальцы. Маловато силенок всё-таки.

— Я не ради благодарности это все делал — новый метод позволит вылечить других пациентов.

— Понимаю. Слышал и о другом вашем успехе. В госпитале только и говорят о переливании крови.

Хоть и занимал бывший министр отдельную палату, слухи, конечно, по клинике ходят. Причем в основном ножками медсестер — любят женщины языками почесать.

— Все прошло удачно, — покивал я. — Но есть трудности с хранением крови. Нужны холодильники, а по уму — специальные станции. Хранение в соответствующих условиях несколько продлит время, когда можно применять…

— Да, слышал про москвичей. В кои веки обошли столичных… Впрочем, продолжайте. Станции?

— Да. И при них — донорская служба. Люди приходят, сдают кровь. Ее консервируют и хранят. При нужде можно перевозить. Туда, где понадобится большое количество…

— За деньги сдают?

— И прочие льготы.

Манассеин задумался, постукивая пальцами по перекладине койки.

— Что же… ради такого дела я и Витте могу побеспокоить. Конечно, когда встану на ноги.

Я заулыбался. Если такой мастодонт политики, как Николай Авксентьевич, начнет оказывать протекцию донорскому движению, дело, считай, в шляпе. И деньги найдутся, и помещения.

— Что самое срочное в вопросе переливания крови?

— Холодильники на аммиаке. Делает их американская фирма «Домелре». Я уже узнавал, могут держать температуру от двух до шести градусов по Цельсию. Как раз то, что нам надо.

— Первые агрегаты велю закупить за свой счет, — твердо произнес бывший министр. — Привезут прямо сюда, к Николаю Васильевичу.

— Тут же есть смысл открыть и первую станцию переливания крови в стране, — кивнул я. — Очень бы помогло делу, если бы кто-то из высших чиновников при репортерах сдал свою кровь.

Манассеин внимательно на меня посмотрел, вздохнул:

— Поговорю с его императорским величеством. Он очень любит все передовое. Только узнает, что кровь можно запасать впрок, да еще и для армии и флота, даже просить не придется.

Это было гораздо больше, чем я ожидал. Если Николай сдаст кровь и про это напишут в газетах, на улицах будут стоять очереди из желающих. Огромный пинок для донорского движения!

Глава 14

Судьба явно была к нам благосклонна. Ничего с первым пациентом, перенесшим, опять же, первую в истории гемотрансфузию, не случилось. Порозовел даже. Но вот когда я Николаю Васильевичу рассказал, что надо делать и почему, он за голову схватился. И тут же упросил меня провести занятие с врачами о подводных и надводных камнях процесса. Каюсь, не хотел, но пришлось.

Собралось много народу, человек сто, наверное. Даже не думал, что в институте у Склифосовского столько врачей. Впрочем, там и приглашенные специалисты могли затесаться, не спрашивал. Мероприятие бесплатное, секретов никаких излагать не планировал, так что даже если конюх вдруг решит послушать, не вижу препятствий.

Наверное, это было мое лучшее публичное выступление в обеих жизнях. Я пел соловьем, льстил и угрожал. Живописуемые страшилки могли бы поразить даже Стивена Кинга на пару с Говардом Лавкрафтом. Рассказывал и показывал, сначала как для учащихся коррекционных школ для умственно отсталых, буквально на пальцах, потом — для желающих просветиться, с аргументацией. Доску в аудитории пришлось обновлять трижды. Рядом стоял и давил авторитетом целый тайный советник Склифосовский. Карандашные грифели скрипели, страницы блокнотов шуршали. Николай Васильевич обязался лично провести опрос. Звучали вопросы, в основном неглупые, демонстрирующие усвоение материала и его понимание.

Конечно же, это не помогло. Какой-никакой банк крови создали довольно быстро. И холодильник на льду нашелся, и цитрат для консервации. Много просто незачем. Во-первых, даже с хорошими консервантами, которых у нас еще нет, срок хранения цельной крови примерно месяц, а во-вторых, процедура гемотрансфузии — не клистир, показаний не так чтобы и много. Даже тому, самому первому, мещанину Митрофану Темникову, и то можно было обойтись. Справились бы солевыми растворами, ничего не стряслось. Хотя в хирургии, особенно на фоне кровопотерь, в том числе и во время операций — да, подспорье неслабое.

Я в тот день пребывал в самом хорошем расположении духа. Лекция прошла удачно, плюс последний осмотр Манассеина. Рана после операции зажила первичным натяжением, без осложнений. Снял швы. Сам удивился — на восьмой день, а уже всё закончилось. И вообще, Николай Авксентьевич молодец. Все предписания выполнял, режим не нарушал и интенсивно возвращался в норму. Стул наладился, как он и мечтал. Было его на послеоперационной диете не очень много, пища в основном впитывалась в его организм без остатка, но куда попрешь против природы? Ведь основную массу кала составляют вовсе не пищевые остатки, а микроорганизмы, живущие в кишечнике. Короче, член Госсовета осуществил свою маленькую мечту и сходил в утку как обычный человек. С чем я его и поздравил.

Сразу после перевязки я зашел к Склифосовскому, надеясь выпить у него чашку чая, особенно мне понравившегося, и ехать на стройку века. Там тоже всё должно завершиться, если не сегодня, то завтра. Молдавско-татарский тандем Баркарь-Гайдулин сработал без нареканий. Будут просить доплату в качестве премии — дам, заслужили.

За чаем мы обсуждали возможный приезд его императорского величества в институт. Не то чтобы мое мнение кого-то интересовало, но не о погоде же говорить. Склифосовский жаловался на неизбежные напрасные хлопоты, предшествующие визитам всех больших начальников: покраска травы, поклейка раскрашенных листьев на деревья и прочая показуха вроде чистки плаца гуталином. И работе это мешает, и персонал нервирует. Ведь как у нас все делается? Проход боссов происходит быстро, им ждать некогда. Постояли, произвели протокольную съемку, коротенькая речь, пробежка по территории, пожимание рук — и всё, он улетел, но обещал вернуться. А насмарку хорошо если несколько дней уходит, бывает, и не одна неделя на подготовку тратится. Казалось бы, какова вероятность, что то самое должностное лицо заглянет в кладовку для хранения уборочного инвентаря и полюбопытствует, насколько свежа маркировка и правильный ли цвет краски при этом был выбран? Все знают, что ноль, но швабры всё равно стоят новенькие, а надписи на них сделал отдельно приглашенный специалист из Академии художеств.

Так что мы вяло ругали власть, но в пределах дозволенного. Предложений использовать для решения проблем насильственное свержение актуальных правителей не звучало. Я крутил в руках фарфоровую чашку с затейливым узором и предвкушал первый глоток напитка, чем-то напоминающего столь любимый мною «Ся Гуань». Вот перееду в свою квартиру, заведу себе чайный сервиз от братьев Корниловых и буду сибаритствовать. Хотя почему чайный? Столовый, и не один. Второй, так и быть, закажу

— Кстати, позвольте презентовать, — вспомнил Склифосовский, и вытащил из ящика письменного стола большой плотный конверт. — Фотографические карточки.

Я ведь думал, что про табличку возле операционной — так, метафора. Но как бы не так. Через день мы фотографировались, сначала каждый из нас держал латунный прямоугольник с надписью «Въ этой операціонной 21 августа 1896 года профессоромъ Е. А. Баталовымъ впервые въ мирѣ была произведена гемиколэктомія по собственной методикѣ», потом мы вместе. Ну и напоследок постояли возле прикрученного на стену памятного знака.

— Спасибо огромное, — улыбнулся я. — Подпишете?

— С удовольствием. И вы мне взаимообразно. Одну общую давайте вдвоем, я ее в рамочку на стену повешу.

Чайку попить так и не удалось. Вместо него прибежал какой-то крайне встревоженный молодой врач. На лице смесь предвкушения начальственного ужаса и радости, что в этом перформансе у него только роль почтальона.

— Извините, там… Темников… умирает.

Я подорвался, помчался по коридору и лестнице следом за Склифосовским и нашим провожатым. Ведь это не просто пациент, это тот самый, про которого потом историки медицины будут уважительно писать «пациент Т.». Символ и всякое такое. Именно поэтому интерес. В хирургическом стационаре сейчас смертностью удивить трудно. Попасть сюда вовсе не значит, что самое страшное позади — госпитальный морг работает круглосуточно.

Ничего выдающегося внешне этот самый Митрофан не представлял. Обычный субъект мужского пола в возрасте около сорока, на лице — отпечаток преимущественно физического труда на свежем воздухе и многочисленных попыток снять накопившийся стресс путем приема дешевого алкоголя в больших количествах. Жиденькие русые волосы, остриженные «под скобу», клочковатая борода, желтые от табака обкусанные усы. Сейчас к этому подключились бледность и одышка. Судя по запаху и темным пятнам на простыне, управлять функцией тазовых органов у Темникова не получалось.

— Температура, давление, пульс? — прогремел голос Николая Васильевича. — Что случилось?

Вроде и отвечать было кому — медиков собралось довольно много, как на обход заведующего. До профессорского не дотягивали, но больше простого — точно. Но в ответ — тишина. Никто не решался начать первым. Явный признак упоротого косяка, сделанного руководителем вот этих вот людей в белых халатах.

— Температура тридцать девять и две, давление шестьдесят на сорок, пульс сто двадцать, — доложил доктор, который нашел самое удобное место — в эпицентре намечающегося урагана.

— Так после вливания заплохело Митрофану, — подал голос сосед Темникова по палате. — Жалился, что в грудине сдавило, жар по всему телу, поясница заболела. А потом не выдержал, обтрухался, значит. Доктор Гавриил Тимофеевич побежал куда-то, а он, значится, бледный стал, дышит тяжко.

— В перевязочную, — тихонечко прошептал я на ухо Склифосовскому.

Случилась беда — уменьшай количество свидетелей. Золотое правило медицины. Снижай количество рисков. Что видел сосед? Сделали вливание, непонятно какое, стало плохо. Рядовой случай. А что потом случилось — так кто ж его знает.

Николай Васильевич кивнул, скомандовал. Болящего погрузили на появившиеся мгновенно носилки и потащили в перевязочную. А там лишние быстро отсеялись.

— Господин Васин, какое вливание вы производили больному? — спросил Склифосовский.

Знаю я эти интонации. После таких вот вопросов, заданных бесстрастно, но с примесью металла, очень быстро появляются приказы о выговорах, пишут заявление по собственному, происходят внеочередные аттестации с последующим понижением категории, а в особо интересных случаях доктор начинает ходить в прокуратуру пять дней в неделю, как на работу.

— Я принял решение о повторном переливании крови пациенту…

Тут-то я и прифигел! Присмотрелся к Васину. Мелкий докторишка, глаза бегают. Он серьезно?

— Во сколько? Какое количество? — выпалил я.

Каюсь, субординацию нарушил. Я тут никто, приглашенный специалист, и лезу впереди присутствующего здесь же руководителя. Которому, кстати, всю ответственность нести, случись что.

— Да, Евгений Александрович, вы про переливание крови больше нас всех вместе взятых знаете, — спас меня Склифосовский. — Отвечайте, господин Васин!

— Восемьсот миллилитров, примерно час назад начали…

— И что, вбухали почти литр крови? За сколько?

Я матерно выругался. Разумеется, про себя — рядом стояли бледные медсестры.

— Минут за пятнадцать…

Боже, почему нельзя отстреливать инициативных дебилов? У меня прямо руки зачесались. Доктор Гавриил Тимофеевич, наверное, это желание в моих глазах прочитал, потому что попытался пройти сквозь стену спиной вперед. Не помогло, навык не сработал.

— Когда появилась реакция на переливание?

— Почти сразу, но я счел это…

— Помолчите уже, — махнул я рукой. — Катетер в мочевой пузырь, быстро. Венозный доступ, лучше с обеих рук. Срочно вливайте солевые растворы, лучше с калием. Давайте продолжим беседу… в другом месте, что ли, — оглянулся я на Склифосовского.

— Да, пойдем в мой кабинет. Мочу принесете, покажете, — скомандовал Николай Васильевич.

Бедняга Васин поплелся за нами. Хотя мне его ни грамма не жалко. Захотелось дураку к славе примазаться — получай по полной. Я уже примерно понимал, что этот гад натворил, но надо убедиться. И не при подчиненных. Этот принцип не только в армии хорош. Сейчас без свидетелей этого деятеля можно как угодно казнить, но его сотрудники видеть это не должны.

— Вы определяли групповую принадлежность крови донора и реципиента перед процедурой? — спросил я.

Вопрос про целесообразность я решил пропустить. Вот это как раз точно не мое дело.

— Так ведь известно уже, — ответил Васин. — Вторая. Я счел, что нужды нет…

— Пробу на совместимость проводили?

— Н-нет…

— Биологическую пробу в начале? — безжалостно продолжил я.

— Т-тоже нет…

— Извините, Николай Васильевич, это худший случай: инициативный дурак, облеченный властью. Скорее всего, там сейчас в полной мере развиваются последствия острого гемолиза, вызванного действиями господина Васина. Так что вы, Гавриил Тимофеевич, и убили-с… — не удержался я от цитирования «Преступления и наказания».

Видать, масштабы пропасти, в которую придется падать, доктор оценил только сейчас. Лицо побледнело, губы затряслись, на лбу проступил пот крупными каплями. Одна даже сорвалась, покатилась к кончику носа, откуда, почти не задержавшись, полетела вниз, но виновник торжества внимания на это не обратил. Конечно, когда он сегодня ехал на работу, то думал совсем о другом. Сделает переливание, все поаплодируют искренне, а потом пред светлым ликом государя, когда тот решит посетить обитель пионеров революционного метода, Николай Васильевич за руку подведет Васина к венценосцу, представит как самого ценного сотрудника… Награды, звания, признание… И тут такое… Переживания Золушки у тыквы показались ничего не значащей мелочью.

В дверь постучали, на пороге появилась медсестра с баночкой в руке.

— Моча Темникова, Николай Васильевич, — сказала она и показала нам склянку.

Да уж, сейчас и в более современном стационаре можно было идти писать посмертный эпикриз. Почек почти не осталось — получили миллилитров

— Благодарю, — он кивком отпустил медсестру. — Васин, вы отстранены от работы. Объяснение своих действий в письменном виде к завтрашнему утру. Не смею задерживать.

— Свежий чай подать прикажете? — На пороге возник секретарь. Наверняка знает, как снизить градус напряжения у начальника.

— Да, конечно. — Николай Васильевич грустно посмотрел на чашки, расставленные на столе, снова кивнул сам себе. — Что же делать? — спросил он, запустив пятерню в бороду.

— Извлекать уроки из полученного опыта, — тяжело вздохнул я. — Начальству и другого первопроходца предъявить можно, выздоровевшего. А что с Васиным делать — так то в вашей власти.

— Хорошо сказали, «извлекать уроки». А вы оптимист, Евгений Александрович.

— Наверное, меня плохо осведомили, — отшутился я.

* * *

«Покраска травы» продолжилась и в клинике на Моховой. Ходили с Романовским по палатам, планировали, где и что должно быть размещено, где какие сотрудники сидят…

— А зачем решетки на окнах? — удивился Дмитрий Леонидович, глядя, как Тубин командует бригадой плотников, что ставили козлы снаружи здания.

— И железные двойные двери, и несколько круглосуточных охранников, — добил я Романовского. — Наша цель: как можно дольше сохранить секрет укола серой в тайне. Первые дни будем все делать сами — вы и я.

— Так все серьезно?

— Статья про спирохету когда выходит в «Русском хирурге»? — поинтересовался я в ответ.

— Завтра номер должен поступить в продажу. Там же будет реклама клиники.

— Послезавтра тут будет вавилонское столпотворение. Особенно если учесть рекламу в газетах.

Как в воду глядел. Последний день августа выдался теплым, солнечным. И вся Моховая уже с утра оказалась забита экипажами. Зеваки, журналисты. Вряд ли все эти люди жаждут попасть в нашу лечебницу. А вот поглазеть — милое дело. Особенно когда прошел слух, что будет кто-то из великих князей.

Я аристократов не ждал. Накануне вполне камерно и без лишней помпы приезжал герцог Ольденбургский. Александр Петрович оказался замечательным дядькой, ни фига на принца не похожим. Вот через кого заходить надо было! Он горячо приветствовал все наши начинания — от скорой до переливания крови. Попенял только, что сделали это не через институт экспериментальной медицины, им же и созданный. Ложной скромностью не страдаю, сразу же отдал ему идею солдатских индивидуальных аптечек, санинструкторов и прочего военного имущества — задублировать встречу Склифосовского с военными будет недурно. Мой гость настолько горячо воспринял это, что теперь я был спокоен — дело не пропадет. С таким паровозом в самых верхах не задвинут вдаль.

Пациенты шли и шли. Да так, что пришлось работать без обеда. То ли реклама сработала, то ли сарафанное радио.

Лечение сифилитиков мы разделили на несколько этапов. Первый — осмотр ординаторами, взятие крови. Потом второй осмотр, укол. Вручение письменной памятки под роспись в журнале. А ну как забудут про второй укол, сифилис вернется. Претензии нам совсем не нужны. Оплата в конце. Цена для всех была одинаковая — пятьдесят рублей. Это для мужчин и женщин. За детей думали брать рубль, но потом решили вообще сделать паузу. Все-таки метод новый, пусть и апробированный на Бестужевой, но как отреагирует организм ребенка — поди пойми. Было несколько неприятных сцен, когда матери заламывали руки, рыдали, просили помочь. Но нет. Пока только взрослые.

Не обошлось без приключений. В самый разгар действа, когда у меня уже было одно желание — спрятаться и упасть, появился высокий господин в партикулярном платье, но с военной выправкой. Такой весь из себя слуга царю, отец солдатам. Если усы сбрить и омолодить, то получится некто, похожий на несколько облагороженный портрет боксера Валуева. Источая коньячный дух, он потребовал самого главного. Что поделаешь, придется общаться. А то вот так пошлешь куда подальше, а окажется, что как раз вот этого не стоило делать.

— Баталов Евгений Александрович, экстраординарный профессор Московского университета, — представился я. — С кем имею честь?

— Честь он имеет, — проворчал незнакомец. — Граф Чернышев-Кругликов, Ипполит Иванович. В прошлом флигель-адъютант его величества императора Александра Второго. Ныне — генерал-майор!

— Чем могу помочь, граф?

— Кто позволил? Почему рецепт лекарства не передан в Академию наук?

Вот же гад! Я бы тоже не отказался вот прямо сейчас благоухать коньяком подобно графу. А пахнет от меня медицинским спиртом, да и то — от наружного применения.

— Все разрешения оформлены в надлежащем порядке, — вернул я мяч противнику. — А с какой целью интересуетесь?

— Да знаете, прочитал в газете… Не я, мой приятель прочитал, вот, знаете ли… — Генерал подкрутил ус и вдруг икнул, повысив концентрацию соблазняющего фактора в воздухе. — И попросил поинтересоваться, а как так можно излечиться…

— Ипполит Иванович, — сказал я чуть тише, заставив флигель-адъютанта наклонить голову. — В состоянии алкогольного опьянения лечение противопоказано. Приходите завтра со светлой головой, подумаем о лечении… вашего приятеля.

— С каких пор это мешало лечению?! — встрепенулся граф. — Да я, чтобы вы знали! В турецкую кампанию!..

Дискуссию прервал важный курьер — весь из себя представительный, в ливрее. Принес приглашение на обед в Царское Село. Со мной пожелал познакомиться самодержец Российский.

Глава 15

В Царское Село ехал в шикарном экипаже, предоставленным Министерством двора, да еще в сопровождении двух казаков конвоя ЕИВ. Что может быть круче? Разве что на воздушном шаре прилететь. Хотя нет. По Питеру уже катались первые автомобили — трициклы Болле, «Виктории» Бенца. Но выглядели они… даже пионерами назвать эти самобеглые коляски сложно. Я бы в такой аппарат поостерегся сесть. Едет еле-еле, трясется, кабина отсутствует… Даже рулевого колеса у некоторых нет — управление через ручку. Про тормоза вообще молчу. Нет уж. Надо еще подождать пяток лет, пока настоящий железный конь придет на смену лошадке. И будьте уверены — куплю в числе первых. Себе и на всю скорую.

Подвезли прямо к парадному крыльцу Александровского дворца, передали с рук в руки аж целому дежурному генералу — Петру Александровичу Черевину. Выглядел тот представительно — в мундире с орденами, парадная лента… Рыбьи, навыкате, глаза Черевина смотрели на меня строго, можно сказать даже испытующе.

— Слышал о вас много любопытного, — произнес генерал, после того как слуги приняли цилиндр, специальной щеточкой смели пыль с плеч пиджака.

— Надеюсь, не разочарую вас.

Я чувствовал себя, будто в кино попал. Сейчас увижу самого самодержца Всероссийского! Николая Кровавого. Или святого? Выбирай — не хочу.

Добавляли соответствующей атмосферы шикарные анфилады и залы, через которые меня вели куда-то вглубь дворца.

— Разрешите вас досмотреть. — В одной из комнат Черевин остановился, сделал знак двум невзрачным усачам в цивильном. — Требования безопасности.

Я пожал плечами, стражи обхлопали мой костюм. Пока меня обыскивали, учуял запах алкоголя, что шел от генерала. Кто-то уже прилично так принял. Но глядя на Черевина, было не

Николай Второй встретил меня в одном из малых залов. Быстро затушил папиросу, встал. Одет самодержец был неброско — обычный костюм-тройка, широкий галстук. Довольно высокий для этого времени, аккуратные бородка и усы. Смотрит внимательно, но как бы через тебя. Типаж — «сельский учитель». Вежливый, не строит из себя отца нации. Да и по возрасту он еще на патриарха не тянет.

Дождался моего поклона, улыбнулся.

— Вы — протеже дяди. Он упоминал о вас в письмах. Просил даровать вам княжеское достоинство. На которое, как оказалось, вы имеете наследственные права.

Даже так?

— Благодарю, ваше императорское величество. Для меня большая честь.

— Дело это поспешности не терпит, но я дал поручение, — произнес Николай, встал и подошел ко мне чуть ближе, между нами не больше шага стало. — У нас сегодня небольшой обед в узком кругу. Будет супруга, лейб-акушер Эдуард Яковлевич Крассовский. И еще один ваш поклонник.

— Позвольте полюбопытствовать, кто же, ваше императорское величество?

— Вы произвели неизгладимое впечатление на герцога Ольденбургского. Александр Петрович все уши мне прожужжал, что я просто обязан увидеть переливание крови в клинике господина Склифосовского. А может быть даже, — помазанник опять улыбнулся, — сдать свою нуждающимся.

— Это было бы отличным ходом, ваше величество, — коротко ответил я. — Перелить вашу кровь простому пациенту, может быть, даже крестьянину. И показать неразрывную связь династии с народом.

Николай покивал, но опять так… неопределенно. Нет, никакой он не святой. И не кровавый тоже. Просто человек, которому достался непосильный груз. Непосильный для любого.

Императрица на обед прийти не изволила — плохо себя почувствовала. Это сразу отразилось на лице Николая, который, очевидно, сильно любил супругу. Знакомство с Крассовским — грузным, седым врачом в пенсне — тоже не оказалось долгим. Он, спев мне короткие дифирамбы за тонометр, ушел осмотреть Аликс. Все-таки императрица носит в себе первенца — вся страна молится, чтобы это был мальчик. А будет девочка.

Перемена блюд шла за переменой, я в основном опять был сосредоточен, чтобы не перепутать приборы и на облажаться. К моему удивлению, подали и роллы!

Видимо, изумление все-таки отразилось на лице, так как Николай соизволил дать пояснения:

— Этот рецепт был в письме от дяди. Дворцовый повар даже ездил в Москву — изучить все детали готовки. И, представьте, вкусно! Обычный рис, обычная сырая рыба…

— Там все дело в приправах, — глубокомысленно пояснил герцог Ольденбургский, окуная ролл в соевый соус. Причем делая это неправильно — рисом, а не рыбой. Но я промолчал. Зачем под руку говорить?

Обратно ехал в полном недоумении. И что это было? Смотрины? Николай подробно вник в мою медицинскую карьеру, расспросил про профессора Талля, его архив. Особенно царя интересовало все, что касается родов — оно и понятно, вся страна ждет наследника. Честно признался, что роды принимал пару раз и только один случай можно отнести к сложному. Николай ищет замену Крассовскому? Но на переправе лошадей не меняют. Отставка Отта и так уже ударила по корпусу лейб-врачей. В какой-то момент, на автомате отвечая на вопросы, я чуть не подавился десертом. В голову пришла шальная мысль наврать помазаннику о своем акушерском опыте, участвовать в родах Аликс и вставить ей тайком… внутриматочную спираль. Если не родится больной гемофилией царевич Алексей, не будет Распутина и прочих метаний царской семьи, которые подорвали авторитет августейших особ в обществе. А значит, не будет и подвала ипатьевского дома. Вот такая замысловатая логика…

* * *

Вряд ли мои слова о единстве партии и народа путем вливания царственной крови в простолюдина послужили той соломинкой, что переломила спину министру двора Воронцову-Дашкову, но факт непреложный: его императорское величество Николай Александрович объявил о посещении Императорского же клинического института великой княжны Елены Павловны буквально моментально. Всего через шесть дней после нашей встречи. Кстати, у меня теперь есть госнаграда — серебряный портсигар с вензелем Николая. Лично вручил при расставании. Наверное, если решат посадить, под амнистию попасть смогу. А если не решат, станет отягчающим при большевиках.

Сообщил мне о приближающемся цейтноте лично Склифосовский. Позвонил вечером в гостиницу, из которой я до сих пор не сподобился выехать, портье и позвал меня к телефону. Николай Васильевич затребовал моего присутствия немедленно. А что, за три дня всю траву не выкрасить, народу не хватает, каждая пара рук пригодится.

На самом деле, конечно, мы уточняли детали всего показа. Вернее, все варианты. Хорошо бы номер первый: венценосец стремительно пробегает по коридору, нигде не останавливаясь, грузится в карету и оставляет всех в покое. Но мы готовились к худшему. Что император решит определить группу крови, в качестве показательного выступления сдаст некоторое ее количество, которая тут же будет влита некоему страждущему. Каждый этап таил в себе множество тонкостей.

— Сюрпризов быть не должно, — согласился я. — Хорошо бы провести тренировку заранее. Отправить ответственного сотрудника, определить группу августейшей крови, подобрать с представителем посещающей стороны подходящего пациента и так далее. Чем тщательнее подготовка, тем красивее исполняется экспромт.

— Вы тут не самый искушенный, — быстро опустил меня на землю Склифосовский. — Его императорское величество отказался.

— Значит, придется подготовить восемь возможных реципиентов, — вздохнул я. — На всякий случай.

— Готовы. Лейб-гвардии Казачий полк предоставит. Хоть по десять человек на каждую группу.

Все меньше и меньше мне хотелось делать переливание в ситуации подобной беготни. Мещанин Темников не даст соврать.

— Николай Васильевич, а зачем меня позвали? Если всё, что я сподобился придумать, уже сделали?

— Мало ли, а вдруг что-то еще изобретете, — улыбнулся Склифосовский.

— Ивана Михайловича надо пригласить… Он — автор метода.

— Согласовано, завтра вечерним поездом прибудет, — кивнул Николай Васильевич. — Так что оба автора в наличии.

— Я только идею предложил, — проворчал я. — Всю работу Сеченов с сотрудниками сделал. Прошу меня в это не включать.

— Странный вы человек, другой бы постарался всю славу себе присвоить.

— Мне чужого не надо. Своих придумок хватает.

— Но Сеченов потребовал, чтобы и вы обязательно были. Друг друга стоите, конечно.

Когда совещание закончилось, и я остался один на один со Склифосовским, не удержался, и спросил:

— Что с первым пациентом?

— Умер Темников, — вздохнул Николай Васильевич. — К утру отмучился. Как вы и сказали, гемолиз. Почки, легкие — всё забито. Теперь первым пациентом назначен купец Тимофеев. Ему в тот же день переливали, чуть позже.

Ну вот, хотели как лучше, получилось как всегда. Что мешало еще на кроликах потренироваться? Обучающих лекций и семинаров провести побольше…

— Главное, и фамилия на ту же букву.

— Не понял? — посмотрел на меня хозяин кабинета.

— Ну, в публикациях пишут первую букву фамилии пациента.

— Ах, это, — махнул он рукой. — И правда,

* * *

Пора идти менять фамилию, а заодно и имя с отчеством. На Корчагина Павла Андреевича из книжки «Как закалялась сталь». Он тоже фигачил днем и ночью за идею. Вот и я — самые горячие деньки в нашей больнице, когда всё под моим контролем, мельчайшие детали, и заодно дурдом в институте у Склифосовского. Сил хватало только помыться и упасть спать. Но ведь всё кончается, даже плохое. И в «Российском медике» устаканиваться начало, в колею входить. И в институте великой княжны наступил день икс. Или Ха. Тут уж как посмотреть.

Ясное дело, с утра я был там. Хоть и не армия, а ефрейторский зазор и здесь имеется. Прибудет гость в полдень? Извольте быть на месте в восемь утра, желательно никуда не садиться, чтобы брюки не помялись.

А костюмчик-то мой того, великоват оказался. Ведь совсем недавно, в Царском Селе, чутка свободен был. И вот на тебе, за какие-то несколько дней уже на грани, отделяющей «сильно свободный» от «висит как на вешалке». И времени не оставалось! В большом беспокойстве я отправил Кузьму вниз, к портье, дабы узнать, где тут обретаются ближайшие мастера наперстка и иголки с ниткой. Это же не москвошвеевская поделка, в которой достаточно пуговицы переставить. Аккуратненько надо, чтобы не перекосился и я не выглядел пред царственными очами как мальчик из Мерефы. Почему мне вспомнился этот городок, в котором я ни разу в жизни не был, — стреляйте, не знаю.

Портной нашелся, и хоть не еврей, но попытался моментально разбогатеть за мой счет. Сволочина, по-другому и не скажешь. Только одно его и спасло — сделал он свою работу быстро и качественно. Теперь никто не подумает, что я одевался в пункте проката.

А в институте у Склифосовского кипели страсти. Прямо мексиканский сериал натуральный.

Естественно, команду, которая будет непосредственно соприкасаться с государем, отбирали тщательно. Чтобы и опыт чувствовался, и глаз радовался, и верноподданический взгляд излучал позитив на нужной волне без возможности разночтений. А где есть конкурс, имеются проигравшие, что примечательно, не всегда согласные с итогами. К разборкам косвенно оказался причастен и я. Потому что именно внедренная мной зеленка была излита в лицо более удачливой сопернице-медсестре прямо у меня на глазах. Капли гнева до меня не долетели, расстояние было метров семь, но лицезрел я всё. После излияния соперницы вцепились друг другу в прически и рухнули на пол, принявшись собирать на себя пролитый антисептик. Разнимали их как котов — с помощью ведра воды. Наверное, никому пачкаться не хотелось.

Зачинщица, естественно, была тотчас снаряжена ведром, тряпкой и щеткой — клозеты ей, а не помазанник. Перед изгнанием ей предстояло привести пол и стены в первоначальный вид. Хорошо хоть, что проход первого лица именно здесь не предусматривался.

А вот пострадавшая пыталась смыть бриллиантовую зелень слезами. Получалось плохо, и кто-то посоветовал смочить поверхность уксусом, дабы после экспозиции в сколько-то там минут убрать остатки содой. Дамское начало победило, и девушка порекомендовала советчику уродовать свое лицо. В принципе, да, если уксус достаточно крепкий, довести дело до химического ожога кожи довольно просто. А ведь именно эта поклонница принцессы Фионы должна была играть роль лаборантки, берущей пробу крови не абы у кого, а у государя-императора. На замену она не соглашалась, в крайнем случае готова была спрятать неприятный окрас под паранджой. Зрела истерика, почти обязательная при таких обстоятельствах.

Принесли склянку со спиртом, начали оттирать лицо. Зеленоватый оттенок кожи и волос даже мне заметен был. Это я спрятался здесь, среди простого народа, чтобы не слушать в сто первый раз инструктаж дворцового зануды о допустимых расстояниях, направлении взглядов и чистоте помыслов. Гораздо приятнее смотреть, как кто-нибудь работает.

— Хватит уже спиртом тереть, — посоветовал я, когда мне слегка надоело наблюдать зеленочную гомеопатию. — Мойте мылом, потом приложите ватный тампон с постным маслом — и готово.

От народной косметики меня оторвала какая-то медсестра. То есть я ее видел и раньше, просто не запомнил, как зовут. Это не признак неуважения и пренебрежения низовыми сотрудниками, это у меня память такая гадкая. Так вот, эта крайне достойная дама буквально потащила меня за руку, рассказывая, как тут все поголовно с ног сбились, разыскивая меня. А я что? До назначенного времени еще час с лишним, и даже моё отсутствие ничего не изменит. Но покорно пошел. А зачем сопротивляться, особенно если смысла в этом нет никакого?

Все уже были в сборе. У Склифосовского кабинет большой, места всем хватит. Мирно пили чай, но без фанатизма. А то в самый неожиданный момент организм подаст сигнал, что пора избавляться от излишков, а ты не сможешь. Сплошное неудобство. Нет, я хирург, у меня емкость мочевого пузыря десять литров, и еще крантик есть, чтобы до конца операции не хотелось, но комфорт я всё равно ценю больше. Так что поздоровался со старшими товарищами и пододвинул чашку поближе. Предварительно запихнул за ворот салфетку, а то запасных рубашек я с собой не брал.

Спокойные все сидели до безобразия, будто не император скоро сюда явится, а мелкий чин подписать пустяковые бумажки. Сеченов, тот читал какой-то медицинский журнал на немецком. Но все при параде, с орденами. У меня никаких наград кроме портсигара не имеется, так что я пас. Зато у Ивана Михайловича на шее Владимир третьей степени, а в петлице — крестик того же ордена четвертой. У Склифосовского Анна перебралась на правую сторону груди, потому что первая степень, зато Владимир с мечами — на шее. Плюс какой-то иностранный синий крест.

С Сеченовым мы накануне долго сидели. Он привез черновик доклада о группах крови для выступления на том самом конгрессе в Берлине, и я вносил туда правки по безопасности введения. Ну и расхожее в мое время мнение, что переливание крови есть не что иное, как пересадка органа, поставили в первые строки выступления. Наобщались по самое некуда. Но то для науки, там много подробностей и непонятных слов. На сегодня, если придется рассказывать понятно кому, имеется вариант сильно попроще, без умных выражений. Я когда это объяснение услышал, то встал и поклонился. Потому что талант. Мне такого не дано.

— Николай Васильевич, господа! — В кабинет вошел секретарь Склифосовского. — Едут. Минут через десять у нас будут.

И мы пошли присоединяться к сотрудникам, вынужденным, в отличие от нас, ждать венценосца в менее комфортных условиях. Хотя погода в этот день как на заказ.

Началось всё стандартно: хлеб-соль на крыльце главного корпуса, земные поклоны, пожатие руки Склифосовскому, который, изображая радушного хозяина, повел высокого гостя на экскурсию. Я

И наконец мы оказались у цели сегодняшнего визита — в лаборатории. Выдвинутый вперед Сеченов произнес свое разъяснение для неспециалистов, репортеры его дружно записали и замерли в ожидании самого главного. И получили.

— Это и я могу сдать кровь для страждущих? — спросил венценосец.

— Именно так, ваше императорское величество, — ответил Склифосовский.

— Ну что же, давайте приступим. — И Николай быстро снял китель, освободил правую руку, будто каждый день сдавал кровь из вены.

Его усадили на стул, под локоть подложили подушечку, и вперед выступила моя старая знакомая, слегка пострадавшая в конкурентной борьбе. Если там что и осталось, то на открытом участке лица это не было заметно: сверху — косынка, снизу — марлевая повязка по самые глаза. Она несколько затянула с прицеливанием, хотя даже мне из второго ряда было видно, что вены у императора учебные, широкие и отчетливо заметные. Но волнение сотворило с медсестрой недобрую шутку, и она промахнулась, только кожу проткнула.

— Не беспокойтесь, дорогая, — успокоил ее Николай, прижимая к месту укола ватный шарик, смоченный в спирте. — Давайте еще раз, ничего страшного.

Со второго раза всё получилось. Сначала отобрали немного в пробирку для определения группы, потом уже — во флакон, донорскую порцию. Пыхнул магний, сигналя, что для вечности момент запечатлен. Естественно, никто у венценосца не забирал ни пол-литра, ни даже стакан. Так, миллилитров сто от силы. Главное — символ. Пока кровушка, ни разу не голубая, лилась в подготовленную емкость, выяснилось, что венценосец — обладатель второй группы.

— Что у вас с волосами? — внезапно спросил помазанник, глядя на зеленую прядь, что выбилась из-под косынки медсестрички. В ходе протирок я узнал ее имя — Елена.

Тут все и выпали в ступор. Молчание затягивалось — никто не хотел раскрывать внутреннюю кухню госпиталя, да еще признаваться, что медсестры взяли моду поливать друг друга новым популярным антисептиком.

— Это такая мода, ваше величество, — спас ситуацию я, выдвинувшись на передний план. — Сами удивляемся, сегодня один цвет волос в фаворе у дам, завтра — другой…

На это Николай только удивленно покачал головой, но воздержался от дальнейших комментариев. И дальше все пошло как по накатанной. Переливания крови казакам (удачные), речи и выступления в зале для собраний. Склифосовскому было выражено высочайшее удовлетворение и подарена табакерка с портретом папы нынешнего правителя.

Пришлось и нам с Сеченовым поудивляться. В честь великой победы отечественной науки Ивана Михайловича поздравили Станиславом первой степени. С лентой. Мне выдали четвертого Владимира. Ну и порцию аплодисментов питерских врачей. Я бы даже сказал — это была овация.

Глава 16

РОСТОВЪ-НА-ДОНУ. «Въ Грозномъ забилъ новый, колоссальных размѣровъ, нефтяной фонтанъ, вышиной 70 саженъ. Въ сутки фонтанъ выбрасываетъ 800 тысячъ пудовъ нефти».

«Смертность отъ заразныхъ болезней въ Кубанской области. По полученнымъ нами офицiальнымъ статистическимъ даннымъ смертность въ Кубанской области за iюль мѣсяцъ текущаго года выразилась въ слѣдующихъ цифрахъ: умерло отъ оспы — 136 чел., дифтерита и крупа — 199 чел., кори — 350 чел., коклюша — 133, брюшного тифа — 7, неопредѣленной болѣзни — 78, повально-заразнаго кроваваго поноса — 54, простого повальнаго дѣтскаго поноса — 498, сибирской язвы на людяхъ — 8, водобоязни (бѣшенства) — 1, всего — 1,464 чел.».

«СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ». «Вопросъ о реорганизацiи и выдѣленiи отдѣльнаго корпуса жандармовъ, по словамъ столичныхъ газетъ, рѣшенъ въ положительномъ смыслѣ».

КАЗАНЬ. «Начались экзамены въ медицинской испытательной комиссiи. Допущено къ экзамену 70 чел., въ томъ числѣ Александра Боголюбская — докторъ медицины бернскаго университета».

КОНСТАНТИНОПОЛЬ («Корр. бюро»). «Въ последнiе дни въ Галатѣ заболѣло холерой 11, умѣрло 7 человѣкъ. Отъ холеры умѣрла старшая сестра милосердiя французскаго госпиталя».

В комнате оглушительно громко тикали солнечные часы. Я нуждался в срочной нейрохирургической помощи, потому что подвергся атаке террористов, взорвавших в моей голове гранату. И вообще, хирург-орденоносец Баталов умирал. Страшной и мучительной смертью от обезвоживания и интоксикации. Кто же таскал мое бессознательное тело по пустыне как минимум неделю? Ничего не помню. Может, хоть сейчас, перед смертью, мне дадут попить воды? Я попытался поднять голову, но террористы предусмотрели это, запихнув мне в череп еще порцию взрывчатки — перед глазами полыхнуло.

Как же мне хреново, господи! Скрипнула дверь, вызвав очередной взрыв в голове. Я попытался воззвать к милосердию, но из высушенного жаждой горла раздался только невнятный хрип.

— Проснулись, барин? — спросил незнакомый женский голос. — А я вам узварчику принесла, попить с утра…

Ангела мне прислали! Нежноголосого… Услышали мои молитвы! Нектар и амброзию доставила мне эта достойнейшая женщина! Божественного вкуса жидкость впитывалась прямо во рту, иссушенном жаждой.

— Еще, — схватил я за руку ангела. — Рассол есть?

— Ой, барин, погодьте маленько, а то заплохеть может. Опять в Ригу поедете, как давеча.

Хлопнула дверь, а я попытался восстановить последовательность событий. Так, сначала всё было чин чином, ну, до тех пор, пока не отчалил император. Мы поднялись в кабинет к Склифосовскому, выпили… Коньяк сначала, потом еще… Секретарь закуску приносил… Так, тут вроде всё в порядке.

Я шутил, повествование о докторе Моровском и конюхе в моем исполнении заняло первое место на конкурсе врачебного стендапа. Потом водка, да, точно. Я рассказал Сеченову о гемолизе, прямо предупредил, что есть еще неисследованные факторы… Ага, Иван Михайлович махнул рукой, ответил, что и так потратил на эту ерунду много времени. Вот, докладик на конгрессе, и всё, на покой, заниматься просветительской деятельностью. Пусть ученики доводят до ума, а он устал от этого всего.

Так, тут лакуна в памяти, мы уже в ресторане сидим, какой-то гвардейский полковник пытается обнять меня за лечение сифилиса… Тоже вусмерть пьяный. Какой-то мужик играет на фортепиано и отвечает мне, что знает все песни мира, но про блюзы не слышал ничего, и нет, он мне место не уступит, ни за десять рублей, ни за сто… Сеченова тащим в номер… Ступеньки… Женский голос… Унитаз!!! Точно!!! Я обнимался с моим прохладным белым другом… Как же мне хреново было!

Где я? Кто эта женщина? Служанка? Но не моя, у меня же Кузьма… Так… Может, я не у себя? Хорошая мысль, дельная… Рассольчик! Почему не несет? Голова-а-а-а-а-а-а-а! Никогда больше… Нет, пить не брошу, это глупо, но с этими тайными советниками… Да никогда в жизни!!! Всё зло от них, простых и действительных. Хотели, сволочи, убить надежду российской и мировой медицины! Друзьями прикидывались, обнимались. Конечно же это был заговор! Увижу, разоблачу!

Я попытался собрать мысли в кучу. Понятно, что сейчас даже думать больно, но где я нахожусь? Неужели в бордель поехали? Помнится, Чехов не вылезал

Ага, а вот и спасительница вернулась. Рассольчик принесла, согласно изысканиям Кузьмы, самый полезный, капустный. Даже клюковка плавает. Ох, блаженство! И только после удовлетворения организма солями натрия и калия в смеси с витаминами я понял, что хваленая емкость мочевого пузыря у хирургов все же предельна.

Вот сейчас схожу в сортир и узнаю, у кого это прислуга с зачатками телепатии. Не успел я открыть рот, чтобы задать вопрос, как эта славная женщина предупредительно подхватила меня под руку и поволокла в сортир, оснащенный по последнему слову современной сантехники, а потом и в ванную.

Через каких-то полчаса я был готов к дальнейшей жизнедеятельности. Оделся, правда, с посторонней помощью, но быстро, слегка покачиваясь — не весь хмель еще выветрился из организма. И пошел завтракать. Тут-то картинка и сложилась. Да я же в квартире у Склифосовского! И служанку эту темненькую зовут Марией, Кузьма к ней клинья подбивал, впрочем, не очень успешно. То-то я думал, что ванная такой знакомой кажется.

Бледный, с испариной на лбу, Николай Васильевич уже сидел за столом, и нехотя ковырялся ложкой в тарелке с овсянкой. Самое оно для измученного перегрузками желудка. Под глазами у профессора круги, руки тоже потряхивает слегка. Тоже, видать, пробуждение нелегко далось. Ну так он и постарше меня прилично так.

— Доброе утро. Как вы, Евгений Александрович? Удалось выжить?

— И вам того же. Зарекался пить с тайными советниками.

— Признаюсь, та же мысль и меня посещала, только в отношении экстраординарных профессоров, — чуть измученно улыбнулся Склифосовский. — Староват я уже для таких излишеств. Слава богу, хоть Софья Александровна на дачу с детьми уехала, а то было бы весело.

* * *

Одно хорошо — до работы идти метров сто, если не меньше. Дорогу перешел — и на месте.

Захожу сразу с черного хода, у парадного — традиционная толпа пациентов. Слава богу, полиция бдит, количество городовых даже больше, чем у какого-нибудь Зимнего дворца.

Пока шел на работу, зашел в лавку, купил лаврового листа, зажевать вчерашние излишества. Вот такой мятный ригли-сперминт нынче. Но ничего, работает. Добавить бы еще мускатного ореха, но моя нелюбовь к этой приправе старше меня, наверное. В сортире посмотрел на себя в зеркало. Глаза красные, но это ерунда, можно списать на работу допоздна. Щетины после бритья нет, выхлопа вроде тоже. Ладно, можно трудиться.

Первое совещание сразу с Тубиным. Тезка докладывает о происшествиях за ночь. И надо сказать, они регулярно происходят. То решетку на окнах пытались выдернуть упряжкой, то охранников подкупить. Но у нас их сразу трое, как в банковском хранилище. И платим мы им много, больше ста рублей в месяц.

Конкуренты из штанов выпрыгивают — пытаются узнать секрет лечения от сифилиса. Тем более сделать это стало проще — уколы больным мы с Романовским поручили делать врачам, на себе оставили только разведение раствора с серой. Благо, это можно сделать быстро и в полной тайне. Компоненты закупаются мелкими порциями в разных местах, вместе со всяким балластом. Даже если злоумышленник проберется в святая святых, то выбрать из пары десятков названий нужные, а потом догадаться о верной пропорции в это время практически невозможно.

Закончив с Тубиным, я приступил к разбору корреспонденции. Ее объем перевалил все мыслимые значения, а главное, у меня пока нет в Питере незаменимого Должикова, который все рассортирует, по папочками разложит, если надо, снабдит справочкой. Приходится все самому. Основная масса писем стандартная: «Дай». Эти в сторону, вот несколько с гербами — поближе. Почитаем, что там из высших сфер пишут.

Первым делом достаю из конверта письмо от великого князя Сергея Александровича, который в завуалированной форме сообщает мне, что дело с княжеским титулом застопорилось, но он дожмет ситуацию. Зато сдвинулся вопрос с привилегией на лечение сифилиса. И правда, нужные документы из Министерства внутренних дел быстро находятся в общей куче, я чуть ли не зову Кузьму — послать за шампанским. Ближайший год только наше с Романовским товарищество имеет право в Российской империи лечить эту болезнь «по серной методе». Так и написано, без подробностей и деталей.

Выпить шампанского, честно признаюсь, хочется. Даже больше для того, чтобы снять гул в голове. Но опохмел ведет к запою — это старое, известное правило. А в запой мне нельзя, слишком много дел надо завершить до отъезда в Берлин. Поэтому перебарываю себя, начинаю утренний обход пациентов. Как же, те, кто дома боится пережить последствия процедуры, могут у нас расположиться под круглосуточным наблюдением специалистов. И недорого, совсем чуток перекрывая стоимость люкса в «Англии».

С находящимися на излечении всё в порядке: лихорадка ровная, в меру мучительная. Никаких гнойно-септических осложнений не наблюдается. А у нас ведь масляный раствор, самый стремный, пожалуй. Каждый день идешь на обход и ждешь обнаружения красноты и припухлости на чьей-нибудь ягодице. К тому же сера в виде мелкодисперсной взвеси, не раствора. Но господь любит идиотов. Равно как и детей с пьяницами. Пока милостив.

Приперся Кузьма. С насквозь фальшивой обеспокоенностью.

— А я уже ноги сбил, искал вас, барин, — начал он песню «Дайте денег, я же хороший». — Пришел сюда, говорят, нету, вчерась как поехал в институт к Николай Василичу, так и не вертался. Я туда, бают, вчера поехали праздновать. Набрался храбрости, пошел на квартиру, сказали, на работе. С утра не емши, забегался.

— Хватит врать. Сидел у Склифосовских, чаи гонял с их прислугой. Вон, крошки в усах застряли.

— Ну так всё равно, — ничуть не смутился слуга. — На извозчика тратился, рупь почти.

— Квасу мне принеси. Холодного. Будешь надоедать, ничего не дам. Быстро!

Ага, метнулся молнией. Сочувствие к болезному барину проявляет.

Сижу, пью квас, никого не трогаю. Был бы примус, чинил, а так — письма перебираю. Вдруг дверь открылась, и новый приступ подлой гиперакузии накрыл меня. Что ж так громко? Вот только проходить вроде начало, и нате.

— Кто главный? — завопила дамочка весьма серьезного возраста.

Судя по платью

— Я главный, — встал я навстречу. — Доктор медицины Баталов, к вашим услугам. Проходите, присаживайтесь, мадам…

— Третьякова Лидия Гавриловна, — торжественно объявила себя пришедшая. — Вдова товарища министра земледелия и государственных имуществ!

— Какое у вас ко мне дело, госпожа Третьякова?

— Я проживаю в этом доме, во второй квартире!

— Очень приятно, соседи, значит. Я — в седьмой.

— Кто вас хоть пустил? У нас тут только пристойные люди проживают!

Ничего у нее заходцы с самого начала. С трудом сдержался:

— Вот так вышло, что пустили. Чем могу быть полезен?

— Я требую, чтобы вы освободили наш дом от своего присутствия!

Ого, да тут опасная общественница. Делать ей нечего, вот энергию и направляет на всякие непотребства. Даже разговаривает с традиционно летящими изо рта брызгами.

Та самая похмельная астенизация привела меня в состояние легкого пофигизма и желания слегка похулиганить. Главное, чтобы жертва сама отрезала себе пути к отступлению. А то сейчас обрисуй ей весь расклад, скажет, что поздравить зашла.

— Вы — банда жуликов! Я требую, чтобы вы убрались из нашего дома! Как тут тихо и спокойно было! Развели содом и гоморру! Заразу в дом тащите! Я это так не оставлю! Сейчас же напишу жалобу в полицию! И домовладельцу! Да я до его величества дойду!

— С полицией не знаю, вам придется самостоятельно разбираться. Домовладельцу? Слушаю вас. Потому что дом приобретен мною. Что касаемо его императорского величества, то не далее как вчера император вручил мне орден, в том числе и за эту нашу работу.

Я погладил крестик награды, на который до сих пор вдова товарища министра не обращала внимания. Впрочем, сейчас ее тревожило другое. Похоже, типичный приступ «медвежьей болезни». Очень уж громко заурчало у нее в животе после слов о милости с самого верху. Она что-то пробормотала, уже на ходу, и ринулась вон. На первый раз прощу, а будет кровь портить, так у меня рычагов давления на нее гораздо больше.

Выбегая, не в меру ретивая соседка чуть не сбила с ног следующую посетительницу. Нет, решительно надо пресекать эту вольницу. Посадить какого-нибудь цербера, чтобы не мешали рисовать вензеля на конвертах входящей корреспонденции. Когда приеду из Германии, пусть меня встречает секретарь, как у всех нормальных руководителей. Все, решено. Вызову Должикова.

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — поприветствовала меня стоящая на пороге дама.

— Госпожа Бестужева! Проходите! Сейчас прикажу подать… Вам чай? Кофе?

Я и вправду был рад ее видеть. Красавицей не стала, но нос под вуалью смотрится вполне пристойно, и лицо не выглядит таким перекошенным. Живой символ нашей нынешней работы. Тот самый камешек, повлекший за собой лавину.

Блин, интоксикация до добра не доводит, я уже думаю, как персонаж третьесортного романчика.

— Нет, ничего не надо. Я к вам заходила на днях, но не застала. Вот сегодня повезло.

— Какими судьбами?

— Была в Петербурге, услышала про вашу больницу и приехала сдать анализ.

— Конечно, сейчас я распоряжусь.

— Вы меня неправильно поняли, Евгений Александрович. Я уже сдала кровь. Приезжала за ответом.

— И? Каков результат? — спросил я.

Хотя вопрос риторический. Судя по улыбке и розовым щекам, всё в порядке. Уж я не знаю, что там делал Дмитрий Леонидович, но ему удалось почти на коленке сотворить какое-то подобие реакции Вассермана. Какая-то бычья кровь обрабатывалась, с чем-то реагировала. Я не специалист, понимать перестал почти сразу. Но метод работал, хотя Романовский отзывался об анализе весьма презрительно, мол, только нужда заставила выпустить в свет такой несовершенный продукт.

— Отрицательный. — Антонина Григорьевна даже полезла в сумочку, дабы продемонстрировать мне бланк.

— Я вас поздравляю! — обрадовался не сказать как. — Позвольте, я познакомлю вас с господином Романовским, который открыл возбудителя болезни и вместе со мной разрабатывал лечение.

— Даже не знаю, стоит ли, — смутилась Бестужева.

— Кузьма! — крикнул я. — Пригласи Дмитрия Леонидовича!

С Романовским мы вчера виделись после награждения, но он только поздравил и сразу вернулся сюда, на Моховую.

— А пока позвольте мне поблагодарить вас за спасение моей жизни, — торжественно произнесла Антонина Григорьевна, доставая из сумочки конверт. — Здесь чек. Я жертвую эти деньги на ваши дальнейшие изыскания. И не вздумайте отказываться. Это от чистого сердца! — И вдруг расплакалась. — Не обращайте внимания, — отмахнулась она, вытирая слезы. — Просто я так рада, вы не можете представить.

Не знаю, кто и как, а я не в том положении, чтобы отказываться от пожертвований. Мечта про миллион обезьян-лаборантов пока таковой и остается.

— Благодарю вас! — Я встал и принял конверт с легким полупоклоном. — Щедрый дар, — добавил, когда достал чек на пять тысяч из конверта.

— Евгений Александрович? — заглянул в кабинет мой компаньон. — Вы заняты? Я позже зайду.

— Нет, заходите. Антонина Григорьевна, позвольте представить вам Дмитрия Леонидовича Романовского, выдающегося ученого, открывшего тот самый микроорганизм. Госпожа Бестужева, наш пациент номер один.

— Наслышан, мадам. Рад знакомству.

Надо потренироваться вот так авантажно шевелить усами. Все встречные дамы мои, если смогу повторить это движение.

* * *

Выпить всё же пришлось. Не шампанского, а бордо. Бутылку «Шато Марго» принес Дмитрий Леонидович. Во-первых, поздравить с орденом. Во-вторых, отметить щедрое пожертвование. Такие суммы если и валяются где-то на дороге, то совсем не на нашей. Имел полное право потратить на певичек, но работа важнее. И в-третьих, за успешное ведение дел. Потому что через час приходят на собеседование еще три врача и сколько-то там среднего персонала. Срочно надо расширяться. Поток пациентов уверенно растет, и цена в пятьдесят рублей, похоже, оказалась слишком демократичной.

Вино, кстати, отменное. Я, конечно, не сомелье, про округлые танины рассуждать не могу, но вот какой-то фруктовый привкус, очень приятный, чувствуется. Куплю себе несколько бутылок, будет что выпить вечером перед камином.

В разгар обсуждения дальнейших перспектив приперся почтальон. При всем уважении к тяжелому труду этих людей я давно испытываю тихую ненависть к носимой им корреспонденции. А тут еще и за телеграмму пришлось расписаться. Некто Ф.А. Девяткин решил сообщить нечто срочное. Я прочитал послание и спрятал бланк в карман.

— Что там? — спросил Романовский. — Плохие новости? Ты побледнел как-то.

— Последствия вчерашних излишеств, — отшутился я. — А новости… С какой стороны посмотреть…

Лиза шифром сообщила о своей беременности.

Глава 17

ДАРМШТАДТЪ. «12-го сентября въ замокъ Вольфсгартенъ прибыла Великая Княгиня Елисавета Ѳедотовна. Туда-же прiѣзжаетъ завтра Великiй Князь Сергiй Александрович».

КОНСТАНТИНОПОЛЬ.

ПЕТЕРБУРГЪ. «14-го сентября состоялась торжественная закладка анатомо-хирургическаго музея, учреждаемаго Русскимъ хирургическимъ обществомъ въ память Пирогова».

ПЕТЕРБУРГЪ. «“Свѣтъ”сообщаетъ изъ достовѣрнаго источника, что так называемые Бестужевскiе или высшiе женскiе курсы въ Петербургѣ, представляющiе собой начало высшаго женскаго образованiя, получатъ въ самомъ непродолжительномъ времени особое развитiе: въ главнѣйшихъ городахъ Россiи будутъ сгруппированы мѣстныя общественныя силы для открытiя провинцiальныхъ отдѣловъ этихъ курсовъ. Это обстоятельство должно дать новый толчокъ женскому просвѣщенiю въ Россiи».

ПАРИЖЪ. «Пастеръ скончался».

Пока ехал на вокзал, переваривал новость про беременность Лизы. Вернее, это творилось с той самой минуты, когда мне телеграмму принесли. Как ни готовься, а сюрприз все равно состоялся. Ребенок, который еще и родится на коронацию, выходит, меняет все. Раньше я был кто? Голь перекатная! Правда, уже с тремястами тысячами рублей на банковских счетах. Собрал чемоданчик и отбыл в… Тут я задумался. А куда можно отбыть в начале двадцатого века, чтобы не угодить под каток двух мировых войн, революций и прочих несчастий, что история уготовила человечеству?.. Допустим, в Новую Зеландию. Или Австралию. Как там писал Блок?

…И отвращение от жизни,

И к ней безумная любовь,

И страсть и ненависть к отчизне…

И чёрная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

Нет, скорая помощь, новые лекарства пригодятся любому правительству — думаю, и большевики не будут воротить нос. Но наблюдать за «неслыханными переменами», «невиданными мятежами», согласитесь, лучше со стороны. Кто-то рассказывал, что у Софьи Александровны, вдовы Склифосовского, охранная грамота чуть не от Ленина была. Не очень-то и помогла — бандиты убили парализованную женщину вместе с дочерью, увидев портрет Николая Васильевича в генеральском мундире.

Но теперь все меняется. Сергей Александрович непременно полезет в столичную политику. Его после рождения наследника… или наследницы… обязательно вернут в Питер. Судя по тому, что я видел в Царском, у Николая натуральный кадровый голод. Опалу сто процентов снимут, «клеветникам» заткнут рот ребенком — дескать, посмотрите, разродилась-таки великокняжеская чета.

А значит, Сергей Александрович вполне может подставить свою супругу. Поедут вместе в карете — и бамц… повторится московская история. Только уже с семьей. И бомбу бросать будет кто-то не такой щепетильный, как Каляев, который отказался от попытки, увидев с великим князем детей. Как подумал об этом, по телу пробежала натуральная дрожь. Даже Кузьма обратил внимание:

— Так не холодно еще, Евгений Александрович. — Слуга махнул рукой в окошко поезда. — Листопад только-только начался! Но я на всякий случай взял ваше теплое пальто. Носят в неметчине польта?

— Это существительное не склоняется, — буркнул я, прислушиваясь к гудкам поезда.

Выезжаем. Сначала — в Польшу, там день на передышку и берлинским поездом из Варшавы в столицу Германии. На все про все — три дня. Можно и быстрее, курьерским, но куда мне спешить? Как раз за это время я доработаю для международной медицинской конференции доклад, отрихтую там все…

— Енти склонения для меня — темный лес. Пойду, у проводника чаю выпрошу.

* * *

В Варшаве нашлось время прогуляться по городу, посмотреть королевский замок, Старо Място. На Саксонской площади Кузьма углядел огромный храм Александра Невского, воспылал религиозными чувствами. Решил сходить вместе с ним на службу, помолиться и поставить свечки — помощь высших сил в Берлине мне будет не лишней. Разумеется, попробовали после церкви польскую свиную рульку, запили все замечательным намысловским пивом. От чего пришли в отличное расположение духа.

— Богато тут народ живет! — Кузьма рассматривал улицу и прохожих. — Сколько самобеглых колясок! Побольше нашего!

— Германия рядом, оттуда везут.

Как по мне, с десяток этих таратаек, крутившихся по центру Варшавы, совсем не много, но это по сравнению с чем считать.

— Нечто мы не можем свою соорудить? — удивился слуга.

— Можем, но дорого завод ставить. Через пару-тройку лет кто-нибудь займется.

В Польше листопад даже еще и не начался, на Саксонской площади царило натуральное лето. Дамы гуляли с белыми зонтиками, играл духовой оркестр. Лепота…

Все хорошее рано или поздно заканчивается, на следующий день мы выехали в Берлин. Первый класс — он и в Польше такой. И в Германии тоже. Ты платишь деньги, тебе организовывают комфорт. В первую очередь обслуживают в вокзальных ресторанах, таскают по первому намеку свежий чай и относятся как к дорогому гостю. Впрочем, почему «как»? И немецкий пограничник под козырек взял, и произнес «Виллькомен». Приятно чувствовать себя белым человеком.

Естественно, я не единственный представитель нашей необъятной родины на международном уровне. Еще там наших много. Сеченов и вовсе мой содокладчик. Вернее, я его. Короче, на месте встретимся, там и видно будет, кто доехал, а кто нет.

В этом времени такое мероприятие у меня первое. Но не думаю, что оно радикально отличается от тех, что я видел в свое время. Пленарное заседание, а потом обсуждение, пока спиртное не кончится. Организаторам, конечно, тяжко приходится, ну так я же в гостях. Да и бегают в мыле традиционно нижние чины, от которых и зависит смена воды в графине, рассадка гостей и составление очередности выступлений, чтобы никто из корифеев в обиде не остался. Они — существа нежные, могут уехать и не вернуться. А престиж форума падает. Вот и записывают светилам во временное рабство молодых ассистентов. Я бы тоже от такого сервиса не отказался, но вряд ли мне такое положено. Я еще только «подающий надежды», а не светоч науки. Так что и главу организационного комитета, герра Фридриха Лёффлера, того самого, который дифтерийную палочку открыл, я вряд ли близко увижу. Равно как и его учителя Коха. Так, из зала на трибуне. Переживем. У меня тут еще планы есть, кроме как беспокоиться о встречах с профессорами, наверняка надменными снобами.

Прибыли на Силезский вокзал. Потом он станет Восточным, и, наконец, Центральным. Возле вагонов сразу забегали пассажиры, которые очень быстро разбирали носильщиков. Просто на ту же платформу почти одновременно с нами прибыл поезд из Бреслау, и профессионалов доставки тяжелых чемоданов до извозчика не хватало. Впрочем, начать переживать, что придется долго ждать, пока и мой багаж прихватят, не пришлось — Кузьма ухватил одного из них прямо за рукав робы и подвел к нам. Рассказ носильщика, что он занят и его ждет вон тот господин, эффекта не возымел. Если мой слуга чего надумал, то переубедить его трудно. Особенно с учетом того, что немецкий он не понимает совсем. Заказчик немного обиделся, что-то экспрессивно высказал и даже стукнул по перрону тростью, но

Мы плутали по переходам под виадуками городской линии, пока не вышли в здание вокзала. Больших масштабов дурдом. Сразу видно — столица. Биржу извозчиков нашли быстро — лошадки даже в просвещенной Европе выделяют конские яблоки, пахнущие точно так же, как и на родине. Давешний господин, у которого мы совершенно не по-джентльменски отжали носильщика, отомстил нам, прыгнув в экипаж перед нами, и, довольно улыбаясь, уехал по своим делам.

Извозчик, услышав пожелание хорошей гостиницы для скромного профессора, предложил отель «Бристоль». Всё как у нас — тоже иностранными названиями завлекают. Я согласился, надо же с чего-то начинать поиски. Для всех, кто понимал немецкий, была даже устроена мини-экскурсия. Так, я узнал, что от вокзала идет Шлезише штрассе, речка называется Шпрее, а отель расположен на Унтер-ден-Линден. Мои хоть и нерегулярные, но весьма интенсивные занятия языком дали свои плоды: не только я почти всё понимаю, но даже извозчик воспринимает сказанное ему. Спасибо, Вика! С меня лучший немецкий автомобиль, как только на них станет возможно ездить!

— А ничего эта немчура, не выкобениваются, как пшеки. Те сразу нос вверх дерут, а как услышат, что русский, рожу корчат, будто дерьма наелись, — выдал этнографическое наблюдение Кузьма.

Я не стал разочаровывать слугу, что по сравнению с поляками тут довольно скоро так нос будут задирать от осознания собственного величия, что точно эталоном станут на десятилетия. Лучше на город посмотреть, есть на что. Липовый бульвар и в мое время прекрасной улицей был, и сейчас не разочаровал. Если гостиница понравится, другие искать не стану, решено.

Громада четырехэтажного фасада со шпилем впечатлила меня с первого взгляда. Да уж, в таком месте купцу третьей гильдии делать нечего, сразу понятно. Тротуар выдраен с мылом, витринные стекла блестят роскошью, к крыльцу под навесом красная дорожка расстелена. У швейцара мундир на зависть любому флотскому офицеру. И стойка портье монументальная, и вместе с тем роскошная. Пыль в глаза пустить умеют. Посмотрим на номер, надеюсь, там тоже всё такое, что не стыдно будет пожить недельку. И до университета отсюда минут пять пешим ходом.

Хороший отель этот «Бристоль». Мне понравился. Даже странно: город так себе, ничего примечательного, а если гостиница с таким названием, то практически всегда крутизна необычайная.

Я дал портье полтинник, который тот принял с огромной радостью. Всё никак не привыкну, что валюта у меня в кармане вполне конвертируемая. А уж серебряная монетка — весьма желанная. Потом схожу в банк, поменяю на марки. А пока Кузьма распаковывает чемоданы, пройдусь на место грядущего конгресса. Проведу первичную рекогносцировку.

Искать ничего не понадобилось. Плакатики, чтобы участники не заблудились, на месте. Даже спрашивать никого не пришлось, как пройти в оргкомитет. Меня там зарегистрировал роботообразный канцелярский работник с лицом из описания в «Семнадцати мгновениях весны» («облик нордический» и прочее), выдав именной пропуск на красивом бланке с надписями готическим шрифтом. И даже сообщил, где остановился герр профессор Сеченофф. В отеле «Бристоль», вот ведь сюрприз!

Тут же, как будто за углом поджидал, примчался какой-то чин повыше. По крайней мере, писарь встретил его стоя. Впрочем, для него любой иной в оргкомитете — уже начальник. Итальянец, что ли? Или откуда-то из южных земель типа Швабии? По крайней мере, жестикулировал он совсем не по-арийски. При этом смешно шевелил нафабренными усами неимоверной жёсткости, что особенно смешно выглядело при довольно рыжей шевелюре. Ко всему прочему он активно расточал запах какого-то парфюма, который, наверное, можно использовать для борьбы с разными вредными насекомыми. Имя его я забыл через секунду, так хотелось с ним расстаться.

Оргкомитет в лице своего представителя выражал сожаление, что я на вокзале разминулся с индивидуально меня встречающим сотрудником, который должен был отвезти герра профессора со всем тщанием в специально отобранный номер отеля… Я даже не стал дослушивать название гостиницы, успокоил поклонника черной краски, что добрался и сам. И пообещал осчастливить их счетом из «Бристоля», раз уж они так за меня переживают. Видать, дорогого гостя хотели поселить в какой-нибудь пансион для коммивояжеров, потому что чиновник утратил энтузиазм и позорно сбежал, пообещав обсудить такое дело с начальством. А мне только это и надо было.

— Герр Баталофф? — спросил кто-то у меня за спиной, когда я уже занес ногу, чтобы начать отходить от стола.

— Да? — повернулся я и увидел того самого господина, с которым мы на вокзале не поделили носильщика.

Лет сорока с хвостиком, добрый взгляд, кажущийся слегка печальным из-за опущенных уголков, волнистые русые волосы, чуть всклокоченная бородка. Очень похож на… Да нет, не может быть!

Незнакомец тем временем чуть отступил назад, снял шляпу и поклонился в пояс.

— Восхищен вашей работой, — сказал он, распрямившись. — Позвольте представиться: доктор медицины Иоханн Микулич-Радецкий.

Точно он! Блин, самый великий хирург всех времен отдает мне честь за мои заслуги! Да после этого и умереть можно, лучшего не случится! Микулич!

— Позвольте и мне высказать восхищение вашими достижениями!

— Но носильщика я вам не простил еще, — улыбнувшись, сказал мой визави по-русски.

* * *

Договорились с Микуличем встретиться вечером и поужинать. Будем распушать перья и хвалиться достижениями, как же еще. И хоть я нагло потырил у Иоханна вместе с его американским другом Холстедом пальму первенства первой хирургической бригады, одетой в маски и перчатки, достижений у Микулича хватит еще надолго. Фору в этом он может дать кому угодно. Да и манассеинская операция тоже за ним должна числиться, хотя и исполнена мной усовершенствованным способом.

А мне надо найти Сеченова. Остался практически один день, если не считать сегодняшнего. Послезавтра доклад. Надо согласовать детали, ознакомить Ивана Михайловича с теми задумками, до которых я дошел во время поездки. Да и вообще, после памятного загула в честь наших орденов мы и не виделись еще. Записками обменялись и отодвинули согласование на последний день, как нормальные студенты.

Остановился у стойки портье и надиктовал телеграмму великому князю Сергею Александровичу. Романовы как раз гостят у брата Лизы, великого герцога Гессенского Эрнста Людвига в его охотничьем замке Вольфсгартен. Текст оказался намного короче адреса: в настоящее время обитаю вот тут вот. Конец сообщения.

Сеченов проживал на том же этаже, что и я. Метров двадцать по коридору. Только у меня вид из окон на Унтер-ден-Линден, а у него — во двор. На этом хорошие новости закончились, потому что Иван Михайлович болел. Не то чтобы ухи просил, но чувствовал себя отвратительно. Где-то в пути следования прихватил ангину. Температура тридцать восемь с длинным хвостом, говорит с большим трудом. Только и счастья, что никаких лакун и прочего, обычная

— Будете переносить доклад? — спросил я, наливая из заварника в чашку Сеченова чай.

— Нет, вы прочитаете, — просипел Иван Михайлович. — Я уже написал в оргкомитет.

Ну да, кто я такой, чтобы у меня спрашивать. Хотя чего переживать? Просто мое выступление вместо десяти минут составит двадцать пять. На репетиции целых полтора дня.

Банально выползти на трибуну и прочитать по бумажке — себя не уважать. Урок в этом деле мне преподал один мой учитель. Совершенно случайно, будучи еще студентом, я увидел, как он, стоя перед зеркалом в пустом кабинете, читает лекцию. Хотя делает это совсем не впервые. Прямо как артист перед спектаклем. Некоторое время спустя он совершенно спокойно в разговоре сказал, что может без подготовки раскрыть любую из трех десятков тем. По два академических часа каждая. Вот это профессионал своего дела. Так что и мне сеченовский кусок доклада предстоит освоить так, чтобы от зубов отскакивало. Успею, материал для меня не новый. А то, что рассказывать придется на иностранном языке, только добавляет изюминку в задание.

Пока я раздумывал о судьбах современной медицины, лежа на неразобранной постели, немецкая почта продемонстрировала похвальную оперативность. Портье принес ответную телеграмму из Вольфсгартена. А ведь прошло всего часа три, не больше. Меня с нетерпением ждут так скоро, как это будет возможно. Хотят порадовать новостью лично? Или что-то еще? А, ладно, можно выехать сразу после доклада. Или окончания пленарного заседания. Гессен, конечно, далековато от Берлина, но за день доберусь. Как говорила одна экспрессивная дамочка, подумаю об этом завтра. Сейчас у меня встреча с коллегой. Поговорим о разрезах, лигатурах и трудностях хирургического доступа к отдельным частям человеческого организма. Или про дам и скачки — как придется.

Глава 18

ХАРЬКОВЪ. «Объявлена программа лекцiй, организованных для женщинъ. Читаютъ профессора университета. Лекцiи начнутся въ началѣ октября».

«СТОЛИЧНЫЯ ВѢСТИ». «Въ будущемъ году минетъ 50 лѣтъ службы оберъ-прокурора Св. Синода К. П. Побѣдоносцева и управляющаго Морскимъ министерствомъ генералъ-адьютанта Н. М. Чихачева».

«Фальшивые сторублевки. Кромѣ Петербурга и Москвы, фальшивые кредитные билеты появились и въ Одессѣ. Такъ, на-дняхъ, по словамъ“Од. листка”, въ одесской конторѣ государственнаго банка задержанъ фальшивый кредитный билетъ сторублеваго достоинства. Билетъ этотъ имѣетъ № 232589 и литеры А. Е. Изготовленъ онъ весьма тщательно, и поддѣлку его обнаружить чрезвычайно трудно».

«Вопросъ о реорганизацiи и выдѣленiи отдѣльнаго корпуса жандармовъ, по словамъ столичныхъ газетъ, рѣшенъ въ положительномъ смыслѣ».

ЛОНДОНЪ. «Построенный для русскаго флота контръ-миноносецъ“Соколъ”сдѣлалъ при испытанiи скорости хода 30¼ узловъ въ часъ и является, такимъ образомъ, самымъ быстроходнымъ судномъ въ мiрѣ».

Микулич как-то сразу стал восприниматься давно знакомым приятелем. Рассказывал о детстве в Черновцах, как учился в Вене, иной раз по три дня голодая, потому что денег не хватало. В разговоре он иногда неожиданно перескакивал с русского на немецкий, но так даже лучше — освежил язык, вспомнил некоторые подзабытые медицинские термины. Знатно посидели, очень хорошо. И выпили всего по кружке пива, закусив вкуснейшими колбасками, зато беседа вышла… на всю жизнь запомнишь.

И это мне все здорово пригодилось, когда начались пленарные заседания. Германские врачи пошли волной, чуть ли не в очереди стояли. И почти у каждого номерок «Ланцета» или «Deutsches Ärzteblatt». Подпиши и еще раз подпиши. Мало автографов — начинаются длинные беседы. А как работает стрептоцид, какая выживаемость при легочной реанимации, а давайте напишем совместную статью… Мне даже обидно стало за Сеченова, который тоже почти во всем участвовал, а его не замечают. Перенаправил часть коллег к нему — пусть отдувается. Но Иван Михайлович оказался ушлым. Показывал на горло, хрипел, отговаривался ангиной. И народ шел обратно ко мне. Вот такая циркуляция немецких медиков в природе.

Перед самым началом заседания объявился набриолиненный «швабец» из оргкомитета. И огорошил всех новостью о том, что дер кайзер выразил желание повторить опыт своего венценосного кузена из России с переливанием царственной крови подданным. Ждите, завтра в полдень. А у меня поезд в Вольфсгартен! Пришлось срочно бежать на почту, отбивать повторную телеграмму: так, мол, и так, задерживаюсь по независящим обстоятельствам, но буду, как только так сразу.

Пленарное заседание началось с минуты молчания в честь скончавшегося на днях Пастера. Сам доклад прошел скучно — много вопросов, плюс не очень полезные дискуссии. Основные положения врачам уже были известны по публикациям, большей частью дотошно вникали в детали.

В перерыве между заседаниями я затребовал у портье адресочек Вильгельма Конрада. Который Рёнтген. Написал ему письмо в Вюрцбург, где в университете ректорствовал всемирно известный ученый: так, мол, и так, российский медик, исследователь болезней ищет встречи для обсуждения целебных эффектов тока в катодной трубке. Публикации на тему пироэлектрических свойств кристаллов уже выходили в физических журналах, я специально заехал в питерскую библиотеку Академии наук и убедился, так что мой интерес не должен был вызвать вопросов. Если Рёнтген даст добро на встречу, то я попаду в Вюрцбург как раз в момент открытия икс-лучей. И мы сможем сделать первый снимок, например, кистей рук. Только уже не фрау Рёнтген, дай бог ей здоровья на долгие годы рядом с любящим мужем, а моих. А если не даст добро? Поди, человек он крайне занятой, что ему какой-то российский медик? Тогда план Б. Привлекаю к делу великого князя. Пусть Сергей Александрович поучаствует в организации встречи.

Но на следующий день стало понятно — протекции Романовых не потребуется. Я стал кавалером германского ордена. Вернее, прусского. С самого утра университет был оцеплен полицией, стояли зеваки. К нам заявился на переливание крови кайзер. Сначала в конференц-зале возникла охрана, потом — целая толпа разряженных придворных. Впереди, гордо уставив в потолок кончики тараканьих усов, шел Вильгельм. Невысокий, добавить бороду — наш Николай, один в один. Хотя нет. Отличие, и существенное, есть — сухая левая рука, которую он прятал за спиной. Из-за плеча Сеченова я присмотрелся к императору, к тому, как он здоровается и общается с врачами. По повадкам — ни разу не мямля. Стальной мужик.

Дошел ход и до меня. Погутентагили, обменялись парой ничего не значащих фраз. Потом я объяснил, как все будет происходить. Через переводчика — уж очень быстрый немецкий был у кайзера. Сама процедура вышла копией переливания с Николаем. Какие-то приближенные гвардейцы в качестве реципиента, куча фотографов.

Вишенкой

* * *

Запил Кузьма. Нет, слуга и раньше закладывал прилично, часто ходил с выхлопом, но как-то держался. Обязанности свои выполнял не за страх, а за совесть, одежда и ботинки всегда были вычищены, исподнее выстирано и выглажено. Не сам, конечно, всем этим занимался — горничных гонял и даже освоил кое-какие фразы на немецком. Но немецкий же шнапс сгубил русского человека. Мне следить за Кузьмой времени особенно не было — конференция, доклады, высочайшие визиты. А потом еще и банкеты. Ну как не обмыть орденок? И тут слуга воспользовался оказией, вошел в штопор. Видать, от ностальгии, не иначе.

Третьего октября, утром я застал его в таком невменяемом состоянии, что даже не смог разбудить. Надо было что-то делать. А что? Изобретать срочно дисульфирам, чтобы поставить Кузьме «торпеду» под лопатку? Даже не смешно. Решил обратиться к методике кодирования. Сходил в парфюмерный магазин, попросил показать разные кремы. После чего выбрал один, с выраженным желтым цветом, которым местные дамы имитировали загар. Вернулся к себе в номер и нанес на кожу слуги в разных местах. В первую очередь пятен на лицо наставил. Дождался, когда проснется. Отвел к зеркалу.

— Все! Допился. Гепатит у тебя. Печень отказывает.

Кузьма испуганно потрогал живот. А там явно что-то уже выступало под ребрами.

— Ба-арин!!! Боженьки…

— Умрешь через два дня, — добивал я слугу. — Похороню тут, на немецком кладбище. Жаль, что отпеть с православным попом, наверное, не получится, но сам виноват.

— Ой-ой-ой! Боже правый, Евгений Александрович, сделайте что-нибудь! Заклинаю!

Кузьма побледнел, пошатнулся. А ну, с похмелья, да такие новости.

— Конечно, сделаю. Поставлю тебе хороший памятник. Из белого мрамора. Или из черного гранита? Какой предпочитаешь?

— Я жить хочу! Неужто нет методы?! Вы же такие лекарства целебные изобрели. Сами цари к вам ездют!

— Ах ты хочешь жить, паршивец?! Ну ладно, дам тебе специальную таблетку. Немецкую. Пять тысяч золотых рублей стоит. — Я нагнетал и нагнетал. — Только после нее пить вообще нельзя. Ни грамма.

— Даже кваса?

— Первый год и его!

— Неужто пять тысяч?

— Даже больше. Если бы не кайзер, не продали.

Слуга тяжело вздохнул, сел на край ванны. В его лохматой голове шла отчаянная работа, которая была еще отягощена сильным похмельем. Я прямо видел, как Кузьма мечтает о рюмке, чтобы поправиться.

— Ладно. Я согласный.

— Ну и чудно.

Сходил за походной аптечкой, достал таблетку с активированным углем. Как Келер начал его массово производить, я сделал для себя тоже запасец.

— На, выпей. И больше даже не смотри в сторону водки. Слышишь?

— И пива нельзя? — Кузьма совсем повесил голову.

— Ни-чего! Диктую тебе по буквам. Ни-чего! Сразу умрешь.

— А пятна?

— Сойдут скоро.

* * *

В день окончания конференции я проснулся от того, что кто-то лизал мое лицо. И сначала это было приятно, я даже улыбнулся. А потом услышал какие-то невнятные крики в прихожей номера:

— Гех вех. Шнелле. Вали говорю! И собак своих забери!

Кузьма, мешая русские и немецкие слова, кого-то выпроваживал. Я открыл глаза, увидел перед собой морду мелкого вислоухого двортерьера, который преданно смотрел на меня, стоя на задних лапах. Передние он положил на кровать.

— Ты кто?

— Гав, гав!

— Это понятно, что гав-гав. Кто ты?

Я встал с кровати, накинул на себя халат. Позевывая, вышел в прихожую. Там Кузьма выталкивал худенького мужичка с большими бакенбардами, в очках. Одет тот был непритязательно, в замызганный костюм, в руках держал котелок и поводок от еще одной собаки, покрупнее первой. Похоже на смесь колли с боксером.

— Герр Баталофф! Миллион извинений за раннее вторжение… — Худой засуетился, дернул на себя собаку. Потом позвал первую: — Ральф, Ральф! Иди сюда!

Слава богу, его немецкий, в отличие от кайзера, был более-менее понятен.

— Который сейчас час? — Я зевнул, прикрывшись рукой.

— Половина восьмого, — буркнул Кузьма, отступая. — Заявился без спросу, начал что-то лопотать по-своему.

— Герр Баталофф! Я Ганс Дитер из Мюнхена. Врач и хирург. Мне срочно надо поговорить с вами по одному важному поводу!

— Почему вы с собаками пришли?

— Так в них все и дело! Я поймал Ральфа, прикормил его, и теперь мы готовы к опытам.

— Мы?

— Вы же открыли с герром Сеченовым переливания крови?

— Открыл.

— Чего хочет немчура? — Кузьма привел из спальни двортерьера, вручил его поводок Дитеру. — Совсем охренели в такую рань с собаками врываться. Беспардонник.

— Не знаю, чего он хочет, а я хочу кофе. Сходи в буфет, попроси сделать.

После того как слуга ушел, а собаки были надежны привязаны к ручке сортира, Ганс изложил мне свое предложение. А заключалось оно в том… чтобы отрезать головы обеих собак и пришить их обратно. Но к чужим телам.

— Вы это серьезно?! — выпал в осадок я от подобного предложения.

— Совершенно! Переливание крови позволяет поддерживать жизнь в период заживления ран. Представляете, какие перспективы открываются у медицины? Какие деньги готовы будут заплатить богачи в старости, чтобы избежать смерти и пересадить свою голову на молодое тело? Это же миллионы дойчмарок!

Тут я чуть не заржал. Вспомнил фантастический рассказ Беляева — «Голова профессора Доуэля». Ну и финал произведения тоже всплыл сразу в памяти.

— А как вы собираетесь соединять волокна нервных окончаний? — поинтересовался я исключительно для поддержки разговора. Хотелось есть, в туалет, а настырный Дитер все никак не отставал.

— Разумеется, клеем. Я уже провожу нужные опыты. — Мюнхенский «доктор» посмотрел на меня с подозрением. — Но имейте в виду! Формула клея будет запатентована!

Я сел на стул, задумался. То, что предлагал Ганс, только внешне выглядело как полный бред. В двадцатых годах советский учёный Сергей Брюхоненко разработал первый в мире аппарат искусственного кровообращения — аутожектор. После чего пересадил голову собаке. И пересадил успешно, та даже смогла поесть. Только вот еда вылезла из шеи, так как хирург не стал ушивать трахею и пищевод. Спустя тридцать лет другой советский ученый, Демихов, создал «цербера» — присоединил к живой собаке еще одну голову. Та прожила вообще целый месяц.

— Что будем делать

Немцу, кстати, не предложил. Зато налил в тарелку воды, поставил собакам. Те с удовольствием начали лакать.

— Гоните этого живодера! — Слуга помахал пальцем перед носом Ганса. — Видно же, что настоящий выжига!

— Помолчи. Итак, господин Дитер?

Немец повздыхал, признался, что читал переводы работ Мечникова про иммунитет и пока не имеет готового решения. Но надеется, что я придумаю.

На самом деле тема с собаками не была такой уж живодерской, как казалась на первый взгляд. Пересадка органов — это важный раздел медицины. Очень нужный и перспективный. Но все упирается в иммуносупрессоры — лекарства, которые должны подавить иммунитет реципиента. И дело не только в пересадке органов. Те же иммуносупрессоры нужны для операций на сердце. Того же коронарного шунтирования.

— Вот что, Ганс. — Я допил кофе, покрутил чашку с остатком. Гадай, не гадай, а двигаться в этом направлении нужно. — Оставьте свою визитку. Возможно, я с вами свяжусь. Исследования, связанные с переливанием крови, только начались, мы тут движемся, как говорят географы, по терра инкогнита. Если будут прорывы, можно и вернуться к вашей теме.

Я подумал о том, что соорудить аппарат искусственного кровообращения не так уж и сложно. Роликовые насосы уже есть, датчики измерения скорости — тоже. Про зажимы и прочие трубки и вовсе говорить не приходится. Один из насосов перекачивает кровь из венозной системы в артериальную, второй предназначен для дренажа левого желудочка сердца, третий — для отсоса крови из раны и возвращения её в экстракорпоральный контур. В будущем прибор усложнится, но пока можно обойтись и таким простым вариантом. Для экспериментов с собаками — так точно. Привод можно сделать электромеханический. Обязательно и ручной тоже — как тут вырубается внезапно электричество, я уже имел возможность убедиться. Прямо во время операции. Те еще ощущения… Бодрящие.

Так что железки — это не так сложно, как иммуносупрессоры. Их быстро не изобрести — я просто не помнил формулу флударабина фосфата. Но сначала пересадку органов можно потренировать и без них. Черт! Одно тянет за собой другое. Нужен свой собственный питомник обезьян для опытов. Предложить принцу Ольденбургскому основать?

— Дело вот в чем… — замялся Дитер. — У меня нет визиток. Я беден, отягощен большой семьей. Пятеро детей.

Ну да. Пять спиногрызов, а Ганс рассекает с собачками по столице. Так победим бедность и болезни! Мне прямо так жалко мюнхенских пациентов Ганса. О чистоплотности он, похоже, не слышал.

— Вот вам деньги. — Я достал из кармана пиджака чековую книжку. — Приведите себя в порядок, сходите к цирюльнику, постройте костюм хороший. Вам бы и купальни регулярные не помешали. На оставшиеся деньги закажите визитки. Обратно поеду в Россию через месяц. Найдите меня в этой гостинице четвертого или пятого ноября. Не позже.

Уже когда Дитер был в дверях, я его спросил:

— Вы к переезду в Москву готовы?

— С семьей?

Проситель что-то невнятное пробормотал, рассыпался в благодарностях и скрылся.

Ну да, расслабился я: орден, кайзер, автограф-сессия, Микулич. Письма с подобными заманухами у меня Должиков сразу в мусор отправлял, чтобы время понапрасну не тратить. Клей он патентовать будет, дайте денег на опохмел. Такого клея и в двадцать первом веке не будет. Ладно, буду считать, что потратился на благотворительность. Да и траты копеечные.

— Кузьма! — крикнул в потолок, потому что попрошайка задурил мне голову, и я не увидел, куда пошел слуга.

— Что, барин? — голосом умирающего короля Лира спросил он, пытаясь физически удержать в голове ее содержимое. Воздержание давалось ему с трудом.

— Давай к портье, пусть закажут мне билет до Франкфурта. Первый класс только! Проследи!

— А если на сегодня первого не будет?

— Значит, на завтра! — рявкнул я, и Кузьма убежал. Наверное, испугался, что от громких звуков мозг вылетит наружу.

— Что это с вашим слугой? Испуганный, весь в пятнах каких-то.

Сегодня явно утро приемов. Микулич пришел. Ведь мы договаривались, точно, а я забыл. Вот же… Надо немедленно изобретать таблетки для улучшения кровообращения головного мозга. Мне уже пора их начинать пить.

— Запил, негодяй. Пришлось срочно лечить.

Доктор заулыбался.

— Это как? Не поделитесь секретом? А то у меня тоже ситуации возникают…

Я рассказал про волшебную таблетку от кайзера за пять тысяч золотом. Иоханн долго смеялся, но пришел к выводу, что случай уникальный, не для массового применения.

— Евгений, у меня к вам предложение. Руководство клиники «Шарите» попросило провести… не знаю как и сказать… продемонстрировать технику?

— Мастер-класс.

— Вот! Хорошее название! У вас осталась сыворотка для определения групп крови?

— Да, сейчас я вам дам.

— Нет, я хотел пригласить вас с собой. Покажем этим надутым индюкам, что такое хирургия?

Глава 19

— Сейчас отвечу, — сказал я. — Подождем буквально пару минут. Всё дело в том, что мне надо уехать. Слуга побежал заказывать билет на поезд. Вернется, узнаем.

Мы посидели, помолчали. Примерно спустя обещанные пару минут появился и Кузьма, полный экзистенциальной тоски.

— Через три часа отправление, — бросил он и начал вытаскивать чемоданы.

— Увы, но не сегодня, — развел я руками.

Микулич с сожалением на меня посмотрел. Потом вытащил визитку, карандашом написал что-то:

— Но я в таком случае жду вас в Бреслау. Как только сможете. Отказа не приемлю. Здесь мой домашний адрес.

— Дорогой Иоханн, с огромным удовольствием. Тем более что это почти по дороге.

— А у меня там есть предложение уникальной операции! Поверьте, такое еще не скоро подвернется. Про нас напишут в учебниках…

— Хоть намекните. Буду думать, пока не приеду.

— Нет, только на месте! — погрозил мне пальцем Микулич. — Вот там и узнаете.

Заинтриговал. Наверняка ведь не очередная модификация резекции желудка по Бильроту. Что-то такое, чего хочется, а сделать самому страшно. Вовсе не потому, что боится похоронить пациента — к этому сейчас очень спокойно относятся. Наоборот — есть желание, чтобы выжил. Естественно, я в будущий Вроцлав поеду. Даже если бы коллега приглашал просто на экскурсию, не отказался, а уж помочь тому, кто железобетонно оккупировал учебники хирургии…

Микулич повздыхал, да и поехал в «Шарите». Немцев сейчас носом тыкать в несовершенство процесса можно, пока не надоест. Сейчас всем плевать даже на основы антисептики. Кто руки не обрабатывает, у кого инструментарий под краном моют, а уж про тонкости типа масок и перчаток… Вот и ходи среди этого, фыркай снисходительно. Я же видел, как воспринимали доклад про сердечно-легочную реанимацию. Одни строчили в блокноты, боясь слово пропустить, другие откровенно скучали, ожидая конца выступления. Прямо на лбах написано было горящими буквами «тоска». И плевать им, что я делюсь опытом десятилетий. Их и так хорошо кормят,

До Лертского вокзала, с которого отправлялся мой поезд, ехать было от «Бристоля» — тьфу и растереть. Даже пешком минут за двадцать добрался бы. Но мы покатили как белые люди, на извозчике.

Точно так же, как и такси через сто лет, здесь стояли прикормленные водители конского подвижного состава. Вышел портье, махнул рукой — и получайте угодливого, повторяющего как попугай свои данке шон и битте шон извозчика. Подвез прямо к вокзалу, носильщика позвал. Сервис на высшем уровне. А еще меня грело сознание передачи счета за номер в оргкомитет — вроде уже на пути к своему первому миллиону, а жаба душит. В гостинице, кстати, и бровью никто не повел. Даже уважения добавилось вроде. А как же, герр профессор крут настолько, что не только с кайзером обнимался, но и номер оплатили. Корреспонденцию, если такая случится, обещали собирать.

По перрону кто только не шлялся. Вроде и вагон первого класса, лишние должны отсекаться, но и дамы чуть ли не с ценником на физиономии фланировали, и офицер сильно подшофе проследовал, и явный альфонс престарелую барыню сопровождал. Я, чтобы ни с кем ненароком не столкнуться, пошел в купе и стал ждать отправления, хотя оставалось еще минут двадцать. Зашел вовремя — на улице начался мелкий, противный дождик. Осень добралась и до Германии.

В дверь постучали, и я лениво буркнул «битте». Проводник, наверное. Кузьма уж точно церемониться не стал бы. А больше я никого не жду.

— Герр Баталофф? — спросил незваный гость.

Причем явно для порядку вопрос задал, точно знает, к кому шел. Лет сорока, солидный, тянет на президента правления крупного банка. И дешевого шика, которым сейчас часто грешат всякие жулики, не заметно. Чуть полноват, коротко стрижен, залысины уже растут и ширятся. Усы и борода ухоженные, скорее всего, сюда прямо из парикмахерской приехал.

— Да?

— Извините мое вторжение, выглядит, будто коммивояжер пришел продавать швейные машинки. Постараюсь не мешать вам слишком долго. Позвольте представиться: Эдуард Сандоз, глава правления химической компании «Сандоз». — Он подал мне визитку. — Раньше мы назывались «Керн и Сандоз», но мой компаньон в прошлом году…

Все-таки коммивояжер. Просто солидный.

— Прошу вас, герр Сандоз, увольте от выслушивания истории вашей компании. Вне всяких сомнений, она заслуживает внимания, но не сейчас. От меня что требуется? Простите, я устал, и мне хочется отдохнуть.

Да, я знал, что за компания. Они благополучно дожили до девяностых, пока не слились с «Новартис». Вряд ли швейцарцы затеяли какую-то аферу. Хотя кто знает? Как там Рокфеллер говорил? Готов отчитаться за каждый миллион кроме первого?

— Мы встречались на медицинском конгрессе в первый день. Возможно, вы не запомнили, было много желающих с вами пообщаться. И на мое предложение поговорить ответили, что позже. И тут я смотрю — мы едем в одном вагоне. Вот и подумал, почему бы и не попробовать.

Визитки, которые во время конгресса мне совали, я малодушно сваливал в кучу. Было их несколько десятков, разбираться не хотелось. Возможно, и Сандоз там есть. Вот наберусь терпения и просмотрю все. Надо только достать из чемодана тот пустой несессер, в который я их сгреб. Ведь не выбросил, хотя и мог!

— Давайте, герр Сандоз. Вам повезло, — показал я на диванчик напротив своего. — Излагайте.

— Наша компания хотела бы приобрести эксклюзивные права на производство в европейских странах всех ваших препаратов.

— Не интересует. Обратитесь в представительство «Русского медика», там вам помогут.

— Я имел в виду и будущих препаратов тоже. Мы заплатим сто тысяч за лекарство от сифилиса и тот препарат, который сейчас разрабатывается.

Сумел, гад, заинтересовать. Естественно, там много кто пытался узнать, что мы делаем, но промышленный шпионаж сейчас находится на весьма скромном уровне, Жиган справляется.

— И что вы знаете об этом?

— Буду честен — только в общих чертах. Скорее всего, это препарат на основе плесени. Вы просили участвовать в этом герра Манассеина, который опубликовал статью о подобном веществе. Он заявил, что вы украли все. Из-за того, что работали под руководством его коллеги, профессора Талля. Но мы пришли к выводу, что это новая разработка. Наш источник сообщил, что Август Талль никогда не возвращался к этой теме.

Дорогая редакция, как мне можно вернуть веру в человечество? Швейцарские химики в курсе всего, что и кому я говорил, даже про содержание таинственного архива Талля имеют представление. Хотя, если совсем немного подумать, я знаю, о ком они. Круг подозреваемых слишком узок.

— На вашем месте я проверил бы несколько раз всё, что рассказывает фрау Талль. Иногда она принимает желаемое за действительное. Сказал бы, довольно часто.

Хорошо держится, ни грамма удивления. Или он и не собирался скрывать?

Ничего Сандоз от меня не получил. Мало того что я не планировал никаких договоров на бегу подписывать, так и будущим торговать… как-то не комильфо. Деньги на расширение исследований и у самого найдутся. Зато от чужого дяди зависеть не буду. Который обязательно захочет залезть в дело по самое никуда. А Елену Константиновну надо за длинный язык наказать как-нибудь, а то с такими партнерами… Короче, пока отделался пустыми обещаниями изучить предложение.

* * *

От вокзала в Франкфурте до Вольфсгартена километров пятнадцать, я смотрел на карте. Извозчик согласился везти нас за восемь марок. С одной стороны, многовато, а с другой — и вправду далеко ехать. По уму если, он после этой поездки кобылку свою должен в стойло поставить. Пришлось наступить на горло собственной жабе и заплатить. Деньги есть, но за такие деньги у меня лаборант почти неделю трудится.

Гессены о своем имуществе заботятся, дорога к охотничьему замку в идеальном состоянии. Да и вокруг всё как на открытке, до того прилизано и подстрижено. Может, у них по лесу зайцы с оленями строем ходят? Впрочем, охота меня не волнует. Я здесь совсем не за этим. Хорошо бы оперативненько разобраться с малоинтересными для хирурга проявлениями женского организма, и на волю, в пампасы.

На въезде тут натуральный контрольно-пропускной пункт. А как же, Вольфсгартен принадлежит герцогу Гессену, сюда то и дело катаются венценосные особы, в том числе и кайзер с нашим отечественным императором. Но говоря уж о всякой мелюзге типа бельгийцев и датчан. А великих князей и прочих графьев они и не считают уже, наверное.

Извозчика запустили, чтобы он мог довезти меня до конца маршрута. А то гостевой домик этот от ворот не виден даже. И покатили мы по дорожке,

Неприличные, но такие сладкие размышления о чужих деньгах прервала остановка. Приехали, значит. Кто-то снаружи открыл дверцу экипажа, и я выбрался на свежий германский воздух. Встречал меня дворецкий. Одет довольно аскетично, никаких позументов с аксельбантами. Простой сюртук, неплохо пошитый. Лет пятидесяти, на лице — отпечаток причастности к высшим сферам. Вернее, служения. Такие ребята свое место крепко знают, поколениями состоят при одной и той же фамилии, и ни один господина не продал. За деньги не покупается. Примерно как английский газон — посадить траву и подстригать триста лет.

— Герр Баталофф, рад приветствовать вас в Вольфсгартене! — с изрядной долей пафоса произнес он. — Меня зовут Фриц, я — старший дворецкий. Сейчас вас проведут в вашу комнату. Ужин через два часа.

Операция внедрения прошла на «отлично». Горничные забегали, готовя мне ванную, ливрейный лакей со знанием дела помогал Кузьме распаковывать чемоданы, мне с дороги предложили чего-нибудь выпить, пока среда обитания придет в состояние, достойное гостя высоких хозяев. И ведь даже паспорт никто не спросил, довольно было представиться на въезде.

Комната, если честно, сильно моему номеру в «Бристоле» проигрывала. И в «Англии» тоже. Три звезды максимум. Четыре с большой натяжкой. Скромненько: гостиная, спальня, ванная. Кровать, правда, двуспальная, на всякий случай, наверное. Но без балдахина. Тумба прикроватная, столик, шкаф. И в гостиной диван, парочка кресел, бюро, если поработать надумаю. Ну хоть на письменный прибор средней паршивости и стопку писчей бумаги расщедрились. Никакого антиквариата, сплошной новодел. Картины на стенах — уровня барахолки в Битцевском парке. Жмоты, одно слово. Так мировое светило встречать — себя не уважать. Хорошо, не с дворней столоваться посадили, и за это спасибо.

За ужином меня ожидал великий князь и некто неизвестный, взирающий на Сергея Александровича с выражением угодливого страха. Я был удостоен горячего рукопожатия и вербального восхищения оценкой моих заслуг. А как же, вроде и виделись недавно, а два ордена получил.

Выглядел Романов неважно — красные глаза, печать усталости на лице. На лбу обозначились мощные морщины.

Странный худощавый субъект в пенсе оказался моим коллегой, акушером при дворе великого герцога Эрнста Людвига, доктором медицины Герхардом Петерманом. С ним я уговорился пообщаться позже, не за ужином же. Хозяин поместья отчалил по своим делам в Дармштадт. Там же находятся и его жена Виктория-Мелита с годовалой дочкой Елизаветой. О причинах отсутствия великой княгини мне пока не сообщили.

Ужин как ужин: пресноватый суп, слегка недосоленный бифштекс и прочее, в пределах допустимых погрешностей. Съедобно. Вино хорошее, прямо очень понравилось. Надо попросить, чтобы прислали несколько бутылок. Наверняка из личных герцогских погребов, не в магазине покупали. К вину шел отличный сыр под названием брюнуст. Тоже захотелось захомячить пару-тройку головок.

— Расскажите, что там за конфуз случился во время визита его величества в институт? — спросил Сергей Александрович после того, как мы прикончили первую бутылку и слуги нам открыли вторую.

Что примечательно, беседовали по-русски, напрочь исключив из разговора очкарика. Вроде и невежливо, но кто я такой, чтобы правила устанавливать?

— Одна сотрудница совершенно случайно пролила на голову своей коллеге пузырек с зеленкой, — объяснил я. — Следы оперативно убрали, но на волосах остался легкий изумрудный оттенок.

Великий князь хмыкнул. Наверное, представил, как выглядела пострадавшая.

— И как она попалась на глаза государю?

— Так роли были распределены, люди проверены. Обе участницы недоразумения были предназначены на одну и ту же роль. Одна — основной состав, вторая — на всякий случай, на замену.

Я рассказывал об инциденте, а сам все гадал, чего Сергей Александрович такой дерганый. Явно же не вино подействовало. Алкоголь, он в основном наоборот, успокаивает и расслабляет. Наконец, просто взял и прямо спросил. Выяснилось, что великую княгиню тошнит, мучают головные боли, и все это выглядит… да, как токсикоз. Но в беременности до сих пор уверенности нет. А вот Романову горит. Узнать и объявить. Что-то там кому-то, наверное, наобещал, авансировал, какие-то планы с этим всем связаны.

— Вообще есть способ узнать.

— Осмотром?

— Нет, лучше. Анализы.

Тут терпение Сергея Александровича подошло к концу, сразу перешел на немецкий, зачастив скороговоркой. Да так, что я еле успевал понимать сказанное им:

— Господин Петерман! Евгений Александрович имеет способ установить беременность моей жены с помощью специальных анализов.

Очкарик растерялся. Снял пенсне, начал его протирать специальной тряпочкой.

— Но, ваше высочество! Наука еще не знает точного способа установить беременность на таких ранних сроках. Не исключена ошибка…

— И тем не менее! Пожалуйста, займитесь этим немедленно! И доложите мне после осмотра!

Великий князь встал и ушел, не попрощавшись.

Я посмотрел на Петермана, ожидая профессионального разговора. Но коллега начал путано вещать, что, может, в хирургии я что-то и понимаю, но в повивальном деле вряд ли, а потому самое разумное, что можно сделать, — довериться мнению специалиста и потихонечку отчалить в сторонку, чтобы не мешать взрослым дядям и не светить тут непроверенными методами. Понятно, что ни хрена не понятно.

— Давайте представим, что я пока ничего не знаю. Вы, доктор, введете меня в курс дела, а я буду задавать вопросы, если чего-то не пойму. Так мы сэкономим кучу времени и душевных сил.

На колу висит мочало, начинай трындеть сначала. Опять словесные кружева. Может, у них тут заведено перед началом работы забить голову собеседнику до состояния невменяемости, но мне такое сильно не по душе.

— Что с великой княгиней? — не выдержал я.

— Ее императорское высочество сейчас в сложной ситуации. Меня вызвали в связи с возможной беременностью. Я наблюдаю пациентку в течение недели, но пока точно ответить не могу. Накануне великая княгиня почувствовала недомогание, боль в животе, тошноту. Я назначил постельный режим во избежание…

— Так пойдем к пациентке, зачем медлить? Там и расскажете, что и как.

Ах, как сильно я хотел увидеть Лизу. Только сейчас понял, что соскучился неимоверно.

— Что же… пойдемте. Только имейте в виду: княгиня сильно не в духе.

— Думаю, наш визит поднимет ей настроение!

Глава 20

Проход по лестнице, коридору, поворот — и мы перед дверью. Сразу видно, что не абы кто там, за ней, солидное препятствие. Петерман аккуратно постучал, дождался, когда горничная откроет и впустит нас.

Лиза лежала на постели, голова ее

— Здравствуйте, ваше императорское высочество! — поклонился я.

Лицо Лизы вспыхнуло, глаза засияли. Но княгиня себя блюла. Подала руку для поцелуя, крепко сжала мою ладонь.

— Прекращайте, Евгений Александрович. Давайте без титулов.

— Как вы себя чувствуете? Беспокоит что-то? Сергей Александрович переживает весьма сильно. Вот прямо очень.

— До вчерашнего дня всё было замечательно. Разве что вкус немного изменился, и запахи будто сильнее стали. А накануне, наверное, съела что-то. Тошнота появилась, рвота была. Я уголь ваш выпила, но не помогло. И сейчас мутит.

— Живот не болит?

— Нет, разве что… совсем немного, — ответила Лиза, подумав.

Я на всякий случай прощупал живот. Ничего необычного, никаких вздутий, спазмов.

— С вашего позволения, я переговорю с врачом, — снова чуть поклонился я и потащил Петермана в уголок.

Спальня была таких размеров, что в дальнем углу, наверное, можно и погромче разговаривать, никто толком не услышит. Акушер даже не сопротивлялся, пошел за мной.

— Какие признаки беременности вы заметили? Базальная температура повысилась?

— Не измеряли.

— Шейка матки? Цвет изменился? Синюшность есть? Ареолы молочных желез? Сами железы? Высота стояния дна матки? Консистенция?

Через минуту я понял, что этот индюк сюда приехал исключительно для порядку. Засунуть термометр в анус он постеснялся, об изменении цвета шейки матки не знал, про молочные железы промямлил что-то невразумительное. Наверняка еще какие-то признаки есть, я ведь по памяти, что осталось после кафедры акушерства с гинекологией. Вот только дно матки немец и прощупал, но и ответ о консистенции дал уклончивый.

— Что же, коллега, пойдемте, осмотрим пациентку совместно, — вздохнул я.

На этого специалиста даже обижаться нельзя. Брать на себя ответственность за это не хочется, хоть и пришлось наблюдать родную сестру сюзерена. Полезешь смотреть в зеркалах — а вдруг чего случится, виноват ты. Поинтересуешься базальной температурой — оскорбление. И так далее.

Хотя когда Петерман понял, что вся ответственность легла на мои плечи, оживился. И действовал вполне профессионально: живот щупал как надо, осмотр в зеркалах провел замечательно, причинив минимум неудобств этой не очень приятной для дамы процедурой. Что за люди эти придворные? Что угодно сделаю, лишь бы не оказаться в их числе.

Выяснилось, что приборы для измерения артериального давления до Гессена еще не добрались. Пришлось послать слугу ко мне в комнату за саквояжем. Как знал, на конгрессе не все раздарил нужным людям.

— Ваше мнение, коллега? — спросил я его после осмотра.

— Беременность восемь-десять недель, рвота беременных легкой степени. Но его императорское высочество… требует веских доказательств.

Повздыхали, попереглядывались.

— До шевеления плода еще много времени. Но есть одна задумка… Прикажите, пусть подготовят три… как это по-немецки… самки кролика. И столько же самцов лягушки. Елизавета Федотовна, будьте готовы сдать сейчас мочу для анализа.

Вот что мне нравится: сказали три крольчихи подготовить, и понеслись выполнять приказание. Никто даже задумываться не стал, что я с ними делать собираюсь. То же касаемо лягушек.

Мы с Петерманом вышли, и через пару минут горничная принесла нам великокняжескую урину. Немец только хлопал глазами за стеклами пенсне.

— Что вы собираетесь делать?

— Покажу вам секретную методику определения беременности на ранних сроках. Очень достоверный способ.

— Но кролики, лягушки… Это какой-то ритуал?

— Вы что меня, за шамана держите? Или сельского колдуна? — подпустил я металла в голос.

Немецкий для этого очень хорошо подходит. Рявкнул «ляндлихер цауберер» — и пожалуйте менять портки.

— Что вы, коллега? Прошу прощения, если мои слова вас задели.

Тонко чувствующий организм сразу почуял, к чьему мнению прислушиваться будут. А если еще по-свойски в морду дам? И акушер потрусил чуть впереди меня молча.

Слуга привел нас на какой-то хоздвор — вокруг запах специфический, где-то куры кудахчут. Но навоза под ногами не наблюдалось. Крольчихи теснились в клетке, стоящей на столе. Еще один безмолвный участник — молодой парень лет двадцати — стоял чуть поодаль, готовый выполнять любую нашу прихоть.

— Где лягушки? — спросил я.

— Послали мальчика, сейчас поймает и принесет, герр профессор.

— Хорошо, пока займемся тем, что есть.

Я достал из своего саквояжа шприц и набрал в него мочу. Петерман только что нижнюю челюсть руками не поддерживал, глядя на это.

— После наступления беременности организм женщины начинает меняться, — объяснил я. — В кровь выделяются вещества, которых ранее было не очень много. Сейчас мы введем самкам кролика мочу под кожу. Повторим процедуру еще четыре раза. Через пять дней животных забьют, и мы посмотрим на яичники. При беременности они будут увеличены. Давайте по одной, — кивнул я парню. — Вот, миллилитров пять должно хватить… Одну мы оставим для контроля…

— Жабы, герр профессор! — В комнату забежал паренек лет десяти с ведром, накрытым крышкой.

— Спасибо, мальчик, — поблагодарил я и сказал Петерману: — Дайте ему, пожалуйста, марку. У меня руки… сами видите. Я потом верну.

Серебряная монетка перекочевала к чрезвычайно довольному таким результатом пацану.

— А земноводные? — спросил акушер.

— Тоже отреагируют. Выделят сперму. Через несколько часов.

— Так зачем тогда ждать пять дней с кроликами? — удивился немец.

— Потому что нам нужен такой результат, который можно показать великому князю. Боюсь, сперма жабы будет выглядеть не очень убедительно.

* * *

После опытов на теперь уже лабораторных животных пошли к главному заинтересованному лицу. Сергей Александрович, судя по всему, ждал очень многого. Уж какие там подвижки в среде, близкой к императору, от этого зависели, даже знать не хочу. Видать, большие. Потому что, вопреки этикету, он подошел к нам, закурил, сломав первую спичку дрожащими пальцами, и нетерпеливо спросил:

— Удалось выяснить?

— После внешнего осмотра ее императорского высочества мы с коллегой пришли к единодушному выводу о весьма высокой вероятности беременности на ранних сроках, — отрапортовал я.

— Что это значит?

— Граничит с твердой уверенностью, ваше императорское высочество, — добавил Петерман. — Герр профессор провел несколько анализов, которые должны подтвердить или опровергнуть наш диагноз в ближайшее время.

Красавчик! Мастер сказать так много ни о чем. Каждое отдельное слово понятно, всё вместе почти никакого смысла не имеет. Ждите, мы с вами свяжемся. Но Сергей Александрович обтекаемыми прогнозами не удовлетворился.

— И когда наступит это ваше ближайшее время? — резко спросил он.

— К утру предварительный результат, через пять суток — окончательный, ваше императорское высочество!

Я почувствовал, как меня тоже тянет закурить. А потом еще заломило в спине до кучи — наклоняться пришлось много. Попенял сам себе за то, что в поездке забросил тренировки ушу, дал клятву как можно скорее все возобновить.

— Подождем, — вздохнул великий князь. — Благодарю вас, господа. Герр Петерман, не смею вас задерживать. Евгений

* * *

Утром устроил натуральное шоу — цирк с конями. Я поднялся рано, во время самого мощного раската храпа Кузьмы, проскользнул вниз замка, выбежал в парк. Сделал пару кругов бегом вокруг пруда с лебедями, разогрелся. После чего приступил к малому разминочному комплексу. Стойки, связки… Упражнялся я в одних брюках, босиком, благо утоптанная земля у пруда позволяла. И разумеется, быстро привлек внимание. Сначала подплыли любопытствующие лебеди, потом меня заметили шуршащие по замку слуги. Из окон все было отлично видно.

Когда я перешел к бою с тенью, в парк вышел позевывающий Сергей Александрович. Одет он был в халат, сразу закурил первую утреннюю папиросу. Меня не отвлекал, но смотрел внимательно. Ушел. А что, решили вчера, что жаб после завтрака пойдем проверять, так хоть по стенам бегай, всё равно ничего не изменится. Умеет ждать.

Появился заспанный Петерман. Этот пялился совершенно некультурно, чуть ли не в двух шагах встал. И тоже начал дымить. Был вынужден сделать ему замечание, отослал травиться к лодочному причалу. Наконец, доктору надоело, и он тоже свалил.

Солнце уже хорошо так разошлось, встало над деревьями и принялось жарить совсем не по-осеннему. Даже вспотел слегка. День обещал быть хорошим, прямо хоть бери Лизу на прогулку-пикник и дуй за грибами. Некстати, вспомнились наши кавказские приключения. А ведь упражнения ушу надо делать в активной медитации, освободив мозг от всего суетного и мирского.

Только подумал о княгине, и вот она собственной персоной. В легком белом платье, правда, с шалью поверх.

— Выполняю твою рекомендацию, — слабо улыбнулась мне Романова. — Гуляю. Сегодня с утра не тошнит пока.

— Ты посмотри, какой тут воздух! — Я перешел на нижнее дыхание диафрагмой. — Нарезать ломтями можно.

Глядя, как мой живот двигается вперед и назад, Лиза засмеялась, села на скамейку возле причала. Я закончил разминаться, примостился рядом. Жалко не догадался взять полотенце, дабы вытереться от пота. Эх, скинуть бы штанцы да нырнуть в пруд. Увы, нельзя. Слуги пялятся, ни минуты интимного уединения. Да и прохладная водичка, наверное. Конец октября все-таки.

— Уже и не думала, что стану матерью. Последние годы просто одно черное отчаяние и горестные мысли.

Лиза повернулась ко мне, плотнее закуталась в шаль — солнышко из-за деревьев не добивало до скамейки.

Вести такой пограничный разговор с княгиней мне совсем не хотелось, но пришлось. Успокоил как мог, описал диету для беременных: тут главное не разъедаться, не налегать на жирное и жареное. Ну гонять подальше курящих.

— Это почему же? — удивилась Лиза. — Курить вредно?

— Даже не сомневайся. Табак поражает легкие, вызывает опухоли. Злокачественные.

Начал объяснять про опасность рака, но тут объявился дворецкий, деликатно покашлял за спиной, после чего пригласил к завтраку.

Сам себе удивляюсь. Наверное, устаканилось всё. И нетерпение первой встречи здесь, в Вольфсгартене, очень быстро сменилось покоем. Да и Лиза тому поспособствовала — отойдя от первых приступов токсикоза, окружала меня заботой и вниманием. Мы гуляли по парку, музицировали в гостиной. Вернее, я слушал, как она играет. Из меня музыкант тот еще. Единственное, что напрягало, это общие приемы пищи с князем. Вроде бы и настроен ко мне максимально благожелательно, выдает новые авансы и обещания помочь по возвращению в Россию, а все как-то неловко. Будто я стал неким третьим членом семьи с неясными правами и обязанностями. Это, кстати, почуял и Петерман, который сначала думал, что я просто приглашенное светило, приехал проверить назначения семейного доктора, отчего явно напрягался. Но потом увидел, как я свободно общаюсь с великими князьями — не каждому другу дозволяется такое поведение, — и что-то начал подозревать.

Немцу я скормил историю про лечение проблемной спины великого князя, которое привело меня к статусу чуть ли не друга семьи, и он вроде удовлетворился такой версией. А уж после того, как мы с Романовым споили акушера «Кровавой Мэри» до состояния застенчивости, и вовсе перестал мыслить в неправильном направлении. По крайней мере, во время совместного приема пищи прекратил слишком уж явно отслеживать, кто на кого и как смотрит.

И тут Сергей Александрович деликатно мне намекнул насчет моих дальнейших планов.

* * *

От Франкфурта до Вюрцбурга меньше полутора сотен километров по железной дороге. Есть и такой маршрут, когда поезд дальше не идет, но я сел в мюнхенский, он мне удобнее по времени оказался. Ехать недолго, даже переодеваться не стал. Ботинки только стащил, чтобы ноги подышали. Но ехал первым классом — надо держать марку. Чтобы по дороге не скучать, начал писать наброски статьи про пробу с кроликами и жабами. Во-первых, надо узнать, как сейчас дело обстоит с гормонами гипофиза. Есть новости о гонадотропном гормоне? Убей, не помню, когда его открыли. Тем более про хорионический гонадотропин не знаю ничего, кроме названия. Кроликов фигачить начали вроде в двадцатых или даже тридцатых, но тест стал настолько популярен, что родил идиому в английском «кролик умер». Юмористы, ничего не скажешь. Признак Чедвика с синюшной шейкой матки, выжженный каленым железом в мозгу каждого студента, Петерману был знаком на уровне «что-то такое слышал». Терра, как говорится, инкогнита.

Немецкого акушера я запугал, плагиатить не должен. В крайнем случае у меня есть в свидетелях императорские высочества, если что, прижучу доктора так, что мало не покажется. Я лучше открытие профессору Снегиреву отдам, завкафедрой соответствующей в Москве. С Владимиром Федоровичем я знаком и сказать о нем могу только хорошее. По крайней мере для акушерства с гинекологией он сделал намного больше, чем Петерман. Пусть научно обосновывает. Ну и меня как автора идеи упоминает. Решено, буду в тех краях, обязательно встречусь с ним.

Да, я занимался в поезде чистой прокрастинацией. Предавался бесплодным мечтаниям, пил чай и лентяйничал. У меня, знаете ли, душевная травма. Хотя на самом деле нет. После предъявления Сергею Александровичу жаб он успокоился, даже курить меньше стал. А как забили крольчих с ожидаемым результатом, и вовсе какие-то романсики напевать начал. Лиза и так была уверена. Рвота хоть и повторялась с завидным постоянством, но раза три в день, так что великой княгине даже голодать не пришлось.

Короче, на перрон вюрцбургского вокзала я ступил в довольно хорошем настроении. Вечно хмурый после лечения Кузьма пошел звать носильщика. Видано ли дело, ни один к вагону первого класса не прибыл. Или здесь из таких выходят настолько редко, что забыли, когда и случалось такое? Но примчался, топая сапогами, даже изобразил одышечку легкую, мол, прошу оценить сервис повышенным тарифом. А вот нет. Не заставил бы ждать, получи, а так — согласно прейскуранту.

Гостиницу нам порекомендовали хорошую,

— Барин, может, можно послабление порошкам дать? — спросил он после погони за листиком. — Сил терпеть это нет. Кусок в горло не лезет.

— Пять тысяч тоже стоит таблетка для послабления, — порадовал его я. — У меня таких денег лишних нет.

Очевидно, у господина Невструева тоже не нашлось, и до гостиницы он молчал.

Хороший номер, просторный, без изысков, но мне они и не нужны. Кровать не скрипит, матрас не продавлен, клопы не ползают, горячая вода присутствует. Мебель помладше пяти столетий, не разваливается. И персонал вышколенный, шуршат совершенно незаметно, но качественно.

Собственно, у меня оставалось еще два дня до будущего дня рентгенолога. Спешить некуда, успею и познакомиться, и пообщаться. Поэтому я даже гулять не пошел, поужинал и лег спать.

Глава 21

НЬЮ-ЙОРКЪ. «Изъ Мексики сообщаютъ, что въ Тексакапу въ тюрьмѣ сожжены живыми по приказанiю судьи 10 человѣкъ, обвинявшихся въ ереси».

ЛОНДОНЪ. «Турецкое посольство опровергаетъ сообщенiе газеты“Standard”о задержанiи и утопленiи въ Босфорѣ турецкихъ революцiонеровъ».

ПЕТЕРБУРГЪ. «Нов. Врем.» телеграфируютъ изъ Владивостока: «Изъ Пекина сообщаютъ: Англiйская эскадра сосредоточилась въ Фучеу. Англiя ищетъ предлога объявить войну Китаю. Политическое положенiе на крайнем Востокѣ неустойчивое: надо ожидать опасныхъ осложненiй, вызываемыхъ англичанами. Ради противодѣйствiя успѣхамъ Россiи Англiя злостно интригуетъ на всѣхъ пунктахъ въ тщетной надеждѣ поднять свой пошатнувшiйся престижъ на Тихомъ океанѣ».

ЛОНДОНЪ. «Агентство Рейтера» уполномочено заявить, что извѣстiе «Times» о мнимомъ русско-китайскомъ соглашенiи относительно уступки порта Артура лишено всякаго основанiя.

ВИЛЬНО. «Открыты курсы сестеръ милосердiя Краснаго Креста и скорой медицинской помощi».

Из утренних газет меня больше всего заинтересовала не новость о Порт-Артуре и прочая политика, а сообщение из Вильно. Моровский обещал перед отъездом связаться со своими знакомыми врачами в Польше и обсудить с ними скоропомощный конгресс. Еще месяцем ранее мы напечатали по заказу несколько методичек на тему организации службы «03» в крупных городах: кадровая структура, система диспетчеров и оказание первой помощи. Разослали их почтой по больницам в Варшаву, Одессу, Ригу, Киев, Харьков, Тифлис, Ташкент, Вильно и Нижний Новгород. Такой вот почти спам. Покрыли, так сказать, самые крупные города империи. Причем Вильно в списке, насколько я помнил, не было. А вон они, впереди планеты всей.

— Барин, гимнастический зал, стало быть, свободен. — В номер зашел Кузьма, на подносе у него стояла чашка кофе. А еще лежал брецель — немецкий калач. Свежий, духовитый!

— Ты что же… Освоил местный язык? Откуда знаешь про зал?

— Да зашел, когда вам за кофием ходил, — простодушно ответил слуга. — Один немец там со шпажкой упражнялся, ну да он вам не помешает — места полно.

Пока Кузьма сервировал мне быстрый завтрак, расспрашивал про переливание крови. Слухи об участии кайзера дошли и до него.

— Вот еще у нас слышал: а что будет, если государю от простого кровь залить? Грешно!

— Головой думать надо, а не чем обычно. Вот представь, идет его величество и вдруг подвернул ногу. И тут странник какой-нибудь отдает свою палку, чтобы до дворца дойти. Будет от того урон чести царя?

— Ага, значит, кровь навроде костыля… Вот и разъяснили бы так простому народу, а то ведь в сомнениях…

— Уже и анекдоты про это рассказывают. Одному князю с редкой кровью потребовалось переливание. И только один человек ему подходит в городе — выкрест-еврей. Делать нечего, послали за ним, перелили. За то князь выкресту подарил дом и экипаж с двумя лошадками. Тот ходит довольный, хвастает. А потом князю другой раз нужно переливание. Опять позвали еврея. И после процедуры аристократ дарит коробку монпансье. Такая вот благодарность. «Как же так? — удивляется еврей. — В прошлый раз вы мне подарили дом и экипаж!» «В прошлый раз, — отвечает князь, — во мне не текла еврейская кровь».

Шутка не сразу дошла до Кузьмы. Но как дошла, слуга так захохотал, что слезы пошли. Правильно, надо отвлекать мужика, чтобы в депрессию не впал. А то где потом нормального искать? А привыкать?

* * *

Сразу после еды заниматься ушу было нельзя. Сходил на почту, разослал телеграммы с моим новым адресом — в первую очередь Чирикову и Моровскому, потребовал сообщить последние новости. Потом — Келеру. Ему отписал, что немецкие и швейцарские фармацевтические фирмы проявляют интерес к нашим новым лекарствам, попросил командировать кого-нибудь на переговоры о лицензиях. Наконец, Романовскому. У последнего я просто поинтересовался, как идут дела с клиникой, есть ли проблемы и трудности. Вот не был я уверен насчет царской привилегии на лечение сифилиса. Да, цидулька в МВД направлена, все приказы розданы. Но, как водится, было гладко на бумаге, да забыли про овраги. Наверняка уже кто-то смог выяснить насчет серы и начал сам колоть ее больным. Поставил себе зарубку в памяти: усилить надзор за рекламой. Если и проколются где-то «конкуренты», то в объявлениях в газетах. Еще одна телеграмма отправилась юристу «Русского медика» Маргарову. Пусть бдит и следит.

Позаниматься ушу мне так и не довелось. Гимнастический зал встречал меня испуганными лицами слуг и дикими, душераздирающими воплями. Кричал тот самый фехтовальщик, которого упоминал Кузьма — он лежал, скрючившись на полу, до сих пор сжимая рапиру в руках. Вокруг суетился знакомый портье, постояльцы. Пока я расталкивал толпу, посыльный в форме гостиницы обогнул меня и быстрым шагом подошел к портье:

— Герра Ляйфера нет дома. Будет вечером.

— Позовите Риттера. Кто еще есть? Приведите хоть кого-нибудь! — рыкнул портье и попытался успокоить постояльца: — Потерпите совсем немного.

— Йа-йа. У меня колика, а не глухота! Я всё слышу! Ой, до чего же… — И тут его вырвало.

С одной стороны, мешать местным специалистам и отбирать у них хлеб не хотелось, с другой — человек страдал и, судя по всему, не преувеличивал степень испытываемых им мучений. Поэтому я наступил на горло собственной лени и решил вмешаться.

— Господа, извините, — шагнул я к скульптурной группе «Портье безуспешно пытается утешить постояльца». — Невольно услышал ваш разговор. Я врач. Хирург большей частью. Может, я смогу помочь?

— Буду признателен, — отдышавшись, сказал страждущий, высокий с залысинами мужчина в гимнастическом костюме. — Почечная колика, очень резко начался приступ. Поясница болит, к мошонке будто гирю подвесили, позывы…

— Вы доктор? — оборвал я больного, ощупывая живот, потом спину.

— Найн. Просто не первый раз уже такое…

— Давайте перейдем

Фехтовальщик, оперевшись на слуг, с кряхтением поднялся, держась за поясницу. Верю, болит. И деться некуда. Нет такого положения тела, в котором было бы легче. По лестнице он вдруг припустил бегом, видать, желание облегчиться стало совсем уж нестерпимым.

Дверь в номер болящий оставил открытой, и я вошел вслед за ним.

— Раздевайтесь пока, я схожу за саквояжем.

Когда я вернулся, фехтовальщик все еще был в туалете. Или повторно побежал, и такое возможно. Голова понимает, что уже нечем, а мочевой пузырь сигналит: давай, пора! И каждый раз надежда, что вот сейчас сходишь, и легче станет.

Вышел он бледный, даже зеленоватый слегка. Получилось рассмотреть пациента подробнее. Лет сорока, чуть полноват, стрижка хорошая, бородка с усиками ухоженная. На лице парочка шрамов — явный след мензурного фехтования. Значит, университет немецкий закончил. Да и сейчас занятий не бросил.

— Кровь в моче, много, — испуганным голосом сообщил он. — Прежде такого не случалось.

— Надо было сохранить урину для анализа, да что уж теперь. Значит, камень ранил изнутри стенки мочеточника. Бывает. Давайте измерим давление пока.

На аппарат фехтовальщик не отреагировал. То ли видел уже, то ли не до того сейчас. Лицо совсем бледное, ни кровинки. Закусил губу, терпит. И поневоле пытается сесть поудобнее в надежде, что легче станет.

— Что вы собираетесь делать? — спросил немец, постанывая.

— Услышать от вас, что все в порядке, минут через десять.

— Горячая ванна, бег по лестнице?

— Без меня, пожалуйста.

Я порылся в саквояже и достал три ампулы анестетика. Думаю, хватит и двух, но кто знает? Новокаина для блокады сейчас нет, не придумали еще. Все поголовно используют его родителя, кокаин. Так что прихвати меня доблестная полиция с моим чемоданчиком в двадцать первом веке, впаяли бы по полной за особо крупные размеры хранения и транспортировки. Я же его в поезде возил. И на извозчике. Использую эту дрянь исключительно от безысходности — с дозой ошибиться довольно просто, препарат токсичнее любого местного анестетика моего времени. Хорошего от него не намного больше, чем плохого.

Набрал двадцать миллилитров в шприц, сжал его в кулаке, чтобы раствор согрелся, и велел пациенту:

— Пах освободите.

— Зачем? — сил удивиться у немца хватило.

— Не бойтесь, отрезать ничего не буду. Быстрее!

Подействовало. Можно подумать, в его паху что-то такое выдающееся есть, чего я не видел никогда. Некоторые пациенты почему-то считают, что у доктора одна только радость в жизни — посмотреть на кусочек их кожного покрова, обычно прикрытый одеждой. Возможно, такие в природе и есть, но я не встречал.

Про блокаду семенного канатика я помнил. Была у нас преподша по урологии, довольно пожилая дама, которая получила медицинское образование в Виннице. Оказалось, что город этот славен не только мавзолеем Николая Ивановича Пирогова, но и великим урологом Моисеем Юльевичем Лориным-Эпштейном. Судя по придыханию, с которым дама вещала о своем учителе по поводу и без, поразил он ее не только научными достижениями. Почему до такой простой и эффективной вещи не додумались до него, не знаю. И хоть приходилось мне ее делать только однажды в жизни, и этого хватило, чтобы получить нужный навык. Не бином Ньютона.

Так, перчаточки — и пациенту хорошо, и мне приятнее. Обработаем спиртиком и руки, и место инъекции, и приступим. Болит справа, значит, фиксирую пальцами левой кисти семенной канатик с нужной стороны и предупреждаю:

— Сейчас будет укол. Вы кокаин как переносите?

— Не употребляю, — проблеял больной.

— У дантиста лечились?

— А, да, — дошло до него.

Видать, думал, что я сейчас начну ему всё обсыпать там чистым коксом? Наивный, с того количества, что я введу, кайф получить очень трудно.

Ну, с богом. В оригинальном рецепте участвовало бы миллилитров пятьдесят полупроцентного новокаина. У меня вдвое меньше местного аналога. Если что, потом еще немного добавлю. Тут лучше не торопиться.

После того как больному полегчало и он порозовел, я настоял, чтобы вызвали экипаж и фехтовальщика, который оказался Гансом Хоффманом, банкиром из Кельна, отправили в местную больницу. Но тот вцепился как клещ, умоляя сопроводить. Даже лопатник достал, а оттуда целую пачку денег. От такого напора я опешил, согласился, вернув деньги обратно в карман Хоффмана. Взял только визитную карточку. Так, на всякий случай.

В приемном покое больницы святой Терезы было пусто. За окном капал дождь, я все ждал дежурного доктора. А его все не было и не было. Слегка «захмелевший» от кокса Ганс рассказывал историю своей жизни, я слушал вполуха. По всему выходило, что сначала шли Ротшильды, потом Рокфеллеры и сразу после них, с бронзовыми медалями третьего места, шли Хоффманы из Кельна. Владельцы банка «Варбург унд Кельн». Всякие Фуггеры и Вельзеры даже рядом не стояли. Наверное, анестетик всё-таки ударил по голове.

Внимал всему этому я вполуха, потому что за стойкой регистрации, краснея и поглядывая на настенные часы, стояла невысокая рыжеволосая девушка с необычными зелеными глазами. Которыми она постреливала в мою сторону. Ее звали Агнесс, и она была приемной медсестрой, на которую я сразу вывалил все свои медицинские манипуляции с «номером три» мирового банковского рейтинга. Чем вызвал если не шок, то уважительные взгляды. Которые продолжились, пока мы ждали дежурного врача. А его все не было и не было, действие наркотика начало проходить, Хоффман опять побледнел, начал постанывать. И что делать? Опять колоть? А если сердечко сбойнет? Меня тут полиция прямо и примет. Хотя бы за то, что занимаюсь медицинскими манипуляциями без лицензии. Похоже, конкремент сдвинулся. Может, от тряски или просто так.

Агнесс вышла из-за своей конторки, принесла Хоффману успокаивающие капли на основе валерианы. И я сумел оценить стати девушки. Крутые бедра, талия, высокая грудь в медсестринском переднике.

— Доктора Ляйфера ищут уже трое посыльных, он тут рядом живет. Может быть, вам пока чаю предложить?

— Не откажусь, — покивал я, отводя глаза.

Ну нельзя вот так вот… сразу после Лизы, да еще фоном стонущий Ганс… Нашелся фехтовальщик на мою голову!

— У вас какой-то странный акцент. Вы славянин?

Агнесс быстро вычислила меня. Сразу после того как вторая, пожилая медсестра с высокой прической принесла чай, начала выпытывать подробности. Вроде как про пациента, блокаду, о которой тут слыхом не слыхивали, а по факту — про меня лично. В медицинском саквояже был журнал «Deutsches Ärzteblatt» с моей статьей — показал, чтобы подтвердить квалификацию. Ну и пошло-поехало: вопрос за вопросом, ахи и расширенные зрачки. Думаю, не только у Агнесс, но и у меня тоже. Заливался соловьем. До тех пор пока не показался грузный доктор Ляйфер с тростью в руках.

* * *

Закончив дела в больнице, я помылся и решил позавтракать в кафе напротив. Из головы все никак не шла эта Агнесс, особенно ее зеленые глаза. Поэтому надумал развеяться, изучить окрестности, благо дождь закончился, выглянуло солнышко. Дошел до моста и посмотрел на крепость на другом берегу. Обозревать ее поближе не решился, для этого пришлось бы карабкаться вверх, а мне после завтрака было откровенно лень. Зато нашелся добровольный экскурсовод в виде старичка, рисующего пейзажи на берегу реки. Он и рассказал, что река — Майн, мост — Старый, а крепость — Мариенберг.

Воспользовавшись моей врожденной вежливостью, старый хрыч решил изложить мне историю родного города от времен основания до сегодняшнего дня. Краевед-экстремист, короче. На меня сыпались имена герцогов, императоров, святых, военачальников и прочий исторический мусор. Уже через минуту я перестал вслушиваться, потому что мне совершенно по барабану, что двигало матерью какого-то герцога, когда она решила послать подлых убийц к знаменитому попу. Естественно, кивал, говорил «я, я», демонстрировал участие в разговоре. Я готов был даже заплатить пару марок за пейзажик, выглядящий как первая проба кисти, но, как ни странно, шедевр мне предложен не был. Хоть тут повезло. И в отплату за подробный отчет о строительстве епископской резиденции, а заняло это лет сорок местной истории, я спросил о герре Рёнтгене, ректоре университета. А вдруг он поклонник Гёте или Гейне, сбегаю в библиотеку, заучу пару цитат для беседы.

Оказалось, Вильгельм Конрад… не уважает русского царя, и вообще, либерал и вольнодумец. Шутить не любит, интересов два — наука и семья. Короче, мое письмо могло привести совсем не к тем результатам, на которые надеялся. Но делать нечего, идти надо. Разрулим на месте, если что. Явочным, так сказать, порядком.

* * *

Герр ректор встречал меня на ступенях университета. По крайней мере, выглядело это именно так — он стоял, я подходил. Очень похож на канонические портреты: окладистая борода, густые брови, суровый взгляд. Студенты на экзамен без подгузников вряд ли заходят.

Когда я приблизился на минимально возможное расстояние, то оказался в позе смиренного просителя: учитывая три ступеньки, взгляд мой упирался в пупок физика, а потому я должен был задирать голову. А ведь видел, гад, что иду прямо к нему, но даже шага навстречу не сделал. Я снял шляпу и произнес:

— Герр Рёнтген, разрешите представиться: профессор Московского университета Баталов, доктор медицины. Я писал вам с просьбой о встрече.

Даже «здрасьте» не сказал, посмотрел как на таракана и процедил:

— У меня, господин профессор, нет времени на бесполезные встречи. Жаль, что вы потратили своё.

Интересно, если я ему сейчас в глаз дам, это не скажется на предстоящем открытии? Заметит он свечение нужной фигни? Таких напыщенных козлов, преисполненных чувством собственного величия, редко удается встретить.

И что теперь делать?

Глава 22

Как пелось в одной песенке мультфильма про Айболита:

Ходы кривые роет

Подземный умный крот.

Нормальные герои

Всегда идут в обход!

Я решил стать умным кротом и не лезть на рожон. Не хочет Вильгельм Конрад Рёнтген сейчас со мной общаться? Пойдем в обход. Ничего страшного не случилось. Если подумать трезво, я порой нежеланных просителей и попрохладнее встречал. Так что мироздание мне просто вернуло бумерангом собственные поступки.

Потеряю ли я что-то, если так и не получится присутствовать при совершении открытия? Да ни грамма, поездка, можно сказать, туристическая. К декабрю уже сделают первую рентгенограмму, потерпеть чуть больше месяца. Но я хочу побыстрее. Что бы ни думал об этом Рёнтген, а сразу сделаю. Вот даже выпячивать свое первенство не буду, когда притащу аппарат в Россию. Мне просто надо присутствовать при этом. Это как если бы у поклонника живописи появилась возможность посмотреть, как Рембрандт «Ночной дозор» заканчивает.

Я вернулся в гостиницу, наконец позанимался ушу и пообедал. После чего прилег вздремнуть. А тут приносят записочку. Так, мол, и так, господин Рёнтген готов встретиться со мной в шесть часов.

Разумеется, я сидел в приемной ученого уже в пять сорок пять. И ровно в шесть меня запустили в кабинет, который был очень скромно отделан. Никаких дубовых панелей, кадок с пальмами, как сейчас принято. Много книжных полок, стол, два стула для посетителей.

— Я узнал, что вы буквально спасли жизнь большому меценату нашего университета Гансу Хоффману.

Ректор вышел из-за стола, приязненно улыбнулся. Пожал руку. Сама любезность, будто несколько часов назад не он, а его двойник меня отшивал, указывая направление желаемого движения.

— Ну это преувеличение про жизнь, — опешил я. — Просто обезболил.

— Зер геэртэ херр! Моя благодарность не знает границ. Если бы с Гансом что-то случилось, финансирование столь важных экспериментов было бы прекращено. Не мне вам рассказывать, как иногда бывает…

Так и сказал, «зер геэртэ херр». Включил, значит, в круг общения, засранец. А Хоффман, выходит, отгружает помощь университету. Любопытно. В будущем это станет общепринятой практикой. Богачи через эндаументы будут массово отмывать деньги, уходить от налогов…

— Как вы узнали, где я поселился?

— У нас в городе одна-единственная приличная гостиница, где мог бы остановиться профессор Московского университета, — хохотнул Рёнтген. — И именно в ней также проживает бедняга Хоффман.

— Ясно. Кстати, об экспериментах, — подобрался я. — Нельзя ли поприсутствовать? Обещаю, даже дышать через раз буду. В гимназии увлекался этой наукой, долго думал, на кого учиться. Победила медицина, но старая любовь не ржавеет.

— Почему бы и нет? — пожал плечами ученый — Мы сейчас исследуем реакцию солей бария на ток…

Дальше Рёнтген начал долго и муторно рассказывать про свои опыты, понимал я с третьего на пятое — моему немецкому банально не хватало специфического вокабуляра. У любого круга специалистов есть свой птичий язык, непонятный непосвященным. Добавляем иностранную речь, непривычные и устаревшие термины, и готово: слушатель уже борется с искушением изобразить взгляд барана на новые ворота. Но даже плохое кончается. А ради вечернего шоу восьмого ноября я готов был слушать рассуждения о физике долго. Кстати, лектор из Рёнтгена очень опасный. Рассказывает он тихим голосом, почти без интонаций. Сколько чашек кофе заливают в себя его студенты? Думаю, они делают неплохую кассу какой-нибудь близлежащей кофейне.

Подозреваю, что значение важности банкира очень трудно переоценить. Потому что учтивость достигла невиданных высот: Рёнтген заговорил о моих собственных изысканиях. Я коротко рассказал

Расстались мы очень тепло. Меня даже чаем угостили. Договорились на завтрашний вечер. Раньше лекции, семинары и ректорская рутина. Только мощная сила воли удержала меня от торжествующего вопля, сопровождающего ритуальный праздничный танец дикаря племени тумба-юмба. Я сделал это!

Заниматься на следующий день больше ничем у меня не получалось. Общая приподнятость настроения не давала. Будто подросток, добившийся долгожданной взаимности от предмета своего обожания, я хотел поделиться радостью с окружающими. Только осознание, что всем остальным это крайне неинтересно, затыкало мне рот. Один Кузьма заметил радостные пробежки по номеру и прыжки с кровати, но сделал ошибочный вывод, что мне удалось втюхать местному университету нечто малопонятное и бесполезное, заработав при этом кучу деньжищ. Это привело к новому приступу хандры у моего слуги, потому что мечты о волшебной таблетке, которая убьет другое чудо и позволит пьянствовать, как это и предначертано божьей волей всем нормальным людям, никуда не делись.

Чтобы подогнать время, пошел прогуляться. Опять наткнулся на говорливого пейзажиста и постоял возле него, выслушивая очередную порцию местных хроник. Уступил настоятельной рекомендации и профланировал до той самой епископской резиденции, которую строили сорок лет. От нечего делать начал представлять, сколько же народу там работает и чем они занимаются. Потому что здание хоть и пониже нашего Зимнего, но вряд ли сильно короче.

После этого решил отобедать. Пока закажу, дождусь, поем неспешно, так и час икс наступит. Но повернувшись спиной к садово-парковому ансамблю, чуть не сбил с ног прогуливающуюся вдоль ограды барышню с зеленым зонтиком. Ба, да это Агнесс, красотка, строившая мне глазки в приемном покое местной больницы. Я тут же извинился и поддержал ее за локоть, хоть в этом уже и не было никакой нужды.

— Фройляйн Агнесс? — приподнял я котелок.

И если мою улыбку от уха до уха я объяснить мог, то почему девушка так обрадовалась, понять не получалось. Что у нас было? Наилегчайший флирт на ее работе? Помилуйте, да любой нормальный мужчина, увидев такое чудо, начнет плоско шутить, лихо подкручивая ус. На одних инстинктах, без участия коры головного мозга. К симпатичной медсестричке за смену сто человек подкатывает. А с учетом неимоверной концентрации студентов в Вюрцбурге удивляюсь, почему Агнесс одна, а не в сопровождении небольшой армии поклонников.

— Герр Баталофф, — исполнила она книксен. — А в нашей больнице только о вас разговоры идут. Как замечательно вы избавили от страданий этого несчастного герра Хоффмана! Он так кричал раньше, а тут раз — и прошло всё. Камень вышел, распался на мелкие кусочки. И хорошо, а то слишком уж он большой был, натворил бы бед! Да что же мы стоим? Еще епископ подумает, что мы замышляем что-то плохое, — засмеялась она.

Боже, какая улыбка, какие белоснежные зубки и коралловые губки бантиком!

— Проводите меня, пожалуйста. У вас есть время? Я вышла прогуляться после обеда, так что мы можем пойти куда вам надо, я совершенно свободна.

Агнесс щебетала почти без перерыва. Впрочем, голос у нее тоже милый, не утомляет. Особенно в сочетании с совсем не арийской внешностью — по крайней мере сейчас в лице нет даже намека на сходство с лошадью. И монументальности романтического реализма, который станет образцом для всех местных всего лет через тридцать с небольшим, тоже не имеется. Она похожа на… Как же эту актрису, которая снималась в «Вавилон-Берлин»? Ну точно, такая же чуть ироничная улыбка, открытый взгляд с легкой хитринкой… Лив Фрис, вспомнил!

Я отвечал, шутил, рассказывал медицинские байки, а она… эх, кто бы меня так понимал…

Надо уходить срочно, пока я окончательно не пал жертвой ее чар. Вот и думай теперь, понравился ли я ей как мужчина или как получатель роялти за стрептоцид? А я, дурень, хвост распушил, статьями хвастался, орденом козырял. Спрашивается: зачем? Впечатлить эту девочку? Вон как прижимается, знаки подает. А я уже начал размышлять, куда бы ее повести, чтобы подробнее обсудить технику блокады семенного канатика. Не слишком ли разгон набрал на первой встрече? К тому же… Блин! Я вытащил свой статусный хронометр, пустив еще щепоть пыли в глаза девушке, и понял, что сегодня — всё.

— Фройляйн Агнесс! Мне очень жаль, но у меня назначена встреча с герром Рёнтгеном. Опаздывать, сами понимаете, никак нельзя. Могу ли я надеяться снова вас увидеть?

Ой, дурак! Зачем ты это сказал? Беги, глупец, пока не растаял под этой улыбкой! Пока не захватили в плен в этом чертовом Вюрцбурге!

На свет появился маленький блокнотик, серебряный карандашик, и буквально через десяток секунд у меня в руке оказался листик с каллиграфически выведенным адресом.

— Напишите мне, когда будете свободны, герр Баталофф, я отвечу.

— Евгений, если можно. — Я галантно углубил пропасть, в которую летел, еще на пару тысяч километров.

— Какое интересное имя, — одарила меня очередной гибельной улыбкой красавица. — Буду ждать от вас известий… Евгений, — медленно выговорила она мое имя, от чего в животе у меня появилось чувство легкой щекотки. — Спасибо за интересную прогулку!

* * *

Я вошел в фойе и спросил у служителя, где находится лаборатория, в которой работает герр Рёнтген. А то вчера на радостях не полюбопытствовал. К счастью, большой тайной это не являлось, и через минуту я уже подходил к заветной двери. От раздумий (стучать или нет) меня освободил один из помощников, открыв дверь нараспашку.

— Здравствуйте, я договаривался…

— Добрый вечер, герр Баталофф, — тихо ответил он. — Нас предупредили о вашем приходе. Идите за мной, пожалуйста.

Мне предоставили стул, довольно неудобный, зато, сидя на нем, я мог видеть всё, что творится за лабораторным столом. Расстояние минимальное, метра полтора примерно. Эксперимент был довольно скучным, если честно. Никаких визуальных эффектов. Пропускали ток разной силы через какую-то катушку. Помощники исполняли обязанности чернорабочих науки: меняли, включали, записывали в журнал результаты. Даже катодная трубка была закрыта со всех сторон грубоватым самодельным картонным футляром. Но я терпеливо ждал.

Ушли помощники, и Рёнтген наконец-то обратил на меня внимание. Рассказал о катодных трубках. Некоторые он приобретал сам, одну предоставил его коллега фон Ленард. Конструкцию изменили специально для исследований, сделав антикатод плоским. Надо было хоть почитать заранее про эти трубки, я так понял, штука распространенная. А то сижу, только угукаю, будто понимаю что-то.

Наконец, хозяин выключил трубку в очередной раз, и я тут же начал смотреть по сторонам в поисках

— Что-то вас заинтересовало, коллега?

Ничего себе, мой статус растет как на дрожжах. Карьера поручика Киже тихо издыхала от зависти.

— Вроде было что-то странное, но я понять не могу. Включите, пожалуйста, еще раз с теми же значениями.

Камень, путешествующий на волю из почки Хоффмана, пока помогал мне из всех сил. Щелкнул тумблер, и я наконец увидел искомое — слабое зеленоватое свечение от какой-то картонки.

— Вот, там, видите, — я невежливо ткнул пальцем на предмет. — Выключайте.

Рёнтген послушно выполнил инструкцию и констатировал очевидное:

— Люминесценция прекратилась. Повторим еще раз.

Дальше было неинтересно. Я таскал картонку, покрытую тетрацианоплатинатом бария по лаборатории, приближая и удаляя ее от катодной трубки и стараясь не думать о дозе облучения, которую я сейчас хватаю. Однократно до некоторых пределов не так опасно, но красного винца я попью вволю, хоть Кузьма и захлебнется слюной. У меня с лечебными целями, даже если это и не доказано.

Примерно к полуночи Рёнтген пришел к окончательному выводу, что имеет дело с неизвестным до сих пор излучением, которое проникает сквозь препятствия. Я повосхищался, пытаясь не выражать эмоции слишком бурно. Наводящими вопросами подвел физика к выводу, что разные среды тормозят лучи с неодинаковым коэффициентом, и сам предложил зафиксировать результат на фотопластинку. Искомого не нашлось, а потому продолжение банкета перенесли на завтра. Ближе к полудню. На этот раз Рёнтген решил, что студенты и бумаги могут подождать. Естественно, я получил приглашение присутствовать.

* * *

Я шел к гостинице не спеша. Сотня метров — и на месте. Прислушивался к ощущениям — вроде ничего такого, ни тошноты, ни слабости, ни головокружения. Вспомнил, что очень долго икс-лучи считались невинной забавой. Народ фотографировал разные места своих организмов, имелись приборы для домашнего развлечения, с помощью которых искали спрятанные друг от друга мелкие металлические предметы, а обувные магазины использовали установки для точной подгонки ботинок. Охренеть. И фотографы, естественно, никакими средствами защиты не пользовались. Никаких свинцовых фартуков для сохранности гениталий, о бариевой побелке никто даже не думал. Зато я побеспокоюсь. Рентгенологи слезами обольются от издевательств, но зато пипирка в темноте светиться не будет.

Заказал в номер что-нибудь перекусить и бутылку вюрцбюргского красного. «Пино нуар»? Давайте.

Вино я даже не распробовал, выпил как воду. Под конец с сожалением посмотрел на пустую бутылку — как обычно, не хватало для полного удовлетворения совсем немного, но продолжать не стоит, головная боль с сушняком мне вряд ли нужны. И лег баиньки. Хороший был день.

Спал я крепким и спокойным сном. Без сновидений, как обычно. А то если мне привидится что, то потом всё утро насмарку. Встал чуть позже намеченного, но мук совести по этому поводу не испытывал. Времени еще вагон, так что размялся в гимнастическом зале, помедитировал, плотно позавтракал. И пошел на прогулку.

Сегодня я решил всё-таки подняться к крепости на холме. И кровь немного разгонит, и мозги на свежем воздухе прочистит. Художник, к счастью, на своем обычном месте не стоял, слушать очередную лекцию по краеведению в мои планы не входило. Мост, кстати, очень похож на Карлов мост в Праге. Местным епископам деньги явно девать некуда — зафигачили аж двенадцать трехметровых скульптур святых и императоров. Хотя чего бухтеть? На дорожное покрытие в городе тоже хватило, грех жаловаться, грязи по колено не наблюдал еще.

Крепость не впечатлила. Дура здоровая, но видели мы и побольше. А так — стены, ворота, башенки. Туристам зайдет, да и киношники наверняка такую натуру не пропустят мимо. А я развернулся и пошел вниз, к Майну. Не спеша, не хватало еще с мокрой спиной на сквозняке сидеть. О, режим деда включился — начал задумываться о здоровье и безопасности. Стареем, профессор. Или это что-то другое? Здравомыслие, например.

* * *

Атмосфера в лаборатории несколько отличалась от вчерашней. Накануне все было неторопливо и планомерно. Параметры, опыт, результат. Повторить до мелькания в глазах. А сегодня? Все какие-то слегка взбудораженные, голоса чуть громче, слова произносятся чуть резче. Так бывает перед большой пьянкой, когда последние приготовления вот-вот должны закончиться, и все участники с нетерпением ждут первого тоста. На языке начинает чувствоваться вкус напитка, глаза тянут из тарелки бутерброд, которым закусывать будут. Короче, праздник случится совсем скоро.

Я под ногами путаться не стал, вышел в коридор и встал у окна. Смотреть, собственно, там было не на что: вот пробежал мальчик из лавки, прижимая обеими руками сверток к груди, чуть не столкнулся с парой студентов. Собачка породы коктейльтерьер потрусила по тротуару. Никто ничего не подозревает. Потом, когда начнется шумиха, все вспомнят, как они встретили утром виновника торжества, и тот им непременно что-то сказал. А пока…

— День добрый, герр профессор! — Голос Рёнтгена вырвал меня из череды бестолковых рассуждений. — Готовы к новым открытиям?

— Здравствуйте, герр ректор, — ответил я.

— Для вас — Вильгельм. После вчерашнего… Боже, я до сих пор не могу себе простить, что так обошелся с вами при первой встрече!

— Но кто же знал, что я окажусь настолько рассеянным, что начну глазеть по сторонам, — улыбнулся я. — Прошу и вас называть меня по имени.

Ну всё, теперь будем поздравлять друг друга с днем рождения и посылать рождественские открыточки. Высшая ступень — приглашение на домашний ужин, но это вряд ли.

Теперь мне есть куда стремиться в плане организации исследовательских работ. Каждый ассистент четко знает свое место, как солдат — свой маневр. Никто никому не мешает, всё работает как часы. Молодцы, я просто в восхищении.

Заготовленные фотопластинки решили фотографировать сериями по пять, чтобы понять, сколько невидимого излучения надо на один прием. Рёнтген посмотрел по сторонам в поисках объекта, и тут вперед во всей красе вылез русский доктор медицины. А что, добрый ангел и соучастник, мне можно.

— Вы разрешите? — спросил я и приложил кисть к фотопластинке.

Глава 23

Утром проснулся в отличном расположении духа. Во-первых, я обладатель снимка номер два в истории мировой рентгенологии. И на нем красуется моя левая кисть с чуть оттопыренным в сторону мизинцем. Впрочем, как и на фото номер один, которое оставили для грядущих поколений. Технически это номера семь и шесть соответственно, но первая пятерка фотографий оказалась безбожно засвеченной, и ради красоты все согласились сделать вид, что в первый раз была разминка.

Во-вторых, я купил у Вюрцбургского университета катодную трубку со всей технической документацией. Не ту самую, она тоже займет свое место в музее, но точно такую же. На радостях Рёнтген хотел подарить мне сложный прибор, но

В-третьих… Это личное. Когда я возвращался, помахивая конвертом с тем самым снимком и насвистывая песенку «К востоку от Солнца и к западу от Луны», на стойке портье меня тормознули, чтобы передать письмо. Странно, от кого? Из Вольфсгартена? Так телеграмму прислали бы — великие князья не церемонятся. Коллеги из России, предупрежденные, что я тут пробуду несколько дней, тоже воспользовались бы этим способом.

Послание оказалось местным. Я уже видел этот ровный и красивый почерк. Фройляйн Агнесс. Не вытерпел и вскрыл конверт прямо на лестнице. Буквально пара слов. «Дорогой (!) Евгений, жду вас завтра в десять утра на том же месте, где встретились в первый раз». Коротко и ясно. Я зачем-то понюхал листик. Нет, ничем пахучим не брызгала, как это принято сейчас у дам в возрасте от пяти до девяноста девяти. Опередила она меня, я ведь и сам собирался написать записочку примерно с таким же предложением.

Утром все валилось из рук. Я не помнил, куда только что положил какую-то вещь. Предстоящее свидание вдруг стало важнее вчерашних событий, всей мировой медицины. По крайней мере, о Рёнтгене я вспомнил, только когда поднял упавший на пол конверт со знаменитым снимком. Вернее, пока еще нет, но очень скоро очередь из желающих напечатать банальную, в общем-то, фотографию вырастет без меры. Потом я позорно порезался при бритье и долго пытался остановить кровотечение из мизерной ранки, прикладывая квасцы и приклеивая клочок газеты.

Влюбился, ваше высокоблагородие? Как пацан. Опять. А как же Вика и Лиза? Первая уже совсем покинула мое сердце. Вторая кроме боли ничего не вызывала. «Но я другому отдана и буду век ему верна». Ну ладно, не век и кое-какой медовый месяц у нас был. Но в том то и дело, что кое-какой. Я же не премиальный бычок на размножение. Я человек, мужчина… Хочу любить и быть любимым. Постоянно, без политики, странных супругов, метаний и треволнений. Но и Агнесс… Что я про нее знаю? Кто она? Необычная для Германии яркая внешность, почти славянские черты лица… Нет, надо держаться, это же пройдет, совсем немного потерпеть, я уеду, она останется, всё будет хорошо. Некогда, работы впереди вагон.

Но без четверти десять я уже нетерпеливо прогуливался вдоль ограды епископской резиденции. Ночью моросил дождь, и я на всякий случай захватил с собой зонт. А ну как простые небесные осадки обернутся непростой метелью. Осень переходит в зиму. Поразмыслив над немецкой природой, я начал поход вдоль забора, изучая особенности прутьев. Изумительная работа кузнеца, чего уж тут…

Замерзнуть не удалось, хотя температура воздуха с утра всего восемь градусов была. Агнесс пришла не по-девичьи рано, за десять минут до назначенного времени. Коричневое пальто, замысловатая шляпка, под которую были уложены рыжие кудри, в руках тоже зонтик. Приготовилась.

Я вручил девушке небольшой букет чайных роз из местной оранжереи. За цветами пришлось резко метнуться Кузьме. Хорошо иметь слуг…

— О, как мило! — Агнесс покраснела, вдохнула запах роз. — Вы, наверное, фраппированы моей инициативой?

Девушка как ни в чем не бывало взяла меня под руку, повела к реке.

— Эмансипация проникла и в российское общество, хотя по утрам приходится прогонять с порога медведей с помощью балалайки, — улыбнулся я. — Очень рад вас видеть! Тоже ждал этой встречи и даже почти написал вам письмо.

— Почти?

Я показал снимок своей руки, объяснил про открытие Рентгена. Чем привел Агнесс в сильное возбуждение.

— Это же революция! Можно увидеть перелом…

— …опухоль, — подхватил я.

Где-то с четверть часа мы говорили только о медицине. Потом девушка опомнилась.

— Сегодня я буду вашим чичероне! Покажу наш город, Ойген.

— Нет, дорогая Агнесс, Ойген — это принц Савойский. А я всё еще Евгений. Только прошу, без исторических экскурсов. Пожилой господин, который рисует у моста…

— Герр Зеппельт, он преподавал у нас историю, — засмеялась Агнесс. — Да, неподготовленный слушатель может сильно пострадать от беседы с ним.

Если в первую нашу встречу она рассказывала про больницу, то сегодня — как раз про город. Почти каждый дом удостаивался какой-нибудь маленькой истории. И объясняла она, будто и вправду работала профессиональным гидом много лет. И даже мое сообщение об открытии таинственных лучей не сбило ее с этого настроя.

— Вы с такой любовью говорите об этом месте, — заметил я. — А если выйдете замуж и придется уехать отсюда?

— Ого, это предложение? За мной дают очень хорошее приданое, — улыбнулась она. — Не пожалеете.

— И сколько же? — поддержал я этот довольно опасный разговор.

— Не скажу, ведь согласия я еще не дала, — погрозила мне пальчиком Агнесс. Снова засмеялась. — И давай уже перейдем на «ты».

Мы обоюдно перевели эту непростую тему в плоскость шутки. А что, двадцать лет — для девушки возраст сейчас довольно критический. Тут родителям уже впору начинать переживать и судорожно увеличивать приданое, чтобы потенциальные принцы не рассосались куда подальше. Но эти мысли шли где-то на периферии трансляции, идущей в моей голове. Основной сигнал показывал какое-то укромное место на берегу Майна, куда мы только что зашли. Вокруг, как по заказу, довольно густо росли деревья, большей частью клены, да еще и кустарник создавал дополнительную защиту от посторонних взглядов.

— Это место для свиданий, — объяснила Агнесс. — Когда я узнала о нем, долго мечтала, что и у меня будет такой момент, когда… ну, ты понимаешь…

— И как? — зачем-то спросил я. — Произошло?

— Это излучение герра Рёнтгена, оно что, делает людей особо глупыми?

Тут я не выдержал, наклонился и поцеловал девушку в приоткрытые губы. И спустя секунду она ответила! Не очень умело, но с большим энтузиазмом.

* * *

Собственно, на этом весь разврат и кончился. Для девушки поцелуя оказалось достаточно. Если не первый в ее жизни, то наверняка один из. Так притворяться суметь надо. А она хоть и похожа на актрису из будущего, но точно не по этой стезе.

— И как ты попала в медицину? — спросил я, когда мы освободили секретное место другим вюржбурцам, жаждущим уединения. — Для такой красивой

— Мама, — вздохнула Агнесс. — Мы все так долго за ней ухаживали, что о другом я уже и не думала. Папа работал, я училась и помогала дома.

Блин, вот надо было полезть в дебри семейных отношений. Только не заплачь, девонька, не надо! Слишком хорошее утро.

— И что случилось?

— Рак. Мамы не стало три года назад. Я закончила курсы медсестер и пока помогаю в больнице. Хотела учиться на врача, но взяла время отдохнуть и подумать. И тут ты…

А я думал — так, интрижка, почти отпускной романчик. Вот не тянет она на охотницу за сокровищами, совсем никак.

— Ты знаешь, мне придется уехать. Сегодня вечером. Работа, к сожалению.

— Тебе не надо оправдываться. Надо, пусть так и будет. Но писать тебе можно? Ты ответишь?

— Конечно, да. Обещаю, твои письма буду читать первыми.

— Тебе пишет так много девушек?

— Нет, по работе. Пришлось нанять специального человека, чтобы отвечал.

— Называется секретарь, — улыбнулась Агнесс. — У папы тоже есть такой, не удивил. Диктуй мне адрес.

Мы расстались на перекрестке, до ее дома не дошли. Девушка пожала мне руку, постояла и убежала, чмокнув в щеку на прощание.

Что это было? Как в песне, то ли девочка, то ли виденье. Только ушла, не оглядываясь. Но одну справочку я всё же навел. Любопытства ради.

— Петер, — спросил я у портье, — а герр Гамачек чем знаменит?

— Если не каждая третья, то уж четвертая бутылка вина во всей Франконии куплена у него, герр профессор. Если по коммерции, не сомневайтесь, не подводит никогда.

— Нет, я встретил фройляйн Гамачек в больнице. Заинтересовался, откуда такая красивая девушка.

— Дело, конечно, не мое, герр профессор, но боюсь, ничего у вас не получится. Она почти ни с кем не общается, только в больнице помогает. У нее и ухажера, наверное, не было. Городок у нас маленький, я бы точно знал.

* * *

В Берлине я остановился на один день. Вернулся в «Бристоль» и даже занял тот же номер. Можно было поехать дальше, не задерживаясь, но повод был. Одиннадцатого ноября по европейскому календарю (а по российскому — двадцать девятого октября) я появился здесь. При весьма грустных обстоятельствах. А потому душа требовала праздника. Тем более что сегодня понедельник. Вот только делиться поводом не хотелось. Так что один.

Вышел на улицу и остановился у входа, пытаясь понять, куда пойти.

— Герр Баталофф, вызвать вам экипаж? — Портье подкрался незаметно.

— Да, у меня сегодня небольшое событие, хотел бы отпраздновать. По-особенному, понимаете? Чтобы запомнить. Но без излишеств.

— Что вы, я понимаю, герр профессор. Даже в мыслях не было! — склонился в полупоклоне портье, хотя, думаю, поинтересуйся я, где можно организовать оргию, рекомендации последовали бы незамедлительно. — Могу предложить «Кафе Бауэр», здесь недалеко. Очень хороший кофе, закуски одни из лучших. Кроме того, можно почитать свежую газету из любого уголка мира.

— Нет, кофейня… не сегодня. Что-то посерьезнее. Вкусный ужин, бокал хорошего вина, в этом духе.

— Тогда «Люттер и Вегнер», это тоже рядом. Знаменитое место! Великий Гоффман жил в этом доме и описал винный погреб в своих книгах! Сам канцлер фон Бисмарк неоднократно там обедал!

— Сказочник и политик, хорошее сочетание. Надеюсь, там берут деньги не только за громкие имена тех, кому не повезло зайти в ресторан много лет назад?

— Готовят там вкусно, не пожалеете. Вызвать экипаж? Или желаете пройтись пешком? Здесь недалеко, перейти улицу, там сразу направо, видите? Это Шарлоттенштрассе. По ней два квартала, и вы на месте.

— Спасибо, я пройдусь. — Монетку в пятьдесят пфеннигов он честно заслужил.

Не сыпь он именами знаменитостей, я и марку бы дал, не жалко. А то куда ни плюнь, у них тут Моцарт с Бетховеном на пару пивас дули, а за соседним столиком Гёте с Шопенгауэром в картишки резались. Я же не в музей иду, какая разница, чье седалище тут у вас было до меня на этом стуле. Может, у меня с Гегелем кулинарные вкусы не совпадают. В любом случае ни японской, ни тайской кухни здесь не найти. Никто не предложит тофу, сасими или том ям с пад таем на закуску. Даже шавухи в этом мире еще нет. То, что все считают наследием древности, начали делать только в начале семидесятых годов двадцатого века здесь, в Берлине. Венский шницель, баварские сосиски и рулька с красной капустой ждут меня сегодня.

Не обманул портье. Приятное место этот «Люттер и Вегнер». Не выпендрежное, с хорошей кухней и богатой энотекой. Бутылками здесь заставлены все стены. Я попросил «Пино нуар», так понравившееся мне в Вюрцбурге.

— Есть итальянское, французское, оттуда, где этот сорт родился. Мы можем определиться с годом урожая, если вы выберете регион, — будто заправский сомелье, затараторил официант.

— Нет, хочу майнвайн. Шпетбургундер, да? — спросил, не будучи в полной уверенности, правильно ли запомнил слово.

— Очень хороший выбор. Я бы посоветовал…

— Простое, ординарное, — перебил я официанта.

Бутылку принесли, показали аттракцион с пробкой и налили вино в бокал. Дышать ему если и надо, то совсем недолго, выдержка мизерная. Я вдохнул аромат винограда, смешанного с малиной и вишней, легонько чокнулся с бутылкой. Как шутили во времена студенчества, не забыл учителя.

— С годовщиной, герр профессор, — тихо сказал я и сделал первый глоток.

Пока дегустировал вино и ужинал, размышлял о прошедшем годе. Он был суперудачным, обеспечил мне такой задел, что просто мама не горюй. Скорая, собственная клиника, которая совсем скоро грозила превратиться в сеть — немцы уже забрасывали крючки на предмет лечения сифилиса в Германии, плюс передовые лекарства. Последние и вовсе обещали сделать меня к концу года миллионером. Или, как тут говорят, миллионщиком. Если не в этом году, то уж в следующем точно. Казалось бы, живи и радуйся! Лучшие вина и деликатесы, европейские курорты, любые новинки прогресса на выбор — от автомобилей до граммофонов и синематографа. Кстати, первый немой фильм «Политый садовник» братьев Люмьер уже вышел и был продемонстрирован во время частного показа в поместье Люмьеров в Ла-Сьота. Это вызвало фурор и бурю в газетах. Появилась еще одна новая сфера мировой культуры, да и экономики тоже. Скоро кинотеатры появятся сначала в Европе, затем и в России. Обратно — живи и наслаждайся. Можно даже сделать домашний синематограф при желании — средства уже позволяли мне купить хоть собственное поместье, хоть даже дворец в Питере.

Но сердце было неспокойно. Великие князья ввели меня в свет, приоткрыли двери царского двора. Пока совсем чуть-чуть, лишь щелочку. Но картинка была ясная. Там все выглядело… словно замок на песке во время прилива. Красивые стены, башенки, арки, а

Хорошие врачи, они всегда про ответственность. И чем выше я взлетал в горние сферы, тем больше чувство долга перед страной ощущал. А еще я чувствовал свое бессилие. Словно сел в вагонетку, которая летит по рельсам, заканчивающимся обрывом. Какой смысл богатеть, накапливать миллионы, развивать медицину, если все это закончится революциями и мировой войной, в которую совсем скоро вступит Россия? Не все, но многое пойдет прахом.

Чем больше я размышлял о ситуации, тем меньше хотел строить свой собственный замок из песка в преддверии «прилива». И все больше хотел мирного будущего для своей Родины. Без Кровавых воскресений, расстрелов, всемирной бойни…

В ресторане напротив открылась дверь, выпуская посетителя наружу, и я услышал задорную мелодию французского канкана. Присмотрелся. Да это же не ресторан, а кабаре! Гавана-клуб. Отлично! Это то, что мне как раз сейчас нужно. Отвлечься, посмотреть на задирающих ноги актрис, погрузиться в пучину если не разврата, то веселого загула.

— Официант!

Кельнер быстро меня рассчитал, и я быстрым шагом, почти бегом направился в обитель греха.

Глава 24

ЦАРСКОЕ-СЕЛО. «Ея Императорское Величество Государыня Императрица Александра Ѳеодоровна 3-го ноября, въ 9 часовъ вечера благополучно разрѣшилась отъ бремени дочерью, нареченной во святой молитвѣ Ольгой. Здоровье Августѣйшей Родильницы и Высоконоворожденной находится вполнѣ въ удовлетворительномъ состоянiи. — Лейб-акушеръ Красовский. Лейб-хирургъ Гиршъ».

МОСКВА. 4-го ноября. «Радостно пробудилась столица, вся разукрашенная флагами. Звонъ сорока-сороковъ собралъ въ храмы массы молящихся. Народъ горячо призываетъ благодать Господню на Царскую Семью. Торжественное молебствiе въ присутствiи военныхъ и гражданскихъ чиновъ, дворянъ и представителей города совершено въ храмѣ Христа Спасителя».

НЬЮ-ЙОРКЪ. «Въ Клевеландѣ провалился въ рѣку вагонъ электрической желѣзной дороги, въ которомъ находилось до 30 человѣкъ. Нѣкоторые успѣли соскочить, остальные утонули. Вытащено 13 труповъ».

Силезия — не совсем Германия. И не совсем Польша. И уж точно совсем не Чехия. Какая-то гремучая смесь, где намешано всякого добра по столовой ложке. Равно так же и Бреслау, который Вроцлав, и Бреславль на русских картах — не пойми чей город. Впрочем, меня интересует всего одно место. И плевать на остальное.

Кузьма следил за носильщиком, а я шел в трех шагах позади. И только перед стоянкой четырехногих такси вышел вперед.

— Куда прикажете? — Вопрос не совсем вязался с тоном, но кто же виноват, если человек сам не желает хорошую оплату.

— Тиргартенштрассе, университетская клиника, — бросил я, усаживаясь поудобнее.

— Три марки, — хмуро процедил таксер.

— Мне не покупать, только доехать. Пятьдесят пфеннигов исключительно за мое хорошее настроение. Давай, трогай, а то я ведь и к другому сяду.

Подействовало. Тут пешком пятнадцать минут, если на окрестности попутно глазеть, мне Иоханн рассказывал. А водитель каурой коняшки, которой на живодерне уже третий год прогулы пишут, просто хотел срубить баблишка с приезжего. Ничего личного, только бизнес.

Но не успел извозчик скомандовать «Пошла!», как к нам подбежал запыхавшийся юноша, не выпускающий из руки картонку с надписью кириллицей «Баталов».

— Господин профессор! — закричал он на русском с густым польским акцентом. — Я вас ищу, думал, пропустил! Пожалуйте, ваш экипаж ждет вас! Я от профессора Микулича!

Всё это он рассказывал, стаскивая мои чемоданы на мостовую. Рядом начал суетиться довольный Кузьма — как же, хоть и не свои деньги сэкономить получилось, а приятно. Мне, в принципе, было все равно на чем ехать, и только таксист обреченно вздыхал. Утешать его в мои планы не входило.

Пока ехали, юноша молчал, благоговейно взирая на меня. Впрочем, откровенно не пялился. Скромно, когда думал, что я не вижу. Молодой, чуть за двадцать, русоволосый, румянец во все щеки, глаза серые, нос аристократический. В сочетании с широкими плечами и ростом выше среднего должен производить убийственное впечатление на женский пол. Растительность на лице только подкачала: усики жиденькие, рыжеватые. Ему бы сбрить их, чтобы портрет не портить, но современная мужская мода диктует их непременное наличие.

— А вы из учеников доктора Микулича? — спросил я, чтобы разрядить затянувшуюся паузу.

— Да, герр профессор доверил мне вас встретить. Слава богу, я справился… Скажите, а вы будете читать лекцию? Мы все очень надеемся на встречу с таким известным врачом!

Всё ясно, еще один из племени хирургов, не признающих наций и границ. Хотел славы? Получай. Вот такие вот хлопчики будут встречаться всё чаще. И ждать от меня рассказа об операции на открытом сердце, изобретении стрептоцида и аппарата для измерения давления. А что начнется после пенициллина? Страшно подумать даже.

— Не знаю ничего о лекции, — осторожно ответил я. — Надо согласовать с профессором Микуличем. А вы хорошо говорите по-русски, — на всякий случай похвалил я провожатого, заодно уходя от темы с выступлением.

— Моя мама родом из Смоленска, — сообщил он.

Господь миловал, торжественной встречи с духовым оркестром не было. Даже на крыльцо с хлебом-солью никто не вышел. Впрочем, этот обычай тут не распространен.

Я вошел в фойе и тут же наткнулся на обход. Микулич кого-то отчитывал в процессе. Точно прозвучала фраза «Как можно этого не знать?» за секунду до того, как он меня увидел.

— Коллеги, заканчивайте без меня, — бросил он и шагнул ко мне. — Наконец-то, Евгений! Я так ждал! — Тут последовали весьма эмоциональные обнимашки. — Остановишься в флигеле, там у нас очень пристойно, никаких гостиниц! Пойдем ко мне в кабинет! Сейчас что-нибудь сообразим, перекусим, потом сходим пообедать. Это надо отпраздновать!

Первым делом я показал знаменитый снимок номер два.

— Как думаешь, что это?

— Фокус какой-то? Как такое сделали?..

Микулич выпал в осадок.

— Никакого фокуса. Это моя рука. Снимок сделан три дня назад в университете Вюрцбурга. Я заказал себе установку.

Коротко рассказал об икс-лучах.

— Три дня… Целых три дня я не знал об этом! Кто? У кого можно заказать? Срочно! Финансирование… За свои куплю, плевать! Такое! О-о-о-о-о! Господи, спасибо!

Вот это человек за работу переживает! Все бы хоть вполовину так беспокоились за то, чтобы новинки ввести. Даже не спросил, сколько стоит, готов выложить из своего кармана любую сумму.

— Всё потом расскажу. Но ты должен показать мне причину моего присутствия здесь. Я тоже, знаешь ли, в нетерпении.

— Вот, надевай халат, пойдем. Тебе понравится. — Микулич чуть не пританцовывая пошел впереди.

Палата была на этом же этаже. Я даже спросить не успел ничего, как Иоханн открыл дверь и приглашающе показал рукой: мол, заходи. Я шагнул вперед, посмотрел и оглянулся на Микулича.

— Ты… точно хочешь сделать эту операцию?

* * *

— Натуральная авантюра! —

— Я уже всё продумал! Делаем двумя бригадами, быстро, успеем. Тем более что вторую половину и сохранять не надо!

Иоханн замахнулся не больше и не меньше как на разделение пары сиамских близнецов. Если что, за всю историю хирургии успешно закончившихся подобных мероприятий сотни две наберется. И это у технически оснащенных, с лекарствами, сейчас недоступными, с аппаратами ИВЛ и прочими штучками, делающими работу хирурга если не легче, то хотя бы проще. Когда хотя бы не лигатурки на каждый мелкий сосудик накладывают, а прижигают за доли секунды. Из таких секунд складываются минуты, десятки минут, а это больше шанс для пациента. Да, обезболить сейчас можно, но дышать-то тому, кто на столе, придется самостоятельно.

Шансы на успех Микулич видел в том обстоятельстве, что второго близнеца сохранять не надо. Сросшиеся в нижней половине грудной клетки организмы не были равноценными. Второй являлся бесполезным довеском, недоразвитым физически и ментально. Личность там отсутствовала изначально и самостоятельно жить способна не была. Хотя тазовые органы работали, выделялась моча и кал через общий кишечник.

Что хорошо, не надо разделять печень. Отсечь лишнее в области легких, можно даже замахнуться на пластику ребер из донорского материала. Приживутся ли они без иннервации? Вторая бригада делает пластику живота и формирует кишечник. И сосуды! Нет им числа! Это только кажется, что всё просто: махнул секционным ножом, чтобы побыстрее, ушил рану — и готово. Да начать с выделения кожного лоскута для пластики — самого простого и лежащего на поверхности…

Задача меня увлекла. Какие там празднования — обед нам принесли в кабинет, я и не заметил, что ел. С самого начала взял на себя роль адвоката дьявола и рассказывал о грядущих неудачах того или иного этапа операции. Хорошо знать то, что другим неведомо. Но энтузиазм коллеги и это преодолел. Терять было нечего — ждать, когда балластная половина погибнет от пневмонии или полиорганной недостаточности, потянув за собой близнеца, смысла не было. Родителей у шестнадцатилетних Пётрека и Яноша не имелось: мать погибла при родах, отец сразу сдал близнецов в приют, потому что средств содержать их не было. Обучить их чему-то удавалось с трудом — даже Пётрек, который умел разговаривать, едва себя обслуживал. Была ли тому виной врожденная скудость ума или он приобрел ее, будучи запертым почти всю жизнь — сие неведомо. Да и разницы никакой для хирурга нет.

И вроде я смог убедить Микулича, что лучше всё же дождаться аппарата икс-лучей и пойти на авантюрную операцию хотя бы с минимальным объемом обследований, а то сейчас в нашем распоряжении только термометр, сфигмоманометр, часы с секундной стрелкой и барометр на стене. И то последний я присовокупил для количества. А, да, еще глаза и руки. И немного мозгов, потому что будь их больше, Иоханн бы такое не предлагал, а я бы не соглашался ни в какую.

А вечером мы всё же пошли и отпраздновали. Совсем немного, потому что я устал как собака — сначала дорога, а потом напрягать то, чем думаю. Так что поели каких-то очень вкусных колбасок, выпили по паре кружек пива, и я даже толком не дослушал, какой великолепный дом купил себе мой товарищ. Одна только проблема: каждый день за шестьдесят километров не наездишься, и наслаждаться приобретением получается большей частью на выходных.

Я лег спать с твердым желанием встать, только когда мочевой пузырь лопаться начнет. Ну или лежать надоест, всё зависит от того, что раньше наступит. Но у Господа на этой неделе очень специфическое чувство юмора, и разбудил меня какой-то гад. Он крайне вежливо скребся в дверь, и я в конце концов подумал, что это точно не кошка.

Так как мои планы порушились, то сначала я хотел послать скребуна куда подальше, но потом вспомнил, что в гостях, и почти вежливо сказал, что завтракать не буду. Просто других поводов к столь ранней побудке не придумал.

— Пан профессор, герр Микулич просит вас подойти по срочному делу, — донесся из-за двери знакомый голос.

Видать, сильно волнуется, потому что смешал в одном предложении и польское, и немецкое обращения. Как же, такой стресс, профессора будить. Для юного ассистента почти то же, что императора потревожить.

— Сейчас, оденусь и подойду, — недовольно буркнул я в ответ.

А что сделаешь, зовут, придется идти. Вряд ли чай пить, точно что-то серьезное.

— У Яноша воспаление легких, — огорошил меня Микулич.

— И тебе доброго утра, — ответил я. — Вот так резко? Ну, давай посмотрим вместе…

Сомнений после осмотра не осталось: в этом скрюченном тельце жизнь кончалась. Деваться было некуда, и я согласился на срочную операцию. В конце концов, ради нее меня и пригласили. Вряд ли получится вытащить Пётрека, но по крайней мере попытаемся.

Блин, даже операционный стол, и тот на ходу пришлось изобретать. Потому что надо уместить рядом оба тела, обеспечить доступ двум бригадам хирургов, да так, чтобы работать можно было. Ужас и кошмар. Мы лезем в темноте по неизвестной местности, да еще и на скорости. Так не делается! Это же серьезная большая операция, ее готовить надо не один день, а не так вот, чуть ли не на кухонном столе мясницким ножом! На что я подписался?

Мне как гостю дали право выбора. Я взял живот. Не люблю я торакальную хирургию. Она для меня как нелюбимая женщина. Что ни сделает, ты уже заранее недоволен.

И операционная чужая, даже предбанник — и тот не такой. Всё не так! Единственный плюс — освещение не подкачало. Я посмотрел по сторонам на моющих руки хирургов. Небось, их тоже потряхивает, потому что уверенности хватает только у одного человека. Но меня ведь пригласили не панику сеять! Я отошел в сторонку и попробовал сосредоточиться. Медитация поначалу не шла, а потом… как прорвало, и мне казалось, что с каждым вдохом по телу разливается новая порция покоя и силы. Энергия «ци» прошла сверху вниз, даря полную уверенность. Руки я мыл в абсолютно замечательном состоянии.

Вошел в операционную почти одновременно с Микуличем. Поискал взглядом икону. Есть. Посмотрел на Иоханна. Тот долго говорить не стал.

— Господа, нам предстоит тяжелый, но благородный труд. Постараемся сделать всё так, чтобы потом не было стыдно. Евгений? Скажешь что-нибудь?

— Приступим, помолясь, — ответил я привычно, перекрестился и шагнул к столу.

* * *

Чтобы я еще когда-нибудь… Да что себе врать — конечно, соглашусь. Такой шанс, может, раз в жизни выпадает. И я прекрасно понимаю Микулича, который этих близнецов поил, кормил

Вышел я из операционной походкой робота Васи, на несгибающихся ногах. Спина колом стояла, но, блин, я был доволен. Пациент операцию перенес. Видать, наверху на него какие-то планы есть. Даст бог, выживет. Микулич обещал держать в курсе.

Собственно, в Бреслау меня больше ничего не держало. Пора уезжать. И так вояж затянулся слегка. Отоспаться — и домой. Ну, разве что денек понаблюдать еще за Пётреком. Сейчас пацан получит послеоперационный уход сполна: стрептоцид горстями, капельницы без перерыва, уборка в палате с лучшими доступными антисептиками.

В статью, которую наверняка напишут ассистенты Микулича при его деятельном участии, я вмешиваться не стану. Я это делал не ради славы, скорее, чтобы себя испытать. Известности и так хватает.

— Господин профессор! — Кто-то дернул меня за плечо, и от неожиданности я чуть не упал. — Давайте я помогу вам дойти до флигеля, там отдохнете.

И вовсе я не сплю, это такая форма медитации с посапыванием и похрапыванием. Я попытался встать, и только помощь этого славного малого не дала мне позорно упасть. Ноги работать отказались — девять часов за столом не шутка. Ничего, сейчас в ванну залезу, сразу легче станет.

— Послушайте, а как вас зовут? — спросил я парня, страхующего меня от неприятностей.

— Збигнев Новак, господин профессор.

— Захочешь пройти стажировку у меня, напиши. Обещаю, спать будет некогда.

— С огромным удовольствием, господин профессор.

* * *

Хорошо же, когда никто не мешает, правда? Мне всегда нравилось, если не тикает будильник, не ходят рядом с кроватью в сапогах и не обсуждают новости голосами птицы под названием одноусый звонарь. Сам я его не слышал ни разу, но читал, что вопль радости у него сто двадцать пять децибел. Короче, поспал я вволю, по-богатырски. Экзамен на начальника пожарного отряда сдал.

Кузьма как под дверью ждал: не успел я зевнуть вволю, как тут же вошел, доложил:

— Извольте умываться, барин. Вода готова, тепленькой принес, чтобы бриться, значится, сподручнее.

— Говори, чего надо, — буркнул я.

Предварительные ласки после излишней услужливости Кузьмы можно и пропустить — сто сорок шесть процентов, что просить что-то будет, ну или набедокурил где. А так — сразу спросил, тут же и узнал. А что надо в пределах должностных обязанностей, он и так сделает.

— А вы вот вчерась убогих разрезали. Говорят, кровищи было… как на скотобойне… Вот, значится.

— Продолжай.

— Так я и говорю, мол, барин мой аккуратно режет, не допустит такого…

— Денег не дам. Ни копейки.

— Да я и сам кому хошь дать могу, у меня есть! — гордо поднял нос к потолку Кузьма. — Барин, а давайте останемся на денек еще, — заискивающе попросил он, скорчив довольно мерзкую физиономию. Наверняка считал, что такое выражение лица у него самое умильное. — Вам же всё равно, а тут вон места какие кругом… Дома старинные, мосты опять же…

— Нашел кого? До сих пор красоты тебя мало интересовали.

— Так это… Есть тут вдова одна. Я вчера ходил на рынок — посмотреть, то да сё. Ну и познакомились… Она из Бердичева…

— Еврейка?

— Да нет, барин, хохлушка! Нешто я не спросил?

А что, можно и задержаться. Меня отсюда никто не гонит, адрес мой кому надо известен. По нынешним временам пара-тройка дней — и не срок вовсе, так, мелочи жизни. Компания приятная. Для очистки совести могу и лекцию прочитать, студентов здесь как собак нерезаных. Опять же, Микулич. Мы вчера, как говорится, спина к спине целый день простояли, но особо бесед не вели, не до того было. А ведь с ним общаться… Король хирургов, на все времена. Он даже если ничего нового не подскажет, но проследить хотя бы за ходом его мысли… Да и просто расслабиться хочется. Потому что за последнее время… Мешки не таскал, но эмоционально… Лучше бы мешки, если честно.

— Вы ж тоже живой человек, поймите, — заблажил Кузьма, не совсем правильно восприняв мои раздумья. — У вас, вон, и барышня из больницы, и даже вот…

Тут он замолчал, поняв, что наговорил лишнего. Будто тумблером кто щелкнул и сразу динамики обесточил.

— Ты что себе позволяешь? — зашипел я, вскочив с кровати. — Тебя тут часом по голове никто не бил? Понимаешь, что хоть слово где ляпнешь, тут всем конец — и тебе, и мне? Могилы даже не будет!

Кузьма побледнел, постарел как-то вдруг, сквозь трясущиеся губы выдавил:

— Простите, барин! Понимаю всё, что не ваша воля была! Для этих высокородных мы и вовсе как тараканы какие… За ради Христа! — Он бухнулся на колени, перекрестился и торжественно добавил: — Клянусь!

Глава 25

Состояние Пётрека было стабильно хреновым. Дышал самостоятельно. Хотя кто ему тут обеспечит искусственную вентиляцию легких? Правильно, нет таких качать мешок Амбу 24 часа без остановки. Температура почти пристойная, тридцать семь и восемь. После такого вмешательства я бы и более высокие цифры без удивления воспринял. Давление сто на пятьдесят. Тоже не диво — система кровообращения такую перестройку пережила. Объем изменился, вот сердце и колотит, привыкая. Имеются экстрасистолы, штуки три-четыре в минуту. Ладно, даст бог, калием покормят вместе с магнием, должно устаканиться. Это я с Микуличем проговорил.

Мой участок операции вроде неплох был: швы как на выставке, дренажик с серозным отделяемым, не очень обильным. Газы отходят. Да и легкое дышит. С хрипом и свистом, но работает.

Но вялый пацан, никакой. Глазами хлопает, а разговаривать не хочет. Тонус мышечный так себе. Квёлый, короче. Не нравятся мне такие, если честно. Имею стойкое предубеждение. Хоть и функционирует всё, но как-то ненадежно. Остается только надеяться на силы природы.

Зато Микулич радовался как ребенок, притащил в палату фотографа, потом — репортера из местной газетки. Сорок пять лет мужику, а не разучился получать удовольствие от работы, ну и хвастать, чего уж там… Завидую ему. Вот такому бы научиться, чтобы не выгореть. Потому что у меня стаж суммарный — обзавидуется любой и каждый. А кто в курсе, в чем прелесть, посочувствует.

— Очень правильное решение, — отреагировал он на мое сообщение, что я задержусь на пару дней. — Послезавтра приезжает Иоганнес Брамс. Он очень редко дает концерты, но так как я его друг, то лучшие места нам обеспечены. Ну и ужин с ним, это само собой.

То, что Микулич среди прочего еще и пианист-любитель с профессиональным стажем, я слышал. Но что с Брамсом дружит — удивил. Правда, я про него помню только венгерские танцы и

Ерунда, что я, на концерты непонятно кого не ходил? Главное — не уснуть и хлопать вместе со всеми. А потом кивать с умным видом и поддакивать.

И мы пошли на любимое всеми хирургами мероприятие — вскрытие трупа второго близнеца. А что, режешь не ты, за последствия переживать не надо, стой и смотри. Ради меня, кстати, откладывали, проявили уважение. Случай уникальный, грех не поприсутствовать.

Без своей второй половины Янош казался еще меньше размерами. Вчера на него особого внимания не обращали, а потому отсекали всё, что должно было пригодиться брату. Из-за этого у него отсутствовала печень и часть левого легкого. Ну и остальное, по мелочи. В принципе, кроме полной транспозиции внутренних органов, когда то, что должно быть справа, находится слева, и наоборот, интересного для науки не было. Почти все органы недоразвиты, начиная с головного мозга и заканчивая единственной почкой. Естественно, в морге тоже всё опишут и сфотографируют. А я дождался конца процедуры почти в нетерпении. Не очень и хотелось здесь присутствовать.

* * *

Лекцию я всё же прочитал. Ленивую, почти без подготовки, о чем честно и предупредил. Потому что так не делается. Взялся — будь добр, сделай как надо. А если фигачить ради того, чтобы отбыть номер, то скажи, что заболел, и не позорься. Это одной известной певице в старинном анекдоте хорошо было. Когда отключилась аппаратура на концерте в Закавказье, она попросила прощения, что придется на этом закончить. После чего вскочил зритель и закричал: «Ничего, что песня нет, ты, главное, ходи туда, сюда, душа радуй». А мне что фланировать? Внешность не модельная, да и ждут от меня другого.

Пришлось сразу перейти в формат ответов на вопросы. Концерт по заявкам телезрителей. Пошли ожидаемые вопросы про стрептоцид, сифилис и операцию на открытом сердце. Про такое я могу даже без участия коры головного мозга, на одних инстинктах. Но спрашивали дотошно, требовали деталей. Я даже воспользовался доской и мелом накарябал схему операции Жигану. Кстати, впервые прозвучал и вопрос о дальнейшей судьбе пациента — отговорился, что здоров и работает в сфере охраны.

Но это так, мелочи. Но под конец я расслабился и кивнул хлопчику на третьем ряду, который тщательно тянул руку с самого начала. Что-то в нем было настораживающее, и потому я раз за разом пропускал его. Но вот пожалел и кивнул, мол, давай. Он сразу вскочил, будто пружина у него под задницей была, слегка красноватый от волнения, и зарядил:

— Как вы, выдающийся хирург, можете работать в стране, стонущей под гнетом самодержавия? Обслуживать преступников, которые порабощают целые народы?! Вы не слышали о последнем погроме евреев в Кутаиси?

Короче, понеслось дерьмо по трубам. Я дождался конца гневного спича и отметил, что всенародной поддержкой тезис не пользовался. Так, с четверть аудитории примерно захлопали смелому коллеге, да и то без особого энтузиазма. А как же, помню: кто в двадцать лет не был коммунистом, у того нет сердца, кто остался им в тридцать, у того нет головы.

— Спасибо за вопрос, коллега, — повысил я его в звании. — Ответ на него довольно прост, и вам он должен быть знаком.

Когда-то я выучил наизусть текст клятвы Гиппократа. Исключительно с целью затыкать рот попрекающим докторов родственникам пациентов. Хорошие там слова, особенно про учителя и про бесплатное лечение.

Смелый студент чуть удивленно смотрел на меня, и я продолжил:

— Извините за качество перевода, мне придется излагать по-немецки греческий текст. Надеюсь, вы поймете. — И я прикрыл глаза, вспоминая: — «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и своё искусство». Конец цитаты. Где в клятве Гиппократа говорится, что врач должен обращать внимание на власти? Или на поступки своих пациентов? Если вы думаете так, то, может, вы не туда пришли? Рассказывают, что ваш учитель, господин Микулич-Радецкий, на вопрос о национальности ответил «хирург». Врачу должно быть все равно, кто ваш пациент, ваша задача — вылечить его.

Пафосно, конечно, с большим превышением предельно допустимой концентрации, но сейчас люди не столь циничны, как в двадцать первом веке. Срабатывает в большинстве случаев. С рассказом про национальность я и вовсе вступил на скользкое поле легенд и преданий. Мало ли, вдруг это выдумка кого-то из учеников? Но Иоханн, сидящий на первом ряду, прямо передо мной, только улыбнулся и показал большой палец. А потом встал, повернулся к аудитории и сказал:

— А кто считает иначе, как только что заметил мой друг и коллега, то вам лучше на экзамен ко мне не приходить.

* * *

Концерт Брамса, кстати, оказался просто замечательным. Завел он публику с первых нот, без раскачки. Играл мощно, с напором, несмотря на почтенный возраст. Короче, не пожалел я ни секунды. И даже с удовольствием буду вспоминать этот факт. Ну да, вот это тщеславное «Когда мы с Микуличем слушали Брамса», будто ты сам имеешь к этому какое-то отношение.

Последующий ужин запомнился не очень. Композитор, похоже, любовь к окружающим потратил окончательно уже давно. Хотя и рассказал пару анекдотов на эту тему. Мне понравился тот, где устроители приема в честь Брамса предложили вычеркнуть из списка приглашенных тех, кого не хочется видеть, и он убрал одну позицию — себя.

Но всё хорошее кончается, в том числе и отпуск. Волевым решением я прервал курортный роман Кузьмы Невструева с уроженкой города Бердичев. Нечего тут постельные марафоны устраивать, не мальчик, здоровье беречь надо. А то от избытка страстей мой слуга сбледнул с лица и уже пошатываться начал. Вдов и дома хватает, ради таких утех не обязательно ехать за две тысячи верст.

Вокзал в Бреслау запомнился случаем вопиющего разгула уголовного элемента. Мы с помощью приставленного ко мне ассистента Збигнева Новака выгружали поклажу, Кузьма пошел искать носильщика, и тут к нам подбежал чумазый малец, схватил стоящий сверху саквояж, который я только что пристроил в качестве верхушки пирамиды, и побежал свой спринт дальше. Я, признаться, опешил. Там же все мои документы! Сейчас через границу не пустят! Буду ночевать под нашим посольством в Берлине, пока новый паспорт не

И только Кузьма отреагировал как следует. Завопив «Алярм!», он бросился в погоню. Бежать по привокзальной площади, бухая сапогами и распугивая слабонервных граждан, ему пришлось недолго. Бдительный страж порядка выловил воришку и потащил его к нам, временами приподнимая над земной твердью за ухо. Паренек молчал, несмотря на переносимые страдания, и саквояж продолжал держать обеими руками.

— Вот, пожалуйста, — сказал полицейский, подтащив свою добычу к нам. — Для подачи заявления…

— Не надо, — прервал я его. — У меня совершенно нет времени, до отправления моего поезда осталось совсем немного. Тем более ничего не пропало. Вот вам за беспокойство.

Я достал из кармана портмоне и выудил монетку достоинством пять марок. Серебряный кругляш с бравым профилем кайзера Вильгельма номер два перекочевал из рук в руки. Ну вот, все довольны: и я, и страж порядка, и даже неудавшийся вор, испарившийся в тот момент, когда его отпустили. Так что в сторону Варшавы я поехал спокойно. Все приключения, похоже, остались в Германии. Не считать же выдающимся событием визит пограничников, которые старались пассажиров первого класса беспокоить по минимуму.

В столице царства Польского мне предстояло куковать почти сутки. Восемнадцать с половиной часов, если быть точным. Мы погрузились на извозчика, чуть скривившего физиономию при звуках русской речи, и отправились в отель «Европейский», как и в прошлый раз. От вокзала улица Краковское Предместье недалеко, гостиница шикарная. Что еще надо усталому путнику, чтобы скоротать время в ожидании продолжения путешествия?

В номере я сел на кровать, привычно пахнущую персидским порошком, посмотрел вокруг. Красота и роскошь. Всё как я люблю.

— Кузьма, набирай в ванну горячей воды, я на почту.

Можно было и через портье отправить телеграммы, но я решил наступить на горло собственной гордости и пересечь улицу самостоятельно. Потому что телеграф располагался как раз напротив отеля. Три штуки с одинаковым текстом — Моровскому, Романовскому и великому князю. Так, мол, и так, не потерялся, а очень даже нашелся.

Теперь можно заняться водными процедурами, а потом и пообедать. Но нет же! Похоже, вокруг меня плетет заговор мировое правительство и все масонские ложи вместе взятые. Я не успел понежиться в горячей воде и полчаса, как кто-то решил прервать сеанс блаженства и неги. Сначала начали ломиться в дверь номера, после чего Кузьма подошел к двери ванной и произнес извиняющимся тоном:

— Телеграмма, барин.

Даже загадывать не буду, от кого. Есть только один беспокойный парень, способный на такое.

— Сейчас, выхожу.

Испортили весь кайф, сволочи. Вылез, вытерся, надел халат и вышел. Что нам пишут? «Срочно приезжайте Вольфсгартен». Вот так, встал, побежал, левой, левой, не отставать! Гады!

— Кузьма, давай к портье. Сдать билеты до Москвы. Купить до Берлина на ближайший, даже если он через час отправляется. Взять расписание поездов от Берлина до Франкфурта. Ты еще здесь? Быстрее, а то нас точно расстреляют!

* * *

Всё сложилось прекрасно. С точки зрения экспресс-броска до Вольфсгартена. Поезд до Берлина через два часа, из Берлина до Франкфурта — через полтора после прибытия. Надеюсь, нигде задержек не случится. Там, правда, с одного вокзала на другой переезжать, но рядом всё, времени хватит.

Сказать, что я переживал и беспокоился, — ничего не сказать. Мысли одна другой хуже так и лезли в голову. Благо медицинское образование давало обширное поле для фантазий. Естественно, возглавляли рейтинг самые плохие предчувствия. Ведь если что случилось, лейб-акушер Петерман с радостью переведет все стрелки на меня. А что, кто инициировал осмотр в зеркалах? Разрешил великой княгине пешие прогулки и вообще велел побольше двигаться и пребывать на свежем воздухе? В точности как в Священном Писании. И сказала Есфирь: враг и неприятель — этот злобный Аман! И Аман затрепетал пред царём и царицею. Вот и я тоже.

С другого плеча нашептывал всегдашний адвокат: всё обойдется, быть не может плохого, это неврастеник Сергей Александрович накрутил себя, он вообще любой чих за катастрофу принимает, нечего идти на поводу у тревожных и токсичных родственников.

И так всю дорогу. Накрутился — помедитировал, успокоился. Попытался заснуть. Когда не получилось, взял книгу. Буквы никак не желали складываться в слова, через полчаса натужного взирания на открытый разворот я понял, что даже не знаю, на каком языке текст. Коньяк тоже не помог. Голова, и так дурная, стала как ватой набитая.

Пытка неизвестностью тянулась до выгрузки на перрон Силезского вокзала. Там случился перерыв на носильщика, извозчика до Лертского вокзала, приобретение билетов и телеграмму о времени прибытия. Уж экипаж могут прислать, если я им так срочно нужен.

И снова всю дорогу качели, от «шеф, всё пропало» до «фигня, ничего страшного, прорвемся». Кузьма, когда пришел собирать вещи перед Франкфуртом, слова не сказал, глядя на меня, только пыхтел.

Не успели выгрузиться, как к нам подбежал смутно знакомый по прошлому визиту кучер. Как его зовут, не помнил, да и не важно. Главное, что он, поздоровавшись, схватил чемоданы и рысью помчался к экипажу. И я вслед за ним. Скоро всё узнаю. Пятнадцать километров бодрые лошадки быстро преодолеют, и проклятая неопределенность кончится.

Впрочем, новости я узнал гораздо раньше. Сюрприз! Навстречу спешит знакомая долговязая фигура. Первый и, надеюсь, последний раз меня встречает на вокзале член августейшей фамилии. Великий князь решил лично, так сказать, сопроводить.

— Что там, Сергей Александрович? — спросил я, только увидев, кто пожаловал. Этикетом пренебрег, но не до того.

Впрочем, и великому князю не до расшаркиваний было. Он схватил меня за руку и начал рассказывать, быстро и сбивчиво:

— Всё хорошо было, Лизонька гуляла, аппетит замечательный, рвота ее совсем не беспокоила. Даже выразила желание прокатиться в коляске. Крепкий сон, я нарадоваться не мог… А позавчера вдруг боли внизу живота, приступами… не прекращаются до сих пор. Спаси, Господи, и сохрани! — Он перекрестился, и я вслед за ним тоже.

Ну, теперь все понятно. Угроза выкидыша, вот какие дела. Хреновые, надо сказать. Если считать с момента зачатия, у нас срок примерно двенадцать-четырнадцать недель. В первом триместре лучше никаких медикаментов не вводить, ибо чревато. Но мы одной ногой во втором, уже почти не страшно. И что можно предложить? Спазмолитики? В природе отсутствуют. Никакого дротаверина на горизонте не видать. Гестины? Не смешите мои тапки, и слова такого еще нет. Впору вместе с безутешным супругом заказывать молебны и бить земные поклоны. Нет, у Лизы может быть и другое. Что там, навскидку? Надо исключить спастический колит, острый аппендицит, всякие пиелонефриты, памятные мне по Вюрцбургу почечные колики и цистит до кучи. Ничего, ехать недолго, разберемся на месте.

— Что говорит доктор Петерман?

— Молчит, негодяй.

Нет, я только учусь.

И так всю дорогу, все пятнадцать километров. Я уже и не знал, что хуже: неизвестность, которая меня поедала от Варшавы до Франкфурта, или вот такая осведомленность?

В Вольфсгартене я только наскоро помылся с дороги, надел свежую одежду, сверху накинул белый халат, подхватил свой саквояжик и помчался знакомым маршрутом в покои великой княгини.

Все в сборе: августейшие супруги, лейб-акушер и всякие горничные создают массовку. Меня только не хватало.

— Ваше императорское высочество, — поклонился я на пороге и быстро прошел к постели беременной, не обращая внимания на остальных. — Что беспокоит?

Черт, бледная-то какая. Вены видны на шее, под глазами — синяки.

— Боли внизу живота, схватками, не очень продолжительные, — ответила Лиза, явно следуя говоренными десятки раз формулировкам.

Я заметил, как дернулся Сергей Александрович. А вот нечего собирать толпу для такого интимного мероприятия.

— Ваше императорское высочество, — тихо сказал я ему. — Наверняка вам лучше подождать у себя. Как только мы закончим осмотр, я тут же сообщу вам результаты. Вы волнуетесь, тревога может передаться и Елизавете Федотовне.

Боже, какую только дичь не придумаешь, чтобы очистить место работы от посторонних. Я бы и хренова колбасника Петермана выгнал, но он мне нужен как свидетель и соучастник. А что, в эту игру можно и вдвоем играть. Его слово против моего. А узкий специалист из нас двоих точно не я. Цинично звучит, но мне не только Лизу жаль. Но и себя тоже. Если в первом триместре появляются симптомы угрожающего выкидыша у молодой и здоровой женщины, это с высокой степенью вероятности связано с генетическим сбросом дефектного эмбриона. Вот поэтому в двадцать первом веке ни европейцы, ни американцы с угрозой выкидыша на сроках до двенадцати недель вообще не заморачивались. Но у нас тут совсем другой случай. И время другое.

— Выделения были? — спросил я Лизу, когда все лишние удалились и у ее постели остались только я на пару с Петерманом, плюс безымянная горничная на подхвате.

— Немного, вчера и сегодня. Так, белье только испачкалось.

Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на размер пятна, но кто ж его оставил? Всё потащили в стирку в ту же секунду.

— Ваш выход, коллега. — Я чуть не подтолкнул Петермана.

Тот тщательно обработал руки, приступил к осмотру. Пыхтел минут десять, производя все необходимые манипуляции, потом распрямился, повернулся ко мне.

— Матка в тонусе, величина соответствует сроку беременности. Имеются кровянистые выделения, скудные. Артериальное давление сто сорок на девяносто. Пульс сто десять в минуту. Боюсь…

— А ты не бойся, а работай! — рявкнул я, не вытерпев. — В сторону!

Внутривенное введение раствора сернокислого магния оставляет пациенту несколько незабываемых мгновений. Волна нестерпимого жара разливается по всему телу, так что приходится скорость регулировать и делать остановки. Зато скелетная мускулатура расслабляется и наступает легкий седативный эффект. И на плод негативного воздействия нет.

К сожалению, матка хоть и состоит большей частью из мышц, но гладких. Минут через десять боли возобновились. Петерман смотрел на меня сычом, Лиза — с надеждой. Блин, отвар пустырника и свечи с красавкой — дело хорошее, только сейчас нужен спазмолитик помощнее. И делать это надо быстро. Эх, как же не хотелось! И сейчас не хочется. А придется.

— Я собираюсь ввести ее императорскому высочеству в мышцу морфий в дозе один миллилитр однопроцентного водного раствора, — сказал я для протокола, который точно подаст немецкий специалист. — Сейчас восемнадцать часов двадцать одна минута семнадцатого ноября одна тысяча восемьсот девяносто пятого года.

Столичный доктор 4. Том IV

Глава 1

— Осади! Куды прешь?!

— Сдайте назад, ироды!

— Ох, мамочки, мне больно, больно, помираю!

Я стоял совсем рядом с толпой, настолько плотной, что было невозможно даже пошевелиться. Ходынка! Страшное поле на окраине Москвы. И я посередине этого поля.

Воздух был спёртым, и дышать становилось всё труднее. Я чувствовал, как люди вокруг меня начинают паниковать, и их страх передавался всем, словно вирус гриппа в забитом вагоне метро. Вдруг услышал крик: «Бегите!» Это был сигнал к началу давки. Толпа двинулась вперёд, меня подхватила волна тел. Я пытался удержаться на ногах, но «море москвичей» продолжало нести меня с собой. Только бы не упасть! Сразу затопчут.

Как я оказался в толпе? Очень просто — приехал в свите Великого князя Сергея Александровича на коронацию. И на всякий случай решил проверить поле на Ходынке, ругательную записку по которому подавал обер-полицмейстеру Власовскому полгода назад. Подал и забыл. Закрутился с поездкой на Кавказ, потом с немецкими делами. А затем и Лиза со своими «схватками» преподнесла сюрприз. Чуть не случился выкидыш — пришлось срочно организовать сохранение. В медицине и термина такого еще нет, но деваться некуда — прописал постельный режим, уколы магния, диету с большим содержанием молочных продуктов. Насчет двух последних предписаний в современной медицине имелись сомнения. Да и постельный режим тоже, говорят, помогает так себе. Но и ничего не делать, просто наблюдать мучения княгини, я не мог.

Плод удалось спасти, акушер Петерман мигом получил отставку. Ибо делал примерно ничего — только глазами хлопал. Ну вот не умеют в девятнадцатом веке работать медики с угрозой выкидыша.

Решение Сергея Александровича сразу аукнулось вот какой заботой — меня настойчиво попросили ближайшие месяцы побыть при Лизе. Неотлучно. Я попытался рыпнуться — у меня же рентгеновские кабинеты, Русский медик, скорая, клиники Романовского — доктор запланировал открыть еще три. В Киеве, Москве и Варшаве.

Но нет, великий князь включил режим кнута и пряника. В качестве первого мне напомнили о монополии на лечение сифилиса. Которая заканчивается в девяносто шестом. Обещал договориться с министром МВД Горемыкиным о продлении еще на год.

К пряникам относился чек на двадцать тысяч рублей. Который я тут же переслал Романовскому. Пора было выходить в Европу. Тайну серы долго не удержишь — нужно было снять сливки и в Старом Свете. Так что быстро, обучить персонал за неделю, секретное лекарство доставлять фельдъегерем, снять помещение — и полетели.

В итоге провел с княжеской четой все шесть месяцев, вплоть до родов. Да, чуть раньше срока, но не критично. Они прошли быстро, даже сказать стремительно. К счастью, самодурства Великого князя не хватило на то, чтобы и повитуху не пускать. Уж я бы сам напринимал роды… Два часа схваток, потуги, и вот я первый беру своего сына на руки. Неплохая награда

Назвать наследника решили в честь Александра III, и тут все было понятно — Великий князь намекал двору на то, что опалу с московским генерал-губернаторством пора заканчивать. И кто-то в Царском селе — не будем тыкать пальцем кто — понял все правильно. Сергей Александрович получил от Николая телеграмму с поздравлениями, пожеланиями максимально быстро вернуться к исполнению обязанностей в Москве. Тем более, что уже через месяц, четырнадцатого мая должна состояться коронация Николая и без княжеской четы было не обойтись.

* * *

— Ой, батюшки! Смерть пришла!

— Катя, Катя, где ты?! Православные, спасите мою доченьку…

Я увидел, как рядом уже почти затаптывают девочку лет десяти, бледную, в синем платочке. Вот-вот упадет под ноги. Начал активно работать локтями, протолкнулся вперед.

— Дорогу, дайте дорогу!

Мой громкий крик подействовал, удалось добраться до девочки, присесть и схватить ее за косу. Резким рывком выдернул вверх, прижал к себе. Дышит! Глаза закрыты, лицо бледное, на щеке краснота — кто-то уже приложился.

Вот она, цена ребенка великокняжеской четы! Будь Сергей Александрович в Москве — я бы через него мозг выел Власовскому про Ходынку. Костьми бы лег, но не допустил. А я сдуру поверил на слово городскому голове Рукавишникову, который при встрече накануне заверил меня, что поручения даны, все ямы засыпаны, поле ровное как стол.

— Передайте мамаше, что жива ее дочка, — я повернулся к крепкому деду, что стоял справа от меня, кивнул в ту сторону, куда «унесло» толпой мамку. «Эстафета» запустилась, а я увидел, что девочка открыла глаза.

— Зовут тебя как?

Молчание.

— Ты меня слышишь?

Кивок.

— Катя.

Отлично, уже прогресс.

— Эй! Не закрывай глаза, — надо было тормошить девочку. — А ты знаешь, что означает твое имя?

— Не-ет…

Толпа опять сдвинулась, нас понесло в сторону ларьков, где раздавали подарки в честь коронации. Ну все, пипец котенку.

— Так что значит, мое имя? — Катя заморгала, вцепилась мне в пиджак.

— С греческого языка, означает «чистая».

Тут я сообразил, что Агнесс тоже с греческого «непорочная». Вот какое странное совпадение.

С фройляйн Гамачек у нас начался натуральный «роман в переписке». Нынче очень модный в Европах. Письмами обменивались почти каждую неделю, иногда чаще. Я честно изложил ситуацию с князьями — разумеется, без ненужных подробностей про то, чьего сына я собираюсь принять из лона Лизы. Агнесс в ответ меня ободряла, поддерживала. И даже — я так понял, ради того, чтобы сделать мне приятное — занялась открытием первого в Германии рентгеновского кабинета. Вернее, способствовать этому — там папа финансировал и организовывал. Благо на свидании я ей разболтал всю технологию. Чем кстати, и вошла в историю — кабинет был открыт в больнице святой Терезы раньше, чем катодная трубка добралась до Моровского в Москву. Увы, приоритет остался за немцами. Зато в России — у «Русского медика». Вацлав примчался в Вольфсгартен по моему зову, и столь же быстро поехал назад, удивлять всех новыми возможностями.

Выдержать полугодовую разлуку было трудно. Приглашать Агнесс к князьям я не решился — дамы и не беременные способны выдать что-то весьма неожиданное, а женские склоки мне были совсем не нужны. Самому же отлучиться в сторону Вюрцбурга мне банально не разрешили. Все мои вылазки на свободу ограничивались окрестностями, даже в Франкфурт ни разу не съездил. Вот такая судьба придворного врача.

— Держись крепче! — я обнял Катерину, приготовился к встрече с ларьком, с которого должны были раздавать царские подарки. Там стоял крик и ад кромешный.

Но нет, судьба была к нам благосклонна. Толпа качнулась в другую сторону, нас понесло к Петербургскому шоссе. Только не ко рву! Пожалуйста, только не туда…

К моему удивлению, никаких рвов по дороге не случилось. Закопали? Все, что нам было нужно, это просто не упасть и держаться на ногах. Катя быстро потеряла силы, мне пришлось буквально тащить ее.

— Ты сама откуда будешь? — поинтересовался я.

— Тамбовские мы.

— Так далеко пришли?

— Царь-батюшка на царствие венчается! — серьезно ответила Катерина. — Тата сказал, что таковое раз в жизни бывает.

— Я тоже тамбовский. Из Знаменки.

— Как же… слыхала. У вас там лесопильня барская.

— Я и есть тот самый барин.

Который полностью забыл про свое поместье — даже не удосужился поменять вороватых старосту и управляющего. Последние полгода эти жуки и вовсе перестали присылать деньги. Пропал барин в Европах — и отлично. Нам самим нужнее.

— Не бросай меня барин, — заплакала девочка. — Я тебе отслужу!

— Не брошу. Только сама держись тоже…

Толпа опять встала на месте, рядом начал оседать тот самый старик-«эстафетчик», которого я посчитал крепким. Беда!

— Держись, отче! — одной рукой я попытался приподнять соседа, не давая ему упасть под ноги. Тогда все, конец.

* * *

Чем дальше нас несло, тем свободнее становилось. Толпа редела, скоро я увидел, как навстречу мне двигается громадная фигура Жигана. Хитрованец шел словно ледокол, взламывая скопище людей, раздвигая тела руками.

— Евгений Александрович, слава богу! — наконец, Жиган добрался до нас и я увидел, что шикарный костюм-тройка порван аж в трех местах. Жилетка тоже была излохмачена так, как будто ее пропустили через садовый измельчитель.

— Хватай! — я подвинул хитрованцу Катерину, тот легко забросил ее на плечо, развернулся, начал раздвигать народ в обратную сторону. Все, что мне оставалось — это встать в кильватер здоровяка и не отставать.

Наконец, мы выбрались на Петербургское шоссе, на обочине которых уже лежали пострадавшие. Вокруг них клубились родственники, стоял такой вой и крик, что уши закладывало. Тут было совсем свободно, толпа почти рассеялась.

Найдя свободный пятачок, Жиган сгрузил на него Катерину, повернулся ко мне:

— Евгений Александрович, как же вы умудрились-то?!

— По глупости. Большой, огромной глупости, — признался я, падая на колени рядом с девочкой.

Отдышаться, проверить ребра. Вроде нигде ничего не болит, не хрустит…

— Беги к тем домам, — я махнул рукой в сторону каменных строений справа от шоссе. — ищи телефон. Вызывай скорые со всех подстанций.

— А как же вы?

— Тут уже безопасно, беги!

Жиган умчался, я же похлопал Катерину по щекам, ощупал тело. Вроде переломов нет, руки, ноги целы, вон розовеет опять.

Появились солдаты из оцепления, началась суета вокруг тел. Какое счастье, что

Я поднялся на ноги, попытался сосчитать количество тел на обочине. Не так уж и много. Где-то с десяток. Сколько из них насмерть затоптали, сколько живых, на первый взгляд понять было трудно. Обошел ближайших, потрогал пульс на шее. Двое мертвы, еще троих, судя по всему, можно было спасти. Еще четверо — с переломами ребер, конечностей. Основная масса пострадавших — там, в толпе. И достать их оттуда можно будет только когда всё закончится. Но скорбный счет начат.

— Дядя, дядя! — меня за руку взяла подошедшая Катерина. Смотри-ка, как быстро ожила! Покачивается, но стоит на ногах.

— Цела?

— Все тело болит…Будто палкой били. А звать вас как?

Ответить я не успел. Крики потихоньку стихли, послышался вой сирены первой скорой. А потом сразу двух. Солдатики начали раздвигать народ в стороны, давая проехать повозкам. На ближайшей сидел бледный Моровский, к которому я и бросился.

— Вацлав Адамович, тут ад кромешный! Нужно срочно обеспечить доставку пострадавших в больницы, сортировку, оказание первичной помощи…

Доктор соскочил с повозки, начал махать руками экипажам, расставляя их в свободных местах:

— Уже занимаемся, Евгений Александрович. Вы сами-то как?

— Жив. Жиган спас.

— Бригад может не хватить, — посмотрел я на прибывающие скорые.

— Точно не хватит, — покивал Моравский. — Надо реквизировать телеги и экипажи.

Очень кстати вернулся Жиган, причем в сопровождении Власовского. Тот шел на негнущихся ногах, вытирая платком лоб. Жарко, даже дышать трудно. Пот струйками стекает по спине, капля, которую я не успел промокнуть, попала в глаз, резко защипав.

— Доктор Баталов? — Власовский меня узнал, остановился. Полицмейстер был еще бледнее Моровского, борода вздыбилась.

Блин, ну почему пунктов раздачи подарков не сделали больше? На каждом въезде в город? Не продлили все мероприятие на несколько дней? Одни загадки. Люди, словно бараны перли на эти ублюдочные палатки за дурацкими кружками и копеечными пряниками. Я обернулся. Бригады уже занялись оказанием помощи, но их было слишком мало!

Так и хотелось крикнуть: люди, на что вы размениваете свою жизнь? Что выжившие потом расскажут? Затоптал кого-то ради грошовой халявы?

Густая противная слюна скопилась во рту, я наклонился выплюнуть ее, она мне прямо дышать мешала, и тут меня вырвало — противной, кислой жижей, которая никак не хотела кончаться.

Власовский, не дождавшись ответа, кинулся дальше, я же, некультурно вытерев рот рукавом, бросился вслед за полицмейстером:

— Александр Александрович!

Он остановился, повернулся ко мне.

— Слушаю вас, Евгений Александрович.

— Прошу прощения за конфуз… — я махнул рукой назад.

— Полноте, не берите в голову. Тут у самого ком в горле стоит… Такое…

— Нужен транспорт. Мы всех пострадавших не вывезем своими силами.

— Да, конечно, — кивнул Власовский, тяжело вздыхая. — Распоряжусь, чтобы к вам подгоняли.

Полицейских и солдат стало еще больше, появилась возможность нормально работать. Я засучил рукава, взял из первого экипажа запасную врачебную сумку, шины.

— Евгений Александрович, — ко мне пробился растрепанный Моровский. — Стоит ли самому? Вы вон на ногах еле держитесь!

— Сколько у вас врачей тут?

— Сейчас? Семеро, плюс фельдшеров с десяток. Я разбил бригады, мы сможем обрабатывать по двадцать пострадавших за раз.

— Меня тоже включайте.

Работа отвлекла. Толпа ревела где-то в стороне, а к нам продолжали подносить раненых. Самых везучих, если можно так сказать. Им больше внимания, потому что поток не такой мощный, после оказания помощи они отправятся в больницы в относительном комфорте, и там их встретят, как положено. Это потом, чуть погодя, когда поток превратится в лавину, они у скорой получат самый минимум, их бросят на подводы кучей, и потащат в больницу, где на воротах встанет к тому времени дворник, который никого не пустит — кончатся места даже на полу в коридоре.

Гул толпы не то чтобы стих, но стал какой-то… другой, что ли. Одиночные крики начали четче выделяться. Наложив очередную шину, я встал на ноги. На земле всё быстро затекает, если ты, конечно, не уроженец Средней Азии, с детства привыкший сидеть на корточках.

Ого, вот это я пропустил многое, оказывается. Толпа практически рассеялась. По полю ходили полицейские, солдаты, мужики какие-то, и собирали оставшихся на земле. Тащили к нам в основном, там у Моровского на сортировке натуральный ад уже был — очередь в десятки человек, лежащих рядами на земле. Но некоторых складывали на поле, вплотную друг к другу. И там собралось уже…да не один десяток, и не два. А ведь это только начало!

— Ваше высокоблагородие! Господин Баталов! — подбежал ко мне какой-то поручик. — Вас требует к себе Его Императорское высочество, великий князь Сергей Александрович!

— Ведите.

Я поднялся и пошел за военным. Хорошо, что генерал-губернатор здесь. Возможно, мы получим помощь с эвакуацией. О дополнительных медиках и не мечтаю. Хоть что-то.

Великий князь принимал рапорт от Власовского. Когда я подошел, Сан Саныч как раз сказал, что по предварительным оценкам число погибших около сотни, раненых в три раза больше. Ну, даже если на два умножить, не тысяча четыреста.

Обер-полицмейстер получил свою долю люлей, и пошел дальше работать. Неужели его и сейчас виноватым назначат? Ведь как раз полиция сделала всё, чтобы потери были меньше. Да где та справедливость?

— Где это вас так? — спросил Сергей Александрович, глядя на мой, мягко говоря, потрепанный вид.

— В толпу попал, еле выбрался…

Князь перекрестился:

— Слава Богу, живы! Ваша служба справляется? — спросил генерал-губернатор. — Надо быстрее, днем здесь запланировано выступление оркестра, государь собирается прибыть.

Нет, ну не идиоты?

— А потом скажут, что вы организовали пляски на гробах, — тихо сказал я, подойдя к Великому князю вплотную, почти на минимум, позволенный приличиями. — Хорошо бы оркестр перенести в другое место, а здесь молебен организовать. Ваши недоброжелатели только и ждут от вас промашки.

— Действительно… — задумался генерал-губернатор. — Дельная мысль, сейчас…

За время вынужденного пребывания рядом с Сергеем Александровичем я понял — скажи «недоброжелатели», и он начинает дуть на воду. Вот и сейчас — даже если не думал ни о чем таком, начнет лихорадочно отводить от себя угрозу. Оркестра здесь точно не будет.

— Фотограф с вами? — спросил я.

— Наверное, не смотрел, — пробормотал Великий князь. — А зачем?

— Пойдемте со мной, сделаем несколько кадров. Вы наклонились к раненому, несете носилки, не знаю, придумайте еще что-то.

Хотя какой там опыт? Легендарное бревно, которое носили вместе с Лениным человек триста, если не больше, появится не скоро. Но идея понравилась. Минут через десять дядя императора таскал носилки, склонялся к раненой женщине, и даже тащил что-то из ямы. Показушники.

Я до конца фотосессии ждать не стал, вернулся к своим. Вон, Винокуров кому-то реанимационное пособие оказывает. Хотя сортировка таких цинично отсеивает в сторону — время идет, кто-то из-за почти безнадежных попыток спасти умирающего может помощи и не дождаться.

Я подошел к ним, собираясь вставить фитиль за фактическое разгильдяйство, но остановился. Откачивали мальчишку, лет восьми, наверное. Он вроде и поддыхивать стал самостоятельно, порозовел немного.

— Задохнулся, думали, всё, а он дышать начал, — объяснил мне Урхо Пеккала, который кого-то относил на транспортировку, и сейчас вернулся. — Девочка его нашла, которую вы из толпы вытащили.

И кого тут ругать? Я развернулся и молча пошел на свое место, где уже ждал мужик с переломом голени. Это как минимум, остальное еще посмотрим. И надо обязательно послать кого-нибудь из фельдшеров для контроля. Мало ли, вдруг еще кто-нибудь передумает умирать?

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ! УБЕДИТЕСЬ, ЧТО 4-Й ТОМ ПОПАЛ В ВАШ РАЗДЕЛ БИБЛИОТЕК. PS ВАШИ ЛАЙКИ И КОММЕНТАРИИ МОТИВИРУЮТ АВТОРОВ НА НОВЫЕ СВЕРШЕНИЯ!

Глава 2

Объяснять прописные истины пришлось по второму кругу уже в Кремле вечером. Я только и успел, что смыть кровь и пот, пристроить Катерину, чьих родных мы так и не смогли сразу отыскать, на подстанцию к Моровскому, как за мной уже примчался посыльный от Великого князя. «Пора мой друг, пора, покоя сердце просит — Летят за днями дни, и каждый час уносит…»

В кремлевском дворце меня быстро провели в приемную Сергея Александровича, где толпилась куча придворных. Ибо внутри был царь. И все его дядья с прочей родней, что сейчас по сути рулили страной — начальник гвардии Владимир Александрович, мой кавказский «пациент» Георгий Александрович и Николай Николаевич Младший — внук Николая I Последний так и вовсе возглавит всю армию в начале Первой мировой войны.

Завидев меня, из-за стола подскочил «мой дуэлянт» — граф Шувалов. Широко улыбнулся, поставил стул для посетителей рядом. Ну и я на него даже не сел, а прямо «стек». Устал — не передать как.

— Тяжело было? — участливо спросил граф. — Предложить вам чаю? Или чего покрепче? Распоряжусь.

— Может быть, позже, — вздохнул я, потерев веки.

Перед глазами стояла трупы затоптанных детей — много кто из крестьян явились на Ходынку целыми семьями. Ох, беда, беда…

Я коротко рассказал Шувалову о сложившейся ситуации, поинтересовался, зачем меня вызвали.

— Думаю, для личного доклада. Тем более вы уже знакомы с Его величеством, — адъютант Великого князя поперекладывал бумаги на столе, потом наклонился ко мне ближе. — Его Величество очень недоволен бездействием московских властей, изволил выговаривать Сергею Александровичу! Судьба Власовского под большим вопросом…

То, что головы должны полететь — тут даже сомнений нет.

— Бал у французского посланника? — коротко поинтересовался я.

— Об этом пока ничего неизвестно, — пожал плечами граф.

Задача минимум — отговорить Николая танцевать на балу. Задача максимум — начать спасать репутацию царской династии. Возложение цветов, посещение пострадавших в больницах, траурные богослужения — что угодно, только не продолжение празднований.

Из дверей кабинета выглянул «пациент», узнал меня, поприветствовал кивком.

— Ваше Императорское высочество! — я встал, сделал полупоклон.

А ничего так Георгий Александрович, ожил — румяный, бледность практически исчезла. Как и худоба. Подействовали мои советы насчет диеты?

— Ждите! — коротко произнес Великий князь. — Сейчас и до вас ход дойдет.

Дверь закрылась, я опять плюхнулся на стул. Взял со стола адъютанта вечерние выпуски газет. Они ни словом не обмолвились о Ходынке — цензоры успели. Вся пресса расписывала коронацию — особенно отличился «Московский листок». Он вообще сделал «фоторепортаж» в форме набросков художниками-корреспондентами, присутствовавшими на мероприятии. Вначале шел главный торжественный момент — «Возложение короны на главу Государыни Императрицы Государем Императором» в Успенском соборе. Там и я присутствовал — пришлось оказывать помощь двум дамам, грохнувшимся в обморок от ужасной духоты. Которая еще усугублялась сотнями свечей, выжигавших кислород в небольшом храме. В основном вся помощь свелась к вынесению дам наружу и расшнуровка туго затянутых корсетов. Из-за этого само возложение короны я пропустил — ибо пробиться через толпу обратно было нереально.

Следующий «слайд» в газете был посвящен почему-то предыдущему событию — «Шествию Государя Императора и Государыни Императрицы в Успенский собор». Царская чета только идет в храм, спускаясь с крыльца Грановитой палаты.

Наконец, я дошел до иллюстраций выхода наружу — после коронации процессия проследовала в Архангельский и Благовещенский соборы. В газете это было запечатлено не рисунком, а фотографией, причем сделанной сверху. Как будто коптером. Я подивился искусству фотографа, перешел к следующей странице. Императорская чета посещает Большой театр. Судя по подписи, дают «Жизнь за царя», пару художник изображает в главной ложе, стоящими в окружении свиты. Картинка тянула на полноценное полотно — были выписаны все детали и даже партер с головами зрителей.

В Большой меня звали, и от Сергея Александровича даже пришло два билета. Правда, не в ложи, а в тот самый партер, который тоже попал в газету. Но я как представил по второму кругу в толпе аристократов, все эти бесконечные и пафосные разговоры о коронации, да еще смотреть напыщенную постановку «Жизнь за царя»… нет уж. Я свой номер уже отбыл в Успенском соборе. И на обеде волостных старшин в Петровском дворце.

Который кстати, тоже попал в газету. «Их Величества обходят столы обедающих».

Прибыв за несколько дней в Москву на коронацию, Николай II с супругой остановились в Петровском путевом дворце. Уже после всех торжеств, 18 мая, в том же Петровском были поставлены большие шатры, обеденные столы, между которыми бегали официанты. Такие же обеды для волостных старшин устраивал и отец Николая — Александр III.

Этот обед запомнился бесконечной одой от розовощёкого студентика. Что-то в стиле Державина:

…Дней священных ожидая

Чувств торжественных полны

Шли они с брегов Дуная

Шли они от северной Двины…

Заканчивался стих пафосными строчками, между букв которых так и сочилась патока:

…И как к таинству святому

Все готовились они

Бить челом Царю родному

В эти благостные дни…

Студентику хлопали, но так вяло — всех утомил длинным стихом, плюс не все влезли под императорский шатер и стояли под палящим солнцем.

— Вы слышали шутку про публикацию в «Одесском вестнике»? — Шувалов заметил, как я погрузился в газеты, наклонился

— Ха-ха-ха… Ворону! Представляете?

Я вежливо поулыбался, перелистнул газету.

— А в следующем номере появилась заметка — продолжал смеяться адъютант — В предыдущем номере нашей газеты, в отчете о священном короновании их императорских величеств, вкралась одна чрезвычайно досадная опечатка. Напечатано: «Митрополит возложил на голову его императорского величества ворону», читай: «корову».

Вообще московские Романовы непуганые — слишком многое позволяют своим любовникам. Великий князь и распустил! Смеяться над коронацией в пяти шагах от помазанника… В тот момент, когда решается судьба чиновничества первопрестольной…

Наконец, меня позвали в кабинет.

Там было накурено — топор вешай, вокруг круглого стола с царем и роднёй бесшумно кружили слуги во фраках и белых перчатках.

Сам Николай выглядел осунувшимся, усталым. Кто-то на его парадный мундир догадался повязать черный бант — и то хлеб.

— Так, теперь доктор у нас. Баталов, — после долгой паузы произнес Владимир Александрович, заглядывая в бумажку. Видно военного человека — как на параде скандирует, каждое слово из стали выплавлено. — Расскажите, какие действия были предприняты.

Ать-два. Я невольно вытянулся, будто в шеренгу встал.

— Ваше Императорское величество. Ваши Императорские высочества. Службой скорой помощи была организована сортировка пострадавших, оказание первой помощи, и доставка в больницы. Всего было обслужено четыреста тридцать семь человек. Из них помощь на месте оказана ста двенадцати, в стационары доставлено триста двадцать пять. Из них трое — после реанимации. Их сочли умершими, но врачам удалось вернуть пациентов к жизни. Погибших на месте предварительно сто девяносто четыре.

— Уже двести тридцать один. Вот ваш Власовский, — рявкнул Великий князь. — Не смог ничего сделать! Сколько медиков было на месте?

— Власовский не мой! — тут уже завелся я. Кланяюсь, как болванчик, а дело не делается. Сами просрали всё, ищут теперь крайних…

— Мы все понимаем, — попытался сгладить Сергей Александрович. — Продолжайте.

— На месте было восемнадцать врачей, тридцать два фельдшера, весь состав скорой. Ну и я, частным порядком. Кстати, если бы не помощь полиции и армии, несших службу на месте, жертв оказалось бы намного больше. В ров, засыпанный незадолго…

— Да, конечно, — отвернулся Владимир Александрович. — Вас послушать, так одни спасители там были…

— А что кровь, вливают раненым? — вдруг спросил молчавший до этого император. — Ведь это вы с Иваном Михайловичем Сеченовым… Я вас помню, у вас тоже вторая группа, как и у меня.

— Да, Ваше Императорское величество, вливают. К сожалению, сейчас запасы, имеющиеся в больницах, истощены. Я и сам собирался сразу после аудиенции сдать…

Ну, давай, величество, соображай! Я тебе уже прямым текстом почти намекаю, что надо сделать.

— И что, каждый может сдать? — поддержал меня Георгий.

— К сожалению, именно вам, Ваше Императорское высочество, по состоянию здоровья… Ну вы понимаете…

— А я сдам. Сколько надо. Поеду вместе со свитой, — встрепенулся Николай.

Ну всё, фотоотчеты теперь затопят все газеты, и не только в России. И вся великокняжеская компашка тоже попрется делиться кровушкой с мужиками и бабами.

Меня отпустили. И слава богу. Уже выходя, на пороге, я услышал как Николай Михайлович, дядя императора, сидевший ближе всех ко мне, грузноватый дядька в белой кавалергарсдкой форме, буквально повторил мои слова, которыми я стращал Сергея Александровича: «А потом назовут этот бал пляской на гробах! Не надо…». Наверное, продолжил какой-то спор, который до этого был. Дверь закрылась, не дав мне погреть уши.

Что мог, сделал. В принципе, не особо много у меня возможностей. Какой-нибудь Владимир Александрович рявкнет: «Бездельники!» — и давайте следующего, этот поломался. Ну их в болото, этих аристократов. Что я за них переживаю? Титул? Чихал я на него, по большому счету, ничего он мне не даст. Деньги и так заработаю. Уже заработал. Да и своим я у них никогда не стану — хоть еще трех наследников заделай. Я выругался про себя. С Сашкой-то еще придется разбираться — досталась ему от Лизы гемофилия или нет. Ведь Великая княгиня — родная сестра царицы. И внучка той самой бабушки Вики. К двум годам обычно становится окончательно ясно — когда начинают появляться отеки, долго не проходящие синяки, ну и незаживающие ранки на коже. Как встанет на ноги, упадет первый раз или второй, вот тогда и понятно будет. Сделать бы какой тест, прямо сейчас разобраться. Но даже не знаю, как подступиться. Ладно, дождемся, когда зубы полезут. Если кровотечения из десен не будут заканчиваться — пиши пропало. Хотя статистика говорит, что шанс один из двух.

Хватит хандрить. Вон, кучер мой уже довольно долго вздыхает, ожидая приказа, куда ехать.

— Давай на Девичье поле, в хирургию на Большой Царицинской, — скомандовал я.

С Бобровым я связь не терял. Переписку вели, и новости я ему сообщал. Не о беременности Великой княгини, а об икс-лучах и прочем добре. Александр Алексеевич даже планировал приехать, да как-то не задалось у него — здоровье подвело. Ехал я к нему без предварительного согласования, но где сейчас быть хирургу, когда сегодня с утра скорая завалила все доступные больницы по самое горлышко? Если что, дома навещу — не постесняюсь.

Вроде и ехать недолго, а успел задремать. Расслабился на княжеских харчах, отвык. Вместо акушера Петермана осуществлял набеги на герцогский винный погреб. Разбудила меня гудящая толпа возле университетской больницы. Крестьяне, мастеровые, заметил у входа даже несколько приличных экипажей.

— Куды без очереди прешь?! — какой-то взлохмаченный мужик в лаптях схватил под уздцы нашу лошадку, люди обступили экипаж.

— Я доктор! — пришлось выглядывать наружу, показывать врачебный чемоданчик с красным крестом.

— Ну и где вы, доктора, шляетесь?! — мужик не отпускал лошадку, заводил сам себя. Ему вторила толпа.

— А ну утихли! — рявкнул кучер. — Евгений Александрович на Ходынке спасал людей, а сейчас едет обратно в клинику. Побойтесь бога!

Подействовало. Нас пропустили, мы вошли в запруженный пострадавшими приемный покой. Там меня узнали, попытались взять в «оборот».

— Господа! — остудил я пыл фельдшеров и врачей. — Мне… Где Александр Алексеевич?!

— На операции, — отрапортовал дежурный врач. — Если не… Скоро должен освободиться. Подождете у него в кабинете? Я распоряжусь, чтобы чай принесли.

Ого! Мои акции здесь растут! Еще полгода назад никто бы мне такого не предложил. Нет, ждал бы не на лавке в приемном покое, но ради меня открывать кабинет шефа? Видать, ценные указания получили. Ждал коллега, знал, что мимо не пройду.

Я уселся поудобнее на диване, положил рядом с собой стопку свежих журналов. Начал просматривать, что пишут из заграниц. А как же, надо постоянно быть в курсе. Вот, кстати,

Статья исчеркана множеством пометок на полях — читали, значит. Бобров профи, небось и студентов заставит вызубрить все…

☆☆☆

Разбудил меня сам профессор. На столе стоял стакан с чаем, рядом прислонилась тарелочка с баранками. Ага, принесли, но будить не стали. Спасибо им.

Вот пока не увидел Александра Алексеевича, и не думал, что так соскучился. Пожал руку, обнял. Всё-таки один из моих крестных здесь, без его поддержки я бы, наверное, до сих пор в подвале прием вел. Склифосовский, Дьяконов — все знакомства через него. Да и с Романовским тоже он свел.

— Да, подкинули вы нам хлопот, — ответил он на вопрос, справляются ли с нагрузкой.

— Ну да, наше дело маленькое — хватай и вези, — улыбнулся я. — А работать настоящим врачам приходится.

— Да уж, одна головная боль от этой скорой, — ответил Бобров. — Сколько же вы там обслужили?

— Четыре с лишним сотни. Восемнадцать врачей и я, к ним примкнувший. Устал как собака. Рассказывайте, как вы тут с икс-лучами справляетесь?

Про пациентов с Ходынке спрашивать не стал — насмотрелся в приемной. Бери да шей. Плюс шины накладывай, кости складывай…

— Думаю, если завтра открыть подписку на золотой памятник Рентгену, нужную сумму соберем очень быстро. Небо и земля, Евгений Александрович! Вы даже не знаете, как я вам признателен! Это же надо — так вовремя оказаться рядом. Вильгельм Конрад во всех статьях отмечает ваш вклад.

И тут пострел везде поспел.

— Да какой там вклад? Посидел и спросил, а что это там светится такое интересное. Думаю, окажись на моем месте мальчик, который профессору поесть принес, и он бы заметил. Так что просто повезло. Вы знаете, я поручил Моровскому исследовать возможный вред от лучей?

— Да, он рассказывал. Но верится с трудом. Что может там такого быть вредного?

— Так если всё хорошо, даже лучше. Сообщим всем, что пользоваться можно без опаски.

Когда я подходил к своему экипажу, из толпы на меня бросилась женщина:

— Ой, слава богу, нашла вас! Где Катька? Куда дели кровиночку мою?!

Надо же, нашлась мамаша. А я озадачил Жигана, чтобы объявления повесили, что ищут родных девочки, потерявшейся на Ходынском поле. Даже думал, куда ее пристроить, если не найдется никого. Ладно, не только плохое должно случаться, и что-то хорошее тоже.

— Всё в порядке с ней, жива, здорова. Звать тебя как?

— Агафья я, из села Дубки.

Я махнул на облучок:

— Садись, повезем к дочери.

— Спасибо, барин, — поклонилась мне в пояс счастливая и немного ошалевшая женщина. — Простите, если что не так.

Ну вот, пойми их — начала с «куда кровиночку дел», и сразу поклоны бить.

На Большую Молчановку приехали уже почти в темноте. Я выбрался из экипажа, посмотрел на пассажирку, слезшую с облучка и глазеющую по сторонам.

— Пойдем, — позвал я ее. — Проведу. Вон, там твоя девочка, — показал я на открытую дверь, через которую возвращающиеся бригады попадали внутрь здания.

Блин, эту бабу можно нанять вместо сирены. У меня даже уши немного заложило от её белужьего рёва. Зачем так кричать? Ладно, сейчас кто-нибудь отреагирует на звуковой сигнал и организует воссоединение семьи. А я спать. Отправился в рабочее крыло.

На пороге меня встретил Слава Антонов, одетый по последней лабораторной моде — шапочка, скрывающая волосы, защитные очки, маска, перчатки, бахилы.

— Стойте, Евгений Александрович! — крикнул он, слегка дав петуха в конце.

Зрачки по копейке, руки дрожат.

— Стою. Но лучше тебе отойти в сторону, потому что я спать хочу.

— Сюда нельзя! — теперь он прохрипел свою реплику.

— С какой это радости?

Мне это шоу нравилось всё меньше, и я шагнул вперед, намереваясь отодвинуть Славу с дороги.

— У нас чрезвычайное происшествие. Утечка возбудителя чумы.

Глава 3

Я так обалдел, что поначалу вообще потерял дар речи. Застыл соляным столбом. Славка испуганно на меня смотрел.

— Какой еще чумы?!

Под конец и мой голос сорвался. Хоть и выпалил короткую фразу быстро, но подлый Антонов успел захлопнуть дверь. В «домике» спрятался.

— К окну подойди, не заставляй меня кричать на всю улицу, — уже спокойнее сказал я. — Всё равно достану, готовься. Не сегодня, так к концу карантина.

Уверен, гаденыш никуда не убежал, притаился здесь же. И правда, услышал. Потому что почти сразу открылась форточка в окне рядом с дверью.

— Я сейчас всё объясню, Евгений Александрович, только послушайте! — заблеял Антонов.

— Уж постарайся, дорогой мой, — ласково ответил я. — Придумай хоть одну причину, почему я не должен тебя убить. Вопрос номер один: откуда в нашей лаборатории эта дрянь?

— Просто мы решили исследовать воздействие нашего нового препарата на чумную палочку… Я попросил у знакомых в университетской лаборатории дать образцы.

Понятно. Пробную партию пенициллина мы смогли получить еще летом. И вот Антонов решил отличиться, стать победителем чумы.

— Кто эти таинственные «мы», Слава? С каких пор появился коллективный орган управления? Я что-то пропустил? Меня не уведомляли.

Внутри просто все кипело. Это такой залет… Что прямо не описать.

— Я решил, Евгений Александрович. Моя вина. Больше никто не знал. Сам поехал в университет и попросил культуру. Потом привез, и…

— Ты что? На извозчике вёз?! В кармане? Хана тебе, Антонов! Ты, скотина, до конца своей жалкой жизни только пробирки мыть будешь!

— Культура была упакована…

— Молчать!!! — от моего крика вроде как задрожали стекла. — Ладно, я тебя потом убью. Докладывай обстоятельства.

Надо успокоиться. Подышать. Посмотреть на небо. Вспомнить о бренности жизни. Постараться не броситься на окно с целью выбить стекло и вытащить этого дебила на улицу… А потом топтать, пока следов не останется!

— Я привез культуру, извлек чашку Петри из контейнера. Под вытяжкой, соблюдая все меры предосторожности. Снял крышку, начал наносить препарат… Наверное, пол был влажный… И я оступился… поскользнулся… чашка, которую я держал в руках, полетела, разбилась…

— Так, Антонов, — глубоко вдохнув, сказал я. — Из твоего рассказа я делаю вывод, что тебя понесло в лабораторию без бахил. Иначе с какой радости ты поскользнулся? Что, начальственные ботинки автоматически становятся стерильными? Бронза на поверхности организма дышать не мешает?

Походу парень даже не понял мой сарказм.

— Я начал действовать по протоколу аварийной ситуации. Разделся, одежду сложил в прорезиненный мешок. Протер всё тело семидесятипроцентным раствором этилового спирта. Обработал поверхность вытяжного шкафа, полы лизолом. Повторно…

— Хватит нудеть. Я этот протокол сам придумал. Кто еще был с тобой в лаборатории?

— Никого, Евгений Александрович! Я один!

— Слишком быстро ответил, Слава. Врать — это не

— Виктория Августовна… Но она далеко стояла, на нее…

Ой, ой-ей…

— Она придумала эту херню?

— Я сам, Викто…

— Кто. Придумал. Эту, черт возьми, авантюру? Отвечать!

— Ви… Ви… — сквозь рыдания попытался произнести Антонов. Ну все, расклеился. Я сделал несколько шагов вдоль здания. Туда-сюда. Тоже успокоился слегка. Вернулся к форточке:

— Когда сдыхать от легочной формы будешь, тогда поплачешь. С кем еще контактировали?

— Ни с кем, — всхлипнул главный лаборант. — Виктория Августовна осталась в лаборатории, я по телефону предупредил, сам сюда спустился, а тут вы…

Всё не так плохо. Случись такое в двадцать первом веке, уже проводились бы карантинные мероприятия. Очень жесткие и масштабные. Хлором бы вся округа еще лет пять воняла. А я в следственном изоляторе придумывал бы оправдания и подсчитывал, хватит ли денег на адвокатов. Не будь сейчас стихийного бедствия под названием «коронация», и думать не стал бы. Закрылся на две недели, и всё. Но попробуй я только подумать погромче название болезни, даже не вслух произнести — и всё. Был доктор Баталов и весь кончился. Не помним таких. В Москву-то съехались, кроме царя и царицы, все Великие князья, послы иностранных государств и прочая аристократическая братия…

Я попытался напрячь мозг и вспомнить все про чуму. Опасность представляет только воздушно-капельный путь заражения. Сколько эти двое успели вдохнуть, не знаю. Может, там из чашки и не улетело ничего. Но я на такое не надеюсь. Действуем из предположения, что дерьмо приключилось. Инкубационный период от суток до семи. Для легочной формы всё становится ясно в первые два дня. Слава богу, у нас есть уже антибиотики! Пусть и не воспроизводимые в промышленных масштабах и не гентамицин с фторхинолоном, но… как говорится на безрыбье и рак рыба. Могли бы вообще вписаться в эту историю со стрептоцидом и активированным углем. Сколько там выживаемость от чумы без антибиотиков? Двадцать процентов? Тридцать? Черт, надо бы поручить сотрудникам аккуратный обход соседних домов. На всякий пожарный…

— Слушай меня, Антонов. И на этот раз сделай так, как говорю я, а не девица без медицинского образования. Ферштейн?

— Да, Евгений Александрович, ферштейн, — Слава перестал рыдать, взял себя в руки.

— Первое. Никому ни слова. Вообще. Вы с Викой остаетесь в лаборатории. Второе. Термометрия, дневник наблюдения за состоянием ежечасно. Мне плевать, когда вы спать будете. И где, кстати, тоже. Еду вам будут приносить под дверь. Официальная причина… Скажем, опасная культура гемолитического стрептококка. Вместе с дифтерией. Поэтому и стационар закрыт, до конца карантина — я отправлю всех пациентов к Боброву. Всё, пошел вон, видеть тебя не могу!

* * *

В кабинете я начал казнить сам себя. Было очевидно, что во всем случившемся — моя вина. Устроил лабораторию, которая работает с опасными возбудителями почти в центре Москвы. Ну вот, получи и распишись… Не дай бог, будет вспышка чумы — до конца эпидемии могу и не дожить. Удавят где-то в уголке.

Первым делом я закрыл все входы, кроме своего, с наказом сидеть и не высовываться. За дополнительную оплату, естественно, чтобы не обидно. Тех, кого в здании не было, предупредил, чтобы не приходили до особого распоряжения. Но с сохранением жалования. Вернее, я поручил это Чирикову и Должикову, которых на месте не было. Повезло. Будет кому на воле претворять приказы начальства в жизнь. Я остался в своем кабинете, как капитан тонущего корабля. Сижу, блин, на пороховой бочке. Пойди всё по пессимистичному сценарию, мне только застрелиться останется. Как же всё не вовремя! Напиться бы, да некогда. Или в морду кому зарядить. Стресс снять.

Сделав дыхательную гимнастику, потом вышел из-за стола, встал в стойку всадника. Блок, удар… Ушу всегда меня успокаивало, а в ходе медитации я находил выход из самых сложных ситуаций. Надо ли закрывать всю клинику из-за утечки в лаборатории? Сразу отправлять пациентов к Боброву или выждать три дня?

Я так погрузился в размышления, что не заметил появления в кабинете высокого мужчины во фраке. Усы вразлет, густая борода лопатой. И глаза такие, будто стеклянные, навыкате… Весь такой напомаженный, прилизанный — чисто адъютанты Сергея Александровича. Правда, конкретно этого товарища я на Тверской не встречал. Он сюда с какого-то приема приехал? Что за форма одежды?

— Господин Баталофф? — с густым заграничным акцентом спросил напомаженный. Причем тоном, каким у прислуги интересуются, почему обед задерживается.

— Вас не учили стучаться в дверь перед тем, как зайти в кабинет? — вспылил я. — Выйдите!

— Что вы себе позволяете?! Я граф де Монтебелло! И у меня к вам разговор относительно вашего недопустимого поведения

— Я сейчас занят. Подождите в приемной, я вас приглашу!

Граф был устроителем бала, на который я так понял, Николай не поехал. Все ясно. Пришел выяснять отношения.

— Это оскорбительно! — Монтебелло подошел ближе, начал стаскивать с руки перчатку. Сейчас он мне ее залепит. — Как вы смеете?!

Секретаря по вечернему времени уже не было, дежурные бригады все я перевел из центра на подстанции — от греха подальше. Отлично, сейчас спущу пар. Я схватил графа за руку, заломил ее в локте. После чего, под ругань француза, развернул его лицом к выходу, открыл его лбом дверь.

— Уи, уи, — Монтебелло сопротивлялся, пришлось нажать на руку. — Понимаю, больно. Понимаю, дипломатический ле скандаль!

Поволок графа по лестнице, в конце дал приличного пинка, выкидывая на улицу.

— Надеюсь, не побежите жаловаться и плакаться Его величеству? Жду ваших секундантов!

Ну вот, дождался на кого эмоции слить. Спрашивается: зачем? Ну порычал бы мужик, мало ли тут таких ходит. Посол, к тому же. А с дипломатами можно дуэли устраивать? С сыновьями, хоть и приемными, не грех, хотя победителя потом из страны выперли. А кого позвать секундантом? Ха, вот будет выверт судьбы! Сейчас узнаем.

— Барышня, приемную генерал-губернатора.

А что, я могу, телефон не секретный. И меня там знают.

Соединили почти мгновенно. Как же, бдят, все на месте круглые сутки. Нужный мне человек найдется быстро.

— Приемная Его Императорского… — начали на той стороне.

— Графа Шувалова, Павла Павловича. Это Евгений Александрович Баталов.

— Сию минуту, ваше высокоблагородие, — ответили мне.

* * *

Пока ждал потенциального секунданта, выдержал натуральную осаду. Когда я приехал, что случилось? Правильно, шебутная баба метнулась внутрь здания искать свою Катюшу. После чего наши доброхоты счастливое семейство повели на кормежку. Мы же хорошие, нам не жалко. А пока ужин продолжался, двери закупорили. На выход можно было одному человеку, и то не по своей воле. Ну, я еще

Мне угрожали, целовали руки и пытались лобызать обувь, пробовали учинить физическую расправу и соблазнить в сексуальном плане. И всё это в исполнении одной бабы и в течение трех минут.

Я оставался непреклонен. Не хватало мне потенциальных носителей на воле. В качестве пряника предложил работать у нас поломойкой с зарплатой два рубля плюс харчи. Но с испытательным сроком. Так и предупредил: не понравится — выгоню. Согласилась. А ну, в тамбовской глубинке таких зарплат, наверное, и не бывает. По крайней мере на этой должности. Да еще и на всем готовом.

Довольный своими управленческими талантами, я вышел на улицу. У меня дыхание стерильное, я рот обработал нужным веществом, в кабинете заначка осталась. Моровский поддерживает традиции. Да и Шувалова внутрь лучше не заводить. Извинюсь, он поймет.

Так, заодно и беспорядок пресеку.

— Антонов! Тебе мало досталось? Кто разрешил открывать окно? Закупоривайся немедленно!

— Женя, это я.

Нда, промахнулся, голос не мужской ни грамма. Это у нас соучредительница «Русского медика», госпожа Талль. О, барышня совсем эмансипированной стала — в руке зажженная папироска. На перекур, значит, выползла — попускать дым в небо. После приезда с Викой встретиться не довелось, не до того было.

— Да хоть митрополит Московский Сергий! Или тебе отдельно объяснять надо?

Окно закрылось, но Вика высунула голову в форточку.

— Поговори со мной, Женя. Мне тут так страшно…

— Маску надень сначала. И не вздумай снимать!

Ладно, побуду психотерапевтом-любителем. Всё равно Шувалова ждать еще неизвестно сколько — никто не знает, когда удастся со службы слинять. Высочайший визит, все планы рушатся мгновенно.

— Женя, я так виновата, прости, пожалуйста…

Она что, думает, я сейчас скажу «говно вопрос, ничего такого»?

— Виновата. И наказание понесешь — Прощеное воскресенье прошло давно. Вы вдвоем, минуя мои запреты… Впрочем, не хочу сейчас об этом, слишком зол!

Мы помолчали, каждый думая о своем. Остыл я быстро, из-за туч выглянула полная луна.

— Ладно, чего молчать. Давай, рассказывай, как жизнь, фотоателье? Или что ты там открыть хотела?

Вика тяжело вздохнула:

— Жизнь… Не поверишь, все ужасно. Фотоателье открыли, да что-то не получили тот доход, на который надеялись. Только в новые долги влезли.

— Ты же с “Русского медика” акционерные выплаты получаешь! — удивился я. — И большие!

— Там маман все забирает. Веришь — руки опускаются, ничего делать не хочется. Матвей пить больше начал…

Ой, дайте мне срочно носовой платок запасной, этого не хватит! Она что, надеется, что я жалеть Матвея начну? С чего бы? Каждый, как говорится, кузнец. Что накуешь, то и получишь. А то этот деятель не пил, когда знакомился с Викой? Помню отчет Жигана — пьяница и бездельник, ни на одном месте долго не держится. Творческая личность, ага. А как поиски способов расширения сознания дойдут до использования известных веществ, тут и суши весла. И не вовлечет ли он в эксперименты подругу? Как же я прозорлив был, когда вписал в устав «Русского медика» невозможность продажи пая мимо меня! То есть возжелай кто продать долю, первое предложение — мне. И только если я буду настолько болен психически, что не захочу, тогда всем остальным.

Я даже не пытался поддерживать светскую беседу. Так, отвечал на вопросы — про Германию, кайзера, икс-лучи. Никаких секретов. Вот только про великокняжескую чету не поинтересовалась Виктория Августовна. Вообще ни словечка. Ревнует, что ли, до сих пор? Да на здоровье.

К счастью, зацокали копыта на въезде во двор. Шувалов приехал. Я наскоро попрощался, велев не забывать про самоконтроль, и поторопился встретить гостя.

— Никак мы с вами не расстанемся, граф, — я успел подойти к экипажу ровно в тот момент, когда Павел Павлович опустил ногу на землю.

— Рассказывайте, что за срочность. Вроде совсем недавно расставались, ничего не предвещало.

— Простите, не приглашаю внутрь, у нас там… карантин. Обнаружили опасную заразу, закрылись на обработку.

— И хорошо. Я, знаете, больницы эти ваши… Не люблю, короче. Так что за дело?

— Давайте в беседке посидим. Можно чай организовать.

— В ушах уже булькает, извините за прямоту.

— Что же. Граф, я прошу вас быть моим секундантом, — сказал я официальным тоном, и даже выпрямил спину в попытке встать смирно ради ритуала.

Шувалов аж руки развел в стороны — так удивился.

— Конечно, почту за честь. Я вас знаю как человека достойного. А с кем дуэль?

— Граф де Монтебелло.

— Французский посланник?! Да уж, умеете поразить… — адъютант достал записную книжку, карандаш. — Могу я спросить, а что случилось? И каковы желаемые условия дуэли?

— Он вломился в мой кабинет, начал разговаривать со мной… В непозволительном тоне, скажем так. Почему-то решил, что я отговорил государя участвовать в балу. Мне, конечно, лестно, что я пользуюсь таким авторитетом… Короче, я попросил графа выйти, он снова начал говорить гадости. И я… оскорбил его действием…

— Как? — граф аж подобрался весь, ноздри раздулись, глаза заблестели.

— Спустил с лестницы.

— Вы? — Шувалов захохотал, даже ладонями по коленкам ударил, как простой мужик. — Этого индюка? Дайте, я пожму вашу руку! Хотел бы я видеть, как вы его оскорбляли действием! Да и не я один, поверьте! Я посланников много видел, но этот самый чванливый!

— Возьметесь?

— Ни слова больше! Сам всё сделаю, даже не думайте, Евгений Александрович! Но я хочу вас предупредить: о происшествии очень быстро станет известно там, наверху. Если что, знайте — это не я.

— Верю вам, граф.

* * *

Утром я проснулся рано, хотя уснул мгновенно, едва до подушки добрался. Ночевал в кабинете, в квартиру идти не захотел. Хоть и твердил себе, что всё будет хорошо, обойдется, но победила другая мысль, что оттуда до лаборатории намного ближе, чем от кабинета.

Первым делом измерил себе температуру. Тридцать шесть и три. Кашля нет. Пощупал лимфоузлы везде, где дотянулся. Тоже спокойно. «Еще шесть дней впереди», — вылезло на поверхность напоминание. Позвонил в лабораторию. Заставил Антонова зачитать все показатели измерений. Тоже спокойно. Максимум — вчера вечером у Вики тридцать шесть и восемь. С дыханием хорошо. Озадачил самопроверкой лимфатической системы и дезинфекцией лаборатории. Фронт работ там приличный, скучать не будут.

Метнулся на обход. К нам везли в первую очередь, и многих выписали после повторного осмотра, на домашнее лечение. Осталось двадцать семь человек. Переломы, раны, и прочее. Всё в пределах разумного. Со мной был доктор Малышев, из первого набора. Еще раз поездил по мозгам, чтобы бдительность не теряли. И при пациентах язык никто не распускал. Официальная версия — дифтерия.

Пока терпимо всё. Приедет Чириков, появится Жиган, подвоз продуктов и прочего необходимого обеспечат. Даст бог, переживем.

Теперь можно и пойти в каретный сарай зарядкой заняться. Уж здесь мне никто не мешает держать себя в форме. Кроме лени, естественно. Но сегодня с удовольствием размялся, даже потренировал удары в прыжке.

Собрал вещи и пошел к себе. Помыться, переодеться, позавтракать. А потом и Шувалову позвонить, узнать, что там творится. И будет ли дуэль.

Но перед входом меня ждал офицер свиты. Красавец, в парадной флигель-адъютантской форме, серебряные капитанские погоны с золотым вензелем Н II. Эх, был бы военным, тоже о таком мечтал!

— Господин Баталов? — спросил он, поприветствовав меня.

— Это я. Чем обязан?

— Вам надлежит немедленно следовать за мной.

Глава 4

БЕРЛИНЪ.По полученiи извѣстiя о московской катастрофѣ императоръ Вильгельмъ послалъ русскому Императору телеграмму соболѣзнованiя.

ПЕТЕРБУРГЪ.Правительственное сообщенiе: «По приведенiи въ извѣстность числа жертвъ печальнаго событiя на Ходынскомъ полѣ, въ Москвѣ, 18-го мая сего года, оказывается погибшихъ, как поднятыхъ на мѣстѣ уже умершими, такъ и скочавшихся въ ближайшiе къ происшествiю дни въ больницахъ, — 231 человѣкъ, изъ коихъ 192 похоронены распоряженiемъ московскаго городского общественнаго управленiя на Ваганьковскомъ кладбищѣ. Затѣмъ къ 23-му мая какъ въ городскихъ больницахъ, такъ и въ больницахъ другихъ вѣдомствъ и учрежденiй состояло раненыхъ и 164 человѣка, изъ коихъ до 72 доставлены родными или явились сами въ больницы 19-го мая и въ послѣдующiе дни».

К счастью, флигель-адъютант не стал буквально понимать слово «незамедлительно», и я получил возможность привести себя в подобающий вид. Не знаю, кто меня пожелал видеть, но в любом случае явление меня потного и небритого вряд ли будет уместным. Поэтому надел костюм-тройку, в жилет засунул «Патек Филипп» на золотой цепочке. Повязал широкий синий галстук.

Ехали молча. Даже расспрашивать не стал. Сказали адъютанту — доставить в такое-то место к определенному времени, он и выполняет. А пункта «обсуждать что бы то ни было с сопровождаемым», скорее всего, в приказе не имелось. Да и мне удобно — можно порассуждать, что дальше будет. Причина понятна — до верхов весть о вчерашнем инциденте дошла, как Шувалов и предупреждал. В каком виде это подали? Вряд ли моя роль получила положительную оценку. Но и это полбеды. Главное — как к этому отнесутся те, к кому мы едем. Кстати, а куда? Судя по тому, что мы сначала выехали на бульвары, а сейчас поворачиваем на Пречистенку, то путь наш лежит вовсе не на Тверскую. И не в Кремль. Я так на Девичье поле езжу. Через Садовое кольцо, может, и ближе немного, но мне там дорога не нравится. Еще и конка эта вечно как маршруточник — пытается под лошадь броситься.

Вот и Садовое проехали, не свернув. Пречистенка кончилась, началась Зубовская. И она же сейчас по мановению волшебной палочки вдруг превратится в Большую Царицынскую… О, а можно отгадать, куда мы едем? Есть приз за это? Эх, не дали проявить интуицию… Возле дома нумер шесть, в котором находится клиника факультетской хирургии, непривычно большое скопление пафосного конного транспорта, казаки конвоя ЕИВ… Думаю, если всё махом продать, можно спокойно содержать всю московскую медицину года два. И даже украсть останется. А заведует здесь некий Бобров. Что же он мне не сказал? Ведь его наверняка предупредили, чтобы в приемном покое дерьмом и портянками не воняло, а пациенты все причёсанные и умытые. А когда? Вечером я не позвонил, спать завалился, а утром меня и в кабинете не было. А телепатические сигналы я так и не научился еще принимать.

Кучер скромно припарковался в сторонке, в гущу событий благоразумно влезать не стал. Флигель наконец подал голос:

— Следуйте за мной, господин профессор.

А куда денешься? Спасибо, не в Бутырский замок. Тут и стены помогают, места нахоженные, намоленные, почти родные. Да мне тут вчера еще кабинет начальника открывали, чтобы я чресла поудобнее расположил и высокие истины изрек, попивая чаек.

Мы подошли к оцеплению, и капитан что-то сказал гвардейскому поручику, который, похоже, всем командовал. Тот кивнул, и нас пропустили. А меньше суток назад меня тут обыватели материли. Почти на этом самом месте, кстати. Такой-сякой, лезу к дохтурам без очереди…

Ирония судьбы, блин, только без легкого пара. Я вновь очутился в бобровском кабинете. Изменилась всего одна маленькая деталь — удобный диван оказался занят, и прилечь будет некуда. На него взгромоздились аж три августейших задницы — гвардеец Владимир Александрович, кавалергард Николай Михайлович и номинальный начальник местности Сергей Александрович. Кстати, смотрели на меня все трое совсем не как накануне. Генерал-губернатор с легким сожалением, почти извиняясь, Николай Михайлович — с явным одобрением, а Владимир Александрович — с любопытством, что ли. Но точно не как солдат на вошь. За начальственным столом сидел, понятное дело, хозяин земли русской. С крайне недовольной физиономией. Одет не по форме, в одной рубашке с закатанным левым рукавом, к локтевому сгибу пальцами прижимает ватку. Не знаю, в ходу ли уже этот интернациональный жест, но смотрелось забавно — будто Его императорское величество показывает всем… ну ясно, что.

Уже кланяясь, я вспомнил анекдот, подходящий к ситуации. Когда работяга попросил директора подвозить его на работу на служебной «Волге» и получил резолюцию — одобряю на пятьдесят процентов. Ничего не понял, пошел за разъяснениями — через день возить будут, или только до половины дороги? Директор и показал, что по плечо — сто процентов, а по локоть — как раз пятьдесят. Нервы всё, конечно. В стрессовой ситуации люди по-разному себя ведут. Я вот шутить начинаю. Кстати, говорят, что сарказм — признак интеллекта. Если так, то я мыслитель уровня Сократа, не меньше.

— Ваше Императорское величество! Ваши Императорские высочества! — с трудом сдерживая ухмылочку, произнес я, разгибаясь.

— Нам доложили о вчерашнем происшествии с французским посланником, — сурово и без эмоций, как судья приговор, произнес Николай. — Вашему поведению нет оправданий. Мы запрещаем вам даже думать о поединках! Вы поняли, Баталов?!

О как! Я уже даже не «господин», а так, не пришей рукав? Но тут спорить нечего. Весь лимит я вчера исчерпал, когда ляпнул что-то в ответ Владимиру Александровичу.

— Целиком и полностью понял, Ваше Императорское величество, — вновь отвесил поклон. — Даже никаких мыслей о дуэли.

Баба с возу — кобыле легче. Всю жизнь мечтал получить пулю в живот и еще неделю загибаться в наркотическом бреду.

— Помимо этого,

Я поднял глаза к потолку, прикинувшись, что внезапно перестал понимать русский язык, а заодно оглох.

— Вас не учили отвечать, когда к вам обращается император?!

Это на меня рыкнул Владимир Александрович.

— Вопрос деликатный. Затронута моя честь.

— Нам не нужен дипломатический скандал с Францией! — Николай помассировал руку.

— Есть выход, который всех устроит, — с дивана встал Сергей Александрович, прошелся по кабинету. — Письменные извинения.

Все посмотрели на меня. Я перестал разглядывать потолок, вздохнул.

Кажись, переборщил слегка. Надо сбавлять обороты. Не та ситуация, когда можно становиться в позу. Хотя немного обидно — ведь пострадал я как раз за Николая.

— Готов выполнить любую вашу волю, Ваше Императорское величество! Письменные извинения будут принесены.

— Вы нас очень разочаровали, господин Баталов, — Николай решил меня «добить». — Не думаю, что такое поведение достойно претендующего на княжеский титул. Не задерживаю.

Это он эмоцию показал, когда в конце вместо множественного лица на единственное перешел? И что всё это было? Судя по взглядам Великих князей, осуждение не единодушное. Хотя… ну их в болото, с их политическими игрищами! Мне от этого один хрен лучше не станет, одни помехи только. А титул… Жил без него, проживу и дальше. Не просил, предложили. И не настаиваю. Будут палки в колеса ставить, так в Швейцарии и вовсе республика, а на берегу Женевского озера, где-нибудь в Монтрё, климат помягче. Вместо Клода Нобса фестиваль там организую, буду по вечерам в казино ходить, пить пиво, а в выходные на рыбалку. Оно, конечно, сильно похоже на сумасшедший дом — тишина, вежливые сестры, улыбки. Но если от суеты устал, лучше страны не найти.

Вот, на ловца и зверь бежит — в меня чуть не врезался Бобров. Явно встревоженный и чем-то сильно недовольный. Хотя почему «чем-то»? Причина известна, только что имел счастье лицезреть. И даже пистон получить.

— Как переживаете стихийное бедствие? — спросил я, когда оттащил Александра Алексеевича в сторону.

— Ужас! Предупредили чуть не за час, подготовиться толком не успели! Всё через пень-колоду!

— То-то я смотрю, журнал на спинке дивана лежит, я его вчера там оставил.

— Так я в кабинет и не заходил. Его Величество сел за мой стол, а там истории болезней лежат, — он посмотрел по сторонам и продолжил уже намного тише: — Императору с первого раза в вену не попали… Очень недоволен был! Императрица в обморок упала… А еще Великие князья не сдавали кровь. У нас холодильников нет, хранить ее негде!

Лицо Боброва было уставшим, под глазам залегли мешки. Небось ночью не спал. А сейчас еще и августейшую кровь тайком в канализацию сливать. Так себе развлечение…

— Лучше бы медиков прислали — хирург тяжело вздохнул — у меня врачи так не справляются. Вот что бы им стоило в Екатерининскую поехать? Или к вам?

— У меня карантин, — тем же тоном опытного заговорщика ответил я. — Только я вас прошу — никому ни слова.

— Что случилось? — встревоженно спросил Бобров.

— Давайте я потом расскажу, когда всё кончится.

— Ну да, меньше знаешь, крепче спишь, — махнул рукой профессор.

— Александр Алексеевич, разрешите, я у вас Евгения Александровича на пару слов украду.

Мы вдвоем повернули головы. Кто еще мог в больнице общаться как на великосветском приеме? Тот, кто половину жизни на них провел и планирует провести оставшуюся половину.

— Конечно, Ваше Императорское высочество, — Бобров изобразил поклон в адрес Великого князя и в быстром темпе скрылся за ближайшим поворотом.

— Проведите меня к месту сдачи крови, — сказал Сергей Александрович. — На ходу поговорим.

— Нам к лестнице, на первый этаж, — показал я направление движения.

— Не принимайте близко к сердцу, — начал капать мне на мозг Великий князь. — Его величество вынужден был так сделать. Мало того, что он манкировал балом у посланника, который был согласован на высшем уровне, так тут еще и вы добавили. Вот стоило его пинать?!

Князь остановился, повернулся ко мне. А Сергей Александрович тоже выглядит не очень. Опять неестественно держит спину, бледный какой-то…

— Вы гимнастику Ли Хуаня выполняете? — тихо спросил я.

— Сейчас некогда, — тяжело вздохнул князь. — Опять боли появились.

— Надо укреплять спину! Я же объяснял. Широчайшие мышцы, ромбовидная с трапециевидной — они как каркас! Держат все “здание” тела.

Мы замолчали — мимо нас, постреливая взглядами, прошелестели юбками две молоденькие медсестры.

— Вызову вашего китайца и позанимаюсь, — покивал Сергей Александрович, совершенно не обратив внимание на девушек. — Так вот насчет француза. Монтебелло после такого афронта долго здесь не задержится. Скоро все забудут об этом досадном недоразумении, и я выполню свое обещание. Только прошу! Больше никаких эскапад!

— Вот мы и пришли, — показал я на толпу перед дверью.

Верхушка пиарилась на гробах в полную силу. Магний вспыхивал почти непрерывно. Великие князья стояли в очереди на сдачу крови, и каждого надо было запечатлеть, а потом еще и в палатах рядом с ходынскими страдальцами. Сергей Александрович в этом ряду последним встал. Но тут как на эстрадном концерте — кто выступление завершает, тому и слава. А если приплюсовать личное участие в спасательных работах на Ходынке, то он явно получил очков больше всех. Хотя хрен с ними, пусть хоть так. Всё лучше, чем потом в мемуарах писать, что император так переживал, что аж два танца пропустил, и рябчики на обеде ему в горло не лезли. А меню и вовсе траурным было, всего тринадцать перемен блюд!

— Подождите меня, я освобожусь сейчас.

Конечно, самое время сказать, что мне некогда, и в другой раз — у меня на повестке дня и вовсе чума, а не государственный пиар. Этот деятель меня больше полугода на поводке держал, шагу лишнего ступить не давал. Не в собачьей будке, конечно, и материально я в очень большом плюсе оказался, но всё же, все же…

Одно только и мирило меня с действительностью в Вольфсгартене — винный погреб герцога. Эрнст Людвиг ради заботы о любимой сестре милостиво разрешил чувствовать там себя хозяином.

Хороший, кстати, немчик. Денег хватит, чтобы половину Германии купить, влияния вагон, род из самых знатных, а если не знать этого, то после общения с ним и не подумаешь — демократ самых широких взглядов. Кстати, надо уже музей делать как следует. Потому что я не знаю, куда девать полный парадный комплект формы офицера гессенской армии. Подарок Эрнста Людвига. Поставим его на манекене перед стеной, на которой фотографии меня с бородачами: Склифосовским, Сеченовым, Бобровым, Дьяконовым, Филатовым, Кохом, Эрлихом, Рентгеном, Микуличем. Тщеславен я, есть такой грех.

Ушлые фотографы

Мало того, он решил использовать процедурный кабинет как переговорную. Хотя вряд ли стоит сильно переживать — сегодня здесь и так были нарушены все требования асептики и антисептики. Так что мой проход в уличной обуви ничего и не добавит.

— Присаживайтесь, — Сергей Александрович по-хозяйски кивнул на стул, стоявший рядом с кушеткой. — Как я и говорил — потерпите немного. Государь на самом деле вовсе не гневается. Ведь на Ходынке все могло бы кончиться громадной давкой и тысячами погибших!

Тут не поспоришь. Князь смотрит на два метра под землю. Вон как прочухал ситуацию…

— Кроме того, Его величество одобрил почти все наши действия по спасению пострадавших. Значит, и ваши тоже. Даже Власовского помиловал. Рукавишников… Жаль его, но ничего не поделаешь. Нечего было оставлять работы без пригляда.

У Великого князя вот такие приступы разглагольствований на полусекретные темы порой случались. Когда-то я читал рассказ, в котором некий политик испытывал временами острые приступы необходимости произносить речи, и его подчиненные спешно организовывали толпу слушателей в разных необычных местах. Так и здесь. Сейчас минут пять с важным видом будет сообщать мне прописные истины, а потом отпустит. Можно сказать, я под руку подвернулся.

Так и вышло. Давай, держись, всё будет хорошо, победа на горизонте, осталось день простоять, да ночь продержаться. Разъедутся послы, аристократы — все пойдет своим чередом. Как замолчал Великий князь, я раскланялся, и пошел искать Боброва. Хоть с родственной душой словом перемолвиться.

Но Александр Алексеевич ожидаемо оказался на перевязках. Наверное, только выпроводил это шоу во главе с ведущим артистом, и побежал работать.

* * *

Извозчик, как назло, попался из тихоходов. До Большой Молчановки отсюда пешком полчаса идти. Ладно, минут сорок, если прогулочным шагом. Вот примерно столько он и ехал, позевывая и пересказывая мне ходынские ужасы. Его даже не интересовала ответная реакция — общение шло в одни ворота.

Интересно, вроде я не объявлял бесплатной раздачи чего бы то ни было. И о приеме на работу с окладом триста рублей нигде не писал. Но что тогда делает эта толпа у ворот? Человек полста, не меньше. Мужчины, женщины, старики… Выругался про себя. Тут в правом крыле, в лаборатории чума может быть! Мне тут толпа совсем не нужна…

Отпустил извозчика, подошел пешком. Судя по одежде, в основном крестьяне, стоят мелкими кучками, о чем-то переговариваются.

— Что у вас, православные? — спросил я у мужичка, сворачивающего самокрутку поистине исполинских размеров.

— Так за дитем пришли. Сказывали, что здесь держат сыночка нашего. Ванька, смирный такой, белоголовый. На Ходынке потерялся, вот, ищем.

— Кто сказывал?

— Да в газетах пропечатали. Я сам не видел, кум шепнул.

Что за ерунда?! И где подчиненные? Почему я должен этим заниматься? Протолкался к воротам и громко объявил:

— Дорогие мои!

Народ нехотя начал поворачиваться. Ну да, вид мой у такой категории населения доверия вызывает мало: молодой, не толстый, одет богато. Сразу понятно: чужак. Сейчас начнет недоимки собирать или заставлять работать бесплатно. Взгляды сразу стали колючие, недоверчивые.

— Ваших детей здесь нет. Была одна девочка, Катя, но вчера нашлась ее мать. Всё. Больше никого.

Поверили мне далеко не все. Да, в костюме, с галстуком, точно брешет. Все развернулись и продолжили прежнее занятие — обсуждать погоды и виды на урожай. Скажи спасибо, барин, что морду не побили.

Впрочем, к калитке пустили. За ней поигрывая хлыстом стоял Жиган.

— Вот же несознательный народец! Говорил им — идите отсюда, нет тут ваших деток. Не верят.

Не успев закрыть калитку, я увидел, как вдоль по улице катит двуколка, а вслед за ней скачут казаки. Народ заволновался, скучковался в плотную толпу. Экипаж остановился, из него вылез румяный Зубатов. Собственной персоной. Увидел меня, махнул рукой, подзывая. Внутри все захолодело. Узнал про чуму?

— Евгений Александрович! Ах, как неаккуратно! Зачем же вы так?

Глава 5

— О чем вы, Сергей Васильевич? — спросил я.

Главное правило поведения подозреваемого — отрицать всё. До конца. Даже если вас поймали на месте преступления с окровавленными руками, всё равно не признавайтесь. На той стороне баррикады тоже люди. Им не хочется работать, как и всем остальным. Так пусть взваливают бремя доказательств на себя. Могут и пропустить что-нибудь. Нет, если в ход идут негуманные способы дознания типа полиэтиленового пакета на голове, тут стоит подумать. А все эти психологические выверты из серии «Порфирий Петрович довёл своими беседами Раскольникова до признания» оставьте для детективных романов. И никакой отсебятины, отвечать строго на поставленные вопросы. Так что, Зубатов, сам говори, в чем я виноват.

— Вы меня не пригласите внутрь? — ответил он вопросом.

— Конечно, зачем спрашивать? Я вам всегда рад.

Видимо что-то в моем выражении лица напрягло Зубатова, он расстроенно покачал головой:

— Вот это ерничество вам не к лицу.

— Почему же? Я рад, что ваши люди сейчас разгонят эту толпу. У нас и так репутация… Сами понимаете, больница, скорая помощь, круглые сутки напролет что-то шумит и гремит, конюхи матом разговаривают. А тут еще и сборище это. Не удивлюсь, если на нас жалобы начнут писать.

— Так пишут, как без этого. И мне попадают некоторые. В основном глупость, конечно — и убийствами вы промышляете, и над людьми издеваетесь, и моровая язва от вас идет.

Начальник московской охранки внимательно на меня посмотрел. Ага, щаз… Спешу признаться. Нет, но ведь кто-то настучал!

Это кто же у нас тут такой Зоркий Сокол? Надо теперь и в сортир с оглядкой ходить, а то мало ли что там узрят. И песни в ванной перестать петь, там иной раз совершенное непотребство звучит. А если серьезно, придется Иуду ловить.

— В кабинет? Или на улице сядем? Погода хорошая. У нас тут беседка появилась, хочу даже фонтанчик небольшой заказать умельцам.

Зубатов осмотрел нашу новую «рекреационную» зону, потом перевел взгляд на здание:

— Нет уж, давайте в кабинете. Тема серьезная.

— Ладно, сейчас самовар принесу.

Серьезные темы лучше обсуждать под какой-нибудь перекус. Мозг занят едой, агрессии меньше.

— А что же, и послать некого, Евгений Александрович? Как так? Сотрудников куча, а начальник самовары таскает?

— А вот так случилось, что некого. Секретарь захворал, слугу отпустил в деревню, родню повидать. Ну а как заняты сотрудники с Ходынкой — вы и сами знаете.

— Не стоит тогда, не хочу обременять вас, — улыбнувшись, сказал Зубатов. — Пойдемте в кабинет, там лишних ушей поменьше.

— Извольте.

Странно, в новом здании Зубатов не был ни разу, а пошел уверенно, будто работает здесь давно. Хотя у входа остановился.

— Сюда, Сергей Васильевич, — сказал я и открыл перед ним дверь.

О, сюрприз! И приятный! Кто-то, заметив меня, притащил в кабинет самовар. И тарелку с баранками. Наверное, Жиган распорядился. Короче, спасибо тебе, неизвестный работник «Русского медика».

Зубатов корчить из себя большого начальника не стал, скромно сел на не очень удобный гостевой стул. Поерзал немного тылом в надежде занять позицию поудобнее, но не преуспел и успокоился.

— Так что случилось? — снова спросил я. — Вы — человек занятой, особенно в эти дни, и вдруг нашли время для визита. Значит, причина весомая. Сразу хочу предупредить: никаких революционных кружков здесь нет, заряды для бомбистов не готовят. Слежу за тем.

— Да никто и не сомневался, — махнул рукой Зубатов. — Я по другому поводу. Известно ли вам, что с прошлого года на территории всей империи действуют «Партикулярные правила лабораторных работ с микробными началами»? Написаны директором Бактериологического института Габричевским. Высочайше утверждены зимой.

Начальник охранного отделения словно акула нарезал вокруг меня круги. Тону!

— Георгия Норбертовича знаю — встречались на наших конференциях. Замечательный специалист. Если вы говорите, что такие правила есть, спорить не буду — трудно уследить за всеми регулирующими документами. Как вы знаете, я отсутствовал более полугода, мог что-то и пропустить. Но какое отношение имеет охранное отделение к микробиологии? Я теряюсь в догадках.

— Мы ко всему имеем отношение, — улыбнулся мой визави. — Не подольете кипяточку? Чай у вас хороший. Не подскажете, что за сорт? Куплю себе.

— Английский. Сорт «цейлонский», жестянка красная с моряком. Да я вам пришлю, если понравился. Не сочтите за попытку подкупа.

— Не сочту, — засмеялся Зубатов. — Так вот, о тех самых правилах. Есть сведения, что у вас в лаборатории их грубо нарушают. Работают с возбудителем pestis.

Странное дело, почему он чуму на латыни назвал? Издержки образования? Или отголоски магического мышления? Пока не назовешь, не появится? И зачем вообще этим занимается? Из-за присутствия в городе высших лиц? Обычно для такого санитарного инспектора достаточно.

— Но вы не верите в это, — ответил я. Вроде получилось спокойно.

— Откуда такой вывод?

— Верили бы — уже ходили с обыском.

Мы посмаковали чай, Зубатов взял баранку, повертел в руках, отложил прочь. Достал из портфеля бумагу, непроливайку с пером.

— С обыском, не обыском… Но хотел бы получить письменное объяснения зачем вам нужны образцы чумы в клинике. Поймите меня правильно. Вы являетесь лейб-медиком, тесно общаетесь с Великим князем. А теперь уже и с Его величеством. Да, да, слышал про афронт французского посланника… Так что…

Зубатов улыбнулся, подвинул чай прочь, окунул перо в чернильницу.

— Итак?

Пришлось рассказывать о пенициллине. Даже открыл сейф, показал склянку с желтым порошком.

— … он еще крайне нестабилен, никак не можем подобрать культуру для промышленного производства. Есть только пробные партии.

Начальник охранки повертел бутылочку в руках, в удивлении покачал головой.

— И эта панацея лечит все болезни?

— Не все, но многие. Мы хотели проверить действие на чумной палочке. Просто не успели. Сей же час распоряжусь отправить образцы обратно в университетскую лабораторию.

Зубатов принялся что-то быстро писать, с усмешкой поглядывая на меня. Я же нацепил на лицо покер-фейс, занялся чаем. Хрен ему, а не признания в нашей «аварии». Неизвестно еще куда эта бумага уйдет, и кто меня ею будет плющить.

— Особого криминала я тут не вижу, — спустя пять минут Сергей Васильевич закончил строчить, подвинул ко мне бумагу с заголовком «Объяснительная записка». — Читайте, подписывайте. И постарайтесь больше не нарушать правила. А тем паче не давать в газеты объявления о розыске родителей пропавших детей.

Я погрузился в чтение бумаги, потом подписал ее, не забыв прочерком закрыть пустое пространство. Знаем, плавали…

Этот шаг здорово повеселил Зубатова, он начал собираться, попутно меня просвещая:

— Хоть не напрасно приехал — хороший чай люблю. Кстати, а вы знали, Евгений Александрович, почему именно с иностранными посланниками дуэлировать запрещено?

— Не-ет, — помотал головой я.

— Тем самым вы вроде как войну объявляете. А мы с Францией дружить хотим!

— И про это знаете?

— Так Москва — город маленький, тут слухи мигом разносятся. К тому же вы для меня человек не чужой, переживаю за вас, так что, как доктора говорят, держу руку на пульсе.

Я тихонько скрипнул зубами. Меня пасут и даже не скрывают это. Ладно, хорошо хоть вежливо все и с реверансами. Ну и я, конечно, с этой пестис подставился. Точнее меня подставили. «Чума на оба ваших дома» — Славки и Вики!

* * *

Только и счастья, что пока мы пили чай, казачки, кстати, очень вежливо, без нагаек и наездом лошадьми, втолковали собравшимся, что здесь им не там, и нечего тут водку пьянствовать да беспорядки нарушать. Но проводил я Зубатова с огромным удовольствием — опять по краю промчался галопом с ветерком.

Посмотрел вслед, чтобы убедиться, что точно все уехали, аккуратно закрыл за собой калитку, и пошел к себе. Срочно надо узнавать местные новости, а не вот это всё. Позвонил Антонову. Температура в норме, кашля нет, симптомов интоксикации тоже. Продолжают генералить лабораторию. Просят пожрать. Вот и славно. Болели бы, не до еды было.

Вызвал Малышева и затребовал температурные листы по пациентам и персоналу. Я и так пропустил несколько часов. Но здесь никаких новостей, всё, как и было. Хотя…

— Андрей Германович, дайте-ка предыдущий лист. Медсестры Тумановой, да? Ага, спасибо. И вот еще перед этим был сестринский какой-то… Васина? Замечательно.

Я положил листики рядом и ткнул в ближний ко мне, васинский:

— Найдите хоть одно отличие. Ну, знаете, как в журналах картиночки.

Малышев перевел взгляд с одного столбца цифр на другой. И еще. Потом до него дошло:

— Не мерили температуру. Писали одинаковые значения, одна десятая вверх, потом вниз.

— Молодец. Примерно наказать рублем. Контроль усилить. И всем еще раз довести серьезность, черт возьми, ситуации! Дифтерия — это не шутки!

Ну вот, подчиненных озадачил, теперь надо быстренько сделать неприятные вещи. Чтобы не вспоминать потом.

В столе у Должикова нашел пачку самой дешевой писчей бумаги, он ее для черновиков держит. Взял верхний листик, потертый и даже чуть обтрепанный с одной стороны. Пойдет. Самое то. Сел и начал писать: «Господин де Монтебелло…».

— Федор Ильич! Я вас услышал, предприму все шаги для выбивания средств из Думы. Если не получится через Сергея Александровича — лично съезжу на Воздвиженку и красной краской напишу на дверях Думы «Верните наши деньги».

Я услышал, как поперхнулся и закашлялся директор.

— Ну зачем же так нелюбезно, Евгений Александрович… Нам после такого гнутый полушки не заплатят!

— Это была шутка, Федор Ильич! Разъединяюсь.

Я положил трубку, посмотрел на письмо. Черт, испортил лист этими виселицами! Хотя…

Ничего, не обидится французик. Я за спасение природы, из-за такой ерунды заново начинать не буду. Продолжим: «Выполняя волю моего императора, приношу извинения за досадный инцидент, который случился между нами 18 мая сего года».

Добавить еще что-то? Так с меня только это требовали. Подписаться надо. «Русский дворянин, доктор медицины, профессор Евгений Баталов».

И кому это неймется? Телефон для того, чтобы я мог звонить в нужный момент, а не для всяких личностей, которым делать нечего.

— «Русский медик», Баталов, — буркнул я в трубку.

— Как хорошо, что я вас застал! Евгений Александрович, это Данилкин. Адриан, из клиники факультетской хирургии. Вы мне еще практику на Арбате передавали.

— Помню. Чем могу быть полезен? — я промокнул письмо пресс-маше, убрал в конверт.

— Профессор Бобров порекомендовал вам телефонировать и проконсультироваться. Я сегодня дежурю, а вечером намечается операция. Больного еще не привезли, но есть подозрение на газовую гангрену. Какую тактику вы бы порекомендовали?

Я тяжело вздохнул. Он что, на лекции совсем не ходил? Учебники читать религия запрещает? Зачем его Бобров у себя держит?

— Просто же, Адриан. Высокая гильотинная ампутация. Культя ущербная, но ее и формировать не надо, если газовая гангрена. Для аэрации тканей. Понимаете, о чем я?

Пока описывал всю процедуру — меня опять понесло рисовать. Уже на конверте.

— Да, Евгений Александрович!

— Культю сформируют при реампутации, она неизбежна после такой операции. Очень надеюсь, ее будет производить кто-то более опытный.

Подпустил шпильку, да. И сразу почувствовал себя виноватым. Взаимные консультации среди врачей — обычное дело. А я уже забронзовел. Ну как же… Директор самого «Русского медика». Оборот по прошлому месяцу уже больше миллиона рублей! Одних только роялти за лекарства на семьсот тысяч получаем… И это без клиник сифилиса — там я веду отдельный учет. Еще считай на полмиллиона к концу мая выйдем.

Попрощался с Адрианом, посмотрел на конверт. Ха, ай да Пушкин, ай да сукин сын! Гильотина получилась весьма высокохудожественно. Сейчас подрисуем корзину с отрубленными головами… Красота! Осталось только отправить. Стоп… А как зовут графчика?

Я снова позвонил Шувалову в приемную на Тверскую. Он уже всё знал, только посочувствовал, добавив, что при таком раскладе для моей чести урона никакого нет, а все гвардейское сообщество меня еще больше зауважало, готово со мной выпить жженки и прочих спиртосодержащих жидкостей.

— Павел Павлович, я как раз из-за этого поручения Его величества и звоню. А как хоть зовут графа?

— Гюстав Луи Ланн.

— Вот спасибо, буду обязан.

Повесил трубку и написал на конверте «Гюставу…». Что-то слишком размашисто, всё не влезет, и я решил сократить: «Ланну». Титул точно не уместится. Да там разберутся, можно подумать, у них этих Ланнов целая рота сидит.

Ну вот, осталось вызвать мальчика-посыльного и отправить письмо.

* * *

Вечером я карантин снял. Разрешил выход на улицу сотрудникам. Узникам лаборатории — еще нет. Неделю пока не отсидят, и три раза все помещения не отгенералят, и нос высунуть не разрешу. Девица Талль папиросок просила. Сейчас, только штиблеты парадные надену, сам лично побегу! Потерпит, уши не отпадут. А чтения у них двоих тоже должно хватить, скучно не будет. Одним из условий выхода на волю я объявил знание наизусть тех самых «Партикулярных правил». Одна попытка в сутки. Я их научу «Русский медик» любить.

Так, теперь бы восстановить работу всего. Бригады пока дня два еще с подстанций поездят, потерпят немного неудобства. Должикова в приемную, а то устроили тут проходной двор. Моровского — в кабинет, пусть общается с посетителями, а то за что он зарплату главного врача получает? Меня — в квартиру. После таких переживаний срочно нужен покой и комфорт. Теплая ванна, накрахмаленные простыни, бокал коньяка, обязательно хорошего, а не того шмурдяка, который у Моровского в шкафчике хранился… Кузьма, конечно, не вовремя поехал на родину. Но ничего, переживу. Помощники его так и не образовались из-за всех этих бесконечных переездов. Надо уже укореняться где-нибудь, солидности набираться. А то как в песне — нынче здесь, завтра там.

Блин, не успел. Вот еще минута — и сотрудники с честными глазами отвечали бы всем, что я срочно улетел на Марс, но обещал вернуться. Но от семейки Талль не спрячешься. Приперлась дражайшая Елена Константиновна. А похорошела вдова на мои денежки! Если при знакомстве она походила на растерянную жертву кораблекрушения, то сейчас слегка наела щеки и бока, во взгляде появились уверенность в завтрашнем дне, и что ей должны все без исключения окружающие. Платье явно не из магазина готовой одежды, брошь с чем-то сильно блестящим и весьма крупным.

Я попытался изобразить радушие и гостеприимство. А именно — предложил присесть и подождать, когда нагреется самовар. Но дамочка сразу решила взять быка за… Стоп, никаких рогов у меня нет, я холост! Короче, соучредительница «Русского медика» завела обычную шарманку: она влачит нищенское существование, я виноват во всем, включая жару и пыль, и даже не побеспокоился насчет приглашений дражайшей Елены Константиновны на коронационные мероприятия, хотя ей точно известно, что возможность такую имел…

Я вяло отнекивался, параллельно разбирая корреспонденцию. Не то чтобы это мне сильно надо было, но должен же чем-то занять себя, лишь бы не вслушиваться в эти стенания. Я даже толком не мог понять, а зачем она пришла? Денег больше оговоренных сумм она не получит, приглашения я добывать ей не стану. И тут вдова сумела меня удивить. Потому что появилось что-то новое. Оказалось, она разыскивает свою дочь, и я точно должен знать, где та пропадает. Такое я пропустить не мог. Сообщил, что уже более полугода в Москве отсутствовал. Был в Берлине, Франкфурте,

— Это всё ваши штучки, Евгений Александрович, — пошла на новый круг Елена Константиновна. — Много воли ей дали! Квартиру предоставили, фотоаппараты покупали!

— А вы на это смотрели, не в силах помешать? Я вас что, в темнице держал? Виктория Августовна — взрослая девица, а я ей не отец и не опекун.

— Это из-за вас она сошлась с этим ничтожеством!

Ну вот, не я сказал, она.

— На веревке потащил и в рабство продал? Хватит уже! Пошли бы к нему и спросили, где ваша дочь.

— Была, — вдова сразу как-то поникла, растеряла боевой задор. — Эта пьянь не знает, что брюки застегивать надо, а от Вики ему только деньги нужны!

Ну вот, главные песни о старом снова в ход пошли.

— Елена Константиновна, как только я увижу вашу дочь, сразу передам, чтобы связалась с вами. А пока извините — очень тяжелый день был. С ног валюсь от усталости.

Проводил и пошел к себе. Сейчас…

Мне вот интересно, чем я прогневал высшие силы, что мне сегодня такой день организовали? Вопрос риторический, но я совсем не против получить ответ. Только включил воду в ванной, как меня тут же оторвали от предвкушения водных процедур. От коньяка и накрахмаленных простыней тоже. Телеграмму принесли. Лаконичную, но крайне тревожную. «Срочно приезжайте тчк рецепт похищен тчк Тубин».

Глава 6

Настроение, и так на уровне плинтуса, упало еще ниже на вокзале. На питерский поезд не было билетов первого класса. Вообще. На всякий случай кассир сказал, что и на завтра тоже нет. Конечно, у нас же здесь праздник, чтоб его, коронационные торжества! Поэтому желающих срочно съездить в столицу первым классом внезапно стало больше. Ну прицепили бы еще один вагон, так нет же, ехать теперь как командировочному, дышать смесью дегтя для смазки сапог, портянок, пива, и неизменной жареной курочки с вареными яечками. И прочей квашеной капусты, перемешанной с кельнской водой.

Короче, в вагон я заходил в полном раздрае. И день сегодня практически ужасный, и новость не самая приятная, а теперь еще и это. Прямо как ветхозаветному Иову — одно испытание за другим. И купе все забиты — в парочке только по два-три человека сидели.

А в моем купе, вот сюрприз, не было никого. Неужели повезло и попутчиков не будет? Но только я начал устраиваться с комфортом, как в купе ввалились трое явных чиновников средней руки. Всё за это говорило — и черного сукна мундиры с такими же фуражками без канта, и даже выражение лиц. Вот когда до первого класса еще немного не дотягиваешь, а второй уже перерос слегка. И поэтому смотришь на окружающих с некоторым превосходством, мол, ребята, я с вами в этом клоповнике последние разы езжу.

На меня они внимания и не обратили, так, кивнули будто швейцару в ресторане, и продолжили свой разговор. Об окрошке, как ни странно. Хотя и не спор века про квас и кефир, но тоже весьма любопытный.

— Я вам точно говорю, этот рецепт придумала княгиня Долгорукова. Когда она вслед за императором поехала в Крым, то изобрела это блюдо, — жестикулируя не хуже итальянца, вещал брюнет лет сорока в пенсне.

— Конечно, светлейшая княгиня пошла на кухню еду готовить, — с явным скепсисом прокомментировал его спутник. — Она, наверное, и не знала, где это.

— Ну повар ее придумал. Не важно. Но государю понравилось. Надо взять пополам жареную свинину, нежирную, конечно, и индейку или тетерева. Порубить меленько, добавить лук, огурчики, соленые сливы… Заливалось сливовым рассолом, а потом перед употреблением квас, обязательно ржаной, с капелькой уксуса.

— И всё? А яйца? Редис? Что за глупость… — скептик продолжал отпускать замечания.

— Редис ни в коем случае, от него вкус резкий, а вот яйца с хренком или горчицей — обязательно. Рекомендую!

— Ну да, если бы не княгиня, не таким вкусным был, — грубовато прервал кулинарные откровения пессимист. — Давайте-ка лучше за спокойную дорогу! — на столике появились серебряные рюмочки и того же материала фляжка. — Вы извините, что мы тут так запросто, — обратился он ко мне.

— Присоединяйтесь к нам. Позвольте представиться… — сказал молчавший до сих пор третий попутчик, сидевший с крайне недовольным видом.

Он назвал всех по фамилиям, которые я тут же забыл. На кой ляд они мне нужны?

— Баталов, доктор медицины, — назвался я. — Нет, пожалуй, не буду. Извините, господа, устал просто сегодня. Вы меня совершенно не стесняете. А я, с вашего позволения, прилягу, — и полез на вторую полку.

Но псевдокняжеский рецепт надо попробовать, может очень недурно получиться, если с хренком и солеными сливами.

* * *

Вот всё хорошо в железнодорожных путешествиях, но обычай спать, не раздеваясь, бесит неимоверно. Выходишь из поезда как бомж какой-то — одежда мятая, на голове неведомо что.

Вещей у меня с собой не было, так что я сразу пошел к извозчикам. Очень удобно, не пришлось носильщика искать. Впереди всей толпы. Почти. А всякие необходимые вещи у меня и в питерской квартире есть, что их с собой таскать? Сейчас срочно помыться, а то ощущения, будто неделю бродяжничал, не меньше. А потом сразу дознание. Откуда Тубин узнал? Поймали злодея? Вопросы, вопросы. Еще и Питер встретил стандартным хмурым небом, ветром сугубо в лицо, и зарядами мелкого дождика. Чуть шляпу не сдуло, в последнюю секунду придержать успел. Извозчик, гад, виноват, понесло его почему-то по набережной Фонтанки. Был бы я хорош, если бы головной убор, единственный при мне, кстати, сдуло в речку. Пришлось бы время тратить на покупку нового.

Подъехав к месту обнаружил, что сколько времени уже прошло, а очередь на прием меньше не становится. Значит что? Первое. Метод доказал эффективность, все попытки запустить кампании с объявлением нас мошенниками оказались неудачными. Второе. Цена людей устраивает. Третье. Больных очень много, и лечить можно еще долго. Кстати, в провинциях, судя по отчетам Романовского, ажиотаж тоже не стихает — открываем отделения еще в пяти губернских городах.

У подъезда охранник новый, меня не знает. Остановил, спросил, мол, кто и к кому. Вот это я долго отсутствовал, уже и домой не пускают. Хотя зачем этого цербера поставили, не знаю. Сказал, что живу тут, так сразу пропустил, даже фамилию не уточнил. Нет, бродяги ночлежку не устроят, но всё равно — жителям неудобство. Удивляюсь, как эта общественница, министерская вдова, не начала жаловаться на произвол хамов, захвативших дом. Надо будет про это Тубину

Ох, не о том думаю. Не про вахтера надо, а про неприятности. Соберу сейчас совещание — Романовский, Тубин, и я. Будем думать и гадать. Вот охранника этого бессмысленного и пошлю, пусть пригласит их минут через двадцать. И самовар заодно организуют. Все должны быть на месте — десятый час уже. Хотя нет, пусть просто предупредит, я сам спущусь.

Вошел в квартиру, удивился. Кто-то здесь порядок поддерживал, пыль точно недавно протирали. Белье свежее постелили, чехлы с мебели поснимали. Хотя ничего странного, меня же вызвали, ждали, загнали прислугу, она порядок и навела. Голова после поезда совсем не варит. Ладно, разберусь сейчас с неотложными делами и посплю немного. Потому что компания эффективных менеджеров гудела почти до утра. Запасов коньяка им хватило надолго. Я так понял, ребята служили по линии министерства иностранных дел и что-то там готовили для подписания договора с китайцами. Успешно, наверное. Толком отдохнуть не удалось.

* * *

Только повернул во двор, как ко мне довольно быстро пошла дама в синем платье. Однако я успел заметить: перед рывком она переглянулась с тем самым бестолковым охранником. Похоже, дружочек, сегодня твой последний рабочий день здесь. Сшибать мелочь за показ посторонним персонала в другом месте будешь.

— Господин Баталов! — ринулась дамочка еще быстрее, когда я слегка ускорился, пытаясь проскользнуть к спасительной двери.

— К вашим услугам, — приподнял я шляпу. Вежливость — оружие королей. Я, считай, вошел в царскую семью уже. Правда, немногие об этом знают. Но тренировать полезные навыки — уже пора.

— Разрешите представиться, Ельцина Зинаида Яковлевна, врач. Специализируюсь на кожных болезнях и сифилисе.

Забавная у докторши фамилия. «Говорящая».

— Рад приветствовать, коллега. Чем обязан?

— Хочу, чтобы вы взяли меня на работу! Я знаю, что вы человек широких взглядов, у вас работала женщина-врач…

— Скорее медсестра, — я присмотрелся к дамочке.

Вот рупь за сто даю — феминистка. Или суфражистка? А есть они уже? Да какая разница? Черты лица грубоваты, голос, как говорят, с хрипотцой. Но ничего сексуального в нем нет, не Дженис Джоплин. Просто прокуренный. Взгляд не то чтобы агрессивный, но наглый довольно. Или как это назвать? Бой-баба, вот, вспомнил хорошее русское слово. Коротко и понятно.

— Почему вы решили, что я вас должен нанять?

— Если женщина, и говорить не о чем? — почти выкрикнула она, и вдруг зашмыгала носом, некрасиво сморщив лицо. Сейчас пустит слезу. А неет, удержалась. Достала платок, вытерла глаза, но потом уронила его на землю. Подняла, спрятала в рукав.

— Господин Романовский отказал мне в месте ассистента врача в вашей клинике. А я была готова работать за меньшие деньги, чем мужчина…

— Всё? — спросил я. — Давайте ускорим собеседование, у меня нет времени на рыдания. Теперь коротко: что закончили, стаж, откуда вы к нам и почему. Мне все равно, какого вы пола — мы не в бане, но у нас врачи работают на износ. Та дама, которую вы упоминали — она через такое прошла… не каждый мужчина выдержит.

— Я окончила Берлинский университет, — торопливо начала перечислять Ельцина. — Пять лет назад. Стажировалась в Германии. Здесь четыре года, веду прием четыре раза в неделю. Больше не получается. Сюда… из-за вас, собственно. Когда вы открылись, пациентов внезапно стало намного меньше. За аренду кабинета платить нечем, с квартиры скоро попросят…

— И где у вас кабинет?

— На Колокольной, нумер седьмой. Рядом с собором Владимирской Иконы Божьей матери.

Все ясно. Тут еще и коммерческий интерес прослеживается. А решила она меня взять на «слабо», пустив слезу. Что же… неплохой способ, на многих мужчин очень хорошо действует.

— Это рядом с домом, где Достоевский умер?

— Да, у нас за углом буквально.

— Хорошо. Давайте подытожим. Вы вели прием в самом центре города, думаю, и живете не в меблированных комнатах. Вы получили образование в университете не из последних, и средства на жизнь в Берлине у вас были. А теперь вы приходите и говорите, что я вас разорил и должен принять на работу. Я ничего не пропустил?

— Всё не так!

— А как?

Гнать ее надо, но что-то меня держало. Какая-то она… бесхитростная, что ли. И маска эта агрессивная не потому что она такая есть, а из-за постоянной обороны. Может, и так. Сейчас узнаем.

— Учебу оплачивал мой отец. Он купец первой гильдии… был. Когда он умер, на мне осталась семья — мать и две сестры. Имущество разошлось за долги, а мне их… Это я старая дева, а девчонок замуж выдать надо, понимаете? Приданое, свадьба… И мать… всю жизнь из дома не выходила, только в церковь.

Учитывая состояние ее платка, я достал из кармана свой второй и подал.

— Я сейчас запишу ваши данные. Понадобится некоторое время, чтобы проверить. Это обычная процедура у нас, и вы не исключение. Подойдите… ну я не знаю даже. Давайте через два дня. Часам к десяти. Тогда и получите ответ.

— Это суббота, — напомнила мне Ельцина.

— Ничего, у нас работают без выходных. Я здесь живу, меня пригласят.

— Спасибо, — она даже попыталась поклониться.

— Не стоит того, — остановил я этот порыв. — Вы еще не получили положительный ответ, это раз. Предупреждаю — эмоции у нас на работе под запретом. Это два. И послаблений на то, что вы женщина, не будет. Это уже три. Впрочем, равноправие у нас и в оплате труда. Всего доброго, госпожа Ельцина.

Ну вот, а говорят, что в одну реку дважды не вступить. Очень даже можно. Была Вика, которой хотелось стать врачом, теперь вот дама, врачом уже ставшая. Впрочем, у Зинаиды Яковлевны шансов очутиться в моей постели крайне мало — никогда не был поклонником мужеподобных дам. К тому же жалостливая история может оказаться совсем не такой, как я услышал. Выявится вранье — удачи, но не здесь.

* * *

Первым, кого встретил, был Романовский. Вот даже не думал, что я так соскучился по нему. Да уж, несладко компаньону тут без меня пришлось — похудел, круги под глазами, носогубные складки глубже стали. Но тоже встрече обрадовался, сразу обниматься полез. И ни слова упрека, что я его бросил, он впахивал, а я прохлаждался. Впрочем, где я был и зачем, он знает. Естественно, премию он получит, но и про это тоже разговора не заводил. То есть взялся за дело, и работает, несмотря на трудности. Не знаю, смог бы я так?

— На вот, это тебе письма, — вытащил из ящика стола

— Это с последнего раза, когда пересылали? Месяца не прошло.

— Скоро секретарь уже справляться не будет, помощника затребует, — улыбнулся мой компаньон.

— Тебе, наверное, не меньше пишут?

— Разве что самую малость. Две публикации в европейских медицинских журналах, — похвастал Дмитрий Леонидович. — Ланцет место оставил в июньском номере специально под нас.

Что же… Это круто. Но и ожидаемо. Лечение сифилиса — то, что волнует все человечество без исключения. Эпидемии нет разве что у каких-нибудь алеутов на островах в Тихом океане. Хотя и к ним, небось, морячки завезли.

Я начал перебирать письма. Читать сейчас не буду, но хоть определиться, нет ли чего важного. Так, сначала ничего интересного. Какие-то немцы, редакция журнала, опять неизвестный науке зверь. О, а вот из Бреслау. Пару недель назад пришло, судя по штемпелю. Толстый конверт, внутри открытка, наверное. Или фотография? И точно, Иоханн Микулич-Радецкий стоит в обнимку с каким-то белобрысым мальчиком на костылях. Ладно, кому я тут песни пою? Пётрек, живой и почти здоровый. Красавец. Даже меня гордость обуяла — ведь вместе оперировали. Так, фото в музей, никаких сомнений. Что у нас дальше? Опять фигня, после вскрою, читать послания от коллег пока неинтересно. Потом, на свежую голову. Тем более, что безопасник пришел.

Очень захватывающую историю рассказал Тубин. Прямо детектив натуральный. Коммандера Джеймса Бонда не хватает.

Утечка произошла вообще не у нас. А в одной из трех аптек, которые готовила для нас раствор. Причем делали они это анонимно, про нас не знали. Ничего криминального, мы не заказывали никаких ядов, да и всем хорошо было. Шпионы, скорее всего, проследили доставку, тупо купили помощника аптекаря. Очень дешево, за сто рублей. Юный предатель напился на радостях, сообщил о нежданной удаче коллеге, которой из зависти сдал того работодателю. А тот, соответственно, безопаснику.

Кто заплатил — неведомо.

— Слушаю ваши предложения, — сказал я.

— Можно проследить за пареньком, — поднял руку Тубин. — Но скорее всего на связь с ним уже не выйдут.

— Если мы не обманем конкурентов, — задумался я вслух. — Можно сделать вид, что мы изобрели более эффективный рецепт лекарства. По второму кругу заказать его в этой же аптеке.

— Пустышку? — удивился Романовский

— Почему бы нет? — вопросом на вопрос ответил я.

— Такую акцию провернуть можно, — покивал Тубин. — Но мне потребуется помощь.

— Вызову Жигана в город, — побарабанил по столу пальцами я, решаясь на выволочку. — Кстати, насчет обязанностей. Вот этот охранник, который сегодня у подъезда стоял. Уволить немедленно. За деньги посторонним персонал показывает. Ну и функции его как охраны сомнительны. Дворнику половину оплаты давать, точно так же пускать не будет. Второе. Вам, Евгений Александрович, надо проверить рассказ вот этой дамы, — я вырвал листик из записной книжки, отдал ему. — Узнать, что там за история с ее отцом, финансы, личную жизнь. По верхам, глубоко копать не надо. Просится к нам на работу.

— В качестве кого? — Романовский заинтересованно поднял голову.

— Врача. Утверждает, что закончила Берлинский университет, четыре года частного приема по кожным болезням и сифилису.

— А, это которую мы разорили? — лицо Дмитрия Леонидовича сморщилось. — Я ей уже отказал.

— Давайте вернемся к этому вопросу, я вижу у нее потенциал. Ладно, Дмитрий Леонидович, что по нашему делу?

— Патент. Срочно, — Романовский сжал кулаки.

Ага, за компанию больше переживает, чем за абстрактное счастье скопом взятого всего человечества.

— Или открыть рецепт без патента. Мы наработали авторитета столько, что пациентов не потеряем. Да и расширяться надо, на одной болезни, даже самой известной, вечно не проживешь. Думать буду. Недолго, но интенсивно. И ты тоже. «Российский медик» мы вдвоем учреждали.

Два «медика» у меня уже есть. Бог Троицу любит — осталось открыть третий. Назову «Отечественным»!

Глава 7

В этот же день у меня состоялась еще одна важная, но незапланированная встреча. Прямо на общей лестнице я столкнулся с господином в морской форме. Высокий, с окладистой бородой. Симпатичный, даже довольно явные залысины не портят лицо. Наденет фуражку, которую сейчас в руке держит, и вовсе не видно будет. Вот не понимаю я в этих морских погонах вообще. Зигзаги без просветов с одним черным двуглавым орлом — это что? Адмирал? Вице? Контр? А кто из них главнее? Ладно, мне к нему по званию не обращаться, а потом спрошу у кого-нибудь, если надо будет.

— Здравствуйте, — сказал я первым. Всё же он старше меня и по возрасту тоже, не только по чину.

— Здравствуйте, молодой человек. А вы, наверное, тот самый таинственный сосед, которого я ни разу не видел?

— Ничего таинственного. Просто в отъезде был. Если вы адмирал Макаров, то да, я ваш сосед. Позвольте представиться: Баталов Евгений Александрович, доктор медицины.

— Как же… Слышал, слышал. Рад знакомству!

Говорил Макаров рублеными фразами, коротко, будто на палубе корабля командует. Но располагающая улыбка искупала все.

— И я еще не полный адмирал — до него еще далеко. Знаете, мне сейчас на службу ехать. Но вечером, если будет желание, заходите запросто, жена с детьми на дачу уже уехали, посидим, выпьем по рюмочке. Расскажете, как придумали победить такую болезнь, как сифилис. У нас на флоте много кто, особенно, из нижних чинов болеет.

— С огромным удовольствием, Степан Осипович!

А что я знаю про Макарова? Офигеть какой полярник, ледоколы в жизнь продвигал. Какие-то снаряды придумал. И круглый корабль. Или это не он? А потом погиб от взрыва мины в русско-японскую войну. Так, что и тело не нашли, только пальто. Вот эту деталь помню, а название судна — нет. Да даже если бы я всю эту войну поминутно рассказать мог, то что? Вот, вангую, что такого-то числа рванете на японской мине! Да я и сам бы от такого предсказателя подальше забежал. Но дядька он интересный, чем-то вызвал симпатию. Да хоть полярными байками накормит, и то счастье. Знаменитость, и прославился не рецептом окрошки.

* * *

Разбудил меня секретарь. Вернее, телефон, по которому он трезвонил. С одной стороны, хорошо, а то я разоспался что-то. От стресса, наверное. А с другой — вот не трогали бы, и так встал, но чуть позже. Зато не от внешнего раздражителя, а потому что выспался.

— Алло, — прохрипел я в трубку и откашлялся. — Баталов, слушаю.

Впрочем, качество связи сейчас такое, что хоть хрипи, хоть кашляй, заметно на другом конце не очень.

— Евгений Александрович, это Николай, секретарь. Вас просили телефонировать в гостиницу «Англия». Номер…

— Помню, тысяча ровно. Кто спрашивал?

— Говорили по-немецки.

Сон мигом слетел с меня.

— Гамачек. Спасибо.

Пока телефонистка соединяла с «Англией», я успел подумать: странно, что в Питере папа Агнесс выбрал именно эту гостиницу, в которой я прожил довольно долго. Не как Набоков в «Монтрё палас», пятнадцать лет, но достаточно, чтобы прикормленный подачками и пребывающий в тонусе от обилия жестких требований персонал, увидев меня, сразу начинал кланяться.

— Гостиница «Англия», слушаю вас.

Из-за помех и не разберешь даже, кто отвечает.

— Это Баталов.

— Евгений Александрович, рад вас слышать!

— Герр Гамачек…

— Да, он телефонировал вам, а сейчас вышел, он сказал ненадолго. Номер седьмой.

— Спасибо, — ответил я, отрывая трубку от уха.

Извозчика возле нашей больницы и искать не надо — постоянно дежурят. Сколько тут? Километра три? Фонтанка, Марсово поле, Дворцовая набережная… Что же я не спросил, один он или с дочерью? Вдруг что-то случилось?

С самим виноторговцем я ни разу не встречался. Даже не знаю, как он выглядит. Эту тему мы в переписке с Агнесс не поднимали. Но я представлял его почему-то остроносым высоким дядькой, среднего телосложения и с волнистыми волосами. Капитан бизнеса типичный, жесткий на работе, но любящий отец и всё такое. Короче, оказался в плену стереотипов. Какой он в жизни — сейчас узнаю. Хотя меня, если честно, больше беспокоила его дочь, а не винное королевство европейского масштаба.

Не могу сказать, что тот поцелуй у реки снился каждую ночь, но Агнесс настолько прочно вошла в мою жизнь, что я начал ощущать прямо какую-то зависимость от нее. Не о том думаю, совсем не о том. Дворцовая набережная плавно перетекла в Адмиралтейскую, потом мы повернули на Сенатскую площадь, сейчас почти полностью покрытую брусчаткой, есть только маленький скверик между тылом Медного всадника и Исаакием. Так, собор… Как всегда, когда хочется быстрее, что-то начинает мешать. На повороте с Почтамтской улицы сцепились две ломовые телеги, почти полностью перекрыв дорогу. Пробка конца девятнадцатого века во всей красе. Извозчики только приступили к выяснению деталей родословных, причудливо разнообразя сексуальную жизнь предков различными животными. Это долго ждать. Хотя, что я сижу? Ноги отсохли? Да я на пороге гостиницы почти, ее отсюда не видно только потому, что деревьями закрыта.

Бросил извозчику двугривенный и быстро пошел вдоль чугунной ограды Исаакиевского сквера. Ага, вот она, искомая калитка, срежу метров пятьдесят против обхода по периметру. И на тридцать короче, чем если бы я пошел мимо собора. Я эту площадь шагами обмерил вдоль и поперек. Выгонят с работы, пойду в экскурсоводы.

Возле самой гостиницы пусто. Нет, вон бонна с ребенком прогуливается, чуть дальше офицер с дамой идут в сторону Мариинского дворца, мне навстречу. Но это не в счет. Явно местные жители. Впрочем, там внутри есть люди, которые расскажут всю правду. И своих фантазий тоже «насыпят».

Я вошел в фойе, кивнув швейцару. Да, знаю, с прислугой не здороваются, но доброе слово и собаке приятно, а обслуживающему персоналу тем паче. Портье дернулся навстречу открывающейся двери, а увидев меня, расцвел в более широкой улыбке, чем то полагается в рамках служебного рвения. За рубль он и сплясать готов, не только кланяться.

— Евгений Александрович! Я рад приветствовать вас вновь в нашей гостинице!

— Здравствуйте, Максим, — коротко кивнул я. — Где герр Гамачек?

— Еще не возвращался. Если желаете, можете подождать…

— Он один приехал?

Ответ повис в воздухе, потому что цокот каблучков, слышный с лестницы, усилился до максимума и затих буквально рядом с нами. Чьи-то нежные ручки закрыли мне сзади глаза.

— Фройляйн Агнесс, как же я рад вас видеть… — только и смог я выговорить. Поцеловал ладони, повернулся.

Потому что да, ответ стоял передо мной — прекрасный, что и сказать. В белом платье, шляпке и с милым шарфиком на шее.

И это мне не гормоны в голову стукнули, я уже пипец какой старый и циничный, абсолютный чемпион мира по эмоциональному выгоранию. Гормоны — это когда голова отключается. А у меня она ясная и мысль четкая и прозрачная. Это та самая женщина, с которой хочу состариться, жить, не расставаясь, любить, ссориться, мириться, пить чай и просыпаться рядом. Я, блин, хочу семью с ней, детей и внуков. И дальше как получится.

Но я промолчал. Наверное, не время еще произносить эти слова. Но как только нужный момент настанет, тогда и скажу. Я знаю про нее всё — что она любит есть, какие книги читает, какие чувства у нее вызывает огонь в камине и сколько ложек сахара она кладет в чай. Ответ — ни одной.

— Герр Баталофф… Евгений… — она выговорила мое имя аккуратно, оно было для ее языка непривычно, но Агнесс старалась. — Наконец-то нам удалось увидеться…

И все это по-русски! С акцентом, запинками, но на моем родном языке. Вот это сюрприз! Я развел руками в изумлении.

Агнесс очень мило покраснела, и тем самым погубила меня окончательно.

— Максим, — сказал я, чуть повернув голову в сторону портье, который делал вид, что ему совсем неинтересно.

— Да, Евгений Александрович?

— Срочно пошли кого-нибудь за цветами. Большой букет. Белых роз. Стоп, розовых. Десятка два. Самых лучших. Ты хорошо понял?

— Да, ваше…

— Так бегом побежал!

— Герр Баталофф, позвольте представить вам моего отца, Грегора Гамачека.

Агнесс смотрела куда-то мне за левое плечо, и я повернулся туда. Виноторговец с нарисованным моим воображением образом не совпадал. Чем-то он был похож на артиста Машкова, молодого, еще когда тот не стал считать себя политиком. Нет, внешне мужчина, стоящий передо мной и тянущий руку для приветствия, возрасту своему — сорок с хвостиком — соответствовал. В аккуратной бороде даже седина присутствовала. И на висках тоже. Но глаза оставались молодыми. Как у двадцатилетнего. Судя по взгляду, ему до сих пор интересно жить. Он мне нравится, честное слово.

Получается, я опередил его на какую-то минуту, не больше. И Агнесс его в окно увидела, побежала вниз встречать. Ну так меня она и видеть не могла, разве что на улицу высунулась бы — я как раз под окнами был, сразу дорогу перешел.

Естественно, разговор дальше пошел на немецком. Познакомились, вежливые слова сказали. Настроение отличное, надо продолжить праздник. Ясен пень, девицу саму никто не отпустит. Тут вам не Вюрцбург, чужая страна. Да и там, если общаться официально, то тоже — в присутствии родственницы или еще какой охранницы женского полу.

Пока мы раскланивались, прибежал мальчик с цветами. Молодцы, помнят, любят, ждут. Я охапку схватил, и презентовал даме. Виноторговец, кстати, воспринял это без восторга. Даже в

Ну и всё, подержала, и передала тому же мальчику, чтобы в номер отнес. Я вспомнил байку, которую мидовцы в вагоне рассказали. Будто китайскому посланнику, которого в Москве поселили в каком-то особняке, поставили в спальне свежесрезанные цветы, чем чуть не вызвали дипломатический скандал. Оказалось, это жестокое оскорбление, такое у них только на похоронах принято. Хотел рассказать, но передумал. Мало ли как это Гамачеки воспримут.

— Вы — мои гости. Хочу пригласить вас на обед, — предложил я. — Там и познакомимся поближе.

«Донон» — ресторан очень хороший. Из лучших, пожалуй. Самое главное, находится в паре кварталов от нас. Минут пять прогулочным шагом. Или десять. По Невскому если поехать, там и «Палкинъ», и «Доминик», но в первом слишком людно, а во втором — бильярдисты шумят временами. А в «Дононе» сейчас можно и в саду посидеть, тем более, что распогодилось, солнышко выглянуло. Да и винный погреб там, говорят, из лучших. Может, удастся поразить профессионала?

Экипаж я всё-таки взял. Кто знает, как Агнесс перенесет прогулку по питерским мостовым? Прокатимся.

«Донон» находится во дворе. Без парадного входа. То есть, с улицы ничего нет. С первого раза непривычно. Но Гамачек, который по всем канонам главный гость, слова не сказал, пошел за мной, а Агнесс, соответственно, держалась за его локоть. Я и право выбора ему предоставил — внутри обедать будем, или в садовой беседке. Грегор выбрал последнее, чем завоевал еще очко в моем личном рейтинге родителей знакомых девушек. Елена Константиновна сразу и без борьбы пропустила его на предпоследнее место, прочно и безоговорочно заняв почетное второе.

Подбежал официант-татарин, принес меню. Я выступил в роли переводчика, и рассказывал, что значат паровые котлеты, уха, ерши, и из чего готовят фирменный напиток жженку. Блюда французской кухни, в том числе и помянутое Салтыковым ecrevisses a la bordelaise, никуда не делись, но то пусть лакей расскажет. Специальный, германоговорящий.

Пока ждали, Гамачек вещал о себе, виноторговле, и планах по завоеванию русского рынка. Буквально фигачил беспрерывный монолог. Я его понимаю. Если бы моя взрослая, да к тому же любимая дочь напросилась сопровождать в деловую поездку, и встретилась с иностранным мужиком… И при этом представитель чуждой нации смотрел на драгоценное чадо как кот на сметану, а доченька отвечала примерно такими же взорами… Вероятно, я бы столько хладнокровия не проявил.

Выход нашелся сам, когда принесли винную карту, а я попросил сделать выбор профессионала. Как жаль, что нельзя было запечатлеть это. Сначала пытался выкрутиться татарский юноша. Он сыпал названиями и долбил годы урожая так, будто сейчас решалась его судьба. Гамачек был ироничен и критиковал предложения играючи. На помощь был призван сомелье, или как тут у них называется заведующий погребом. В итоге Агнесс временно лишилась папы, который ушел инспектировать местные запасы.

Вернулся он минут через двадцать, если не больше. Довольный донельзя. Официант тащил за ним какую-то пыльную бутылку с невзрачной этикеткой. Да еще и известием, что майнвайн из Франконии его стараниями найдет достойное место в местных погребах.

А мы успели поговорить о многом. Да что там говорить, просто посидеть рядом — и то за счастье. Условились свидеться назавтра. С утра у герра Гамачека много встреч запланировано. Пионерский лагерь «Солнышко», честное слово. Всемирно известный ученый планирует тайное свидание со своей невестой за спиной ее отца. Рассказал бы кто, не поверил ни на секунду.

* * *

Проведя весь с день с Гамачеками и вернувшись вечером домой — я первым делом посмотрел на часы. Ложиться спать еще было рано, толика вина в организме требовала «продолжения банкета». И я пошел к Макарову. Выбрал из бара бутылку коньяка — не приходить же с пустыми руками — поднялся на этаж будущего адмирала.

После звонка, дверь открыл сам Степан Осипович — в халате, с трубкой в зубах… Прямо настоящий «морской волк».

— Евгений Александрович, очень рад! А то сижу тут один как сыч, газетки почитываю.

— Что пишут?

Мы прошли в гостиную, Макаров достал рюмки, самолично нарезал нам лимончика.

— Много про коронацию пишут, — мы расположились в креслах напротив друг друга, я разлил коньяк. Пригубили.

— А еще про то, как «семь пудов августейшего мяса» первым укатил из Москвы со своей любовницей, даже не дождавшись окончания всех мероприятий, — Степан Осипович тяжело вздохнул. — Скандал, однако же…

— Неужто наша пресса? И что за семь пудов?

— Зарубежная.

Как оказалось, такую кличку Великому князю Алексею Александровичу придумал Михаил Ильич Кази — организатор российского судостроения, управляющий Балтийским заводом, капитан I ранга в отставке. Кази был непримиримым врагом казенщины и бюрократизма, мошенничества и тунеядства. То есть, всего того, чем день и ночь занимался глава всего российского флота. Цусима — она не просто так случилась.

— Неужели все так плохо? — поразился я эпитетам Макарова в адрес князя.

Алексея Александровича я видел на коронации, но особого впечатления он на меня не произвел. Ну сибарит, строит из себя большого флотоводца. Другие «Александровичи» покруче будут, да и морская тема от меня было очень и очень далека.

Оказалось, что все даже хуже, чем можно подумать. Легкая, беспечная жизнь главы русского флота проходила в основном на курортах в Биаррице и в Каннах. Он надолго выезжал туда для отдыха, бросая в России все дела. Никакой работы, и, тем паче, обязанностей — только гольф, развлечения и поездки в игорные заведения Монте-Карло. В Питере появлялся наездами — выбить дополнительных денег на свое содержание и набрать взяток. После чего все спускал на новых любовниц в Парижах и Ниццах.

Я видел, что у Макарова все это реально мучит, говорил он с большой горечью, периодически срываясь на совсем нецензурные выражения.

— Степан Осипович! — не выдержал я. — Очень печальную картину нашего флота вы мне нарисовали.

— Нет, есть, конечно, лучики света в этом темном царстве. У нас, знаете ли, все на энтузиастах держится. Тот же Кази. Джевецкий…

Лицо Макарова посветлело, он начал рассказывать про подводные лодки. Как оказалось, тут Россия если не впереди планеты всей, то точно имеет большие заделы. Семнадцать лет назад инженер-изобретатель Степан Карлович Джевецкий построил два экспериментальных подводных аппарата, приводимых в действие педальным приводом. И почти сразу получил от Александра III большой заказ на строительство пятидесяти лодок. Увы, особых военных достижений у них не случилось — лодки предназначались для береговой обороны приморских крепостей, максимум, что могли — это подвести мину под стоящий

— Пять лет назад все лодки Джевецкого пустили на лом. Семь пудов и распорядился, — Макаров доразлил коньяк, начал разжигать трубку. — Вот такие у нас дела во флоте…

— Что же, Степан Осипович, ваш тезка бросил дело конструирования подводных судов? — поинтересовался я.

С замиранием чувствую — вот он, мой козырь! Ужасов Ходынки удалось избежать, все прошло почти незаметно для российского общества. Но впереди накатывала Русско-японская война. Тяжелая, неудачная. И тут нужно было какое-то «военное» решение.

— А откуда такой интерес к подводному флоту у доктора, Евгений Александрович? — удивился Макаров.

— Недавно любопытная книжка попалась. «Восемьдесят тысяч вёрст под водой» месье Жуль Верна…

— И вы представили себя капитаном «Наутилуса»? — засмеялся Степан Осипович.

— Ну так это все лучше, чем строить дворцы с золотыми унитазами. Прекрасный подводный мир, исследования мирового океана… Пока пусть даже возле берега.

— Вы имеете такие доходы, что можете позволить заказать частный подводный аппарат??

Коньяк уже прилично ударил в голову, да еще наложился на выпитое ранее вино:

— Больше миллиона рублей имею на счетах в Дворянском банке. — похвастал я. — Денег больше, чем могу прожить, даже дойдя до стадии «семи пудов»

— Ну вам это не грозит, — отмахнулся Макаров. — Ну нет… какова идея! Партикулярная подводная лодка!

— Ну так что, Степан Осипович, устроите мне встречу с Джевецким?

Глава 8

МОСКВА. Общая сумма пожертвованiй на устройство въ Москвѣ памятника въ Бозе почивающаго Императора Александра III возросла къ iюню до 1.523,988 руб. 25 коп. Въ маѣ поступило пожертвованiй 5,303 руб 58 коп.

ПЕТЕРБУРГЪ. Въ началѣ iюля состоится закладка зданiя вновь утверждаемыхъ женскихъ медицинскихъ курсовъ. Зданiе фасадомъ своимъ, длиною въ 30 саж. будетъ выходить на Архiерейскую ул. и состоять изъ трехъ этажей, кромѣ ре-де-шоссе. Отопленiе всего зданiя предполагается пневматическое, освѣщенiе электрическое. Въ ре-де-шоссе будутъ помѣщены калориферы, химическая лабораторiя для работъ, требующихъ усиленной вентиляцiи, кухни, канцелярiя и комната для служителей; первый этажъ предназначается для квартиръ директора, смотрителя и професорской прiемной; второй и третий отводятся подъ аудиторiи. Зданiе обойдется в 250 т. руб., кромѣ расходовъ на постройку анатомическаго театра.

ПЕТЕРБУРГЪ. Нефтяное отопленiе въ все большихъ размѣрахъ вводится на нашихъ судахъ. Такъ, на двухъ миноносцахъ изъ четырехъ строящихся на Ижорскихъ заводахъ, которые будутъ изготовлены къ испытанiямъ къ лѣту будущаго года, по словамъ «Котлина», рѣшено котлы приспособить къ отопленiю мазутомъ.

Как стану патриархом, то тогда, наверное, мне закажут книгу афоризмов житейской мудрости, как у Шопенгауэра. И я прямо на первой странице напишу: друзья, когда идете пить коньяк, говорите о бабах, лошадях, карьерном росте, или, на худой конец, ругайте правительство. Это безопаснее. Ну какой из меня строитель подлодок? Я о них, как и большинство населения, знаю только, что они есть, и там тесно. Но Степан Осипович уцепился за мои хвастливые утверждения, что деньги девать некуда, и их надо срочно потратить на что-то хорошее. Вот у Макарова в понятие блага входят железяки, перемещающиеся по воде. А я бы, не будь дурак, мог заложить больницу — самую лучшую в мире. Собрать в ней специалистов нужного уровня, и работать так, чтобы отметка о стажировке у нас ценилась больше диплома любой медицинской школы. Еще далеко мне до патриарха, еще на мне полупочтенный возраст. Житейскую мудрость потом изложу. А пока надо соответствовать. Сказал «А», говори и следующие буквы. Сумасшедший миллионер я или кто?

Инженер Джевецкий оказался невысоким, суетливым курильщиком, который сразу попросил разрешения зажечь папиросу и поискал взглядом пепельницу. Встречались мы в моем рабочем кабинете, где уже висели на стене фотографии с царем, великим князем. Что произвело на Степана Карловича правильное впечатление. Да и свой новый орден я не забыл прицепить — это тоже настроило беседу на нужный лад. Не сухопутный шпак какой-то, а человек, отмеченный властью! Это инженеру было понятно, это ему близко.

Джевецкий пришел на встречу с целым рулоном разных бумаг — в основном чертежей новой лодки водоизмещением 120 тонн, которую он прямо сейчас строил на Балтийском заводе. Из разговора стало ясно, что с оплатой счетов казначейство тянуло, стройка затягивалась — вся надежда на премию международной выставки в Париже, на которую инженер планировал податься со своим подводным аппаратом.

Мои знания в судостроении были минимальны, все сведения о подлодках базировались на фильме «Секретный фарватер», который я смотрел в своем детстве. Но кое-что мне было очевидно.

— В надводном положении ваше судно идет на паровой машине, — я быстро посмотрел описание, которое шло в комплекте с бумагами. — В подводном на электрическом двигателе.

— Все так, господин Баталов. Таковую же лодку, я могу начать строить и для вас

— Почему бы паровую машину не заменить дизельным мотором? Я был в Германии недавно, там подобные устройства вызвали большой интерес у публики

— Грязные и тяжелые, — отмахнулся Джевецкий. Но потом задумался. — Хотя топливо можно хранить в цистернах, что удобнее угля

— И от дизеля можно запитать зарядку батарей электродвигателя. Что увеличит дальность хода.

— Это каким же образом?

— Днем лодка идет на электричестве, ночью всплывает, включает дизельный мотор. Он заряжает батареи.

— Любопытная схема, — Степан Карлович внимательно на меня посмотрел. — Имеете инженерное образование?

— Имею широкий кругозор, — усмехнулся я. — Хорошо бы предусмотреть в моей лодке два торпедных аппарата в носу.

— Это уже военные технологии, — покачал головой Джевецкий. — На такую конструкцию нужно разрешение Великого князя Алексея Александровича! Да и зачем вам на партикулярной лодке торпедные аппараты Уайтхеда?

Объяснил, что если начнется война, то власти реквизируют подлодку.

— И с кем же воевать собираетесь? — иронично спросил Джевецкий — С англичанами?

— Японцами — коротко ответил я. Потом все-таки пояснил: — В прошлом году мобилизацию в Приморье проводили? Проводили? Японцы за вынужденный уход с Ляодунского полуострова зло затаили? Думаю, затаили. И кстати! Хорошо бы сделать лодку разборной. Чтобы можно было погрузить на несколько железнодорожных платформ.

— Об отечестве думаете? — еще больше удивился Степан Карлович. — Что же… Похвально. Могу приступить к строительству в начале следующего года. Разумеется, потребуется аванс в размере двухсот тысяч, чтобы заказать металл и место на верфи.

— Какая же будет итоговая цена? — поинтересовался я, опять заглядывая в документы. — Из расчета ста двадцати тонн водоизмещения.

— С дизельными моторами я еще не работал, — развел руками инженер. — Они ведь, кажется, еще промышленно не производятся? Напишу в Германию. Надо будет все посчитать. Думаю, в полмиллиона рублей уложимся.

Только хвастал своим богатством Макарову и вот, получите и распишитесь. Любая стройка — начальный бюджет умножь на два. Миллион за лодку… Которая неизвестно,

* * *

Только успел закончить с Джевецким и проветрить кабинет от табачного дыма — напыщенный слуга в ливрее с позументами вызвал меня на улицу. Там, перед домом, стояла роскошная карета с незнакомым мне гербом. Но явно не царским — его вензеля я теперь узнаю всегда. Внутри сидела дама в платье с золотым шитьем и с вуалеткой на лице. На всякий случай я изобразил поклон глубже обычного.

— Лейб-медик Баталов? — спросила женщина, приоткрыв дверцу.

— Да. Чем обязан?

— Это вам!

Мне был выдан небольшой конверт, залитый сургучом. И тут же, без объяснений, дама постучала по передней стенке кареты и крикнула «Трогай».

Вернувшись в кабинет, я вскрыл конверт. И там было письмо от Лизы.

«Мой дорогой друг!

Как же давно я не получала от вас писем! Неужели вы забыли меня? Я каждый день просыпаюсь с мыслью о вас, вспоминаю наши прогулки под луной и разговоры до рассвета. Мне так хочется снова услышать ваш голос, ощутить тепло Вашей руки в своей ладони…»

Дальше Великая княгиня коротко, без деталей рассказывала о ребенке — здоров, активно набирает вес. Обещает мне внимательно следить за синяками — если таковые появятся на коже.

«…Очень прошу в ответном письме больше рассказать о той страшной болезни, который вы так напугали известную вам персону — мое сердце сжимается от страха за малютку Александра!»

Известная персона — это собственно, сам Великий князь, с которым у меня была беседа насчет гемофилии. Правда тоже без особых деталей — еще неизвестно, передался ли ген дальше в новом поколении, или моя здоровая наследственность взяла верх.

Письмо заканчивалось завуалированными признаниями в любви, правда в форме вопросов.

«…Но разве для любви есть преграды? Разве не связаны наши души навеки?»

В постскриптуме Лиза уже деловым образом сообщала мне, что переписку с ней можно вести через ее подругу — герцогиню Марию Павловну Мекленбург-Шверинскую, которая бывает в Петербурге по разными делам. Теперь ясно, кто был моим сегодняшним «почтальоном».

Подписано письмо не было и тут тоже было все понятно. Конспирация — наше все.