Служба продолжается

Пролог

Вильгельм

Служба продолжается

Нарва, 19 ноября 1700 года

Снег шёл поперёк земли.

Он не падал, не кружился и не укрывал поле привычной белизной. Его гнало со стороны реки плотными серыми полосами, и каждая такая полоса на несколько ударов сердца стирала людей, пушки, земляной вал и чёрные колья рогаток.

Потом ветер рвал завесу.

Впереди снова возникали мокрые спины преображенцев, а за ними — ничего. Только мутная пустота, из которой били шведские барабаны.

Гренадер слышал их слишком хорошо.

Свой полковой барабан потерялся в грохоте ещё после первого залпа. Команды тонули в ветре. Порох на полке отсыревал. Пальцы в шерстяных перчатках не слушались. Зубы стучали не столько от холода, сколько от той нехорошей дрожи, которую он уже знал по другой жизни и другим полям.

Она всегда начиналась раньше страха.

Тело уже понимало, что сейчас случится, а голова ещё делала вид, будто всё можно исправить. Что может повезти. Что эта прекрасная, но чертовски ревнивая девица Фортуна ещё раз повернётся к нему лицом.

— Фитиль береги! — заорал справа сержант Колобов. — Береги, олух, не в бане!

У гренадера не было фитиля.

В руках он держал тяжёлое кремнёвое ружьё, уже дважды давшее осечку. Он вытер полку большим пальцем, обжёгся о металл и выругался так, что Колобов, услышь он, непременно отвесил бы затрещину за слова, которых в русском языке ещё не полагалось.

Но сержант не услышал.

Из метели пришёл первый шведский залп.

Воздух ударил сразу сотней злых щелчков.

Кто-то впереди вскрикнул, будто его окликнули. Человек в третьей шеренге сложился на колени, уткнулся лицом в спину стоявшего перед ним и медленно сполз.

Гренадер успел подхватить его за ворот, но рука сразу стала тяжёлой.

Под пальцами хлынуло горячее.

— Не держи! — Колобов наконец увидел. — Мёртвый. Равняйся!

Он отпустил.

Так было правильно.

Именно так поступил бы любой человек, который хотел остаться живым в строю. Мёртвого вынесут потом, если будет кому выносить.

Сейчас промежуток надо закрыть.

Плечо к плечу.

Приклад к сапогу.

Не дать соседям увидеть дыру и подумать, что через неё уже можно бежать.

Гренадер шагнул влево.

Его звали иначе — прежде.

Здесь имя произносили непривычно, обрезая и переделывая на свой лад, а он давно перестал поправлять. За несколько месяцев чужая одежда успела пропитаться его потом, чужое ружьё набило синяк на плече, чужие ругательства стали понятны раньше некоторых команд.

Он научился есть чёрный хлеб, не разглядывая, что по нему ползает.

Спать рядом с десятком храпящих мужиков.

Просыпаться за миг до того, как дежурный пнёт в сапог.

Только время своим не стало.

Он знал, какой сегодня день.

Знал название крепости.

Знал фамилию короля по ту сторону метели.

И знал, чем должна закончиться эта битва.

Знание не помогало.

Оно лежало внутри холодным камнем.

Русские должны были проиграть.

Не когда-нибудь к вечеру.

Не после долгого правильного сражения.

Сейчас.

Шведы ударят под прикрытием снегопада, прорвут растянутый русский вал, управление рассыплется, мост через Нарову захлебнётся людьми. Гвардия устоит дольше остальных, но армия перестанет быть армией.

Он помнил это из книжки с картами, которую когда-то листал лениво, потому что школьные войны казались давно закончившимися, скучными и потому совершенно безопасными.

На книжной странице стрелы были ровными.

В жизни первая шведская шеренга неожиданно вышла из снега в тридцати шагах.

Лица под треуголками казались серыми. Рты раскрывались в крике, которого почти не было слышно. Синие кафтаны двигались плотной стеной.

Передние не стреляли.

Шли с примкнутыми багинетами, доверяя метели, скорости и тому, что русские сломаются раньше удара.

— Пли! — надорвался кто-то из офицеров.

Преображенская линия вспыхнула неровно.

Часть ружей промолчала.

Гренадер нажал на спуск и на этот раз получил в лицо пороховым дымом. Приклад лягнул плечо. В синей стене человек откинулся, другой переступил через него, и расстояние продолжило сокращаться.

Перезарядить уже не успевали.

Гренадер развернул ружьё, выставил клинок.

Слева молодой Федька-барабанщик, неизвестно зачем оказавшийся в первой линии, держал короткую шпагу обеими руками.

Губы у мальчишки посинели.

— Назад его! — крикнул гренадер.

— Куда назад? — рявкнул Колобов. — Там тоже швед!

Сержант оказался прав.

За валом, ближе к лагерю, уже стреляли.

Оттуда катился гул, совсем не похожий на управляемый бой. Кричали возницы. Ржали лошади. Над бруствером мелькнул человек без шапки, за ним другой.

Оба бежали не к позиции, а от неё.

И этот бег передавался быстрее любого приказа.

Шведы ударили.

Первый клинок скользнул по стволу.

Гренадер шагнул в сторону, толкнул древко вверх и всадил штык под рёбра противнику.

Тот оказался удивительно молодым.

Светлые ресницы.

Красная от холода кожа.

Он выдохнул гренадеру в лицо — кисло, хлебом и страхом, — вцепился в ремень и потянул за собой.

Выдернуть штык не удалось.

Гренадер бросил ружьё, выхватил тесак и едва успел встретить следующего. Удар пришёлся в гарду, кисть онемела. Он боднул шведа лбом — не по правилам, не по здешней науке, — ударил сапогом в колено и услышал хруст.

Рядом Колобов работал ружьём как ломом, хрипел и ругался уже без всякой заботы о языке.

Линия держалась три минуты.

Может быть, пять.

Потом справа кто-то закричал, что генералы сдались.

Слева крикнули, что мост рухнул.

Ни то ни другое пока не могло быть известно, но правде и не требовалось быть правдой.

Достаточно было, что люди услышали.

Задняя шеренга подалась.

Один человек пятился, продолжая держать ружьё перед собой.

Второй развернулся.

Третий увидел спину второго и решил, что приказ на отход уже был.

Через несколько ударов сердца строй превратился в толпу, а толпа в тесном проходе между валом и обозными телегами двинулась туда, где казалось свободнее.

— Стоять! — поручик Аничков выскочил перед бегущими с обнажённой шпагой. — Преображенцы, стой!

Его сбили с ног собственные солдаты.

Гренадер схватил Федьку за ворот, дёрнул к перевёрнутой телеге.

Над головой прошла пуля.

Щепа ударила в щёку.

Колобов отступал рядом, лицом к противнику, пока чьё-то ружьё не ткнулось ему между лопаток.

— Стой, мать твою! — сержант обернулся и ударил бегущего поперёк лица. — Назад, сказал!

Его голос исчез в общем рёве.

Вот оно, подумал гренадер.

Не торжественная дата.

Не аккуратная стрелка на карте.

Поражение оказалось сотней отдельных людей, каждый из которых делал совершенно понятную вещь: отступал от клинка, искал командира, тащил раненого, спасал лошадь, оглядывался на соседа.

Никто не собирался губить армию.

Армия погибала сама, потому что каждый видел перед

Он тоже видел два шага.

До телеги.

От телеги — к канаве.

Потом к мосту, если мост ещё цел.

Можно уйти вместе со всеми.

Выжить.

Раствориться в отступлении.

История всё равно продолжится.

Пётр всё равно построит новую армию. Возьмёт реванш. Прорубит окно. Возведёт город на болоте.

Одним безымянным гренадером больше или меньше — учебник не заметит.

Федька вцепился в его рукав.

— Дядь, куда?

Ему было лет четырнадцать. Может, пятнадцать. Барабан болтался за спиной, одна палочка потерялась. На подбородке белела чужая кровь.

Гренадер посмотрел на мальчишку и понял, что учебник здесь ни при чём.

— К своим, — сказал он.

— А где свои?

Хороший вопрос.

За телегой лежал Аничков.

Поручик пытался подняться, но правая нога не держала. Колобов с тремя солдатами отбивался у пролома. Ещё десятка два преображенцев жались к внутренней стороне вала, стреляли кто куда и не видели офицера.

Чуть дальше артиллеристы разворачивали единственную уцелевшую пушку, но передок застрял между бочками.

Лошади ушли.

Свои были здесь.

Гренадер сунул Федьке тесак.

— Иван Козьмича тащи к пушке.

— Я один не…

— Не один. Вон того бери. Эй!

Он поймал за ремень бегущего солдата, развернул к себе.

— Его благородие видишь? Подняли оба. Живо!

В голосе не было ничего необычного.

Так ему показалось.

Просто он крикнул человеку в самое ухо и показал задачу, которую тот мог выполнить.

Солдат моргнул, увидел лежащего Аничкова и ухватил его под плечи.

Федька взялся за ноги.

Одного остановили.

Гренадер шагнул навстречу следующему.

— К пушке! Ядра таскать!

— Там шведы наступают!

— Ну так, мать твою, значит, ещё быстрее побежал!

Он толкнул человека в нужную сторону, поймал ещё двоих.

Одного пришлось ударить.

Другой подчинился сразу, с облегчением: ему наконец сказали не стоять, не побеждать, не умирать за царя, а взять конкретный ящик и донести до конкретной пушки.

Колобов увидел, что вокруг орудия собираются люди, и отступил туда.

На левом рукаве сержанта темнела кровь.

— Ты чего удумал?

— Картечью их.

— Зарядить некому.

— Найдём.

Артиллерийский поручик Лебедев нашёлся под колесом передка.

Оглушённый, с рассечённым лбом, он всё же сумел встать, когда ему плеснули в лицо водой. Увидел пушку, людей, приближающиеся синие фигуры — и сразу начал командовать.

Теперь уже было неважно, кому первому пришла мысль развернуть орудие.

У поручика имелись знания и чин.

У Колобова — глотка.

У солдат — руки.

Возникло то, чего минуту назад не существовало.

Маленький порядок посреди огромного беспорядка.

Пушку развернули вдоль прохода.

— Картуз! — Лебедев сплюнул кровь. — Банник! Живо, сукины дети!

Гренадер помог подать ядро, тут же понял ошибку и выругался.

Нужна картечь.

Артиллерист оттолкнул его плечом, нашёл нужный заряд. Люди вокруг стреляли через телегу, покупая расчёту секунды.

Шведы показались в проходе.

Лебедев поднёс пальник.

Ничего.

Затравка намокла.

Поручик наклонился, прикрывая полку шляпой.

Колобов кричал солдатам держаться.

Аничков, лежащий у колеса, перехватил ружьё и выстрелил почти в упор.

Федька забился под телегу, но тесак не бросил.

Гренадер увидел, как шведский офицер поднял шпагу.

Оставалось шагов двадцать.

Он схватился за бронзовый обод колеса.

Металл был мокрый, ледяной.

Гренадер не знал, зачем это сделал.

Может, хотел толкнуть орудие сам.

Может, просто удержаться на ногах.

Внутри, под рёбрами, опять поднялась знакомая дрожь.

Только теперь она не остановилась в мышцах.

Боль прошла от живота к груди, потом в плечо и ладонь.

Гренадер решил, что его ранили.

Посмотрел вниз.

Кафтан цел.

Крови нет.

Боль усилилась.

Она напоминала судорогу, только сводило не мышцу.

Будто внутри тела вдруг обнаружились тугие струны, которых прежде не было, и кто-то разом натянул их до предела.

Воздух вокруг загустел.

Снежинки перед лицом замедлились.

Зависли.

А потом начали огибать его ладонь.

— Убери руку! — Лебедев снова поднёс пальник.

Гренадер хотел убрать.

Не смог.

Откуда-то снизу, из промёрзшей земли, поднималось тепло.

Не жар.

Давление.

Тяжёлое и безразличное, как вода на глубине.

Оно входило через сапоги, било в колени, заполняло грудь.

Страх.

Крики.

Грохот.

Бегущие люди.

Всё вдруг оказалось связано невидимыми толчками.

Каждый удар сердца отдавался в грунте.

Он услышал их.

Сотни сердец.

Своё — быстрое, сбитое.

Федькино — тонкое.

Колобова — тяжёлое, с каким-то провалом.

И сердца людей в синем.

Такие же быстрые.

Такие же живые.

Это было невозможно.

Но на невозможность не оставалось времени.

— Стоять! — крикнул гренадер.

Не шведам.

Не тем, кто уже собрался у пушки.

Он крикнул всей толпе, катившейся к мосту.

Стойте.

Потому что дальше некуда.

Стойте.

Потому что рядом ваши.

Стойте хотя бы на один вдох.

Земля ответила.

Удар был слабым.

Позже люди рассказывали о великом землетрясении, разверзшейся тверди и стене огня.

Но никто из них не стоял рядом.

Рядом просто дёрнулся лафет.

Из-под колёс выдавило грязь.

По проходу пробежала волна, будто под мёрзлым грунтом резко протащили огромное бревно.

Передняя шведская шеренга сбилась с шага.

Один человек упал.

На него налетел второй.

Офицер обернулся, пытаясь восстановить строй.

Лебедев прикоснулся пальником к затравке.

На этот раз вспыхнуло так, словно порох до того держали в сухой печи.

Пушка прыгнула назад.

Колесо вырвалось из рук гренадера, обод содрал кожу с ладони.

Грохот прижал всех к земле.

Картечь прошла по тесному проходу сплошным железным веником.

Но вместе с ней из ствола вырвалось что-то ещё.

Бело-жёлтое.

Слишком яркое для обычного выстрела.

Снег на несколько саженей превратился в пар.

Ближних шведов сбило ударом.

Дальние исчезли в дыму.

Гренадер упал на одно колено.

Из носа на снег потекла кровь.

— Ещё! — прохрипел он.

Лебедев смотрел на ствол.

— Разорвёт.

— Тогда один раз. Ещё.

Поручик перевёл взгляд на проход, где из дыма уже появлялись новые фигуры.

Решение принял сам.

— Заряжай!

Теперь двигались все.

Не потому, что перестали бояться.

Просто вокруг пушки снова существовал порядок.

Ящик открыли.

Банник прошёл ствол.

Картуз.

Пыж.

Картечь.

Колобов собрал стрелков по сторонам.

Аничков командовал лёжа.

Федька выбрался из-под телеги и нашёл свою потерянную палочку.

— Бей сбор! — велел ему поручик.

— Так один же!

— Одной бей!

Барабан застучал.

Неровно.

Но знакомо.

Из метели начали поворачивать головы.

Гренадер поднялся.

Мир качнулся.

Он вытер кровь рукавом и пошёл от телеги к телеге, останавливая людей тем же способом: хватал, показывал, давал задачу.

Второго чуда не происходило.

Земля больше не слушалась.

Воздух был обычным холодным воздухом.

Но люди видели работающую пушку.

Видели зелёные кафтаны гвардии, которые не бежали.

И задерживались.

Сначала десятки.

Потом сотни.

Офицеры тоже нашлись.

Кто-то принял левый участок.

Кто-то развернул батальон поперёк лагеря.

Кто-то велел рубить телеги

Русская батарея справа, услышав стрельбу, дала залп по шведскому флангу.

Там тоже вспыхнул необычно яркий огонь.

Слабее.

Дальше.

Но его увидели все.

Гренадер понял:

дело не в нём одном.

Что-то вошло в мир.

Или всегда было здесь — и только сейчас проснулось.

Он лишь первым сунул руку туда, куда человеку, возможно, вообще не следовало совать.

От этой мысли стало страшнее, чем от шведов.

Второй выстрел едва не убил расчёт.

Ствол раскалился.

Лафет треснул.

Лебедева бросило на землю.

Но проход снова очистился.

Аничков приказал откатить пушку и больше не стрелять.

Колобов собрал вокруг неё почти полный батальон, хотя люди были из разных рот и плохо слышали команды.

Шведский натиск не остановился.

Он только потерял несколько минут.

Иногда победа держалась именно на них.

Позднее историки напишут о стойкости гвардии, своевременных решениях русских офицеров, ошибках шведского командования и метели, изменившей ход боя.

Всё это будет правдой.

Пока у одной разбитой пушки собирали строй, Семёновский полк удержал свой участок.

На другом конце лагеря русская конница не ушла к мосту, а развернулась.

Не сдавшиеся офицеры связались друг с другом.

Несколько шведских батальонов, прорвавшихся внутрь укреплений, оказались отрезаны от поддержки.

Шведский удар, который должен был расколоть армию, завяз в русских укреплениях.

Битва продолжалась до темноты.

Гренадер стрелял из подобранного ружья.

Таскал ящики.

Дважды ходил в штыковую и почти не помнил второго раза.

Боль под рёбрами возвращалась при каждом сильном испуге.

Иногда от его ладоней шёл пар.

Один раз пуля, летевшая в лицо, словно споткнулась в воздухе и ударила в плечо уже без прежней силы, оставив огромный кровоподтёк.

Но повторить это по желанию он не мог.

И потому предпочитал считать случившееся удачей.

К вечеру шведы начали отходить.

Никто не поверил сразу.

Солдаты продолжали стрелять в метель, пока офицеры не запретили тратить порох.

Потом из темноты принесли знамя, захваченное у шведского батальона.

Люди закричали.

Но крик быстро стих.

Слишком многие лежали вокруг.

А живые слишком устали.

Колобов сел у погасшей пушки и позволил перевязать руку.

Аничкова унесли в лазарет.

Лебедев ходил кругами возле треснувшего лафета и повторял, что такого выстрела быть не могло.

Федька уснул, обняв барабан.

Гренадер сидел на перевёрнутом ящике и держал ладони над маленьким огнём.

Кожа на правой была содрана почти до мяса.

Под ногтями осталась бронзовая зелень.

Ничего не светилось.

Не дрожало.

Не доказывало случившегося.

Он попытался согреть пальцы так, как днём нагрелось орудие.

Огонь погас.

— Не балуй, — сказал Колобов.

Гренадер поднял голову.

Сержант смотрел на него без суеверного ужаса.

Скорее с тяжёлым раздражением человека, которому только что добавили работы.

— Я не…

— Не знаю, что ты там не. При офицере рот разевай, а мне скажи: ещё можешь?

— Не знаю.

— Плохо.

Колобов затянул узел на перевязи зубами.

— Когда человек знает, что может, от него польза. Когда знает, что не может, тоже польза. А от твоего «не знаю» одни хлопоты.

— Согласен.

— Ишь, согласен он.

Сержант помолчал.

— Ладно. Живой?

— Вроде.

— Тогда спи. Утром разберутся.

Разобрались не утром.

Пётр прибыл к армии на следующий день, загнав по дороге двух лошадей.

Вместе с ним приехали офицеры, писари, лекари и люди, которые уже знали, какой должна стать вчерашняя победа на бумаге.

Царь прошёл по укреплениям.

Осмотрел трофеи.

Обругал генералов.

Обнял раненого Аничкова.

Велел повесить одного интенданта, прежде чем выяснилось, что тот погиб ещё в начале боя.

К гренадеру пришли после полудня.

Его поставили у палатки без ружья, с перевязанной ладонью и засохшей кровью на кафтане.

Колобов стоял в пяти шагах — мрачный и выбритый кое-как.

Лебедев принёс кусок оплавленного металла от затравочного отверстия.

Федьку не пустили, хотя тот пытался пролезть между взрослыми.

Пётр оказался выше, чем гренадер представлял по портретам, и моложе, чем полагалось памятнику.

Он шёл быстро, не позволяя свите правильно разместиться вокруг.

Остановился близко.

Сначала посмотрел на перевязанную руку.

Потом на лицо.

Гренадер приготовился к вопросам о полке, происхождении, вере и о том, кто научил его колдовству.

На половину из них хороших ответов у него не было.

Царь показал на кусок орудия в руках Лебедева.

— Что ты сделал?

За спиной Петра молчали генералы.

Колобов шумно втянул носом воздух.

Ветер тянул от реки гарью и мокрым снегом.

Гренадер мог солгать.

Сказать о тайном знании.

О Божьем знамении.

О воинском искусстве далёкой страны.

После прожитых здесь месяцев он уже успел понять: уверенный ответ обычно ценится выше правдивого.

Но уверенного ответа не существовало.

— Не знаю, государь.

Пётр всмотрелся в него внимательнее.

Потом улыбнулся.

Не доброй улыбкой.

И не злой.

Такой, от которой у людей вокруг внезапно появлялось слишком много новой работы.

— Вот и узнаем.

Глава 1. "Последняя позиция"

Сахель, 24 сентября 2025 года

Мина легла за стеной, и жёлтая пыль вошла в комнату раньше звука.

Андрей увидел, как она выдавилась из щелей вокруг заколоченного окна, тонко обозначила лучи фонарей и зависла над полом. Потом ударило. Железная дверь дёрнулась в петлях, с потолка посыпалась штукатурка, радиостанция на столе подпрыгнула и упала набок.

Шум исчез сразу.

Не стал тише — исчез. В левом ухе остался высокий стеклянный звон, в правом сердце глухо отсчитывало удары. Рядовой Самойлов сидел у стены с наушником, прижатым к голове, и что-то кричал, широко открывая рот. Андрей видел мокрые зубы, блестящие в красном свете дежурной лампы, но не слышал ни слова.

Третья контузия научила его не доверять первым ощущениям.

Он провёл ладонью по затылку, проверил, нет ли крови, потом показал Самойлову два пальца.

Связист сначала уставился непонимающе, затем тоже поднял два.

— Сколько? — спросил Андрей и не услышал собственного голоса.

Самойлов ответил. По губам получилось «два».

Сознание было на месте. Зрение не двоилось. Тошнота привычная, не хуже. Значит, работать можно.

Он поднял рацию, вернул аккумулятор, который от удара отошёл в гнезде, и ткнул кнопку передачи.

— «Узел», я «Майами». Приём.

В наушнике за треском возникло далёкое бормотание. Слух возвращался кусками: сначала низкие звуки, потом шипение, а поверх всего тонкая нота, будто где-то рядом постоянно работал старый кинескоп.

— «Узел», я «Майами». Западный цел. Миномёт у них пристрелян по старому командному. Меняем точку. Приём.

Ответа не было.

Самойлов покрутил ручку, посмотрел на Андрея и покачал головой.

— Ретранслятор лёг. Южных слышу, «Узел» не слышу.

— Савчука вызывай. Потом север. По кругу, пока не ответят.

— Есть.

Андрей поднялся. Правая нога отозвалась нормально, левая — с привычным

Командный пункт размещался в бывшей конторе геологов — три комнаты из серого бетона, крыша из рифлёного железа, узкий коридор, два выхода. Когда российская группа заняла старый разведочный лагерь, инженеры усилили стены мешками с грунтом и поставили над крышей противоосколочную сетку. Местные называли это место «крепостью». Андрей с первого дня называл «гробом с двумя дверями» и запрещал держать внутри больше одной смены.

Сейчас запрет спас нескольких человек. В дальней комнате горела карта, на которой неделю рисовали маршруты снабжения. Осколок прошёл через кровлю, пробил стол и застрял в ящике с бумагами. Если бы там сидел весь штаб, западный сектор остался бы без начальства и всего развернутого узла связи.

Капитан Лосев лежал у порога, привалившись плечом к косяку. Санинструктор Нечаева разрезала на нём разгрузку и пыталась добраться до груди. Камуфляж ниже правой ключицы быстро темнел.

— Что? — Андрей присел рядом.

Ольга подняла глаза. На щеке у неё была чужая кровь, на переносице — белая полоска от очков, которые сорвало взрывом.

— Осколок. Вход спереди, выхода не вижу. Дыхание справа почти не проводится.

Она говорила громко и отчётливо, поняв по его лицу, что он оглох. Андрей положил ладонь Лосеву на плечо.

— Антон, слышишь?

Капитан приоткрыл глаза.

— В отпуск не отпускаешь… хоть так полежать дай.

— Разговаривает, — сказал Андрей. — Значит, пока не помер.

— Очень смешно, — ответила Нечаева. — Держи его.

Она обработала бок груди, нащупала место, отсчитала рёбра. Лосев понял раньше, чем увидел иглу, и выругался.

— Не дёргайся, — Андрей сильнее прижал плечо. — У тебя отпуск.

Игла вошла. Капитан выгнулся, зашипел сквозь зубы. Через секунду из катетера вырвался воздух. Дыхание стало чуть ровнее, но цвет лица Ольге не понравился.

— Нужен хирург. Сейчас.

— Сейчас у нас только ты.

— Я знаю, кто у нас сейчас. Потому и говорю: нужен хирург.

Андрей не ответил. За дверью снова ударил пулемёт — коротко, экономно, по три-четыре. Шеин на западной башне. Между очередями захлебнулась чужая автоматная стрельба. По крышам зашуршали осколки.

Лосев ухватил Андрея за рукав.

— Связь?

— Дальняя молчит. Сектора собираем по малой.

— Шестаков?

— Не отвечает.

— Тогда… — капитан попытался вдохнуть глубже, не смог и несколько секунд только смотрел. — Тогда ты.

— Сначала узнаем, кто живой.

— Андрей…

— Лежи. Я понял.

Он не любил, когда командование передавали таким образом — между иглой в груди и новой миной. Получалось похоже не на приказ, а на завещание. Но формальности существовали как для мирного времени так и в боевой обстановке. Если капитан не мог командовать, старшим на месте оставался он. Лейтенант Савчук держал южный сектор, но до него ещё требовалось достучаться.

Андрей поднял с пола свой автомат. Крышка ствольной коробки была в пыли, коллиматор цел. Он вытащил магазин, посмотрел на верхние патроны, вернул на место. В патроннике — тот, что дослал перед выходом из укрытия десять минут назад. Предохранитель. Ремень. Всё привычно. Пальцы сами проверили подсумки.

— "Синоптик"!

— Южный ответил!

Связист протянул ему гарнитуру.

— "Океан", я "Майами", живой?

Сначала пришёл хрип, потом голос лейтенанта:

— Вопреки вашему плану. У нас два «трёхсотых», один тяжёлый. Восточную стену простреливают с водокачки. Видим три пикапа, один с крупняком. Запад как, приём?

— "Сахара" тяжёлый. Командный разбит. "Бард" молчит. Кто с тобой из офицеров?

— Никого. Наблюдатели ушли к полосе до начала.

— Принимай роту.

Пауза была короткой, но Андрей её услышал.

— Вы старше по должности на базе, — сказал Савчук.

— Я старше по возрасту и вредности. Ты офицер.

— Товарищ старший мичман, не время.

— Вот именно. Ты держишь юг и рожаешь боевое распоряжение. Я собираю запад, север и резерв. Решения по месту мои. Возражения?

— Никак нет.

— Боезапас?

— Винтовочный две трети. Пулемётных лент четыре с половиной короба. Гранат мало. Вода есть. Один «Корнет», расчёт цел.

— «Корнет» по пикапу не трать, пока к стене не полезут. Водокачку можешь достать?

— Миномётом. Но расчёт на севере.

— Найду. Связь каждые пять минут. Если канал ляжет — две красных ракеты значит отход на внутренний двор. Одна красная — держитесь. Зелёная — к полосе не ходить, там чужие. Повтори.

Савчук повторил. Голос у него был спокойный. Хороший лейтенант, подумал Андрей. Всего двадцать семь, приехал в Африку с выражением человека, которому наконец доверили настоящую войну. За два месяца выражение исчезло, а курсантский лейтенант в нём ещё остался.

— И ещё, "Океан". Не жди моего разрешения, если стена пойдёт. Людей главное сохрани.

— А БЗ?

— Задача без людей не выполняется.

— Принял.

Андрей вернул гарнитуру Самойлову.

— Север теперь. Хамидова или любого. Потом резерв. Нечаева, Лосева можно нести?

— Можно всё. Вопрос, донесём ли.

— Донесём.

Он выглянул в коридор. На выходе лежал сержант из роты охраны и сопровождения грузв, прижав руку к животу. За ним двое бойцов пытались открыть перекошенную железную дверь. По наружной стене щёлкнули пули. Прямой выход во двор простреливался.

— Не ломай, — сказал Андрей. — Через складскую.

— Там перегородка.

— Фанера там, а не перегородка. Ломом выбить.

Один из бойцов побежал. Андрей наклонился к раненому. Тот был в сознании, но под ладонью быстро росло тёмное пятно.

— Имя?

— Костин… Денис.

— Денис, руку не убирай. Сейчас тебя Ольга посмотрит.

— Я сам дойду.

— Конечно. Мы все тут сами. Пока лежи.

Он позвал Нечаеву и полез в соседнюю комнату. Лом нашли под шкафом. Фанерная обшивка скрывала старый дверной проём, заложенный лёгким саманным кирпичом. Два удара сделали дыру, третий выбил целый кусок. За стеной оказался узкий склад с пустыми канистрами. Из него можно было выйти за северный угол, вне прямого огня.

— Носилки сюда. Лосева первым, потом Костина. Самойлов, рацию не бросай. Командный переносим в мастерскую номер два.

— Там ремонтники.

— Уже нет. Их утром на полосу отправили.

— Откуда вы всё помните?

— Потому что бумажки подписывал. Пошёл.

Люди задвигались. Ни один не спросил, имеет ли старший мичман право переносить командный пункт. Вокруг были понятные действия: снять дверь с петель под носилки, протащить раненого, забрать батареи, не забыть шифрованный блок и ключи, если ЗАС сейчас тоже упадёт Андрей вырвет кому-то ноги. Паника любит пустое время. Если руки заняты полезным, голове приходится подождать.

Андрей вышел последним.

Во дворе стоял дым. Солнце поднялось, но превратилось в белое пятно над песчаной завесой. Укрепрайон

На западной стене стрелял Шеин. Его пулемёт замолчал, и почти сразу снаружи донёсся рёв мотора.

— Пикап! — крикнули сверху.

Андрей прижался к стене мастерской. Между мешками мелькнула чёрная машина с приваренным щитом. Она шла вдоль периметра, стрелок за крупнокалиберным пулемётом бил по башне, не жалея патронов. Трассеры резали дым красными линиями. Бетон крошился.

— Шеин, вниз! — заорал Андрей.

Пулемётчик не слышал. Или не мог бросить оружие. Он развернул ствол, дал длинную очередь по машине. Пули подняли фонтанчики вокруг колёс, одна разбила фару. Ответная очередь срезала край мешков. Шеин исчез.

Андрей уже бежал к лестнице.

Старая нога напомнила о себе на третьем шаге. Он проигнорировал. Под башней лежал гранатомётчик, оглушённый и без каски. Андрей схватил одноразовую трубу, проверил маркировку, выдернул чеку. По крупнокалиберному пикапу хотелось ударить сразу, но машина снова скрылась за облаком пыли.

Он поднялся на две ступени, не выше. Через пролом видел кусок внешней дороги и угол щита. Подождал. Мотор приближался. Стрелок бил поверх стены, рассчитывая удержать головы внизу.

Пикап вышел на открытое место.

Андрей поймал его в прицел, повёл на полкорпуса и нажал.

Струя обожгла воздух за спиной. Граната ударила ниже щита. Машина не взорвалась красивым огненным шаром — просто дёрнулась, её повело в сторону, переднее колесо вырвало. Пикап ударился в камень и лёг на бок. Пулемётчик вылетел наружу, прокатился по земле.

В ответ по башне пришёл рой пуль. Андрей скатился вниз, ударился правым плечом о стойку и несколько мгновений сидел на земле, ожидая, пока рука снова начнёт двигаться.

— Товарищ старший мичман!

Сверху показалось лицо Шеина. По лбу у пулемётчика текла кровь, но глаза смотрели осмысленно.

— Живой?

— Да.

— Тогда какого хрена не спустился?

— Пулемёт же.

— Пулемёт новый выдадут. Голову — вряд ли. Меняй позицию после каждой ленты. И короткими, Витя. У нас грузовика с патронами за стеной нет.

— Есть.

Андрей поднял пустую трубу, хотел отбросить, но передумал и поставил у стены — после боя всё равно считать имущество. Плечо ныло, пальцы слушались. Перелома не было.

Во внутреннем дворе Хамидов собирал людей с северного сектора. Старший сержант шёл пригнувшись, хотя пули сюда почти не долетали, и тащил за бронежилет совсем молодого бойца.

— Руслан!

Хамидов обернулся.

— Север просел. Они каналом подошли, под стеной уже. Птиц штук шесть было, два мы сняли, остальные по генератору отработали. Башня цела, но сверху не посидишь.

— Людей?

— Семнадцать ходячих. Малыгин ранен в руку. Двое тяжёлых остались в укрытии, вытаскиваем. Один «двухсотый».

— Кто?

— Зуев.

Андрей на секунду увидел толстого рыжего матроса, который три дня назад ругался с поваром из-за недожаренной картошки. Зуев умел починить любую помпу, но не умел вовремя замолчать. Теперь его имя стало строкой, которую надо удержать в голове до вечера, чтобы никто не исчез под безличным числом.

— Где миномёт?

— Расчёт цел, сама труба тоже. Боекомплекта двадцать четыре.

— На юге водокачка, с неё крупняк работает. Дай четыре мины, не больше. Потом накрой канал перед северной стеной. Осколочные через одну с дымом. Ищи их миномёт по звуку.

— По звуку здесь только Аллах найдёт.

— Он сегодня занят. Сам ищи.

Хамидов криво усмехнулся.

— Командир?

— Лосев тяжёлый. Савчук принимает роту. Я здесь.

— Понял.

Ни сочувствия, ни удивления. Хамидов тоже был старым контрактником и знал, что должности в бою меняются быстро. Он повернулся к своим:

— Миномёт ко второй мастерской! "Хасан", четыре на юг по старым установкам! Остальное на север! Малыгин, руку покажи Нечаевой!

— Царапина, — ответил Малыгин.

— У тебя рукав насквозь красный.

— Рукав жалко.

Андрей поймал его за разгрузку, когда тот попытался пройти мимо.

— Пальцами шевели.

Малыгин сжал и разжал кисть. Медленно, но все пальцы работали.

— Кость, вроде, цела, — сказал он. — Перевязали уже.

— Кто?

— Сам.

Повязка была затянута так, что пальцы начали синеть.

— Молодец. Теперь Нечаева перевяжет после твоего подвига. В мастерскую.

— Товарищ старший мичман, у нас людей…

— Именно поэтому мне нужен ты с рукой, а не герой без руки. Бегом.

Малыгин пошёл, ворча. Андрей смотрел ему вслед и чувствовал, как возвращается слух. Стрельба обрела глубину. Снаружи работали как минимум два пулемёта, один на северо-западе, второй дальше к югу. Миномёт давал серию по три, менял позицию или просто делал паузы. В небе жужжал квадрокоптер.

— Воздух! — крикнул кто-то.

Все одновременно посмотрели вверх — неправильная привычка. Андрей увидел маленький чёрный крест над крышей столовой.

— В укрытия! Не кучей!

Дрон наклонился. Что-то отделилось от него и блеснуло.

Люди бросились к стенам. Андрей нырнул за бетонный блок, закрыл голову руками. Взрыв хлопнул во дворе, лёгкий, гранатный. Осколки звякнули по контейнеру. Почти сразу из мастерской ударили два автомата. Дрон качнулся, пошёл в сторону, ещё одна очередь зацепила винт. Аппарат закрутился и упал за ограду.

— Кто стрелял?

Из дверей выглянул ефрейтор Костин — не тот раненый Денис, а другой однофамилец, которого все звали Малым.

— Мы с Пашкой.

— Патроны посчитай и не радуйся. Он один, вас двое, а попали случайно.

— Но попали же.

— Потому и молодцы. Позицию меняйте.

Он дождался, пока люди разойдутся, и только тогда позволил себе присесть за блоком. Нога горела. В голове тяжело поворачивался лагерь: северная стена, южная водокачка, западные пикапы, восточная полоса. Противник не шёл одним штурмом. Он резал базу на части, выбивал связь и наблюдение, заставлял тратить боезапас на машины и дроны. Кто-то с той стороны умел учиться.

Самойлов выбежал из мастерской с рацией.

— «Узел» ответил! Майор Шестаков у полосы. Запрашивает обстановку. И ещё… транспорт идёт. Две машины из восточной группы, семь минут.

— Для кого?

Связист отвёл взгляд.

— Эвакуация командной группы и тяжёлых. Приказ группировки. Восточные ворота открыть по зелёному дыму.

— Сколько мест?

— Двадцать два, если тесно.

Во дворе и по секторам оставалось больше шестидесяти человек. Ходячих — около пятидесяти. Тяжёлых уже насчитывалось не меньше восьми, и ещё двоих не вынесли с севера. Командная группа у полосы — майор, штабные офицеры, переводчик, специалисты связи. Человек десять. Арифметика выходила простая и мерзкая.

— Майора мне.

Самойлов переключил канал.

— «Узел», я «Майами». Обстановка: командир роты тяжёлый, запад и север держим, юг под огнём с водокачки. Противник внутри периметра не отмечен. Тяжёлых минимум десять. Подтвердите порядок посадки.

Голос майора пришёл с

— «Майами», транспорт забирает раненых по категории, офицеров группы управления, ЗАС и документацию. Ваше место во второй машине. БР для остальных — продержаться до подхода сводной колонны. Расчётное время — пять часов. Повторите.

Андрей посмотрел на мастерскую, где Нечаева работала над Лосевым. На Малыгина, сидевшего у двери с уже правильно перевязанной рукой. На Хамидова, который вместе с бойцами перетаскивал миномёт. На Шеина, спускавшего пулемёт с башни. Пять часов в рапорте были коротким промежутком. На земле они состояли из трёхсот минут, в каждую из которых могло что-нибудь прилететь.

— Боевую задачу понял, — сказал он. — Моё место отдайте тяжёлому.

В эфире стало тихо.

— «Майами», повторите.

— Во второй машине вместо меня раненый. Я остаюсь на западном секторе.

— Вам приказано эвакуироваться с группой управления.

— А роте приказано держаться пять часов. Капитан не в сознании, лейтенант на юге. Здесь нужен старший.

— "Майами", не устраивайте самодеятельность! Колонна примет командование на подходе.

— Когда подойдёт, сдам. Сейчас у меня пятьдесят человек и десять лежачих. Кого вы предлагаете поставить вместо меня?

Майор ничего не сказал. Возможно, смотрел на находившихся рядом штабных офицеров, решая, кого отправить обратно через простреливаемый двор. Возможно, просто злился.

— Ваш отказ будет зафиксирован, — произнёс он наконец.

— Обязательно. И запишите, что место занял раненый. Тогда бумага полезная получится.

— Мозгов в вас не прибавилось.

— Поздно уже, конец связи.

Он отпустил клавишу. Самойлов смотрел на него слишком внимательно.

— Чего?

— Ничего.

— Вот и не начинай. Передай Савчуку: машины семь минут, тяжёлых готовить к внутреннему двору. С юга не снимается никто, кроме носильщиков. Хамидову — северных тяжёлых вытащить первыми. Потом собери фамилии всех, кто остаётся.

— Зачем фамилии?

— На надгробии напишем, убежал!

Самойлов ушёл.

Андрей достал сигарету, посмотрел на неё и вернул в пачку. Курить хотелось до дрожи, но семь минут были плохим временем для перекура. Он встал, разгрузил левую ногу, незаметно перенося вес на правую, и пошёл готовить людей к эвакуации, которая спасёт двадцать два человека и оставит остальных на месте.

* * *

Транспорт пришёл через одиннадцать минут.

Это были два низких бронеавтомобиля без опознавательных огней. Первый въехал задним ходом, прикрывая распахнутые ворота корпусом; второй остановился снаружи и бил из башенной установки по посадке, откуда пытались работать вражеские стрелки. Над дорогой висел зелёный дым, быстро расползавшийся по жаркому воздуху.

Носилки подавали цепочкой.

Нечаева шла рядом с Лосевым, держала пакет с раствором и ругалась на каждого, кто наклонял его не под тем углом. Капитан был без сознания. Следом несли Дениса Костина, потом двоих с севера, затем бойца с раздробленной стопой. На шестых носилках лежал совсем молодой разведчик с серым лицом. Он открыл глаза, увидел Андрея и попытался снять кислородную маску.

— Рюкзак… мой.

— Поедет с тобой.

— Там письмо матери.

— Сам отдашь.

Парень хотел ответить, но Нечаева вернула маску.

— Сколько мест? — спросила она.

— Двадцать два.

— У меня одиннадцать лежачих, двое ходячих с осколками, капитан и я.

— Ты едешь?

Она посмотрела так, будто он предложил бросить раненых посреди дороги.

— Я их передам врачу у колонны и вернусь, если машина пойдёт обратно.

— Не пойдёт.

— Тогда вернусь с подкреплением.

— Если колонна дойдёт.

— Именно.

Андрей кивнул. Медик рядом с тяжёлыми был нужнее, чем ещё один автомат на стене, хотя людям, которые оставались, объяснить это будет трудно.

У машины возник спор. Офицер штаба требовал погрузить металлический контейнер с документами, водитель показывал на перегруз. Андрей подошёл, открыл контейнер. Внутри лежали папки, два ноутбука, блок аппаратуры и бутылка коньяка, завёрнутая в карту.

— Ноутбуки и шифр забирайте. Бумаги в огонь. Коньяк раненым не поможет.

— Это имущество группы управления, — ответил майорский адъютант.

— А это место человека.

— У меня приказ.

— У меня весы. — Андрей повернулся к водителю. — Сколько лишнего?

— Килограммов сто двадцать, если всех, кого докторша написала.

— Контейнер весит восемьдесят. Выкидываем. Остальное по машине раскидать.

Адъютант побледнел.

— Вы ответите.

— Уже отвечаю. Открывай замки.

Хамидов принёс лом. Через минуту ноутбуки и шифраппаратура лежали в кабине, папки горели в железной бочке, а пустой контейнер остался у стены. Коньяк Андрей сунул Нечаевой в медицинскую сумку.

— Для обработки решений командования, — пояснил он.

— Если выживешь, лично обработаю, — сказала она.

Последнее место занял боец с ранением живота, которого вынесли с южной стены уже после погрузки. Он был в сознании и непрерывно просил оставить его, потому что внутри ехали «тяжелее». Андрей не стал убеждать. Просто помог затянуть ремни на носилках и захлопнул дверь.

Нечаева осталась у бойницы.

— Телефон у тебя?

— Сети нет уже час.

— Всё равно держи включённым. Если появится хоть что-то — маякни.

— Андрей Сергеевич…

Она замолчала. За годы службы люди выработали набор фраз для таких минут: держитесь; скоро вернёмся; всё будет хорошо. Ни одна не выдерживала веса закрывающейся бронедвери.

— Лосева довези, — сказал Андрей.

— Довезу.

— Тогда всё.

Он ударил ладонью по борту. Машина тронулась. Вторая отступила от ворот, продолжая стрелять, развернулась в дыму. На дороге взорвалась мина, но далеко, за хвостом колонны. Через несколько секунд транспорт исчез.

Ворота закрыли и подперли грузовиком.

Во дворе стало неожиданно просторно.

Оставшиеся смотрели туда, где оседал зелёный дым. Никто не говорил. Уехали раненые, врач, командование, ЗАС, шанс занять чужое место. Люди умели считать не хуже Андрея и понимали, почему некоторые фамилии попали в список, а их собственные нет.

Малыгин поправил перевязанную руку.

— Ну что, товарищ старший мичман, теперь можно спросить?

— Можно.

— Нас-то заберут?

Андрей посмотрел на часы. До расчётного подхода колонны оставалось четыре часа сорок две минуты.

— Если дорога открыта — заберут. Если закрыта — откроем.

— А если не откроем?

— Тогда не заберут.

Малыгин кивнул. Ему явно хотелось другой правды, но эта хотя бы не унижала.

— Что делать?

— Сначала поесть. Потом работать.

Кто-то коротко рассмеялся. Смех подхватили двое, и напряжение немного отпустило.

Андрей достал сигарету, прикурил, сделал два затяжки и передал Хамидову.

— На всех не хватит, — заметил тот.

— Потому по кругу не пускай. Ты следующий по возрасту.

— Неправда. Шеин старше.

— Шеин пулемётчик. Ему лёгкие нужны, ещё эту бандуру таскать.

Хамидов затянулся и вернул сигарету. Андрей докурил до фильтра, прижал окурок к стене и убрал в карман — сухой мусор на базе тоже умел гореть.

— Савчука на общий канал, — приказал он. — Всем командирам групп в мастерскую через три минуты. Кто не может прийти — связь. Будем решать, как прожить следующие пять часов.

В мастерской пахло горячим железом, соляркой и кровью. На верстаке лежал разобранный генератор, под ним — карта базы, прижатая по углам

Андрей дорисовал русло карандашом.

Внутри собрались Хамидов, Шеин, командир миномётного расчёта младший сержант Кудрявцев и двое старших групп. Савчук остался на юге и слушал по рации. Ещё один канал держали открытым на восточную полосу. Майор Шестаков уже ушёл с командной группой и транспортом; связь с ним оборвалась через полторы минуты после выезда.

— Считаем не людей вообще, а тех, кто может двигаться и стрелять, — сказал Андрей. — Запад — четырнадцать?

— Двенадцать, — поправил Шеин. — Двух во второй машине отправили.

— Север?

— Семнадцать, — ответил Хамидов. — Из них Малыгин с одной рукой и Кудряш после взрыва слышит ещё хуже тебя.

— Южный — девятнадцать, — сообщил Савчук по рации. — Трое легкораненых. «Корнет» один, мин две. Восток — восемь, если группа у ворот вернулась.

— Не вернулась, — сказал Самойлов от двери. — С полосой связь пропала.

Получалось пятьдесят шесть вместе с ним. Возможно, пятьдесят семь. Для обороны прямоугольника периметром почти километр — мало. Для одного внутреннего двора — достаточно, если противник позволит выбрать место.

— Внешнюю стену целиком не держим, — сказал Андрей. — Оставляем наблюдение и пары. Основные точки — северо-западный угол, южный склад, восточная мастерская. Внутренний рубеж — здесь, столовая, топливные блоки. Если прорывают стену, никто не изображает Брестскую крепость в одиночку. Отход по группам, прикрытие назначить заранее.

Шеин нахмурился.

— Если стену отдадим, нас сверху забросают.

— Если рассадим по два человека на каждые двадцать метров, нас перережут по двое. Птицы будут в любом случае. Сетку над двором натянуть ниже крыши. В мастерских открытые ворота закрыть, оставить бойницы. Машины поставить поперёк проходов, баки слить.

— Куда солярку?

— В старую цистерну за столовой. Топливную площадку заминировать нельзя — сами сгорим. Но огнетушители и песок туда. Если прилетит, отсекаем площадку и уходим.

Хамидов провёл пальцем по северной стене.

— Канал вот так идёт. Если они под ним уже сидят, миномётом сверху не выкурим — навес близко.

— Две группы заходят отсюда и отсюда. Не лезут в канал. Гранаты с флангов, огонь сверху. Потом сразу назад. Задача не зачистить Сахель, а заставить их отойти от стены.

— Можно подогнать грузовик, прожектора включить и…

— И получить мину в грузовик. Нет. Ночью пригодится.

Кудрявцев, до этого молчавший, постучал по карте ногтем.

— Их миномёт, похоже, отсюда. За гребнем. Я два выхода засёк, но дальности не хватает метров двести.

— Перенесёшь трубу к южному складу — хватит?

— Хватит. Только пока перенесём…

— Сейчас тихо.

Снаружи стреляли почти без перерыва.

Кудрявцев понял шутку не сразу, затем хмыкнул.

— Так точно. Тишина.

Андрей указал на водокачку.

— Четыре мины сюда обещали. Дали?

— Две. Пристрелка. Пикап ушёл за здание.

— Больше не трать. Савчук, если крупняк снова высунется, работай «Корнетом». Машины всё равно не видим, второй ракеты может уже не понадобиться.

— Принял.

— Резерв — восемь человек у мастерской. Старший Хамидов. Ни один сектор не разбирает резерв себе без моего или Савчука. Перенос раненых — по внутренней стороне, носилки разложить заранее. Боезапас пересчитать сейчас, не когда кончится. У кого меньше двух магазинов, доложить.

— Воды на сколько? — спросил Хамидов.

— В общей ёмкости куба три, если её не пробило. У каждого фляга. Пить по необходимости, не экономить до обморока. Жара нас раньше противника не возьмёт.

— Оптимистично.

— Я вообще весёлый человек.

Никто не засмеялся. Андрей посмотрел на лица. Пыль забилась в морщины, делая молодых старше. Шеин часто моргал — то ли кровь со лба мешала, то ли после башни начал сдавать слух. Кудрявцев грыз губу. Один из старших групп держал ладонь на подсумке и сам того не замечал проверял застёжку снова и снова.

— Теперь плохая часть, — сказал Андрей. — Колонна может не прийти за пять часов. Может не прийти вообще. План группировки предполагает отход к восточной посадке, но полосу уже режут, группа ворот молчит. Поэтому до уточнения никуда не выдвигаемся. Если связь со сводной колонной появится — дадим им обстановку и коридор. Если нет, в темноте попробуем вывести раненых через сухое русло на юго-восток. Не раньше. Днём там расстреляют.

— А база? — спросил Шеин.

— База — бетон и ржавое железо. Приказ у нас не отдать противнику склад и документы. Документы сожгли, склад можем подорвать при отходе. Люди важнее, рота сопровождения уже отошла в сторону Судана, нам некого держать.

— Майор сказал держаться.

— Вот и держимся. Но умереть на конкретном квадратном метре он не приказывал.

В эфире щёлкнул Савчук.

— Подтверждаю. По группам вопросы есть?

Вопросов не было. Андрей раздал задачи, установил время следующего доклада и задержал Хамидова, когда остальные вышли.

— Руслан, если меня прихлопнет, ты принимаешь запад и внутренний. Савчук общий.

— А если Савчука?

— Тогда я. Если обоих — ты.

— Дальше?

— Шеин.

Хамидов посмотрел в дверь, за которой пулемётчик проверял ленту.

— Он оглох.

— Не полностью. И люди за ним пойдут.

— Пойдут.

— Дальше Кудрявцев, потом по должностям. Список напиши на карте.

— Чтоб не переругались над нашими трупами?

— Именно.

Хамидов взял карандаш и написал фамилии в углу. Почерк у него был мелкий, учительский.

— Дома кто? — спросил Андрей.

— Жена. Дочки. Две.

— Я не про завещание. Просто спросил.

— Старшая в этом году в мед поступила. Младшая одиннадцатый заканчивает. — Хамидов поставил точку после фамилии Кудрявцева. — У тебя-то некому писать.

— Есть кому. Просто не знают, что писать в ответ.

— Брату?

— И брату.

Хамидов вернул карандаш.

— Ты мог уехать.

— Ты тоже мог. Я тебя в список не вписал.

— Я не начальство.

— Вот потому у нас начальство иногда и остаётся без хороших идей.

Снаружи хлопнул первый миномётный выстрел. Через несколько секунд — второй. Потом ещё два, быстро. На юге поднялось облако пыли. В рации закричали, но голос Савчука перекрыл остальных:

— Водокачка подавлена. Попадание рядом с пикапом. Есть движение у восточной полосы.

Андрей взглянул на часы.

— Началось. Пошли.

* * *

Следующие два часа не сложились у него в непрерывное время.

Они существовали отдельными задачами.

Натянуть над двором противодроновую сетку, пока четверо держат стойки, а двое стреляют в небо. Перенести пулемёт Шеина в разбитую столовую. Найти ключ от склада, понять, что ключ уехал в кармане интенданта, сбить замок кувалдой. Раздать магазины. Убрать из прохода бочки. Погасить загоревшийся матрас. Вытащить из-под стены бойца с переломанной ногой. Отругать его за то, что он извиняется.

Противник подошёл к северу по

— «Север-два», отход! — приказал Хамидов.

— У нас «трёхсотый»!

— Тащите!

— Не успеваем!

Андрей был в тридцати метрах, за бетонной тумбой. Он видел край канала и головы людей, которые уже перебегали к воротам. Вражеский пулемёт бил вдоль стены. Если послать резерв, можно было вытащить раненого. Или положить рядом ещё троих.

Решение заняло секунду и осталось с ним намного дольше.

— Дым на угол, — сказал он. — Один. Под прикрытием двое возвращаются. Остальные держат. Руслан, сам не лезь.

— Принял.

Граната дала белую стену. Малыгин и Малый Костин нырнули в неё, хотя у первого была перевязана рука. Выстрелы стали глуше. Через двадцать секунд из дыма показались трое: двое волокли третьего за лямки. У самого выхода Малыгин споткнулся. Костин развернулся, подхватил раненого один. Пуля ударила Малыгина в бок и швырнула на землю.

Андрей побежал.

Он понимал, что нельзя. Уже приказал Хамидову не лезть. Но Малыгин лежал на открытом месте в пяти шагах от укрытия и пытался ползти, работая одной ногой. Андрей дал очередь по краю канала, перескочил низкий бордюр, схватил сержанта под бронежилет.

— Ногу! Работай ногой!

Малыгин заорал и оттолкнулся. Вдвоём они свалились за бетон. Пули выбили серую крошку над головой.

— Куда? — Андрей провёл руками по бокам.

— Плита… в плиту.

На бронежилете белела свежая отметина. Пуля разбила край подсумка, разорвала одежду, но тела не коснулась. Малыгин дышал так, будто пробежал километр.

— Цел.

— Болит.

— Потому что тебя пуля ударила, Коля. Было бы обидно, если бы не болело.

— Я думал…

— Потом подумаешь. Вставай.

Они отступили под прикрытием Хамидова. Вытащенного бойца отправили во внутренний двор; у него была разбита голень и кровь не останавливалась. Медика уже не было. Один из бойцов окончил краткие курсы и наложил турникет, но время записал на ладони, потому что маркер потерялся.

Андрей проверил повязку, дал обезболивающее из общего запаса и заставил раненого повторить своё имя. Потом имя матери. Потом адрес.

— Зачем адрес? — спросил тот.

— Чтоб проверить, не врёшь ли.

— А откуда вы знаете?

— Вот и попался. Живи теперь до проверки.

Раненый попытался улыбнуться.

На юге «Корнет» подбил второй пикап. Расчёт успел сменить позицию, прежде чем по складу ударили мины. Третья прошла через жестяную кровлю. Савчук потерял четырёх человек и отвёл сектор к внутренним строениям. Это был правильный отход, но вместе с южной стеной противник получил возможность стрелять во двор с верхнего края.

Андрей перебросил Шеина в столовую. Пулемётчик поставил оружие на стол, укрепил ножки мешками с мукой и пробил очередь через заложенное окно. Белая мука взлетела вокруг него, смешалась с дымом и кровью на лице.

— Красиво стоишь, — сказал Андрей.

— Свадебное фото будет.

— Жених-то где?

— Снаружи. Стесняется.

Шеин улыбнулся и снова прижался к прикладу.

Около полудня ударили по генератору. Свет погас, насос общей ёмкости остановился, ретранслятор перешёл на аккумуляторы. Жара в мастерских стала плотной. Люди пили тёплую воду маленькими глотками, но Андрей отменил норму, когда у одного стрелка начались судороги.

— Кто придумал экономить? — спросил он.

— Вы сказали считать.

— Считать и не пить — разные слова. Человека водой отлить. Остальным по кружке.

Связь со сводной колонной появилась в двенадцать семнадцать. Голос был чужой, позывной Андрей не узнал. Колонна попала под засаду в двадцати километрах, потеряла головную машину и остановилась. Командир обещал возобновить движение после разведки маршрута.

— Время подхода? — спросил Андрей.

— Уточняется.

— У меня южная стена потеряна, север под штурмом, раненых семь, боезапас на три-четыре часа боя. Нужно время.

— Понимаю. Держитесь.

— Я не спрашивал, что делать. Сколько до вас?

— Не могу сказать.

— Тогда передайте координаты противника авиации.

— Авиация занята прикрытием транспортной группы. Есть угроза переносных комплексов.

— Транспортная группа уже ушла.

— Информация принята.

Канал оборвался.

Андрей несколько секунд смотрел на рацию. Самойлов ждал, что он скажет людям. Вокруг мастерской тоже слушали.

— Колонна ведёт бой, — сообщил Андрей. — Маршрут открывают. Время не дали.

— То есть не придут, — сказал кто-то.

— То есть время не дали. Русский язык вроде один учили.

Люди разошлись. Самойлов остался.

— А вы как думаете?

— Думаю, у них своя задница. У нас своя. Сядем и будем сравнивать — легче не станет.

Связист кивнул, но не ушёл.

— Ещё что?

— У меня аккумулятор основной тридцать семь процентов. Запасной семьдесят один. Ретранслятор на двадцати.

— Основной береги. Ретранслятор отключаем, связь сеансами раз в пять минут. Запасной не ставь, пока этот не сдохнет. Если пойдём ночью, он понадобится.

— Есть.

* * *

В четырнадцать ноль три противник вошёл на базу через южный склад.

Сначала внутри появились двое. Они двигались быстро, знали планировку и не тратили время на пустые комнаты. Один нёс лёгкий пулемёт, второй — заряд в тканевом мешке. Савчук заметил их у топливной площадки и открыл огонь. Пулемётчик упал, второй успел бросить заряд под цистерну.

Взрыв вспорол трубу. Солярка хлынула по бетону.

Она не загорелась сразу, и это дало людям минуту. Андрей приказал перекрыть площадку машиной, засыпать поток песком и оттащить ящики с боеприпасами в дальнюю мастерскую. Потом сверху прилетел дрон.

Огонь прошёл по луже длинным языком.

Жар ударил во двор. Чёрный дым закрыл солнце. Машина, поставленная поперёк прохода, вспыхнула изнутри; через несколько секунд начали рваться шины. Огнетушители не помогали. Андрей остановил людей, собиравшихся снова лезть к цистерне.

— Площадку бросить! Столовую тоже! Шеин, отход!

Пулемёт продолжал работать.

— Шеин!

Ответа не было.

Андрей добежал до двери столовой. Внутри горели занавески, мука на полу превратилась в липкую серую грязь. Пулемёт стоял на столе. Шеин лежал рядом, повернув голову к окну. В затылке было маленькое тёмное отверстие.

Он умер мгновенно. По крайней мере, Андрей решил так, потому что иная версия ничего не меняла.

Пулемёт был слишком тяжёлым, чтобы тащить его одному вместе с коробом. Андрей снял оружие со стола, крикнул двоим у двери. Они подхватили. Шеина оставить пришлось.

— Потом заберём, — сказал Малый Костин.

— Если сможем.

— Заберём.

Андрей не стал спорить.

Внутренний рубеж сжался до двух мастерских, бетонного склада и полосы земли между ними. Савчук пришёл с юга, прихрамывая. На лице у него были мелкие ожоги, один рукав обгорел.

— Южных одиннадцать, — доложил он. — Двое остались прикрывать, связи нет.

— Ранен?

— Царапина.

— Все сегодня поцарапались. Руку покажи.

Под рукавом кожа вздулась пузырями. Андрей отправил его к бойцу с аптечкой. Лейтенант начал возражать.

— Куда?

— Сухое русло. До темноты полтора часа. Если север продержится.

Хамидов по рации сообщил, что север не продержится. Противник заложил заряд под стену. Андрей отвёл людей раньше взрыва, оставив две гранаты на растяжках у пролома. Когда стена рухнула, пыль на минуту скрыла всё. Первая граната сработала. Вторая нет.

Через пролом пошли сразу.

Хамидов открыл огонь с колена, отступая по пять шагов. Малыгин держался рядом и перезаряжал ему магазины одной целой рукой. Остальные отходили к складу.

Андрей выдернул гранату из подсумка, разогнул усики, бросил за упавшую плиту. Хлопок утонул в стрельбе. Он дал две короткие очереди по движению в пыли, сменил позицию. Магазин опустел.

Первый использованный в этот штурм.

Он убрал пустой в отдельный подсумок, примкнул новый. Боеприпасы ещё были. Время кончалось быстрее.

Хамидов дошёл до мастерской последним. На бронежилете у него висела сорванная рация, левая ладонь была в крови.

— Все?

— Кудрявцев остался у миномёта.

— Почему?

— Прикрывает.

Из-за стены один за другим хлопнули миномётные выстрелы. Кудрявцев стрелял почти вертикально, по внешнему краю базы. Четыре, пять, шесть. Потом короткая автоматная очередь. Ещё одна мина не вышла.

— Сам решил? — спросил Андрей.

Хамидов кивнул.

— Сказал, трубу всё равно не унести.

Андрей записал фамилию в память рядом с Зуевым и Шеиным.

— Сколько нас?

Пересчитали. Тридцать один ходячий, девять раненых, двое из них не могли идти. Боеприпасы распределили: у большинства по два магазина, у пулемёта одна полная лента и начатая. Гранат пятнадцать на всех. Один «Корнет» без второй ракеты. Воды примерно сорок литров, но унести удастся меньше половины.

Сухое русло начиналось за восточной стеной. До него надо было пересечь открытую полосу в сто пятьдесят метров. Днём — нельзя. В темноте шанс появлялся, если противник не поставит наблюдение.

Андрей отправил Самойлова с двумя бойцами проверить старый водосброс под стеной. Труба была узкая, но через неё можно протащить человека без рюкзака. Возможно, раненых удастся вывести по одному до темноты.

— А если там ждут? — спросил связист.

— Не выходишь. Только смотришь. Увидел людей — назад. Связь каждые две минуты.

— Понял.

Самойлов снял большой рюкзак, оставил запасной аккумулятор Андрею и полез в тёмное отверстие. За ним ушли двое.

В мастерской стало тише. Противник перегруппировывался. Огонь у цистерны ревел, иногда в нём что-то взрывалось. Чёрный дым снижался к земле. Люди сидели вдоль стен, пили воду, перевязывались, набивали магазины из россыпи.

Малыгин держал патрон между зубами, пытаясь одной рукой продавить его под губки магазина.

— Дай сюда, — сказал Андрей.

— Сам.

— Вижу.

Он сел рядом, взял магазин. Пальцы работали механически: патрон, нажим, сдвиг. Малыгин смотрел на них.

— Вы давно воюете?

— Давно служу.

— Не одно и то же.

— Не одно.

— Страшно ещё бывает?

— Бывает.

— А по вам не видно.

— По тебе тоже.

Малыгин усмехнулся, потом лицо снова стало серьёзным.

— Я в машину хотел. Когда грузили. Прямо хотел подойти и сказать, что рука прострелена, значит, положено. Потом подумал — места нет.

— Нормально хотел.

— Стыдно.

— За что? За то, что жить хочешь?

— За то, что остальных бы оставил.

Андрей вставил последний патрон, постучал магазином по колену.

— Коля, человек, который жить не хочет, в бою опаснее труса. Он задачу с похоронами путает. Стыдно будет, если бросишь своего, когда можешь помочь. А хотеть в броню — это организм правильно работает.

— Вы-то не поехали.

— У меня должность вредная.

— Мичманская?

— Старший за вас полудурков.

Он вернул магазин. Малыгин убрал его в подсумок и спросил:

— А если не выйдем?

— Тогда не выйдем.

— Вы всегда так утешаете?

— За отдельную плату могу соврать.

Малыгин коротко засмеялся. Смех оборвался кашлем — дым уже проникал внутрь.

Андрей достал телефон. Экран показал 16:41 и отсутствие сети. Заряд — пятьдесят восемь процентов. На заставке была фотография: брат, сестра и он сам на даче, трое взрослых людей под яблоней. Сестра обнимала его за плечи сзади, брат держал шампур и щурился от дыма. Снимала мать за несколько лет до смерти отца. Потом телефон сменили, фотографию перенесли, и Андрей ни разу не задумался, зачем хранит её на заставке.

Он убрал аппарат, прежде чем кто-нибудь заметил.

В наушнике ожил Самойлов:

— «Майами», водосброс свободен. Выход в кусты, дальше русло. Следов свежих нет. Можем принимать.

— Оставайся снаружи. Наблюдение. Двое с тобой?

— Да.

— Через пять минут пойдёт первый раненый. Встречаете и уводите на триста метров к юго-востоку. Не кучкуете. Если нас накроют, идёте к колонне самостоятельно.

— А вы?

— Я последним пролезу. Выполняй.

Первого лежачего обмотали стропами и осторожно протащили в трубу. Она была меньше шестидесяти сантиметров, внутри стояла грязная вода. Человек стонал, бронежилет пришлось снять. Двое подавали, снаружи тянули. На одного уходило семь минут.

Второго начали отправлять, когда противник снова пошёл в атаку.

* * *

Сначала в стену ударил тяжёлый заряд. Не мина — слишком низко и сильно. Лист железа над воротами согнулся внутрь, светильник сорвало с балки. Почти одновременно по крыше мастерской застучали пули.

— Позиции! — крикнул Савчук.

Люди поднялись без суеты. То, что два часа назад потребовало бы трёх команд и ругани, теперь произошло сразу. Пулемёт перенесли к дальней двери. Стрелки заняли бойницы. Двое продолжили проталкивать раненого в водосброс — правильное решение, и Андрей отметил его, не спрашивая, кто приказал.

В проломе южного склада появились тени.

Андрей дал короткую очередь. Одна тень упала, остальные исчезли. Справа ударил Хамидов. Савчук бросил гранату через дверь, дождался взрыва и сменил окно. Противник отвечал плотнее, но стрелял вслепую через дым.

— Берегут людей, — сказал Хамидов.

— Значит, время у них есть.

— У нас нет.

За спиной крикнули. Человек в водосбросе застрял на повороте — стропа перекрутилась. Двое пытались тянуть, но только сдирали одежду.

— Не рвите! Назад полметра, повернуть плечом!

Андрей передал сектор Малыгину, опустился у трубы, протиснул руку внутрь. Пахло илом и ржавчиной. Раненый тяжело дышал, лицо было в нескольких сантиметрах.

— Слышишь меня?

— Да.

— Сейчас назад потянем. Не пугайся. Правое плечо вниз, голову влево. Сам помогай целой ногой.

— Они идут.

— Знаю. Нога готова?

Потянули обратно. Раненый закричал, но освободился. Стропу переставили под таз, сняли подсумки. Со второго раза он прошёл поворот. Снаружи Самойлов сообщил, что принял.

Андрей поднялся и увидел, как Хамидов падает.

Старший сержант сначала сел, будто решил сменить магазин на полу. Потом завалился на бок. Пуля вошла над пластиной, у основания шеи. Андрей прижал пальцы, но кровь шла толчками между ними.

Хамидов смотрел

— Что?

— Магазин…

Андрей наклонился ближе.

— Какой магазин?

— Старшая… в мед…

Голос пропал. Андрей удерживал рану, хотя уже понял. Кто-то подал гемостатик. Он вскрыл пакет зубами, попытался затампонировать, но повреждение было слишком высоко и слишком тяжело. Пульс под пальцами дёрнулся несколько раз и остановился.

— Руслан.

Глаза остались открыты.

Андрей закрыл их, забрал магазины и рацию. Времени для остального не было.

— Кто резервом командует? — крикнул Савчук.

— Я. Ты общий держи.

— У меня связь лежит!

— Бери эту.

Он бросил рацию Хамидова. Савчук поймал, успел нажать передачу — и пуля ударила ему в грудь. Пластина выдержала первую. Вторая попала ниже. Лейтенант отступил на шаг, посмотрел на Андрея с удивлением и сел у стены.

Андрей добрался к нему ползком. Рана была в животе, ближе к боку. Кровь тёмная. Савчук прижал ладонь, но пальцы уже слабели.

— Турникет не предложишь? — спросил он.

— Не смешно.

— А я старался.

— Сейчас в трубу.

— Не пройду.

— Пройдёшь.

— Андрей Сергеевич. — Лейтенант схватил его за разгрузку. — Людей выводи.

— Людей выведем вместе.

— Не ври хоть сейчас.

В дальнем конце мастерской разорвалась граната. Свет погас окончательно. Загорелась ветошь на верстаке. Кто-то закричал «внутри», и бой переместился в помещение.

Андрей выстрелил через плечо Савчука в человека у двери. Пуля развернула того, но следом вошёл второй. Малыгин ударил его почти в упор. Малый Костин захлопнул внутреннюю створку и навалил шкаф.

— В трубу всех ходячих! — приказал Андрей. — По одному, оружие вперёд! Малыгин старший на выходе!

— А вы?

— Прикрываю.

— Вы обещали последним.

— Вот и не спорь с обещанием. Полез!

Малыгин посмотрел на Савчука.

— Его сначала.

— Не пронесёте, — сказал лейтенант. — Коля, выполняй.

Малыгин замер.

Андрей ударил его ладонью по шлему.

— На выходе принимаешь людей. Если останешься, снаружи никто не соберёт. Это приказ.

Сержант сжал зубы, снял бронежилет и полез в трубу. За ним ушли двое легкораненых. Костин продолжал держать дверь.

Противник начал разбирать шкаф с другой стороны. Доски дрожали от ударов.

— Сколько? — спросил Андрей.

— Двенадцать здесь, — ответил Костин. — Остальные в соседней.

— Соседняя выходит к водосбросу?

— Нет. Проход через двор.

Двор простреливался и горел. Андрей посмотрел на часы: 17:26. До темноты ещё почти час. Столько у них не было.

Он вызвал Самойлова.

— Сколько принял?

— Пять раненых и трое ходячих. Малыгин вышел. Снаружи слышим машины, далеко.

— Уводи их сейчас.

— Остальные?

— Остальные задерживаются. Двигай к юго-востоку, не по дороге. Через полчаса связь. Если не отвечу — дальше сам.

— "Майами"…

— Егор, у тебя раненые. Это твоя задача. Повтори.

Самойлов повторил.

— Выполняй.

Андрей выключил передачу. Возможно, связист уйдёт. Возможно, останется ждать. Контролировать снаружи он уже не мог.

Савчук сполз ниже. Андрей подложил ему под голову свёрнутую куртку.

— Не трать аптечку, — сказал лейтенант.

— Помолчи.

— Ольга уехала. Командовать некому. Могу говорить.

— Вот и командуй. Соседней группе — дым во двор, перебегают сюда по трое. Мы прикрываем.

Савчук улыбнулся одними губами, взял рацию.

— Подготовить дым…

Голос был слабый, но приказ приняли.

Через разбитые окна во двор полетели последние дымовые гранаты. Белое облако смешалось с чёрным дымом топлива. Первая тройка перебежала. Одного зацепило в ногу, двое втащили его. Вторая дошла целиком. Третью накрыло очередью на середине. Один упал, двое развернулись к нему.

— Не останавливаться! — заорал Андрей.

Они всё равно остановились.

Один поднял раненого под мышки, второй стрелял, пятясь. Все трое добрались до двери. Тот, кто прикрывал, получил пулю уже на пороге и упал Андрею в руки.

Лицо было незнакомым. Прикомандированный неделю назад, из другой роты. Андрей не вспомнил фамилию и от этого разозлился сильнее.

— Как зовут?

Человек не ответил. Костин сказал:

— Белов. Саша.

— Белов, слышишь?

Пульса не было.

За последней группой во дворе появился противник. Пулемёт дал остаток ленты, срезая силуэты. Потом затвор щёлкнул пусто.

— Всё, — сказал Костин.

— Автоматы.

Людей оказалось двадцать три, включая Савчука и четверых тяжёлых. Через водосброс за раз мог пройти один. Дверь уже трещала. Противник вошёл во двор с северной стороны.

Андрей посмотрел на склад боеприпасов через проход. Там оставались ящики, которые нельзя было отдать. План отхода предусматривал подрыв. Заряды лежали в его рюкзаке — два стандартных блока, полученных у сапёров. Он достал их, передал один Костину.

— На склад. Замедление десять минут. Поставишь — назад.

— Через двор?

— Дым ещё держится.

— А если не успею?

— Тогда быстрее беги.

Костин сунул заряд под бронежилет и исчез в дыму.

Андрей распределил оставшихся. Пятеро у водосброса отправляли раненых. Четверо держали дверь. Остальные работали по двору. Свой автомат он перезарядил и проверил подсумки: четыре полных магазина, один в оружии. Пистолет не тронут. Две гранаты. Одна дымовая. Боеприпасы, с которыми в другой ситуации можно было воевать долго. Здесь они покупали минуты.

Он дал очередь по окну. В магазине осталось примерно две трети.

Савчук перестал говорить.

Андрей коснулся шеи. Пульс был слабым, редким. Лейтенант ещё жил, но до трубы его не донести, пока через неё проходили другие. Андрей поднял его под плечи и потащил ближе к выходу.

— Оставь, — выдохнул Савчук.

— Заткнись.

— Приказ… людям.

— Я его выполняю.

Снаружи водосброса раздалась стрельба.

Малыгин закричал по рации:

— Контакт! Три машины в русле! Нас увидели!

— Отходи!

— Раненые не успевают!

— Уводи, кого можешь!

Шум стал ближе. Противник заранее перекрыл возможный путь или просто нашёл людей по следу. Самойлов ответил один раз, сообщил, что отводит группу к каменной гряде. Потом канал захлебнулся помехами.

Водосброс перестал быть выходом. Он превратился в узкий ход, по которому могли войти внутрь.

— Закрыть трубу! — приказал Андрей.

— Там наши!

— Наши снаружи уходят. Закрыть!

Люди навалили на отверстие металлический лист, прижали верстаком. Один из раненых остался по эту сторону — парень с раздробленной ногой, которого Андрей обещал проверить по адресу. Он смотрел спокойно, будто уже устал бояться.

— Не получилось, товарищ старший мичман.

— Пока не проверил.

— Адрес-то сказать?

— Потом.

Дверь выбили.

Первые двое вошли под прикрытием щита. Андрей бросил гранату в дальнюю стену, чтобы осколки ушли вдоль прохода. Взрыв развернул щит. Стрелки ударили все разом. Помещение наполнилось гарью, криками и звоном гильз.

Противник откатился. Люди Андрея тоже падали. Одному пуля вошла в лицо. Другой прижал живот и продолжил стрелять сидя.

— Назад, к складу! — приказал Андрей. — По внутреннему проходу!

Они отходили через узкий коридор между мастерскими. Савчука несли двое, потом один из носильщиков упал. Андрей подхватил лейтенанта. Старая нога прострелила болью, но выдержала.

За углом их встретил Костин.

— Заряд стоит. Десять минут с момента запуска. Уже семь.

— Второй на топливные остатки.

— Тогда у прохода. Обрушим после себя.

Костин взял второй блок.

До бетонного склада дошли пятнадцать человек. Пятеро могли двигаться только с помощью. Савчук умер по дороге — Андрей понял это, когда лейтенант перестал цепляться рукой за ремень. Его положили у стены, не на проходе.

Склад имел одну тяжёлую дверь и вентиляционные проёмы под потолком. Хорошая последняя позиция и плохое место для жизни. Андрей раньше десятки раз объяснял людям: не забивайтесь туда, откуда нет второго выхода. Теперь второго выхода не было нигде.

— Время заряда? — спросил он.

— Четыре минуты, — ответил Костин.

— Отменить можно?

— Если добежать.

— Не надо.

Боеприпасы на складе взорвутся не все. Часть сгорит, часть разбросает. Но противнику придётся остановиться, а это давало людям снаружи шанс уйти дальше.

Андрей снова вызвал Самойлова.

Шипение.

— Егор, ответь.

На секунду пробился голос:

— …гряды… Малыгин ранен… идём…

— К дороге не выходить. Юго-восток до сухой фермы, там колодец. Дальше ночью. Колонну ищи на армейском канале. Приём.

— А вы…

Помехи съели конец.

— Мы задержимся, — сказал Андрей. — Выполняй задачу.

Ответа не было.

Он снял гарнитуру и оглядел своих. Уже не роту — остаток. Малый Костин. Пулемётчик без пулемёта. Двое сапёров. Раненый с голенью. Незнакомый контрактник, который всё время вытирал очки. Ещё несколько лиц. Некоторые имена он знал, некоторые нет. Это было неправильно, но исправлять поздно.

— Магазины, — сказал Андрей.

Ему передали два неполных. Он доснарядил один до тридцати и вставил в автомат. Четыре полных остались в подсумках. Патрон в патроннике. Пистолет — пятьдесят патронов, но в тесноте автомат пока полезнее. Две гранаты он оставил. Они могли понадобиться на другом берегу двери.

— Слушаем, — сказал он. — Склад сейчас рванёт. После взрыва они на минуту лягут. Если стена со стороны двора рухнет, уходим через пролом на север, потом в русло. Если не рухнет — держим дверь. Кто может идти, помогает раненым. Никого одного не оставлять.

— А если некуда? — спросил человек в очках.

— Тогда стреляем отсюда.

— До конца?

— Пока есть задача.

— Какая задача?

Андрей посмотрел на часы. Оставалось меньше минуты.

— Дать тем, кто вышел, оторваться.

Этого оказалось достаточно.

Люди проверили оружие. Костин сел у двери. Раненый с голенью попросил автомат и получил. Никто не произнёс молитву вслух, но один боец быстро перекрестился. Андрей тоже перекрестился — привычно, без оглядки. Потом достал из кармана пачку, пересчитал оставшиеся сигареты и снова убрал. Девять в открытой, четыре закрытые. Курить сейчас было некогда.

Взрыв склада пришёл снизу.

Бетонный пол поднялся на ладонь и ударил обратно. Свет погас. Вентиляционные отверстия выплюнули огонь. Дверь выгнуло внутрь, но петли удержали. С потолка посыпалась крошка.

Андрей снова оглох.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом в дыму показался свет — снаружи горели машины. Северная стена склада треснула, но не упала. Пролома не было.

— Позиции, — сказал Андрей, не зная, слышит ли его кто-нибудь.

Костин кивнул.

Противник пришёл через дверь через две минуты. Сначала бросили гранаты. Одну отбросили, вторая взорвалась у входа. Осколок ударил Андрея в левый бок под краем плиты. Боль была горячей и узкой. Он нащупал разрыв ткани, прижал ладонь. Кровь шла, но не толчками. Работать можно.

Дверь открылась.

Они стреляли короткими очередями. Не красиво, не одновременно, просто каждый по своему сектору. Первую атаку отбили. Во второй погиб Костин — пуля прошла через щель между плитами, и он упал лицом на автомат. В третьей противник подтащил тяжёлый щит и начал продвигаться внутрь.

Андрей выстрелил три раза по ногам, сменил точку, ещё пять по краю щита. Человек за ним упал. Рядом боец с очками разрядил магазин длинной очередью и получил пулю в грудь.

В автомате Андрея осталось двенадцать патронов.

Он знал это не по счётчику, которого не было, а потому что всю жизнь считал выстрелы, даже когда казалось, что не считает. Четыре полных магазина лежали в подсумках. Можно было перезарядить. Он потянулся к застёжке.

Снаружи завизжал двигатель.

Не машина — звук шёл сверху, быстро набирая высоту. Дрон, крупнее прежних, вошёл через пролом под крышей. На нём висел заряд.

Андрей вскинул автомат.

Коллиматор погас — батарея или удар. Он целился по стволу, повёл вперёд и нажал спуск.

Первая пуля ушла мимо. Вторая зацепила корпус. Дрон дёрнулся, но продолжил лететь. Третья выбила винт.

Аппарат перевернулся.

Заряд ударился о бетон в середине склада.

Андрей успел увидеть, как красный огонёк на корпусе сменился белым. Успел повернуться к раненым, хотя закрыть их собой от такого заряда было невозможно. Успел подумать, что Самойлов должен уже дойти до гряды и что Нечаева, если дорога не совсем проклята, довезла Лосева до хирурга.

О семье он не подумал.

О наградах тоже.

Последней пришла простая, почти служебная досада: не хватило нескольких минут.

Белый свет разорвал склад.

Удара Андрей не почувствовал.

Был жар, настолько сильный, что исчезла боль в боку. Потом провал — без звука, без тела, без времени. Он не успел испугаться смерти, потому что уже считал её состоявшейся.

Холод вернулся первым.

Он оказался не воздухом. Вода стиснула грудь, ударила в лицо, забилась под ворот. Андрей дёрнулся, вдохнул соль, закашлялся и понял, что лежит на боку между камнями, а тяжёлый рюкзак тянет его назад, к чёрной волне.

Над ним не было африканского солнца. Низкое небо двигалось клочьями, в темноте летел мокрый снег.

Автомат висел на ремне. Руки были целы. Бок горел. Кто-то или что-то тащило прибойную гальку из-под коленей.

Андрей перевернулся на живот и пополз вверх, пока следующая волна не успела вернуть его в море.

Он почему-то ещё дышал.

Глава 2. "Холодный берег"

Соловецкий архипелаг, ночь 24 сентября 1890 года

Первую попытку подняться море пресекло сразу.

Андрей упёрся ладонью в скользкий камень, подтянул под себя правое колено и почти встал, когда нога подломилась. Берег качнулся. Чёрная вода, мокрая галька и низкое небо повернулись вокруг одной точки, а потом ударили его в плечо. Он успел выставить локоть и всё равно приложился щекой так, что во рту снова стало солоно.

Не лежать.

Вода доставала до подошв. Следующая волна могла подняться выше. Рюкзак тянул назад, плиты бронежилета давили на грудь, мокрая одежда тяжелела с каждой секундой. Холод пока ещё казался болью на коже. Скоро он перестанет казаться болью. Станет безразличием, потом сонливостью, а дальше никакой разницы уже не будет.

Андрей перевернулся на четвереньки и пополз.

Камни уходили из-под ладоней. Автомат бил прикладом по бедру, магазин цеплялся за

Выше полосы мокрой травы берег сделался круче. Между валунами рос низкий, почти чёрный кустарник. Андрей ухватился за стебли, ожидая, что они выдернутся, но корни выдержали. Он подтянулся ещё на метр, перевалился за длинный каменный гребень и лёг на спину.

Над ним летел мокрый снег.

Не африканская пыль. Не куски теплоизоляции со склада. Самый обычный снег, крупный, рыхлый, мгновенно таявший на лице.

Андрей закрыл глаза.

Где-то внутри всё ещё продолжался бой. В ушах стоял плотный гул, под ним рвались короткие очереди. Он ждал, что Костин позовёт его от двери, что Савчук снова захрипит рядом, что кто-нибудь выругается из-за заклинившего магазина. Вместо этого слышалось море. Волны перекатывали гальку с мерным шорохом, похожим на далёкую канонаду.

— Костин! — крикнул Андрей.

Получилось хрипло.

Он втянул воздух и позвал снова:

— Самойлов! Малыгин!

Море ответило очередным шорохом.

В голове возникла простая, удобная версия: его отбросило взрывом, потом кто-то вытащил из горящего склада, погрузил в машину или вертолёт, довёз до воды. Версия не объясняла снег. Не объясняла, почему на нём осталось оружие. Не объясняла, зачем спасатели бросили раненого на берегу ночью. Ивообще до какой воды его довезли?

Но любая версия годилась, пока не мешала работать.

Андрей повернул голову. Слева берег пропадал в темноте. Справа над камнями поднимался широкий чёрный склон. Ни огней, ни дороги, ни силуэтов построек. Только далеко впереди, за выступом, темнота была чуть светлее, словно облака отражали что-то скрытое.

Сначала — кровь.

Он расстегнул разгрузку, ощупал шею, подмышки, пах. Потом левый бок. Край бронеплиты был цел, но под ним ткань формы слиплась. Осколок прошёл по касательной, разрезал кожу и мясо, не войдя глубоко. После воды повязка сползла, кровь снова сочилась, однако пульсирующей струи не было. Живот оставался мягким, без нарастающей боли. Дышать неприятно, но одинаково с обеих сторон. Правое плечо ныло от падения и прежнего удара. Старую ногу сводило, колено распухло.

Работать можно.

Он снял рюкзак. Пальцы слушались плохо. Пряжка поддалась только со второго раза, и это испугало сильнее, чем рана. Андрей стянул перчатку зубами, приложил ладонь к груди. Мелкая дрожь уже прошла по всему телу. Пока мелкая. Пока он понимал, что делает.

Укрытие, сухой слой, остановить кровь, связь, ориентирование.

За каменным гребнем от ветра было легче, но снег всё равно летел сверху. Андрей вытащил дождевик, развернул его на кустах и прижал края камнями. Получился низкий навес, под которым можно было сидеть, согнувшись. Жалкая вещь, но ветер перестал вытягивать тепло прямо из мокрой формы.

Снять всё на таком холоде означало замёрзнуть быстрее. Он расстегнул куртку только сбоку, срезал ножом прилипший край старой повязки и осмотрел рану при свете налобного фонаря. Световой круг дрожал вместе с головой. Вода смыла грязь, но могла принести что угодно. Андрей промыл разрез из бутылки, экономя каждую струю, прижал новый перевязочный пакет и туго закрепил. Гемостатик оставил. При такой крови тратить его было рано.

Он надел сухие носки прямо на голые ступни, мокрые убрал под куртку, к животу: не высохнут, зато не заледенеют. Поверх формы натянул утепляющий слой, который до этого лежал свёрнутым. Тот быстро набрал влагу с одежды, но между телом и ветром появилась ещё одна преграда. Бронежилет Андрей снова застегнул. Плиты весили лишнее, зато сохраняли часть тепла и оставались плитами. Где он — неизвестно. Значит, броня пока на нём.

Только после этого он занялся оружием.

Автомат был мокрым снаружи и забит мелкой каменной крошкой у магазина. Андрей отсоединил магазин, отвёл затвор. На ладонь выпал патрон. Латунь блеснула в свете фонаря. Патронник пуст, ствол на просвет он сейчас не проверит, но вода должна была выйти. В магазине оказалось одиннадцать патронов. Андрей вдавил выброшенный сверху, получил двенадцать, убрал магазин обратно в подсумок и оставил автомат с пустым патронником.

Привычное действие успокоило.

Пистолет он проверил так же. Четырнадцать в примкнутом магазине, два полных запасных, патронник пуст. Две РГД-5. Дымовая шашка. Нож. Всё было там, где должно быть.

И не должно было быть здесь.

Он положил автомат поперёк коленей и на несколько секунд позволил себе просто смотреть на него. Царапина на цевье, белая метка на магазине, песок в углублениях приклада. Этот песок лежал в укрепрайоне прямо только, меньше мгновения назад. Или больше. Часы на руке показывали двадцать три сорок семь, дата — двадцать четвёртое сентября. Электроника могла пережить удар. Он сам мог потерять время. Но снег за дождевиком от этого не становился пылью.

Радиостанция включилась.

Экран показал знакомую частоту и тридцать семь процентов заряда. Андрей вставил гарнитуру, убавил громкость и несколько раз вызвал Самойлова. Потом Лосева. Потом общий канал группы. Ответа не было. Даже помехи звучали неправильно: не африканский эфир, забитый гражданскими передатчиками, дешёвыми рациями и далёкими ретрансляторами, а почти чистый белый шум.

Он перешёл на аварийную частоту, выждал, повторил вызов по международной процедуре. Снова ничего.

Запасной аккумулятор показывал семьдесят один процент. Андрей отключил станцию на тридцати шести и убрал основной аккумулятор отдельно. Больше жечь заряд вслепую нельзя.

Телефон ожил с третьей попытки. Пятьдесят восемь процентов. Защитное стекло треснуло в углу, на корпусе появилась вмятина, но меню работало. Сеть отсутствовала. Значок спутниковой навигации долго мигал, потом приложение вывело серое поле и сообщение, что координаты недоступны.

Андрей вышел из приложения и набрал Нечаеву.

Он знал, что звонок не пройдёт. Всё равно набрал.

Несколько секунд телефон молча пытался найти сеть, потом сообщил об ошибке. Андрей посмотрел на фамилию в журнале вызовов. Последний разговор длился двадцать семь секунд. Ольга кричала из машины, что Лосев дышит, просила не забивать канал и обещала выйти после поворота. Он ответил что-то служебное, кажется: «Принял. Работайте».

Можно было открыть фотографии. Можно было посмотреть лица. Это сейчас не помогло бы никому.

Он перевёл аппарат в авиарежим, убрал яркость почти до нуля и выключил экран. Заряд остался пятьдесят семь процентов.

Компас работал. Стрелка успокоилась, показала север немного левее линии прибоя. Карта из нагрудного кармана показывала сухие русла, высоты, дорогу к аэродрому и базу, которой здесь не существовало. Андрей сложил её обратно. Бумага всё равно могла пригодиться.

Полный инвентарь занял больше времени, чем хотелось. Он считал вслух, чтобы не позволить голове провалиться в туман.

— Четыре полных. Один на двенадцать.

Отдельно пистолетные.

— Пятьдесят.

Вода. Еда примерно на сутки, если есть понемногу. Пауэрбанк — семьдесят шесть. Фонари, запасные батареи, огниво, две зажигалки. Таблетки для воды. Шнур. Скотч. Ложка, кружка, полотенце, бельё. Аптечка после перевязки: один пакет потрачен, остальное на месте.

Сигареты он пересчитал последними.

Четыре закрытые пачки и девять в открытой. Восемьдесят девять.

Закурить хотелось так, что сводило челюсть. Андрей достал одну, покрутил между пальцами и вернул. Не потому, что вдруг решил бросить. Просто восемьдесят девять уже были не пачками из ящика снабжения, а невосполнимым запасом. К тому же запах табака мог выдать его раньше света.

Мысль показалась нелепой: кому выдать? Белому медведю?

Он почти усмехнулся и тут же закашлялся. В груди забулькало, изо рта вышла тягучая солёная слюна. Значит, часть воды всё-таки попала глубже. Температура, воспаление, отёк — всё это будет потом, если он доживёт до потом.

Оставаться под навесом нельзя. Мокрый человек в неподвижности проигрывает холоду. Нужно либо развести огонь, либо идти к жилью. Огонь на голом берегу требовал топлива, которого рядом не было, и сообщал всем вокруг точное место. Дым впереди мог быть людьми. Люди могли оказаться какими угодно, но у них хотя бы были сухие стены.

Андрей съел половину энергетического батончика, запил двумя глотками и подождал. Желудок сжался, но еду удержал. Он медленно поднялся, опираясь на камень.

На этот раз мир качнулся слабее.

За гребнем открывался берег. Светлеющая полоса находилась справа, примерно в четырёх или пяти километрах, если темнота не обманывала. Дым он пока не видел, лишь грязное отражение на облаках. Между ним и светом тянулась каменная коса, потом начинался низкий склон с редкими деревьями.

Андрей снял дождевик, стряхнул снег, свернул. Следы своего пребывания он уничтожать не стал. Если его ищут свои, пусть найдут. Если враги — они и без аккуратного кострища разберутся, что мокрый человек выполз из воды.

Первые сто метров он шёл, переставляя ноги как чужие.

Правую ступню приходилось ставить боком, чтобы колено не простреливало. Рюкзак давил на рану. Камни под мхом шатались. Несколько раз Андрей останавливался, прислушивался и оглядывался на море. Ничего.

Не было обломков склада. Не было дыма пожара. Не было тел.

Это важнее снега, подумал он.

Если взрыв выбросил его куда-то — должен был выбросить хотя бы часть стены, двери, чужое оружие. Если его перенесли люди — сняли бы броню, забрали автомат, перевязали нормально. Если он в плену — слишком сложная постановка для человека, который и так знает не больше любого старшины роты.

Контузия могла создать снег, море и боль. Но она не могла создать холод, который забирал пальцы.

Андрей остановился за высоким валуном, присел и достал блокнот. Бумага отсырела по краям, карандаш писал.

«24.09. Время по часам 00.18?»

Он перечеркнул дату. После полуночи часы уже показывали двадцать пятое. Но если потеряно неизвестно сколько времени, запись ничего не значила.

«Местность: северное морское побережье. Температура около 0. Осадки — мокрый снег. Связи/GPS нет. Направление движения: восток-юго-восток к возможному источнику света».

Ниже записал расход воды и аптечки. Потом подумал и добавил:

«Личный состав отсутствует».

Последние три слова пришлось обвести. Карандаш дрогнул не от холода.

Он вспомнил склад перед белой вспышкой. Костин у двери. Парень с раздробленной голенью, так и не назвавший адрес. Савчук у стены, уже мёртвый. Если Андрей выжил, то почему не они? Чем он отличался?

Ничем.

Мысль о случайности была хуже мысли о смерти. Смерть хотя бы закрывала счёт. Случайность оставляла его одного с вопросом, который некому задать.

Он убрал блокнот и пошёл дальше.

Каменная коса вскоре оборвалась узкой бухтой. Обходить по воде было нельзя. Андрей поднялся по склону, цепляясь за корни. Здесь росли искривлённые берёзы и невысокие ели. Под ними лежала хвоя, местами сухая. Он набрал её в пустой внешний карман рюкзака, добавил тонких веток. Если жильё окажется миражом, будет чем начать огонь.

Лес пах неправильно чисто.

Не было ни дыма дизеля, ни мусора, ни далёкой дороги. Даже море не несло мазутом. Андрей знал места на Севере, где воздух мог быть таким, но не рядом с военным объектом и не в двадцать первом веке. Где-то должна была гудеть линия электропередачи, мигать вышка, идти самолёт. Ничего.

Зато на стволе одной ели обнаружился зарубленный знак.

Две перекрещенные линии и короткая черта снизу. Старый, затянутый смолой. Человек сделал его топором несколько лет назад. Андрей провёл пальцем по краю и осмотрел землю. Тропы не было, но знак означал, что люди здесь бывали.

Он отметил дерево в блокноте и двинулся вдоль склона.

Через полчаса нашёл воду. Из-под камней стекал тонкий ручей, собирался в тёмную лужу и уходил к морю. Андрей не стал пить сразу. Наполнил складную кружку, посмотрел на запах и цвет, прогнал через ткань и добавил таблетку. Ждать требовалось дольше, чем хотелось. Пока вода обеззараживалась, он растёр ладони, сделал десять медленных приседаний и едва не упал на шестом.

Слабость становилась вязкой. Не смертельной пока, но настойчивой.

В тишине послышался звон.

Андрей замер.

Звук был тонким, почти стеклянным, и шёл не из леса. Он поднял голову. Облака над бухтой разошлись, открывая узкую полоску неба.

Северное сияние он видел прежде. На Новой Земле, в Мурманске, во время зимних выходов. Зелёные ленты могли висеть над горизонтом, дрожать, складываться в занавесы. Красиво, если смотреть из тёплой машины. Опасно только тем, что человек задирает голову и забывает дорогу.

Это сияние находилось слишком низко.

Бледная бело-зелёная полоса шла вдоль берега на высоте, которую глаз определял почти как высоту облаков. Она повторяла бухту, огибала мыс и уходила за лес, словно над землёй натянули светящийся провод. От неё отделялись короткие нити, касались воды и исчезали. Каждый раз возникал тот самый тихий звон.

Андрей выключил фонарь.

Сияние осталось.

Он закрыл один глаз, потом другой. Прижал пальцы к векам, отвернулся, снова посмотрел. Полоса не исчезла. Наоборот, сдвинулась вместе с волной и на несколько секунд точно повторила рисунок прибоя: светлая дуга вошла в бухту, растаяла на камнях, отступила.

Электрический разряд? Геомагнитная аномалия? Отражение прожектора в кристаллах льда?

Прожектор должен был стоять где-то рядом. Никакого луча не было.

Андрей достал телефон и снял десять секунд видео. На экране сияние оказалось слабее, но записалось. Это ничего не доказывало. Галлюцинация могла включать экран. Однако он всё равно сохранил файл, отключил аппарат и записал явление в блокнот.

Вода в кружке была готова. Он выпил, не почувствовал постороннего

Свет над берегом медленно погас.

В разрыве облаков показались звёзды. Андрей нашёл Большую Медведицу, затем Полярную. Созвездия стояли там, где им полагалось для северной широты и осенней ночи. Значит, он находился не на другой планете — если только неизвестные не умели подделывать целое небо. Компас и Полярная давали одинаковое направление с небольшой поправкой.

Он зарисовал линию берега и отметил север. По высоте Полярной широта казалась около шестидесяти пяти градусов. Грубая оценка, но она оставляла Белое море, Кольский полуостров, часть Карелии. Соловки снова попадали внутрь круга.

В телефоне были сохранены офлайн-карты России. Андрей открыл слой Белого моря, увеличил архипелаг. Координат аппарат не знал, зато контуры бухт можно было сравнить глазами. Ближайшая линия берега напоминала восточную часть Большого Соловецкого острова, но ночью и с низкой точки уверенности не было. Он сделал снимок экрана, закрыл приложение. Заряд остался пятьдесят семь процентов.

Если догадка верна, дым мог идти от монастырского хозяйства, посёлка или военного объекта. В его времени на островах не было базы, похожей на ту, чей паровой силуэт он уже видел. Но слово «не было» этой ночью потеряло прежнюю силу.

От того давнего похода запомнился капитан катера, пожилой помор с руками, будто вырезанными из корня. Он говорил, что на Белом море карта полезна ровно до первого тумана, а дальше человека ведут вода, камень и память. Андрей тогда счёл это красивой северной фразой. Теперь у него оставалась карта без координат, камень под ногами и память о береговой линии, увиденной один раз четверть века назад. Старик оказался прав с неприятной точностью.

Андрей убрал телефон ближе к телу, внутрь утепляющего слоя. Аккумулятор на холоде садился быстрее, а вместе с ним исчезали фотографии, карты и единственные часы, которым он пока доверял. Электронные вещи теперь следовало носить в тепле и включать коротко. Он записал это рядом с остатком заряда, словно составлял инструкцию для самого себя завтрашнего.

Завтрашний Андрей пока был условностью. Но службу всегда начинали с того, что предполагали следующий день.

Только тогда Андрей заметил, что источник серого отражения впереди изменился. Теперь над деревьями действительно поднимался дым — тонкий, тёмный, устойчивый. Не пожар. Труба или костёр. До него было ближе трёх километров.

Он проверил автомат, выбрал одиночный огонь и дослал патрон из магазина. Потом остановился.

Двенадцать патронов в этом магазине были отдельным, неправильным числом. Он уже один раз пересчитал их. Оставлять патрон в патроннике на скользком камне разумно только при немедленной угрозе. Угрозы пока не было.

Андрей разрядил оружие, поймал патрон и снова вернул его в магазин. Двенадцать. Патронник пуст.

Только после этого пошёл.

Дорога стала легче, когда лес вывел его на длинный ровный уступ. Под мхом угадывался старый настил: брёвна почти сгнили, но лежали параллельно, а по краям росли одинаковые ряды кустов. Когда-то здесь возили груз. Не вчера и не год назад. На одном бревне сохранился квадратный след железного костыля.

Андрей присел и потрогал дерево.

Если его выбросило на заброшенную северную базу, это хоть что-то объясняло. Россия была большая, а закрытых объектов хватало. Но заброшенная база не отменяла спутники. Даже без сети телефон должен был увидеть навигационную группировку. Радио должно было поймать хоть чей-то эфир. И форма на нём не могла оставаться сухой под бронёй после нескольких часов перевозки, если перевозка была.

Он снова заставил себя не строить выводы раньше фактов.

Факт: море.

Факт: снег.

Факт: люди поблизости.

Факт: неизвестное атмосферное явление.

Остальное — потом.

Нога начала волочиться через час. Андрей сократил шаг, перенёс часть веса рюкзака на здоровую сторону, но это тянуло рану. Пришлось остановиться. Он выбрал место между корнями вывороченной ели, где можно было сидеть спиной к земле и видеть подходы. Съел ещё часть пайка, выпил, проверил повязку. Кровь пропитала внутренний слой, наружу не прошла.

В голове всплыло лицо Нечаевой.

«Вы старше моего отца», — сказала она днём, затягивая на нём запасную повязку.

«Твой отец умный человек, если старше меня».

«Он бухгалтер».

«Тем более. У бухгалтеров боезапас бесконечный».

Она тогда засмеялась, хотя рядом привезли первого тяжёлого. Андрей шутил не потому, что было весело. Людям требовалась нормальность. Хоть на десять секунд.

Сейчас шутить было некому.

Он достал открытую пачку, снова подержал сигарету и на этот раз закурил.

Огонёк зажигалки Андрей прикрыл ладонью. Первый дым обжёг мокрое горло, заставил кашлять, но вслед за кашлем пришло знакомое спокойствие. Глупое, химическое, настоящее. Он курил медленно, делая длинные паузы, и смотрел, как дым смешивается с дыханием.

Осталось восемьдесят восемь.

Последний окурок он погасил о камень и убрал в пустой карман. Не из любви к чистоте. След не должен был сообщать незнакомым людям, что он сидел здесь недавно и курил фабричную сигарету неизвестной марки.

Дым впереди всё ещё поднимался. Иногда между деревьями появлялось тёплое жёлтое мерцание. Слишком ровное для костра, слишком слабое для прожектора.

Андрей поднялся.

Прежде чем идти дальше, он снова осмотрел себя уже без спешки. Холод заставлял торопиться, а именно в спешке люди обычно оставляли на месте нужное, забывали закрыть подсумок или не замечали, что ремень пережал повреждённую руку. Рюкзак сидел слишком низко. Андрей укоротил левую лямку, подложил под неё сложенное полотенце, подтянул пояс. Боль в боку не исчезла, но перестала отдавать при каждом шаге. Шлем он снял, вылил из него воду и снова надел. Мокрый, тяжёлый, зато сохранял тепло и защищал голову от веток.

Он проверил время. Час двадцать две.

От берега до этого места он добирался больше полутора часов, хотя прошёл, возможно, два километра. В нормальном состоянии такую дистанцию Андрей даже не счёл бы нагрузкой. Сейчас каждый подъём отнимал столько сил, будто он тащил раненого.

Это следовало признать, а не оскорбляться.

Он установил правило: двадцать минут движения, три минуты остановки. Не садиться без необходимости. На каждой второй остановке — глоток. Через две — осмотр повязки и ног. Если начнёт путаться счёт, значит, переохлаждение зашло дальше, чем кажется.

Первые два отрезка прошли спокойно. Дым иногда исчезал за деревьями, но направление держалось. На третьем Андрей наткнулся на низкую каменную стену.

Она пересекала лес от склона к морю и почти вся ушла под мох. Камни были подобраны по размеру и уложены без раствора. Не военное сооружение, не современная граница участка. Такие стены он видел в старых поморских посёлках — остатки хозяйственных дворов, оград или монастырских угодий.

Вернее, то, что от него осталось. Нижние венцы почернели и вросли в землю, крыша провалилась, одна стена лежала внутрь. В дальнем углу сохранился навес из толстых досок. Андрей остановился в двадцати метрах, оглядел подходы и только потом вошёл.

Живых следов не было. Под навесом лежала сухая сердцевина сгнившего бревна, несколько пучков старой травы и обломок деревянного корыта. На стене висела ржавая петля. Андрей посветил на неё и нахмурился.

Петлю ковали вручную. Головки гвоздей были неровными, гранёными. Можно было представить, что это историческая реконструкция, но реконструкторы обычно не бросали на берегу целый сруб гнить до основания.

Он вытащил из дерева один почти свободный гвоздь. Квадратный стержень, следы молота, толстая ржавчина. Положил находку рядом с современным мультитулом. Два предмета выглядели так, будто между ними не десятки, а сотни лет.

— Музей-заповедник, — сказал Андрей вслух. — Очень смешно.

Соловки пришли в голову не случайно. Море, низкие леса, старые постройки, погода. Он бывал на архипелаге один раз, давно, ещё молодым мичманом, когда корабль обеспечивал переход гидрографов. Видел монастырские стены издалека, ходил на катере вдоль берега, запомнил белые ночи, камень и особую северную пустоту. Но сейчас была осень, ночь и незнакомая часть берега. Узнать остров по этому невозможно.

Если это Соловки, до ближайшего населённого места могло быть и пять километров, и двадцать. Дым становился единственным ориентиром.

Под навесом можно было развести маленький огонь. Вопрос был не в возможности, а во времени. Андрей потрогал шею, оценил дрожь, попробовал быстро соединить большой и указательный пальцы. Получилось. Назвал вслух своё имя, дату рождения, должность, имена трёх последних командиров. Не запнулся. Значит, критического переохлаждения пока нет.

Он всё равно решил потратить десять минут.

Сухая хвоя занялась от огнива не сразу. Андрей мог бы использовать зажигалку, но огниво было невосполнимо только теоретически, а газ — совершенно точно. Он раскрошил сердцевину бревна, добавил тонкие ветки, прикрыл пламя куском доски. Огонь получился размером с ладонь, почти без дыма.

Андрей снял перчатки, погрел пальцы. Ближе подносить нельзя — он почти не чувствовал жара и мог обжечься. Потом расстегнул куртку, вынул мокрые носки из-под неё, разложил на доске. Пар поднимался едва заметно.

В маленьком огне было что-то издевательски домашнее.

Он вспомнил дачу отца под Лугой. Не настоящую дачу, а старый дом с печью, которую приходилось растапливать каждый приезд. Отец никогда не доверял Андрею растопку, даже когда сын уже служил и имел право отвечать за людей и оружие.

— Ты быстро делаешь, — говорил он. — А печь быстро не любит.

Отец был флотским офицером и умел превращать любое домашнее дело в проверку службы. Поленья должны лежать правильно. Зола — выгребаться без пыли. Вёдра — стоять полными. Андрей в юности бесился, спорил, потом обнаружил, что сам учит молодых складывать вещи точно так же.

Последний раз они топили ту печь вдвоём за три недели до отцовской смерти. Разговаривали о моторе старой «Нивы», о сестре, которая тогда только поступала, о ценах на доски. Ни одного важного слова. Андрей много лет считал это упущением, пока не понял: возможно, именно так и выглядел их важный разговор. Они были рядом, работали, не мешали друг другу.

Огонь щёлкнул, выбросил искру.

Андрей протянул руку и погасил её на мокрой земле.

Если он умер на складе, то воспоминание о печи было последним, чего следовало ждать после смерти. Ни суда, ни света, ни встречи. Мокрый берег, больная нога и старый гвоздь.

Верующий человек внутри него требовал хотя бы допустить невозможное. Коммунист внутри отвечал, что невозможное — это всего лишь явление, которому пока не дали объяснения. Оба сходились в одном: сидеть и ждать ответа бесполезно.

Андрей досушил перчатки настолько, насколько позволяли десять минут, затоптал огонь, залил угли двумя глотками воды и засыпал мокрой землёй. Гвоздь положил в боковой карман. Брать археологическую находку было глупо. Не взять вещественное доказательство — ещё глупее.

Он вышел из развалин и сразу услышал далёкий удар.

Не выстрел. Не гром. Один низкий металлический звук, после которого воздух ещё несколько секунд дрожал.

Колокол.

Через полминуты удар повторился. Потом ещё раз.

Три удара с равными промежутками. Сигнал или часы. Звук шёл со стороны дыма.

— Ну хоть православные, — пробормотал Андрей.

Это тоже ничего не доказывало. Колокола были не только у православных и не только в России. Но русский северный берег, поморский сруб, колокол — цепочка становилась слишком связной для случайности.

Он двинулся на звук.

Через несколько сот метров лес начал редеть. Между деревьями появилась полоса моря, дальше — чёрный силуэт острова или длинного мыса. На воде на мгновение вспыхнул зелёный огонь.

Андрей остановился.

Огонь снова вспыхнул, теперь чуть правее. Не навигационный буй: слишком высоко над водой и без привычного ритма. Затем над дальним берегом поднялась светлая линия, такая же, как прежнее сияние, но ярче. Она выгнулась дугой и на несколько секунд соединила две точки над морем.

Под дугой прошёл тёмный силуэт судна.

Мачта, короткая труба, высокий нос. Андрей успел увидеть только контур. Судно двигалось медленно, оставляя за собой тусклый белый след, словно вода в кильватере светилась изнутри. Потом облака закрыли небо, дуга погасла, и море снова стало чёрным.

Паровой катер? Старый буксир с прожектором? Туристическая декорация?

Ни одна версия не выдерживала всех деталей сразу.

Андрей отметил направление судна по компасу. Оно шло к дыму. Значит, там был порт или хотя бы пристань. Если люди на судне вооружены, он всё равно не станет подходить с автоматом наперевес. Найдёт точку наблюдения, посмотрит, решит.

В очередную остановку он включил радиостанцию всего на минуту. Сначала тот же белый шум. Затем сквозь него прошли три коротких щелчка, пауза, ещё два. Не голос и не цифровой сигнал знакомого стандарта. Могла быть атмосферная помеха. Мог — примитивный телеграфный передатчик.

Андрей сменил частоту. Щелчки пропали.

Основной аккумулятор остался на тридцати шести процентах. Он отключил станцию и сделал запись.

«Возможный импульсный радиосигнал. Наблюдалось судно. Движение к источнику дыма».

Подумал, добавил:

«Не исключать сознание после травмы».

Это была честная строка. Человек, уверенный в собственной полной нормальности после взрыва, чаще всего нормальным как раз не был. Андрей проверял себя вопросами, следил за последовательностью действий, искал провалы. Пока логика держалась. Мир — нет.

В два часа десять минут он обнаружил дорогу.

Не асфальт и не грунтовку. Две широкие колеи, укреплённые камнем и поперечными брёвнами. По ним недавно прошла тяжёлая телега: в грязи отпечатались ободья колёс, между колеями

Андрей присел у отпечатков.

Подошвы были гладкими, с подковками на каблуках. Один след принадлежал ребёнку или невысокой женщине. Другой — крупному мужчине, ступавшему с разворотом наружу. Копыта лошади местами окружало слабое синеватое свечение.

Он выключил фонарь. Свечение осталось ещё секунду и растаяло.

Глаза, сказал себе Андрей. Остаточный образ после белого света.

Он посветил снова, убрал луч. Синяя пыль проявилась точно в двух отпечатках, а в остальных её не было. Андрей провёл над грязью тыльной стороной пальцев. Кожа ощутила слабое покалывание, как возле работающего трансформатора.

Руку он немедленно отдёрнул.

В блокноте появилась ещё одна запись без попытки объяснения.

Дорога шла прямо к дыму и позволяла двигаться быстрее, однако на ней Андрей был виден любому встречному. Он выбрал полосу леса в десяти метрах от колеи. Теперь следовало ожидать людей, а люди оставались опаснее любого атмосферного явления.

Он снял автомат с ремня, но держал ствол вниз. Магазин на двенадцать оставался примкнутым, патронник пуст. При неожиданном контакте потеряет секунду. При встрече с нервным часовым не будет выглядеть человеком, уже приготовившимся стрелять.

Компромисс не нравился ему, а значит, вероятно, был разумным.

На дороге вскоре показался брошенный груз. Два мешка лежали в грязи, рядом валялась деревянная рама с ремнями. Один мешок был разорван. Из него высыпались серые комки, похожие на каменный уголь, только каждый отдавал слабым красноватым светом изнутри.

Андрей не подошёл близко. Осмотрел с дерева, обошёл по дуге. Следы телеги здесь резко уходили к морю, будто лошадь чего-то испугалась. Человеческие отпечатки путались. Один человек упал на колени, поднялся и побежал следом.

В грязи осталась длинная борозда.

Не от колеса. От чего-то широкого, тяжёлого, волочившегося поперёк дороги.

Борозда начиналась у леса и снова уходила туда через двадцать метров. По краям виднелись вмятины, похожие на следы плавников или лап.

Андрей замер, прислушиваясь.

Лес молчал.

Он обошёл место ещё шире. Дым был уже близко; между стволами иногда виднелся устойчивый жёлтый свет. Оттуда мог прийти патруль. Можно было крикнуть. Андрей не стал. Сначала нужно понять, почему люди бросили груз и убежали.

У поворота колея спустилась на песок.

До света он не дошёл.

Лес закончился внезапно, открыв широкую полосу мокрого песка. Прилив отступил недавно. На песке лежали водоросли, обломки раковин и длинные следы птиц. Андрей спустился, сделал несколько шагов и увидел отпечаток, который не мог принадлежать птице.

След начинался у воды.

Передняя часть напоминала лапу тюленя: широкая, с гладким центральным давлением. Но от неё расходились четыре длинных пальца, каждый заканчивался глубокой узкой бороздой от когтя. Расстояние между двумя отпечатками было больше метра. Рядом песок промяло тяжёлым брюхом, потом след снова поднялся на лапы и ушёл к лесу.

Андрей положил ладонь рядом. Отпечаток был почти вдвое длиннее.

Белый медведь так не ходил.

Морж — тоже.

Он отступил на край песчаной полосы и осмотрел цепочку целиком. Животное вышло из бухты не прямо, а по дуге, будто выбирало место, где прибой слабее. На первых метрах оно волочило брюхо, затем поднялось и пошло на четырёх опорах. Глубина отпечатков говорила о большой массе. Не меньше трёхсот килограммов, решил Андрей, хотя песок мог обманывать.

Следы пересекали колеи телеги. Значит, зверь прошёл после неё. В одном месте лапа наступила на человеческий отпечаток и полностью его закрыла. Края ещё сохраняли мелкие комочки влажного песка — совсем свежие.

Андрей проверил ветер. Он тянул от дороги к воде, разнося его запах по бухте. Если зверь ушёл в лес до появления Андрея, то теперь уже знал о нём.

На кусте у последнего отпечатка висел клочок серого вещества. Не шерсть. Тонкая полупрозрачная пластинка, похожая на рыбью чешую размером с ноготь. Андрей не стал касаться её кожей. Снял кончиком ножа, поднёс к свету. Внутри на секунду пробежала голубая искра.

Он завернул пластинку в бумагу из блокнота. Первый образец неизвестного. Глупость, возможно, но именно такие глупости потом становились разницей между рассказом контуженого и вещественным доказательством.

Дым находился за лесом, след уходил туда же. Вода слева подбиралась к камням, справа склон был крутым, но проходимым. Андрей выбрал склон. Лучше потерять десять минут и силы, чем двигаться по следу крупного хищника.

Он поднялся на несколько метров, нашёл выступ и проверил подходы. Отсюда песок просматривался почти до бухты. Если животное появится, стрелять можно сверху. Если появятся люди, будет время убрать оружие и обозначить себя.

Холод мешал долго наблюдать. Андрей разжал и сжал пальцы, убедился, что чувствует спусковой крючок через перчатку. Патронник пока оставался пустым. Дослать — одно движение. Выстрелить случайно в темноте — тоже одно.

В глубине леса прошёл тихий треск.

Не ветка под снегом. Что-то тяжёлое коснулось ствола, остановилось и двинулось параллельно берегу.

Андрей дослал патрон.

Он посветил вдоль цепочки. Следы пересекали его путь и скрывались в кустарнике. Края ещё не осыпались, вода на дне не успела помутнеть. Животное прошло здесь недавно.

Андрей медленно снял автомат с предохранителя.

Теперь патрон в патроннике был не расточительством.

Где-то за деревьями хрустнула ветка.

Он не стал проверять, кто это. Отступил к валуну, оставляя между собой и лесом открытый песок, выбрал сектор. Дым находился по ту сторону следов. Обойти можно было только по воде или через каменный склон.

Из леса донёсся низкий влажный звук — не рёв и не лай. Будто большое животное втянуло воздух через горло, полное воды.

Андрей поднял приклад к плечу.

— Ну давай, — тихо сказал он. — Покажи, что ты за медведь.

В кустах что-то тяжело повернулось.

Глава 3. "Не белый медведь"

Соловецкий архипелаг, предрассветные часы 25 сентября 1890 года

Зверь не вышел.

Андрей стоял за валуном, положив цевьё автомата на мокрый камень, и ждал. Патрон был в патроннике. Переводчик — на одиночном. Коллиматор после взрыва не работал, поэтому целиться придётся по механике, а в темноте это означало подпустить цель почти вплотную.

В кустах снова хрустнуло.

Звук сместился вправо.

Животное не ломилось по прямой. Оно обходило открытый песок и человека на нём, стараясь держаться за деревьями.

— Умный, — прошептал Андрей.

Собственный голос показался слишком громким.

Ветер шёл от леса к морю. Зверь мог уже чувствовать его, а Андрей запаха зверя пока не ощущал. Это давало несколько секунд или отнимало — смотря кто из них лучше понимал происходящее.

Отступать к воде нельзя. На мокром песке он будет медленнее, а след начинался именно из моря. Идти через кусты

Андрей снял рюкзак, просунул руку в верхнюю лямку и медленно потянул его за собой. Бросить груз означало бросить половину шансов на жизнь. Нести на плечах во время боя — потерять другую половину.

Он отступил на шаг.

В кустах сразу прекратилось движение.

Ещё шаг.

Тишина.

Андрей дошёл до первого камня, протянул рюкзак в щель и сам втиснулся следом. Мокрая плита ударила в раненый бок. Перед глазами потемнело, но он не издал звука. Камни образовывали короткий коридор, заканчивавшийся уступом чуть выше человеческого роста. Если зверь пойдёт снизу, его будет видно. Если обойдёт сверху — услышит осыпь.

Он выбрал позицию, опустился на колено и посмотрел на часы.

Две минуты.

Пять.

Восемь.

Зверь больше не двигался.

Холод между тем двигался отлично. Перчатки успели снова намокнуть. Пальцы на рукоятке затекали, плечо дрожало. Андрей мог ждать час, если бы сидел сухим в засаде. Сейчас час убил бы его без всякой помощи неизвестной фауны.

Он нашёл небольшой камень и бросил к кромке воды.

Камень упал с мягким хлопком.

Кусты взорвались.

Сначала Андрей увидел только белое брюхо. Длинное тело вылетело на песок, повернулось в воздухе и тяжело ударилось боком там, где звук обозначил добычу. Передние лапы — или плавники — раскрылись в стороны. Четыре когтя на каждой вспороли песок.

Зверь замер.

Он был длиной около трёх метров, низкий, мокрый, с гладкой серой шкурой. Передняя часть напоминала крупного тюленя, если бы тюленю приделали слишком подвижную шею и лапы хищной птицы. Задние ласты растопырились веером. Голова была плоской, без видимых ушей. По краям пасти торчали два загнутых клыка, а над ними блестели четыре глаза — по два с каждой стороны.

Белым медведем он точно не был.

Зверь повернул голову к камням.

Не увидел Андрея. Учувствовал.

Голова медленно пошла из стороны в сторону, собирая запах. На песке перед камнями темнели капли — не его кровь, как Андрей сначала решил, а вода, стекавшая с разгрузки, когда он протаскивал рюкзак. Но на ремне и под левым боком кровь была. Повязка держала её внутри, не удерживала запах.

Вот почему зверь не ушёл на звук брошенного камня. Он проверил ложную цель и вернулся к настоящей.

Андрей вспомнил кусок галеты в открытом пакете. Еда могла отвлечь хищника, если тот голоден и не привык к людям. Могла, наоборот, окончательно связать человека с добычей. Но патронов было двенадцать, а зверь пока не показывал, что выдержит один.

Он медленно опустил левую руку к карману, не меняя положения автомата. Шорох упаковки зверь услышал. Все четыре глаза разом повернулись к камням.

Андрей отломил часть мясной плитки, бросил в сторону моря. Кусок упал ближе, чем хотелось. Зверь дёрнул головой, раскрыл ноздри и шагнул к нему. Обнюхал, коснулся языком.

На мгновение показалось, что сработало.

Потом хищник раздавил еду лапой и снова повернулся к Андрею.

— Тебе свежее подавай, — сказал он.

Ноздри раскрылись. Пасть приоткрылась, и из неё вышел тот самый влажный рокот.

Андрей держал мушку на середине корпуса. Выстрелить сейчас было проще всего. Дистанция двадцать пять метров, цель открыта. Но зверь пока не нападал. Боекомплект не пополнялся, а пули могли позвать людей, от которых он ещё не знал, чего ждать.

Он медленно отступил глубже между камнями.

Зверь поднялся на передних лапах. В таком положении его грудь оказалась почти человеческого роста. Серая шкура на шее разошлась складками, и под ней на мгновение проявились тонкие светлые линии. Не отражение. Они зажглись изнутри и погасли.

Андрей перестал дышать.

Животное шагнуло к камням.

— Стоять, — сказал он.

Глупая команда. Зверь всё равно замер.

Один из четырёх глаз прикрылся прозрачной плёнкой. Голова качнулась, будто животное прислушивалось не ушами, а всем телом. Потом оно сделало ещё шаг.

Андрей повысил голос:

— Пошёл вон!

На собак иногда действовало. На медведя мог подействовать шум, если тот не решил атаковать. На это существо не подействовало ничего. Оно опустило брюхо, оттолкнулось задними ластами и пошло вперёд неожиданно быстро.

Андрей выстрелил дважды.

Первая пуля вошла в грудь чуть левее светлой линии. Вторая — у основания шеи. Зверя дёрнуло, он ткнулся мордой в песок, проехал полметра и сразу поднялся.

Из отверстий выступила чёрная кровь.

Нет, не чёрная. Тёмно-синяя, почти неразличимая ночью. Вокруг каждой капли дрожал слабый голубой ореол.

Зверь завизжал.

Не как животное. Звук напоминал пар, вырвавшийся из повреждённой трубы, только внутри него слышались короткие щелчки. В лесу ответило эхо. Андрей ощутил визг не только ушами — он прошёл по зубам и раненому боку.

Существо бросилось в проход.

Он дал ещё три одиночных выстрела, ведя снизу вверх. Один ушёл в камень. Два ударили в переднюю лапу и шею. Когти заскребли по валуну. Зверь не остановился.

Пять.

Андрей считал автоматически.

Он отступил за поворот коридора. Животное втиснулось между камнями и потеряло скорость. Широкие лапы мешали ему, брюхо цеплялось за острые края. Андрей целился в голову, но четыре глаза и подвижная шея не давали понятной точки. Он выстрелил трижды почти в упор.

Шесть. Семь. Восемь.

Одна пуля вошла в пасть. Зверь захлопнул её, ударился головой о камень и отпрянул. Андрей увидел, как рана на шее стягивается.

Не мгновенно. Края мяса дрожали, светлые нити под кожей сходились к отверстию, кровь переставала идти. То, что должно было занять часы или дни, происходило за секунды.

Существо снова подняло голову.

Андрей переключил автомат на очередь.

В магазине оставалось четыре патрона и ещё один был в патроннике — нет, после восьми выстрелов из двенадцати всего оставалось четыре. Он знал это так же точно, как знал число ступеней в собственном подъезде.

Зверь ударил лапой. Коготь прошёл по плите бронежилета, зацепил подсумок и разорвал клапан. Андрей врезался спиной в валун. Автомат едва не ушёл из рук. Пасть раскрылась у самого лица. Из неё пахнуло тухлой рыбой и железом.

Он нажал спуск.

Четыре выстрела слились в один удар.

Ствол задрался. Первая пуля вошла под нижнюю челюсть, следующие прошили мягкое нёбо и основание черепа. Последняя выбила из затылка тёмный фонтан. Зверь навалился на Андрея всей массой.

Затвор щёлкнул пусто.

Двенадцать.

Андрей упёрся локтем в камень, попытался сбросить тушу. Та дёрнулась. Когти скребнули рядом с лицом.

Он бросил автомат на ремень, выхватил пистолет, но стрелять не стал. Зверь ещё несколько раз судорожно выгнулся, потом обмяк. Голубые линии

Тишина после очереди оказалась неполной.

В левом ухе свистело. Правое будто заложили ватой. Гул последнего взрыва на базе вернулся, усилился, раздвоился. Андрей видел, как море двигает гальку, но почти не слышал его.

Он не вставал.

Пистолет оставался направлен в голову зверя. Палец лежал вдоль рамки. Андрей заставил себя сделать пять медленных вдохов, потом ещё пять. Перед глазами плавали белые точки. Тело требовало вскочить, отбежать, искать следующую угрозу. Опыт требовал не тратить движение, пока не восстановится равновесие.

Через минуту слух начал возвращаться.

Сначала шорох моря, потом собственное дыхание. В лесу никто не шёл. Если у зверя была стая, она пока не показывалась.

Андрей выбрался из-под туши. На плите бронежилета осталась глубокая царапина, ткань подсумка была располосована, но магазин внутри уцелел. Коготь не прошёл даже внешний слой плиты. Левый бок снова горел. Повязка держалась, кровь не усилилась.

Он сменил магазин.

Пустой убрал в отдельный карман, примкнул полный, дослал патрон. Теперь в оружии находилось тридцать: один в патроннике, двадцать девять в магазине. Три полных запасных — девяносто. Всего сто двадцать.

Переводчик снова поставил на одиночный.

Андрей осмотрел каменный коридор, где прошёл бой. Гильзы блестели на песке и в щелях. Он собирал их не из аккуратности и не потому, что надеялся когда-нибудь переснарядить. Двенадцать латунных цилиндров были частью ограниченного имущества, образцами для любого будущего разговора и следами, по которым незнакомый человек мог понять слишком многое.

Нашлись девять.

Десятая застряла между камнем и рюкзаком. Одиннадцатую Андрей увидел в луже, поднял и вытер. Последней не было.

Он встал на четвереньки, посветил под тушей, провёл ладонью по песку. Голова снова поплыла. В ухе усилился свист, к горлу подкатила тошнота. Андрей выпрямился не сразу и понял, что ищет гильзу уже не ради пользы, а потому что двенадцать — число, которое можно удержать, когда всё остальное расползается.

Одиннадцать он убрал в пустой магазин. Двенадцатая осталась где-то под камнями.

Пусть будет уликой.

Он сел спиной к валуну, поставил таймер на пять минут и закрыл глаза. Не спать. Только дать вестибулярному аппарату успокоиться. Пальцы — в кулак и разжать. Назвать предметы вокруг. Камень, песок, вода, автомат, туша. Имя, возраст, дата рождения. Склад. Костин. Белая вспышка.

На имени Костина память сорвалась.

Вместо камней Андрей увидел бетонный пол. Ефрейтор сидел у двери, каска съехала на затылок, на губе засохла кровь. «Сколько?» — спросил он. Андрей посмотрел на часы: сорок две секунды. Потом дрон вошёл через крышу, и времени не стало.

Он открыл глаза.

Таймер ещё не прозвучал. Перед ним лежал мёртвый зверь, а не Костин. Камень под ладонью был мокрым и холодным. Андрей проговорил это вслух дважды.

Когда телефон завибрировал, тошнота отступила. Гул остался фоном. Четвёртая контузия, подумал он. Или третья с продолжением — медкарте всё равно.

Он проверил зрачки в камере телефона. Одинаковые. Речь не плыла. Слабость объяснялась холодом и кровопотерей. Срочного вмешательства не требовалось, кроме того вмешательства, которое уже требовалось всему его телу: тепло, покой, врач.

И люди.

Только после этого подошёл к зверю.

С расстояния тот выглядел ещё нелепее. Передние лапы имели суставы, похожие на птичьи, но между пальцами тянулась толстая перепонка. Шкура была покрыта не шерстью, а мелкими плотными пластинками, гладкими по ходу от головы к хвосту и острыми в обратную сторону. Четыре глаза закрылись независимо друг от друга. Нижние два оставались мутными, верхние отражали свет фонаря даже после смерти.

Андрей ткнул стволом в лапу.

Никакой реакции.

Пули работали. Это было первым почти хорошим известием за ночь. Зверь не оказался неуязвимым. Ему требовалось повреждать жизненно важные органы так же, как любой другой живой цели. Плохая новость состояла в том, что обычные попадания он переносил слишком хорошо.

Рана на груди почти закрылась. Там, где прошла первая пуля, кожа сошлась в тонкую неровную щель. Вторая ещё сочилась. Повреждение черепа не затягивалось: света вокруг него не было.

Андрей присел рядом, не убирая пистолет. Снял перчатку, поднёс ладонь к крови, не касаясь. От синего ореола шло тепло. Слабое, но отчётливое. Через несколько секунд кожа на пальцах начала покалывать, как над следом копыта.

Он отодвинул руку.

Можно было уйти. Разумный человек именно так и сделал бы: забрал рюкзак, вышел к жилью, сообщил о нападении. Но разумный человек не обнаруживал на незнакомом берегу животное, которое затягивало пулевые раны светом.

Андрей достал нож.

Образец ткани следовало брать в перчатках и стерильным инструментом. У него не было лабораторного набора. Был нож, вытертый салфеткой, упаковка от части сухого пайка и привычка не оставлять непонятное без доказательств.

Он выбрал край повреждённой лапы, где пуля разорвала пластинки, срезал кусок размером с ноготь. Мясо под ножом сократилось. Голубой свет вспыхнул так резко, что Андрей отдёрнул руку.

Туша не ожила.

Отрезанный кусок дрожал в перчатке ещё несколько секунд. Потом ореол отделился от него тонкой нитью, потянулся к телу и лопнул. Ткань стала обычной — серой, влажной, чуть тёплой.

Андрей завернул её во внутреннюю фольгу от пайка, сложил край несколько раз, заклеил скотчем и написал карандашом: «Образец 1. Неизвестное морское животное. 25.09, около 03.00». Указание года он оставил по своим часам — 2025.

Положил свёрток в наружный карман отдельно от еды.

Затем сфотографировал тушу. Общий вид, лапы, глаза, раны. Приложил к следу нож как масштаб. Снял короткое видео свечения у грудной раны. Телефон потерял ещё процент — пятьдесят шесть.

На экране зверь выглядел тем же, чем был. Не белым медведем. Не тюленем. Не продуктом ошибки зрения.

Андрей убрал телефон и вдруг рассмеялся.

Смех вышел коротким, сиплым. Он сразу оборвал его, прислушался к себе. Никакого веселья не было. Просто мозг наконец исчерпал подходящие реакции.

— Значит, так, — сказал он туше. — Будем считать, что ты настоящий.

Зверь не возражал.

Возле задней лапы он заметил металлическое кольцо.

Сначала решил, что это часть старой снасти, попавшая под тушу. Кольцо оказалось стянуто вокруг короткого отростка у основания ласта. Не природное. Тонкая тёмная полоса с застёжкой и овальной пластиной. Зверь когда-то носил метку.

Андрей не стал снимать её голыми руками. Поддел ножом, развернул пластину к свету.

На металле были выбиты символы. Большая буква «С», цифра семь и ниже ещё две буквы, похожие на «БФ». Между ними шёл знак из тех же перекрещенных линий, что на старом дереве, только сложнее — внутри пересечения находился маленький круг.

Значит, существо знали

Андрей сфотографировал пластину, но снимать не стал. Если за животным наблюдали, метка помогала установить происхождение лучше, чем кусок ткани в фольге. Туша целиком оставалась на месте.

Он записал место условно: азимут от дороги, время, расстояние до двух заметных валунов. Настоящих координат не было. Схема в блокноте выглядела детской, но позволяла найти тушу днём.

Выполняя привычную работу, Андрей поймал себя на том, что заранее готовит доклад. Кому — неизвестно. Командиру части, полиции, спасателям, зоологу. В голове всё равно строилась последовательность: обнаружил, пытался избежать, атакован, применил оружие, израсходовал двенадцать, взял образец.

Слово «оружие» заставило посмотреть на зверя иначе.

Если в этом мире — или месте — существовали такие животные, человек наверняка научился использовать их. Метка могла быть не научной, а войсковой. Светящиеся каналы под шкурой могли делать зверя опаснее пули. А он только что убил чей-то ценный экземпляр у военного порта.

Предстоящий разговор усложнялся.

Ветер переменился, принёс запах дыма и угля. Вместе с ним издалека донёсся низкий гудок.

Пароход.

Андрей погасил фонарь и поднялся на каменный уступ.

На воде за мысом появился огонь. Сначала один белый, затем два зелёных ниже. Они двигались ровно, не качались вместе с волнами. Через несколько минут из темноты вышел силуэт судна.

Корпус был металлическим — свет скользнул по борту и отразился холодной полосой. Высокая труба выбрасывала густой дым. На носу поднималась небольшая надстройка, за ней стояла мачта с поперечиной. По размерам судно напоминало крупный буксир или малую канонерскую лодку.

Но огни на мачте не висели в фонарях.

Три зелёных шара держались в воздухе вокруг реи, медленно вращаясь. Между ними пробегали тонкие молнии. Каждый раз, когда нос судна входил в волну, шары вспыхивали ярче, и перед форштевнем на воде возникала бледная плёнка. Волна разбивалась о неё раньше, чем касалась металла.

Андрей смотрел долго.

Можно было представить скрытые тросы, стеклянные плафоны, электрическую дугу. Нельзя было представить поверхность, которая принимала удар воды в метре от корпуса и исчезала сразу после него.

Судно прошло вдоль берега и повернуло к источнику дыма. На корме мелькнул флаг. Цвета в темноте не различить, но расположение полос показалось знакомым: светлая, тёмная, светлая.

Русский триколор или игра освещения.

Судно подошло ближе к берегу. Андрей различил приземистое орудие на баке, закрытое полукруглым щитом. За трубой стояла вторая установка — не то прожектор, не то большая катушка в бронзовой раме. От неё к мачте шли толстые кабели, открытые и закреплённые на фарфоровых изоляторах.

Паровая машина работала с тяжёлым, неравномерным ритмом. По звуку — два цилиндра, небольшие обороты. Вода за кормой бурлила от винта. Ничего невозможного в движителе не было. Невозможное держалось вокруг вполне понятного корпуса как дополнительная система, встроенная людьми, которые всё равно клепали листы, жгли уголь и мазали механизмы маслом.

Это убедило Андрея сильнее светящихся шаров.

Галлюцинация могла показать летающий корабль. Она не стала бы тратить внимание на неравномерный выхлоп, потёк ржавчины под клюзом и человека у кормового шпиля, который поскользнулся, схватился за леер и сердито махнул товарищу.

Судно было настоящим. Люди на нём — тоже.

На носу мелькнула надпись, но прочесть её не удалось. Андрей поднял телефон, увеличил камерой. Буквы расплылись. Кажется, название начиналось с твёрдого знака или дореформенной «ять» — определить по качке было невозможно.

Он не снимал видео, берег заряд. Только запомнил детали: одна труба с искрогасителем, две мачты, носовое орудие, не меньше четырёх огней, скорость около семи узлов, курс в бухту. На кормовом флаге различались три горизонтальные полосы. Верхняя в свете шаров казалась почти белой, средняя — тёмной, нижняя — снова светлой.

Русский флаг.

Или голландский. Но моряки на дороге говорили по-русски, а колокол звучал с берега, похожего на Соловки.

Версия о чужой стране отступила. Версия о чужом времени заняла её место, хотя Андрей пока не разрешал себе назвать её вслух.

Он попытался определить эпоху по кораблю.

Пар, клёпаный металлический корпус, защищённое носовое орудие — в его истории это мог быть конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Электрические огни появились бы там же. Но установка с шарами не укладывалась никуда. Если она заменяла более позднюю стабилизацию и радиолокацию, техника могла развиваться иначе десятилетиями.

Форма моряка на корме ничего не добавляла: тёмная роба и бескозырка прожили слишком долго. Флаг без герба тоже. Надпись с дореформенной буквой, если Андрей увидел её верно, указывала на время до 1918 года. Магазинные винтовки у дороги не противоречили последним десятилетиям империи.

Он перечислил это в блокноте отдельной колонкой, напротив каждого признака поставил вопросительный знак. Получился диапазон почти в сорок лет. Для человека, которого только что атаковал четырёхглазый тюлень, историческая датировка по клёпкам выглядела издевательски аккуратной.

И всё же она помогала.

Если впереди Российская империя, его речь поймут. Если конец девятнадцатого века, оружие местных достаточно опасно, чтобы не испытывать на себе. Если начало двадцатого — государственная контрразведка уже умеет обращаться со шпионами и вряд ли оценит рассказы о будущем.

В любом случае говорить придётся правду, но не всю сразу. Имя, служба, обстоятельства появления. Технологические сведения — только после понимания, кому и зачем. Политические даты будущего лучше вообще не называть, пока не выяснится настоящее.

Андрей вспомнил собственный ответ на случайном инструктаже: пленному разрешено сообщить фамилию, имя, отчество, звание, дату рождения. Тогда кто-то пошутил, что в реальной жизни сначала сообщишь всё, что потребуют. Андрей ответил: «В реальной жизни сначала доживи до вопроса».

Сейчас вопрос приближался по дороге.

Он заранее составил порядок разговора. Первым назвать себя и потребовать, чтобы ответный старший тоже представился. Затем сообщить об оружии, не касаясь его. Предупредить о гранатах и патроне в патроннике — хотя патрон он уже извлёк. Попросить врача. Не произносить слов «магия», «прошлое» и «попал во времени», пока собеседник сам не даст точку отсчёта.

Если попытаются связать — не сопротивляться, пока не начинают убивать. Если захотят отобрать вещи — добиться описи. Если полезут к гранатам без понимания — остановить голосом, а при необходимости лечь так, чтобы не дать выдернуть кольцо. Если рядом окажется человек со светящимися руками, считать его вооружённым независимо от того, держит ли он винтовку.

План был простым и потому работал только до первого чужого решения.

Андрей проверил, что кобура закрыта, нож не торчит из ножен, подсумки застёгнуты. Снял шлем и повесил на рюкзак: открытое лицо меньше пугало. Потом снова надел. Без защиты головы идти

Он выбрал русские слова без современной служебной скороговорки. «Не стреляйте. Я русский. Оружие разряжено». Их поймёт человек любого века. Всё остальное можно объяснить потом.

В воображении возникали варианты. Крестьяне с вилами. Пограничники. Белые матросы из гражданской войны. Немецкий десант, говорящий по-русски. Театральная команда секретного полигона. Каждый вариант разваливался, но заставлял подумать о конкретной опасности. Это было полезнее, чем размышлять, каким образом он оказался раньше рождения собственного деда.

Андрей закрыл блокнот. На отдельной странице уже стояли числа: сто двадцать патронов к автомату, пятьдесят к пистолету, две осколочные, одна дымовая, один перевязочный пакет израсходован, вода меньше литра, сигарет восемьдесят восемь. Эти числа принадлежали ему. История за пределами страницы — пока нет.

Стрелять в людей он решил только при прямой угрозе жизни. Даже если форма окажется вражеской, первый выстрел превратит неизвестность в войну, которую один человек с четырьмя магазинами не выиграет. Уходить от преследования по мокрому берегу он тоже не сможет. Значит, главной защитой станут открытые руки, понятная речь и чужая дисциплина. Андрей надеялся на последнюю больше, чем на доброту.

Он видел, как плохо обученные отряды встречают незнакомца: все кричат, каждый держит палец на спуске, никто не отвечает за общее решение. У русских моряков впереди был часовой пост, сигналы и караул. Если эта система работала, шанс на разговор оставался. Если нет — автомат всё равно лежал достаточно близко, чтобы попытаться уйти с боем, хотя Андрей честно понимал: после такой ночи далеко он не уйдёт.

Поэтому он не искал победного варианта. Искал тот, после которого обе стороны получат ещё один вопрос вместо первого трупа.

Поднять руки следовало раньше, чем его заметят через прицел. Говорить — громко, но без крика. Не приближаться к часовому, пока не позовут. Не пытаться шутить: незнакомая шутка рядом с оружием часто звучит как угроза. И главное — не позволить страху сделать голос виноватым. Он не знал, какое преступление мог совершить одним появлением, но зверя убил, защищаясь, а на берег пришёл не по своей воле.

Если ему не поверят, останутся следы, туша, гильзы и вещи. Факты могли не спасти, но без них спасаться было вовсе нечем. Поэтому Андрей шёл к чужому караулу не с надеждой на чудо, а с подготовленным докладом.

Другого капитала у него не осталось.

Андрей дождался, пока судно скроется. Потом вернулся к туше и обошёл вокруг неё по широкой дуге.

На песке обнаружились другие следы. Мелкие, почти стёртые приливом. Не один зверь выходил из воды. По меньшей мере три. Два следа уходили обратно к морю, один — тот, который привёл к убитому хищнику, — пересекал дорогу.

Молодой, решил Андрей. Скорее всего, молодой. Крупные остались в воде или не стали рисковать.

Мысль не понравилась.

Он подтянул рюкзак и продолжил путь, теперь держась дальше от кромки леса. Дорога шла вдоль бухты. Дым впереди стал плотнее, в нём появился запах каменного угля, горячего масла и чего-то сладковатого, напоминавшего озон после грозы.

За брошенными мешками обнаружилась причина паники на дороге. В канаве лежала телега, перевёрнутая на бок. Одно колесо продолжало медленно вращаться от ветра. Оглобля была сломана. Кожаная упряжь тянулась в лес, ремень на конце оборван.

Крови Андрей не увидел.

Лошадь, вероятно, вырвалась. Люди тоже ушли своими ногами: на мягкой земле отпечатались два разных следа, оба направлялись к порту. Значит, зверь атаковал груз, но никого здесь не убил. Или тела утащили в лес.

Проверять лес Андрей не собирался. Если там был раненый человек, он мог кричать. Если лежал без сознания — найти его ночью среди камней без собаки и света почти невозможно. Порт находился рядом; лучше поднять тех, кто знал местность.

На днище телеги сохранилась выжженная надпись. Андрей протёр грязь:

«Казённый транспорт. Бѣломорская флотилія».

Он прочёл дважды.

Буквы были русскими. Орфография — дореволюционной. Слово «казённый» употреблялось не в реконструкции для туристов, а как служебная маркировка. Клеймо уходило глубоко в древесину, поверх него лежал старый слой смолы.

Андрей присел на корточки и закрыл лицо ладонью.

Думать пришлось всё равно.

Если это постановка, она требовала целого архипелага, неизвестного животного, работающего парового судна, десятков людей, особой техники и полного подавления спутникового сигнала. Всё ради старшего мичмана, который не знал государственных тайн уровня такой операции.

Если это кома, то сознание строило мир с чрезмерной подробностью и болью.

Оставалась версия, для которой у него не было служебного термина.

Андрей вынул из кармана кованый гвоздь, положил на клеймо. Металл и буквы совпадали по времени хотя бы внешне. Потом достал жетон. Современная штамповка рядом с ними выглядела предметом из другого мира.

Он убрал оба.

— Пока ничего не решаем, — сказал себе. — Сначала люди.

Но впервые это была не отсрочка вывода. Это было признание: вывод уже существует, просто Андрей не готов его произнести.

С каждым шагом проявлялись признаки человеческого жилья. На дереве висела дощечка с выцветшим чёрным кругом. Через ручей был переброшен аккуратный мостик. У обочины стоял каменный столб, в верхнюю часть которого вставили мутное стекло.

Когда Андрей приблизился, стекло загорелось.

Не вспыхнуло электрической нитью. Внутри медленно собрался жёлтый туман. Он уплотнился, заполнил шар и дал ровный свет.

Андрей остановился в трёх шагах.

На столбе не было провода. Землю вокруг он не раскапывал, но никаких изоляторов, коробок или кабельных вводов не увидел. Свет реагировал на приближение человека — или на движение, тепло, металл.

Он обошёл столб. На задней стороне бронзовая табличка несла буквы:

«Светильня № 16. Поверена…»

Последняя строка заросла зелёным налётом. Андрей протёр её перчаткой. Показалось: «авг. 90».

Девяносто могло означать 1990 год. Тогда устройству тридцать пять лет, а сруб ещё старше. Могло означать серийный номер. Могло — что угодно.

Слово «светильня» выглядело старым, но вполне подходило для музейной стилизации.

Он прошёл мимо. Через двадцать шагов свет в шаре начал гаснуть.

Следующий столб загорелся раньше, чем Андрей к нему приблизился. На этот раз жёлтый туман дёрнулся к той стороне стекла, которая была обращена к нему, словно чувствовал не просто движение, а направление.

— Сенсор, — сказал Андрей.

Слово прозвучало как просьба.

Дорога после второго столба раздваивалась. Основная колея шла вниз, к бухте. Узкая дорожка поднималась на каменный холм, где на фоне неба темнела невысокая башня. С холма можно было осмотреть порт прежде, чем выходить к людям.

Андрей выбрал подъём.

Последние силы возражали. Колено ныло непрерывно, повязка тянула

Башня оказалась наблюдательным постом. Каменное основание, деревянная верхняя площадка, железная лестница. Дверь внизу была заперта, зато сбоку стоял открытый навес с лавкой. На стене под ним висела табличка: «Посторонним вход воспрещён». Надпись без новой орфографии, с твёрдым знаком на конце.

Андрей прислонился к стене и долго восстанавливал дыхание.

На лавке лежала забытая рукавица. Большая, шерстяная, залатанная на ладони. Рядом — медная кружка с замёрзшим краем чая. Значит, пост не был заброшен. Часовой или наблюдатель ушёл недавно, возможно, к порту после тревоги на дороге.

Через щель в двери виднелось оборудование. Андрей посветил внутрь узким лучом. На столе стоял оптический прибор с двумя окулярами, напоминавший крупный морской бинокль. Рядом тянулись медные трубки и провода в тканевой оплётке. На дальней стене висел круглый экран из мутного стекла. По нему медленно двигалось синее пятно.

Пятно шло вдоль линии берега.

Андрей сравнил направление с местом, где оставил тушу зверя. Совпадало.

Пост следил за побережьем. Возможно, устройство уже обнаружило животное — или его самого. Если так, скрытный подход потерял смысл.

На косяке висела деревянная коробка с рукояткой. Полевой телефон старого типа, решил Андрей. Рядом приколочен порядок сигналов. Текст читался в свете фонаря:

«При появлении зверя первого разряда — один длинный. Второго — два длинных. При разрыве береговой черты — частый звон и красный огонь. О людях вне дороги докладывать дежурному офицеру».

Ниже кто-то карандашом приписал: «Нырцы ныне идут стаей. В одиночку к воде не сходить».

Слово «нырцы» могло относиться к убитому зверю. Классификация разрядов ничего не говорила Андрею, кроме очевидного: опасных существ здесь считали обычной служебной проблемой, для которой существовали инструкции.

Он посмотрел на закрытую дверь. Можно разбить стекло, воспользоваться телефоном, вызвать караул. Но неизвестно, как работает линия и что именно услышит дежурный от человека, представившегося старшим мичманом Северного флота. Лучше говорить лицом к лицу.

Андрей снял рукавицу с лавки, поднёс к носу. Пахла табаком, машинным маслом и человеком. Так пахли вещи на любом корабле, если не считать шерсти. Он положил её обратно точно на прежнее место.

С холма бухта открывалась почти целиком.

За двумя молами лежала гавань. У ближнего пирса стояло то самое металлическое судно. Дальше темнели ещё три корпуса, один значительно крупнее. На берегу вытягивались склады, казармы, мастерские. Над ними поднималась решётчатая мачта, вокруг которой медленно вращались белые кольца света. Не прожектор: кольца проходили одно сквозь другое, не отбрасывая тени.

За гаванью возвышалась крепостная стена. Слишком массивная для обычной военно-морской базы, сложенная из огромных камней. Над стеной виднелись купола и кресты. Один купол был окружён тонким золотистым ореолом.

Соловецкий монастырь.

Теперь Андрей узнал силуэт. Не по отдельной башне, которую могли перестроить, а по общему расположению: стена, вода, тяжесть камня. Он смотрел на монастырь из катера четверть века назад. Тогда рядом стояли туристические автобусы, работали антенны связи, над пристанью висели современные вывески. Здесь не было ничего похожего.

Зато у пирса дымил военный пароход.

Доказательств становилось больше, а объяснение — одно.

Андрей снял перчатку и ущипнул себя за внутреннюю сторону предплечья. Боль пришла сразу. Потом он надавил на раненый бок и едва не выругался вслух.

Не сон.

Кома могла включать боль. Он знал это по рассказам людей, переживших долгую реанимацию. Но кома не требовала правильных действий. Если всё вокруг происходило в голове, идти к порту было не опаснее, чем стоять на холме. Если происходило на самом деле — промедление убивало.

Вывод снова оказался практическим.

Он достал блокнот и нарисовал схему гавани. Четыре заметных судна. Два входа. Казармы. Стена. Наблюдательная мачта. Отдельно отметил пост, телефон и текст инструкции. Писал медленно: пальцы деревенели.

Под схемой поставил одну фразу:

«Вероятно, Соловецкие острова. Время не соответствует известному».

Год он не написал.

Перед уходом Андрей ещё раз заглянул в щель. Синее пятно на круглом экране исчезло. Вместо него по стеклу прошла красная линия, потом погасла. В глубине поста что-то щёлкнуло.

Снаружи, у подножия холма, ответила светильня. Жёлтый туман в ней стал красным.

Устройство действительно заметило движение.

Андрей погасил фонарь и спустился с холма быстрее, чем позволяла нога. Оставаться рядом с закрытым военным постом после срабатывания сигнализации было плохой идеей в любом веке.

Внизу он сделал остановку, проверил повязку. Кровь пропитала край, но не текла. Воды осталось чуть меньше литра. Еду он больше не тронул. До гавани — не больше километра.

Воздух над ней жил звуками: скрипели блоки, стучал молот, кто-то выкрикнул команду, ответил свисток. Русская речь пока оставалась неразборчивой, но интонации были знакомы. Работа ночной вахты, приём судна, люди торопятся и ругаются без паники.

Это было почти родное.

Андрей поймал себя на желании просто выйти на свет и сказать: «Старшину позовите». Как будто любой флотский старшина, в любом времени, посмотрит на мокрого вооружённого мужика и сначала даст чай, а уже потом начнёт задавать вопросы.

Так иногда и происходило.

Но на базе «Рубеж» тоже говорили по-русски люди, готовые уехать, оставив остальных. Язык и форма не гарантировали ничего. Своими становились не по пуговицам.

Он обогнул последний складской откос и увидел порт уже с уровня дороги.

За поворотом появились первые настоящие постройки. Два длинных деревянных сарая с каменными цоколями. Между ними — высокая труба, откуда и шёл дым. За сараями мерцало множество жёлтых и зелёных огней. Дальше угадывались мачты.

Порт.

Глава 4. "Караул Его Императорского Величества"

Внешний периметр ВМБ «Святой Михаил», утро 25 сентября 1890 года

Андрей лёг у края дороги и десять минут наблюдал.

Возле ближнего сарая прошли двое. Оба несли длинные предметы на плечах. Винтовки. На людях были тёмные шинели и бескозырки. Один остановился под светильней, повернул голову к берегу. Андрей успел увидеть бороду и ремни старого образца, перекрещенные на груди.

Русские моряки из исторического фильма.

Они обменялись словами. Расстояние было слишком большим, но речь звучала русской. Затем скрылись за сараем.

У Андрея впервые за ночь появилась ясная задача: войти в контакт и не дать себя застрелить.

Задача была знакомее всего остального.

Он проверил оружие. Тридцать патронов в автомате, пистолет полный, гранаты на месте. При встрече с караулом всё это превращало его из потерпевшего в угрозу. Бросить оружие заранее нельзя. Подойти скрытно — ещё хуже. Нужно найти одного или двух, показать

Андрей снял магазин, извлёк патрон из патронника и вернул его сверху. Теперь в примкнутом магазине снова было тридцать, патронник пуст. Автомат повесил стволом вниз, ладонь держал открытой на цевье.

Потом подумал и снял магазин совсем. Убрал в подсумок. Затвор отвёл, зафиксировал сзади. Человек, знакомый с оружием, увидит пустой патронник, даже если не узнает модель.

Пистолет оставался в кобуре. Доставать его без необходимости Андрей не собирался.

Он выбрал дорогу и пошёл открыто.

До первой светильни оставалось около ста метров, когда со стороны берега раздался свист.

Не человеческий. Короткий, резкий, дважды.

Андрей обернулся.

На туше зверя, далёкой тёмной куче у камней, вспыхнуло голубое сияние. Оно поднялось над телом, собралось в тонкую вертикальную нить и устремилось в небо. В глубине бухты ответили сразу несколько таких нитей.

В порту ударил колокол.

Один раз. Два. Потом частая дробь.

Моряки у сараев побежали. Где-то открылись ворота, послышались команды. Жёлтые светильни вдоль дороги вспыхнули ярче, и в каждом стеклянном шаре возникла красная сердцевина.

Андрей сошёл с дороги и опустился за камень.

Контакт откладывался.

Со стороны порта на берег вышли шесть вооружённых людей. Один нёс над головой светящийся шар, остальные держали винтовки наготове. Они двигались цепью, правильно распределяя сектора, и шли прямо к убитому зверю.

Если Андрей останется в укрытии, его найдут рядом с трупом и оружием. Если выйдет сейчас — цепь может открыть огонь.

Он оценил расстояние, ветер, камни и понял, что хорошего варианта не существует.

Значит, выбирать нужно тот, где меньше людей ошибутся одновременно.

Андрей положил автомат на землю, отошёл от него на два шага и поднял руки.

— Эй! — крикнул он. — Не стреляйте! Я русский!

Цепь остановилась.

Шесть винтовок повернулись к нему.

— Не двигаться! — крикнул молодой голос. — Руки держать на виду!

— Держу.

— От оружия отойти ещё на пять шагов!

Андрей отошёл. Медленно, не опуская рук. Спина оказалась открыта морю, автомат лежал впереди на песке. Если люди в цепи решат стрелять, камень уже не поможет.

Шесть фигур приближались уступом. В центре шёл самый молодой — худощавый, с обнажённой саблей в правой руке и револьвером в левой. Под шинелью виднелся тёмный двубортный мундир. На плечах блестели узкие офицерские погоны. Бескозырок на нём не было; фуражка сидела ровно, подбородочный ремешок был опущен.

Слева от него двигался бородатый моряк лет сорока. Винтовку он держал уверенно, ствол не водил. На погоне — поперечные нашивки, которые Андрей не смог сразу прочитать. Остальные были моложе. У одного над раскрытой ладонью висел зеленоватый шар, освещая цепь снизу.

Не фонарь.

Шар двигался вместе с рукой и растекался по пальцам тонкой плёнкой. Когда матрос поворачивал ладонь к Андрею, плёнка становилась плотнее, как маленький прозрачный щит.

— Назовитесь! — приказал офицер.

— Плеханов Андрей Сергеевич. Старший мичман. Вооружённые силы Российской Федерации, Военно-морской флот.

Офицер на мгновение потерял выражение лица.

Бородатый моряк не потерял ничего.

— Какой ещё Федерации? — спросил он.

— Российской.

— Государеву Россию республикой назвал? — тихо произнёс кто-то справа.

— Молчать в строю, — бросил офицер, не оборачиваясь. — Какой корабль?

— Последнее место службы не корабль. Африканский корпус. До этого — Северный флот.

— Беломорская флотилия перед вами, — сказал бородатый. — Северного флота не числится.

— Я уже понял, что не числится.

— А звания «старший мичман» не бывает, — продолжил моряк. — Мичман бывает. Лейтенант бывает. Старшего мичмана нет.

— У меня бывает.

Молодой офицер нахмурился.

— Вы намеренно дерзите?

— Нет. Отвечаю точно на вопрос.

— Тогда объясните, что за оружие.

— Автомат Калашникова, образца две тысячи двадцатого года. Патронов в нём нет. Магазин снят, затвор открыт.

Цепь снова остановилась, будто Андрей произнёс условный сигнал.

— Какого года? — переспросил офицер.

— Две тысячи двадцатого.

С правого края кто-то перекрестился.

Офицер быстро посмотрел на бородатого. Тот едва заметно качнул головой: не понимает.

— Господин мичман, — произнёс моряк, обращаясь к молодому, — позволите взять?

Исторический чин встал на место сразу. Мичман. Не обращение курсанта к старшему и не современная оговорка, а полноценный офицерский чин. Молодому было лет двадцать, самое большее двадцать один.

— Возьмите, квартирмейстер Седых. К затвору руками не лезть. Козырев, прикрывайте.

Квартирмейстер.

Ещё одно слово из старых уставов. Андрей слышал его в музеях и читал в истории флота, но никогда не видел человека, для которого оно было служебной реальностью.

Седых подошёл к автомату боком. Не наклонился сразу. Осмотрел ремень, приклад, открытый затвор. Потом присел, взял оружие за цевьё и рукоятку, держа ствол в сторону от людей.

Правильно взял.

— Тяжёлый не шибко, — сказал он.

— Не нажимайте спуск. Затвор на задержке не стоит, он удерживается рукояткой в пазу. Снимете — уйдёт вперёд.

Седых посмотрел на устройство и осторожно перенёс автомат к дороге.

— Иностранная машинка?

— Русская.

— Наша, значит?

— Наша. Только не ваша.

— Это мы уже сообразили.

Мичман сделал ещё несколько шагов. Теперь Андрей видел его лицо: светлые усики, мокрые от снега, тонкий шрам на подбородке и слишком молодые глаза, которые старательно изображали офицерскую твёрдость.

— При вас есть другое оружие?

— Есть. Пистолет в кобуре на правом бедре. Две гранаты спереди на разгрузке, одна дымовая. Нож слева. Мультитул в кармане. Трогать буду только по вашей команде.

— Снимете всё и положите рядом с первым оружием.

— Сниму после того, как вы назовёте себя, часть и порядок учёта изъятого.

Мичман вскинул подбородок.

— Вы ставите условия караулу?

— Я передаю исправное оружие и боеприпасы неизвестным вооружённым людям. Вы говорите по-русски и двигаетесь как военные. Этого достаточно, чтобы не стрелять. Для добровольной сдачи имущества нужно больше.

— Вас шесть стволов убеждают недостаточно?

— Они убеждают, что вы можете отобрать. Но вы приказали сдать. Это разные вещи.

Седых медленно кивнул, будто услышал правильный ответ на вопрос, которого не задавал.

Ростовцев несколько секунд смотрел на Андрея. Потом опустил саблю, не убирая револьвера.

— Мичман Илья Андреевич Ростовцев, Беломорская флотилия, военно-морская база «Святой Михаил». Вы обнаружены береговым дозором номер три на охраняемой земле. Всё имущество будет перечислено при двух свидетелях и принято начальником караула. Вам выдадут копию расписки. До решения командира базы ничего не вскрывается и не испытывается, кроме предмета, создающего немедленную опасность. Достаточно?

Формулировка звучала не заученно, но порядок за ней существовал.

— Достаточно, господин мичман.

Ростовцев впервые заметно удивился правильному обращению.

После слова «гранаты» винтовки поднялись выше.

Моряк со светящейся ладонью шагнул вперёд. Зелёная плёнка развернулась перед ним полукругом от плеча до колена. Сквозь неё лицо стало искажённым, будто под водой.

Андрей смотрел на плёнку слишком долго.

— Что? — спросил мичман.

— Ничего. Жду команду.

— Квартирмейстер, разоружить.

— Господин мичман, — сказал Андрей, —

— Вы сейчас сообщаете, что носите три взрывных устройства с задержкой в четыре секунды?

— Две осколочные. Третья даёт дым, не взрыв. И да, сообщаю именно это.

Мичман сжал губы. Он явно предпочёл бы иметь дело с сумасшедшим без снаряжения.

— Седых?

Квартирмейстер рассматривал автомат, не касаясь органов управления.

— Врать ему смысла нет, ваше благородие. Кольцо видно. Пусть кладёт сам. Ладонью к нам, по одной.

Обращение подтвердило класс офицера. «Ваше благородие» — не театральная реплика, а обычная форма, произнесённая без почтительности напоказ.

— Делайте, — разрешил мичман. — Одно неверное движение — стрелять будем без предупреждения.

— Принял.

Андрей медленно расстегнул первый подсумок. Показал гранату на раскрытой ладони, двумя пальцами положил на песок. Затем вторую. Дымовую. Нож. Пистолет извлёк последним, удерживая за затвор, рукоятью от себя. Отсоединил магазин, передёрнул затвор, показал пустой патронник и положил всё отдельно.

Седых следил внимательно. Когда Андрей закончил, квартирмейстер попросил:

— Теперь вокруг себя повернитесь.

Андрей повернулся.

— Шаг вперёд. Руки за голову.

Двое матросов подошли сзади. Обыск проводили тщательно, но без ударов и дешёвого унижения. Нашли запасные магазины, фонари, аптечку, радио, телефон, документы, сигареты. Каждый предмет складывали на расстеленный брезент.

— Ещё четыре магазина, — доложил матрос. — Один пустой, в нём стреляные гильзы.

— Три полных винтовочных, — поправил Андрей. — Один пистолетный примкнутый, два запасных. Пустой магазин от автомата отдельно. Одиннадцать гильз.

— Почему одиннадцать?

— Двенадцатую не нашёл.

Мичман посмотрел на него, потом в сторону далёкой туши.

— Вы убили нырца?

— Если так называется серое животное с четырьмя глазами — да.

Моряки переглянулись.

— Один? — спросил тот, чья ладонь светилась.

— Молодой был, — ответил Андрей. — Иначе, возможно, разговаривали бы без меня.

— Молчать, Ладожин, — сказал мичман. — Квартирмейстер, что с бумагами?

Седых развернул удостоверение. Фотографию узнал, текст — нет. Пластиковая карточка гнулась, но не ломалась. Он провёл по ней ногтем.

— Печати нет. Бумаги нет. Портрет будто живой снят.

— Это фотография.

— Фотографии на стекле либо на карточке, — возразил мичман. — Здесь что?

— Пластик.

— Название материала?

— Общее название.

— Из чего он?

Андрей на секунду задумался.

— Если коротко — из продуктов переработки нефти.

Седых понюхал карточку.

— Нефтью не пахнет.

— Потому что переработали хорошо.

Один из матросов тихо фыркнул. Мичман бросил на него взгляд, и смех исчез.

— Год рождения указан тысяча девятьсот семьдесят восьмой, — прочёл он, медленно разбирая современные сокращения. — Срок… две тысячи двадцать седьмой. Это что, шифр?

— Нет.

— Тогда вы утверждаете, что родились через восемьдесят восемь лет?

Вопрос прозвучал спокойно. Вокруг него всё встало на место.

Не двадцать первый век. Не реконструкция. Не забытый объект.

Андрей посмотрел на лицо мичмана. Тот ждал ответа, не понимая, что уже ответил сам.

— Какой сейчас год? — спросил Андрей.

— Вопросы задаю я.

— Тогда считайте это уточнением к моим показаниям.

— Вашим показаниям ещё не начато надлежащее производство.

— Год какой?

Седых тихо произнёс:

— Ваше благородие, он либо помешанный, либо вправду не знает.

Мичман не ответил. Убрал удостоверение в кожаную сумку, отдал короткую команду. Двое матросов собрали брезент за углы. Оружие завернули отдельно, гранаты разместили в небольшом деревянном ящике и проложили между ними шерстяные рукавицы.

Осторожность у людей была не показная.

— Руки протяните, — сказал Седых.

— Наручники?

— Связь мягкая. Не дёргайтесь.

Квартирмейстер вынул из-за пояса короткий ремень с двумя петлями. Между петлями проходила медная цепочка. Андрей протянул руки. Седых затянул ремни так, чтобы оставался палец, проверил кровообращение. Потом коснулся медной цепочки маленькой пластиной на своём поясе.

Металл стал тёплым.

По коже прошла слабая вибрация. Не ток. Скорее ощущение, что пальцы на мгновение сделались тяжелее.

— Что это?

— Сдерживающая связка, — ответил мичман. — Против внезапного плетения.

— Против чего?

— Не притворяйтесь.

— Я не притворяюсь.

Моряк Ладожин опять посмотрел на Андрея с интересом. Свет на его ладони угас, но тонкая зелёная нить ещё бежала под кожей до локтя.

— Он пустой, ваше благородие, — сказал матрос. — Совсем. Я бы почуял плетение.

— Вы не лекарь и не дознаватель, Ладожин.

— Так точно.

Андрей поднял связанные руки.

— Эта штука должна мешать делать то, что он сейчас делал рукой?

— В общих чертах.

— Не мешает.

Мичман насторожился.

— Откуда знаете?

— Потому что я вообще не умею делать то, что он делал.

Ладожин перекрестился уже открыто.

— Господин мичман, может, он от безмолвников?

— Безмолвники не носят сорок зарядов в карманах и не называют себя будущими офицерами.

— Я не офицер, — сказал Андрей.

Все снова посмотрели на него.

— Мичман — офицерский чин, — произнёс молодой офицер.

— У вас. В моём флоте старший мичман — старший состав, но не офицер. Прапорщицкая категория, если объяснять через сухопутные звания.

— Мичман, который не офицер, — повторил Седых. — Россия, которая не Империя. Флот, которого нет. Удобно устроено.

— Мне сейчас не особенно удобно.

— А кому вы подчинялись? — спросил Ростовцев. — Адмиралу? Капитану первого ранга?

— По последней должности — командиру соединения через командование корпуса. Во флоте служил под капитанами первого и второго ранга, потом под контр-адмиралом. Эти чины у нас сохранились. Мичман изменился.

— Чин не меняется по желанию, — сказал Ростовцев.

— По желанию государства меняется всё, даже название государства.

— Опасные речи.

— Для меня это учебник истории. Для вас, понимаю, ещё нет.

Седых кашлянул, пряча выражение лица. Мичман посмотрел на Андрея с холодной внимательностью.

— До допроса о вашей истории не говорить. Ни с матросами, ни с рабочими, ни с кем в лазарете без разрешения.

— Принял.

— И не называйте себя мичманом перед офицерами так, будто имеете права чина.

— Я называю своё звание, а не ваши права. Но спорить не буду.

Ростовцев коротко кивнул. Граница была проведена и понята обеими сторонами.

Андрей теперь внимательнее рассмотрел одежду патрульных. Тёмные флотские шинели, бескозырки без современных надписей, широкие ремни, кожаные патронные сумки. На Седых — знаки квартирмейстера, на старшем у ворот позже окажутся нашивки боцманмата. Никаких погон современного старшинского состава, никаких сержантских полос. Перед ним была не стилизация под Империю, а служба, которая ещё не придумала привычные Андрею названия.

И всё же лица оставались знакомыми. Молодой Козырев старался выглядеть старше, Ладожин любопытствовал вопреки приказу, Седых замечал плохо подогнанный ремень. Век менял слова на погонах, но не людей внутри формы. Эта мысль немного облегчила следующий шаг.

Андрей запомнил это ощущение. Возможно, именно оно не дало ему смотреть на патруль как на музейные фигуры. Перед ним служили живые русские моряки, и любой неверный жест мог оставить чью-то мать без сына.

Такой цены за собственную растерянность Андрей платить не собирался.

Он

Мичман наконец представился:

— Илья Андреевич Ростовцев, мичман Беломорской флотилии, временно начальствую береговым дозором номер три. Это квартирмейстер Артамон Федотович Седых. Остальных имён вам знать пока нет необходимости. Вы задержаны до установления личности и обстоятельств появления на охраняемой территории.

— Основание задержания понятно.

— Вы так легко соглашаетесь?

— Я ночью вышел к военной базе с неизвестным автоматическим оружием, пистолетом и гранатами. На вашем месте я бы тоже задержал.

Ростовцев чуть опустил револьвер.

— Тогда почему не оставили оружие раньше?

— Потому что по дороге встретил вашего нырца.

— Справедливо, — сказал Седых.

Мичман снова метнул на него недовольный взгляд, но спорить не стал.

— Осмотреть место нападения, — приказал он. — Седых со мной. Ладожин, Козырев — задержанный. Пыжов, Веретенников — имущество. Не трогать неизвестные приборы и заряды без команды.

Цепь перестроилась. Двое пошли впереди, двое остались за Андреем. Он отметил имена: матрос Ладожин — тот, у кого светилась ладонь; Козырев — невысокий парень с веснушками и винтовкой, явно слишком новой для него. Пыжов и Веретенников несли брезент.

Ростовцев отдавал приказы правильно. Голос не дрожал, людей распределял по задаче, сам шёл первым к возможной опасности. Молодой — не значит бесполезный.

К туше подошли не ближе десяти шагов. Ладожин поднял светящийся шар. При ярком зелёном свете зверь стал ещё неприятнее. Серые пластины на шкуре отливали металлом. Четыре глаза были закрыты.

— Клыкастый нырец, — подтвердил Ростовцев. — Молодой самец. Второй боевой разряд, подвид «В».

— Разряд по чему определяется? — спросил Андрей.

— Молчите, если к вам не обращаются.

Седых обошёл тушу, не наступая на кровь. Увидел входные отверстия, присел у головы.

— Двенадцать, — сказал он. — Один в камень, остальные в тушу. Гильза вот.

Он поднял последнюю латунь двумя пальцами.

Андрей почувствовал нелепое облегчение. Сошлось.

— Из вашей машинки? — спросил квартирмейстер.

— Из неё.

— Дырки малые.

— Скорость большая.

— Голова разворочена прилично.

— Четыре последние ушли снизу в череп.

Ростовцев посмотрел на каменный проход, затем на Андрея. Он явно представлял бой.

— Почему не применили магию?

— Потому что у меня её нет.

— У всякого человека есть.

— Значит, я первый исключительный случай.

— Исключительных случаев не бывает, — сухо сказал мичман.

— Я сегодня встретил слишком много вещей, которых не бывает.

Ладожин держал шар над грудной раной. Голубой ореол вокруг крови тянулся к зелёному свету, смешивался с ним.

— Живица почти выгорела, — сообщил матрос. — Он мёртв совсем. Метка береговой службы, седьмой выводок. Должен был держаться северной заводи.

— Шторм сорвал заграждение? — спросил Ростовцев.

— Или борозда толкнула.

При последнем слове Седых нахмурился.

— Не при задержанном.

Ладожин осёкся.

Андрей запомнил: борозда. Значит, та светлая линия над берегом имела имя или рядом существовало что-то ещё.

— Вы что-то взяли от туши? — спросил Ростовцев.

— Образец ткани. В наружном кармане рюкзака. Фольга со скотчем, подписана.

— Для чего?

— Чтобы потом человек умнее меня объяснил, что это.

— Но вы говорите, будто видите нырца впервые.

— Так и есть.

— И всё же взяли пробу, составили схему места, собрали гильзы и разрядили оружие перед выходом к караулу.

— Работа такая.

— Какая?

Андрей посмотрел на него.

— Оставаться полезным, когда всё пошло не по плану.

Ростовцев ничего не ответил.

Осмотр занял несколько минут. Пыжов нашёл следы других нырцов и сообщил о них. Седых указал направление к воде. Двое матросов установили у туши металлические штыри, соединили их тонкой проволокой. Ладожин провёл ладонью над каждым, и между штырями поднялась слабая зелёная сетка.

Заграждение от зверей или предупреждение для людей. Андрей уже перестал угадывать.

— В базу, — приказал Ростовцев. — По дороге никому не останавливаться. Седых, пошлите Козырева вперёд с донесением: один задержанный, русский, вооружён неизвестным образцом, возможно, тяжело контужен. Лекаря к приёмному караулу. О нырце отдельно.

— Так точно, ваше благородие.

Козырев сорвался с места. Бежал он старательно, но винтовка хлопала по спине, ремень был отрегулирован плохо. Андрей машинально хотел остановить и поправить. Связанные руки удержали от ненужного жеста.

— Ремень у него длинный, — сказал он Седых.

— Знаю.

— На бегу прикладом позвоночник отобьёт.

— Сегодня отрегулировал. Сам. Из упрямства.

— Значит, завтра будет слушать.

Квартирмейстер посмотрел на Андрея уже иначе.

— Если доживёт до завтра, будет.

— А что ему угрожает?

— На Севере всем что-нибудь угрожает.

Отряд двинулся к порту. Ростовцев шёл впереди с Седых. Андрей — между Ладожиным и другим матросом. Оружие и снаряжение несли сзади. Рюкзак оставили на нём, но застегнули дополнительный ремень так, чтобы он не мог быстро сбросить его или достать содержимое.

Двигаться без автомата оказалось непривычно. Плечо помнило вес, ладонь искала цевьё. Андрей заставил руки спокойно лежать перед собой.

У перевёрнутой телеги патруль остановился. Из леса вывели лошадь — дрожащую, с разорванной упряжью и длинной царапиной на крупе. Рядом стоял невысокий мужик в овчинном полушубке, держал повод и непрерывно крестился.

— Яков Кривоногов, казённый возчик, — отрапортовал оставшийся с ним матрос 1-й статьи. — Второй возчик добрался до ворот. Раненых нет. Два мешка живого угля потеряны, один разорван.

— Живица пролилась? — спросил Ростовцев.

— Немного. Погасла в земле.

Возчик увидел Андрея, его форму и связанные руки.

— А этот откуда?

— Вам не положено знать, — ответил Седых.

— Так я и не спрашиваю, Артамон Федотыч. Только он вроде не нырец.

— Глазастый.

— Нырца кто положил?

— Идите к воротам, Кривоногов.

Возчик увёл лошадь. На Андрея он оглянулся три раза.

Отряд продолжил путь. Андрей заметил, что Седых не назвал его убийцей зверя. Не потому, что защищал, а потому что умел не разбрасываться сведениями. Хороший квартирмейстер. В его времени такой человек имел бы старшинское звание и держал бы на себе половину корабля.

— Артамон Федотович, — позвал Андрей.

Седых не обернулся.

— Разговоры запрещены.

— Один вопрос по безопасности.

— Говорите.

— В моём пустом магазине лежат гильзы. Не пытайтесь вставлять в него патроны от ваших винтовок. И не разбирайте гранаты рядом с огнём.

— Мы не дикари.

— Я этого не сказал.

— Но подумали.

— Я подумал, что вы впервые видите эти вещи. Это не одно и то же.

Седых обернулся. В бороде у него таял снег.

— А вы впервые видите всё наше и всё равно уже лезете с советами.

— Попытка не пытка.

Угол рта квартирмейстера дрогнул.

Ростовцев услышал, но не вмешался.

Чем ближе становилась база, тем меньше она напоминала историческую декорацию. За сараями открылась линия мастерских. Паровые трубы шли над землёй на каменных опорах, клапаны шипели, по медным кожухам пробегали синие искры. Двое рабочих катили тележку с цилиндрами; один был в обычной брезентовой робе, второй носил на поясе светящиеся пластины. Над крышей мастерской вращался металлический флюгер, хотя

У причала стояла броненосная канонерская лодка. Настоящая, тяжёлая, закопчённая. Бортовые листы были склёпаны, якорная цепь толщиной в руку уходила в клюз, на палубе работали матросы. Рядом с якорной цепью по металлу тянулась полоса белого света, и два человека проверяли её длинными жезлами.

Технологии не сменяли друг друга. Они росли рядом.

Андрей замедлил шаг.

Ладожин подтолкнул его в спину без грубости.

— Не глазеть.

— Я моряк.

— Вы задержанный.

— Одно другому не мешает.

На причале раздалась команда:

— Квартирмейстер второй вахты, людей к носовому! Матросы первой статьи — к швартовам!

Чины и должности принадлежали старому флоту, без привычных Андрею старшин и сержантов. Он ловил каждое слово. Матросы обращались к Ростовцеву «ваше благородие» или «господин мичман». Седых называли квартирмейстером, и это было не складское занятие, а чин нижнего состава. Старший у трапа носил нашивки боцманмата. Ни одного кондуктора Андрей пока не увидел.

Мир аккуратно отрезал пути назад.

У входа в закрытую часть базы стоял караул. Часовой в тёмной шинели держал магазинную винтовку с примкнутым штыком. Начальник караула — широкоплечий боцманмат с рыжими бакенбардами — выслушал Ростовцева, расписался в книге и только после этого приказал открыть наружную решётку.

Процедура была до боли знакомой. Задержанный, изъятое имущество, двое сопровождающих, запись времени. Государство меняло форму, но караул оставался караулом.

— Фамилия задержанного? — спросил боцманмат.

— Плеханов.

— Чин?

Ростовцев задержался на секунду.

— Называет себя старшим мичманом несуществующего флота.

Боцманмат поднял бровь.

— Так и писать?

— Так и пишите. В кавычках.

Перо заскрипело по бумаге.

Андрей смотрел на дату в верхней части страницы, но она была перевёрнута. Разобрать цифры не получилось.

— Имущество принять здесь, — распорядился начальник караула. — Писаря!

Из караульного помещения выбежал долговязый матрос 1-й статьи с чернильницей, книгой и пером. Он успел застегнуть воротник, но одна пуговица попала не в ту петлю. Увидев оружие на брезенте, матрос замедлил шаг.

— Никон Трофимович, — сказал боцманмат, — записывайте дословно. Не додумывать. Потом перепишете начисто.

— Так точно.

— Фамилия?

— Воронков, — ответил писарь и, поняв, что спрашивали не его, покраснел.

— Задержанного фамилия, дубина.

— Плеханов, — подсказал Андрей.

Воронков раскрыл книгу на чистой странице. Ростовцев называл предметы, Седых показывал, Андрей уточнял. С автоматом возникла первая остановка.

— Ружьё автоматическое, системы… — начал мичман.

— Калашникова, — сказал Андрей.

— Ка-лаш-ни-ко-ва, — повторил писарь по слогам. — Номер?

Андрей назвал номер на ствольной коробке. Воронков перепроверил каждую цифру, как будто современная маркировка могла укусить.

— Магазины к нему: четыре, — продолжил Ростовцев.

— Пять, — поправил Андрей. — Один пустой, в нём одиннадцать стреляных гильз. Четыре с патронами: три по тридцать и один на тридцать после разряжания. Всего сто двадцать боевых патронов.

— Почему тогда вы говорили, что полных три? — спросил Седых.

— Четвёртый был примкнут, я снял его перед контактом. Сейчас он полный. Патронник пуст.

Седых проверил счёт, не вынимая патроны. Кивнул.

— Так и есть.

Воронков записал: «четыре коробки съ малыми патронами, одна пустая». Андрей заставил его зачеркнуть и написать «магазины». Не из педантизма. Расписка должна позволять потом доказать, что пропало.

Пистолет писарь назвал револьвером. Седых уже сам поправил:

— Пистолет самозарядный. Магазинов три. Пятьдесят патронов общим числом.

— Самозарядный, — повторил Воронков с явным удовольствием от нового слова.

На гранатах удовольствие закончилось. Их не вынимали из ящика. Андрей продиктовал обозначения и отдельно заставил записать, что кольца и предохранительные рычаги целы.

— Две бомбы ручные… — начал писарь.

— Гранаты, — сказал Андрей.

— У нас в описи «бомбы» понятнее.

— Мне расписка нужна, а не понятнее. Пишите оба слова.

Боцманмат посмотрел на Ростовцева.

— Настырный ваш задержанный, ваше благородие.

— Он ничей, — ответил мичман. — Пока.

Дальше пошли нож, мультитул, радиостанция с двумя аккумуляторами, телефон, пауэрбанк, фонари. Для каждого предмета приходилось придумывать описание. Воронков писал «неизвестный электрический прибор», Андрей уточнял назначение, Ростовцев запрещал включать.

— Этот с треснутым стеклом — телефон? — спросил боцманмат.

— Да.

— Без провода?

— Без провода.

— С кем говорит?

— Сейчас ни с кем.

— Удобная вещь для допроса, — заметил Седых.

Документы положили в отдельный конверт. Сигареты пересчитали: четыре закрытые пачки, восемь штук в открытой. Воронков поднял одну пачку к носу, прочёл название и нахмурился из-за предупреждения о вреде курения.

— Казна сама пишет, что табак убивает?

— Не казна. Производитель обязан.

— И после этого покупают?

— Покупают.

— Странные у вас люди.

— Такие же.

Аптечку Андрей попросил оставить при нём. Ростовцев разрешил после того, как Седых осмотрел содержимое и убедился, что внутри нет ещё одного оружия. Рюкзак тоже вернули, изъяв образец ткани. Свёрток положили в стеклянную банку, банку опечатали сургучом.

В конце Воронков переписал список на отдельный лист, поставил время, подписи Ростовцева, Седых и начальника караула. Андрей расписался своим карандашом и получил нижнюю половину листа с дублированными строками.

Бумага была грубой, печать — настоящей. На ней читались двуглавый орёл и слова «ВМБ Святой Михаил».

Андрей сложил расписку и убрал во внутренний карман.

Теперь оружие было сдано не неизвестным людям. Оно находилось у русского караула по документу. Разница казалась тонкой только тому, кто никогда не отвечал за ствол.

К этому времени прибежал лекарский помощник — плотный мужчина в короткой тёмной шинели, с кожаным саквояжем и запотевшими очками. На флотского офицера он не походил и представился без чина:

— Фельдшер Матвей Петрович Кудинов. Где рана?

— Левый бок. Касательная. Перевязан.

— Это я сам увижу. Садитесь.

— Здесь холодно.

— Потому и садитесь быстро.

Кудинов говорил с той властностью, которую врачи приобретали независимо от государства и века. Андрей опустился на скамью у караульной стены. Фельдшер разрезал внешний слой повязки ножницами, осмотрел края раны, приложил ладонь к груди и велел глубоко вдохнуть.

— Вода в лёгкие попала?

— Нахлебался. Откашлял не всё.

— Голова кружится?

— После выстрелов сильнее. До этого был близкий взрыв.

— Когда?

Андрей посмотрел на часы.

— Для меня часа четыре назад.

— Для него, — повторил Кудинов и поднял глаза на Ростовцева. — Зрачки равные. Жар пока не поднялся, но холодный весь. Рану чистил чем?

— Водой. Пакет стерильный.

Фельдшер взял использованную упаковку, прочёл современную маркировку. Пальцы у него задержались на идеально ровном шве.

— Материя чудная. А сделал правильно. Только ходить ему больше не следует.

— До лазарета двести саженей, — сказал Седых.

— Тогда донесёте, если упадёт.

Кудинов вынул из саквояжа небольшой стеклянный диск в медной оправе. Провёл им над раной. Внутри диска загорелись тёплые жёлтые точки, сложились в дугу. Возле кожи Андрея дуга дрогнула и рассыпалась.

Фельдшер повторил движение.

Тот же результат.

— Что? — спросил Ростовцев.

— Не знаю. Искатель не берёт.

— Ладожин говорил, он пустой.

— Пустых людей не бывает. На покойнике и то остаток виден несколько часов.

Кудинов посмотрел на

— Откуда вы, милостивый государь?

— Если скажу, вы всё равно не поверите.

— Моё дело не верить. Моё дело — чтобы вы не умерли до того, как поверят другие.

Он промыл рану жидкостью с резким травяным запахом, наложил чистую льняную повязку поверх современной и заставил Андрея выпить несколько глотков горячей воды из фляги. В воде чувствовалась мята и металл.

— В лазарет, сухое платье, согревать медленно, — распорядился Кудинов. — И не давать ему спать, пока лекарь не осмотрит голову.

— Доктор Бельская на ночном дежурстве? — спросил Ростовцев.

— Была. Теперь уже весь лазарет на ногах из-за тревоги.

Кудинов собрал инструменты. Прежде чем уйти, ещё раз взглянул на стеклянный диск, постучал по оправе и попробовал на собственной ладони. Жёлтые точки появились сразу.

— Исправен, — пробормотал он. — Вот же напасть.

Андрею помогли встать. Нога выдержала, но мир на секунду сузился до серого пятна. Седых подхватил его под локоть раньше, чем он потерял равновесие, и тут же отпустил.

— Дойдёте?

— Дойду.

— Все так говорят.

— Потому вы и стоите рядом.

— А вы наблюдательный.

За первой решёткой находился двор, за второй — каменная арка. Над ней расправлял крылья двуглавый орёл. Не герб с современной печати, а большой литой знак под императорской короной. В одной лапе скипетр, в другой держава. Под орлом шла синяя эмалевая лента:

«Военно-морская база Святой Михаил».

Ниже висела бронзовая памятная доска.

Андрей прочёл первую строку на ходу:

«Переустройство северных ворот завершено в царствование Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича…»

Николая Четвёртого в его истории не было.

Во второй строке стоял год.

1890.

Не 1990-й. Не серийный номер. Не оборванная дата на светильне.

Тысяча восемьсот девяностый.

Андрей остановился.

Ладожин снова коснулся его спины.

— Идти велено.

Он не двинулся.

Перед глазами всё осталось резким: капли на бронзовой доске, зелёная патина в углублениях букв, царапина на прикладе винтовки часового, пар изо рта Ростовцева. Это не было головокружением. Наоборот, мир вдруг приобрёл такую ясность, что от неё стало нечем дышать.

В Африке Андрей не испугался, когда понял, что транспорт не вернётся. Там оставалась работа. Люди, секторы, боеприпасы, минуты. Страх можно было разложить на команды.

Здесь команд не существовало.

Его страна ещё не родилась. Родители не родились. Ни брат, ни сестра, ни один человек, которого он помнил, не появится на свет почти столетие. База «Рубеж» не горела, потому что её не было. Костин не погиб, потому что до его рождения оставалось больше ста лет.

И всё же Андрей помнил, как Костин падал у двери.

Память стала единственным местом, где существовали его люди.

— Плеханов! — резко сказал Ростовцев. — Вам дурно?

Он заставил себя вдохнуть.

— Нет.

— Вы побелели.

— Год увидел.

Мичман проследил его взгляд до доски.

— Что с годом?

Андрей посмотрел на молодого офицера, на квартирмейстера Седых, на матроса с невозможным светом под кожей.

— Ничего, — сказал он. — Теперь сходится.

— Что сходится?

— Всё самое плохое.

Седых сделал знак караулу.

— Лекаря сюда. Похоже, всё-таки контузия.

— Контузия есть, — согласился Андрей. — Только доску я вижу правильно.

Он вошёл под двуглавым орлом.

Впервые с момента белой вспышки Андрей по-настоящему испугался.

Интерлюдия I. Донесение № 7412

Санкт-Петербург, 25 сентября 1890 года

Донесение пришло в половине восьмого утра, когда Степан Игнатьевич Ярославцев собирался домой.

На столе уже лежали две закрытые папки, револьвер в потёртой кобуре и перчатки. Ночная смена закончилась двадцать минут назад. Дежурный чиновник принял журнал, перепроверил печати и даже успел спросить, не подать ли экипаж. Ярославцев отказался. До квартиры было четверть часа пешком, дождь прекратился, а после ночи, проведённой над чужими письмами, человеку полезно увидеть улицу, где люди не шифруют каждую фразу.

Он застегнул пальто.

В стене за спиной ударил звонок.

Не дверной. Северная линия.

Звонок повторился трижды, затем дважды. На латунной доске над аппаратом загорелась синяя надпись: «Архангельский узел. Срочно».

Ярославцев снял пальто.

Дежурный чиновник сделал вид, что не заметил его взгляда.

— Принимайте, — сказал Степан Игнатьевич.

Аппарат занимал половину стены. Медные контакты, клавиши, барабан с узкой бумажной лентой и три пластины согласования, которые всегда пахли грозой. Оператор повернул рукоять. Внутри щёлкнуло, синяя надпись распалась на отдельные буквы. Бумажная лента поползла, и стальные иглы начали выбивать точки.

Обычная телеграмма шла бы через Морское министерство, потом через канцелярию губернатора, потом попала бы к дежурному отделу. Северная линия существовала для сообщений, которые не должны были задерживаться в чужих руках. Пользовались ею редко: каждый сеанс съедал заряд пластин, стоивший больше годового жалованья мелкого служащего.

Лента ползла почти десять минут.

Ярославцев стоял рядом и читал первые строки до расшифровки. Номер поста. Время. Сигнал берегового разрыва. Один зверь второго боевого разряда убит. Задержан неизвестный мужчина.

Пока ничего, ради чего следовало поднимать секретную линию.

Потом появилось описание оружия.

«Ружьё короткое, автоматического действия, магазин отъёмный, тридцать малых патронов. Детали обработаны машинным способом неизвестной точности. Клейма русскими буквами. Порох без чёрного остатка. Двенадцать выстрелов убили клыкастого нырца…»

Ярославцев положил перчатки обратно на стол.

— Полностью, — сказал он оператору. — Ничего не сокращать.

— Там расход пластины…

— Я оплачу из вашей пенсии, если потеряете хоть слово.

Оператор больше не спорил.

Следом пришло описание задержанного: мужчина около пятидесяти лет, русский язык, неизвестная полевая форма, отсутствие читаемой магической сигнатуры, множественные старые боевые повреждения. Называет себя старшим мичманом Северного флота Российской Федерации. Предъявляет пластину с портретом и датами двадцатого столетия. При нём приборы неизвестного назначения, материалы, не определённые береговой мастерской, и взрывные устройства.

В конце стояла подпись капитана 1-го ранга Гребнева и просьба прислать уполномоченного Тайной канцелярии.

Ярославцев отрезал ленту сам.

— Архангельску подтвердить приём. Гребневу передать: задержанного не допрашивать с применением магии, имущество опечатать, людей патруля развести по разным помещениям и взять отдельные объяснения. Никого не наказывать за разговоры до моего прибытия — только записать, с кем говорили.

— Гриф?

— Пока «Особой важности».

Слова ещё не успели уйти в линию, а Ярославцев уже пожалел о «пока». Для обычного иностранного агента оружие могло быть опытным образцом. Для одарённого — отсутствие сигнатуры могло оказаться маскировкой. Безумец способен назвать любой год. Но все три странности сразу требовали либо чрезвычайно дорогой операции, либо объяснения, которое Степан Игнатьевич не желал придумывать до завтрака.

Особенно ему не нравилась нашивка.

В приложении к донесению находился рисунок: жёлтый кани, якорь, звезда, незнакомая надпись «Северный флот». Художник с базы старательно передал машинную вышивку, ровные края и нити из материала, который не горел

Ярославцев видел иностранные формы. Британские, германские, японские, американские. Видел подделки под русские части, изготовленные так искусно, что интенданты спорили о них неделями. Никто не стал бы снабжать агента знаком принадлежности к несуществующему флоту и одновременно писать на оружии русское имя.

Если только задача агента не состояла именно в том, чтобы его заметили.

Степан Игнатьевич составил короткую шифротелеграмму. Не на имя директора департамента, не морскому министру и не начальнику северного отдела. Адрес был личным:

«Гавриилу Андреевичу. Северное донесение № 7412. Признаки события категории, не предусмотренной действующим сводом. Прошу немедленного просмотра».

Он приложил первые две полосы и рисунок нашивки.

Через семь минут пришёл ответ:

«Доставить подлинник. Ярославцеву выехать сегодня. До отъезда явиться».

Степан Игнатьевич снова надел пальто.

Домой он уже не собирался.

* * *

Гавриил Андреевич Черкасский читал донесение у окна.

За стеклом светлела Фонтанка. По мокрой набережной шли экипажи, над крышами висел дым, первый электрический трамвай звенел у поворота слишком резко для раннего часа. В кабинете было тихо. Даже часы на каминной полке двигали стрелки без звука — подарок одного государя, пережитого владельцем на сто семьдесят лет.

Ярославцев стоял у двери и ждал.

Черкасский прочёл донесение один раз быстро, второй — медленно. На описании раны нырца задержался. На датах в удостоверении провёл ногтем по строке. Рисунок нашивки отложил отдельно.

Лицо его не изменилось. Сухой мужчина поздних пятидесяти, аккуратно подстриженная седина, высокий воротник, руки без старческой дрожи. Только Ярославцев, работавший с ним двенадцать лет, заметил, что начальник перестал моргать.

— Кто ещё видел? — спросил Черкасский.

— На базе — патруль, караул, фельдшер, капитан 1-го ранга Гребнев. Здесь — оператор северной линии, дежурный и я.

— Морское министерство?

— Гребнев отправил обычное извещение об аварии берегового заграждения. О задержанном там нет.

— Разумный человек.

Черкасский подошёл к внутреннему сейфу. Не к большому железному шкафу с текущими делами, а к узкой двери в стене. Ключ он носил на цепочке под жилетом. После ключа приложил ладонь к тёмной пластине. По краям двери пробежал красный свет.

— В верхнем отделении синяя папка, — сказал он. — Без номера.

Ярославцев не двинулся.

— Мне?

— Если бы я хотел достать сам, не давал бы распоряжения.

В сейфе лежали документы разных эпох. Пергамент, плотная петровская бумага, современные фотопластины в чёрных конвертах. Синяя папка оказалась в самом низу. На обложке не было грифа, только год: 1700.

Черкасский принял её обеими руками.

Внутри лежал выцветший лист. Ярославцев видел текст вверх ногами, но разобрал несколько слов: «гренадер», «под Нарвой», «не знает рода своего». Ниже — рисунок странной пряжки и описание ткани, которую не смогли определить мастера Оружейной палаты.

— Это связано? — спросил он.

— Я не знаю.

Черкасский произнёс ответ без раздражения. Для человека, который обычно знал хотя бы то, чего не знают остальные, эти три слова звучали почти признанием.

Он перелистнул ещё страницу. Там стояли две реплики, записанные рукой молодого писаря:

«Что ты сделал?»

«Не знаю, государь».

Черкасский закрыл папку.

— На Север поедете через Архангельские врата. Возьмёте двух проверенных людей, врача Канцелярии не брать: Гребнев обидится, а его Бельская лучше половины столичных. Задержанного не ломать, не пугать и не заставлять демонстрировать способности. Если он говорит правду, давление испортит нам единственный источник. Если лжёт — при спокойном разговоре ошибётся быстрее.

— Академию уведомлять?

— Нет.

— ИКПЯ?

— Пока нет.

— Морского министра?

Черкасский посмотрел на него.

— Особенно нет.

Он взял донесение № 7412, зачеркнул прежний гриф и собственноручно написал новый. Такой уровень Ярославцев видел дважды: после покушения на государя и при исчезновении крепостных врат на Кавказе.

— Что мне считать главной задачей? — спросил он.

— Установить, кто он, откуда и почему появился именно там.

— А если это второй человек из дела тысяча семисотого года?

Черкасский долго молчал.

— Тогда выяснить, почему между ними сто девяносто лет.

Он поставил подпись под грифом и вернул лист.

— И ещё, Степан Игнатьевич. Не пугать. Не убивать. И, ради Бога, не отдавать академикам целиком.

Глава 5. "Святой Михаил"

Военно-морская база «Святой Михаил», 25 сентября 1890 года

Изолированная палата оказалась комнатой на втором этаже лазаретного корпуса. Не камерой — на двери не было ни засова, ни глазка, окно выходило не во двор-колодец, а на гавань. Но за дверью менялись часовые, ручку снаружи проверяли каждый раз, когда в коридоре проходили шаги, а две тонкие медные полосы в косяке мерцали ровным синим светом.

Андрей определил назначение полос не сразу.

Через пять минут после того, как его привели, матрос 1-й статьи в белом переднике внёс таз с горячей водой. Перешагивая порог, он машинально коснулся медной бляхи у двери. Полосы на мгновение погасли. Когда матрос вышел, синий свет вернулся.

Сигнализация. Возможно, ещё и запирающее устройство.

В двадцать первом веке Андрей проверил бы магнит, проводку, контроллер и направление кабеля. Здесь кабель уходил в стену, сложенную из камня, а бляха была покрыта тонкими линиями, похожими на морозный узор. Он не трогал её. Не потому, что боялся удара. Просто побег не решал ни одной задачи.

Ему дали сухую нижнюю рубаху, шерстяные кальсоны, серые флотские брюки и толстые носки. Всё чистое, грубое и на размер велико. Собственную форму унесли сушить после того, как фельдшер Кудинов заставил Андрея снять её под надзором двух санитаров. Разгрузку, шлем, бронежилет и рюкзак оставили в оружейной под расписку. Аптечка лежала на тумбе: её разрешили сохранить, но каждый карман опечатали бумажной полоской с подписью мичмана Ростовцева.

Левую ногу тянуло от бедра до колена. Рана на боку ныла ровно, без горячей пульсации. Голова после бессонной ночи стала тяжёлой, однако шум в ушах уменьшился. Он сидел на узкой кровати, опираясь спиной на стену, и делал то, что всегда делал в ожидании: собирал обстановку по мелочам.

Кровать железная, заводская. Болты одинаковые. Матрас набит не соломой — конским волосом или морской травой. Стекло в окне ровное, без пузырей. На тумбе — электрическая лампа с матовым плафоном, рядом медная кнопка вызова. Под потолком ещё один светильник, внутри которого плавало молочно-белое свечение без нити накала. На стене висел эмалированный лист с правилами лазарета, отпечатанный типографским способом. Орфография старая, но вполне читаемая. Внизу стояло: «Утверждено Медицинским управлением Морского министерства, 1887».

Не декорация.

Слишком много незаметной, дорогой, скучной работы для декорации.

За окном медленно открывалась база.

Сначала Андрей увидел только мокрые крыши, каменную стену и кусок причала. Потом туман поднялся над бухтой, и за стеной проявились корпуса.

Ближе

На причале работала паровая лебёдка. Шестерни были открыты, рабочие в брезентовых куртках подавали мешки с углём. Рядом четверо матросов катили тележку, на которой лежал цилиндр в человеческий рост. Цилиндр светился изнутри янтарным, и никто не обращал на это внимания.

Ещё дальше, над внешним рейдом, висел дирижабль.

Андрей долго смотрел на него, решая, можно ли доверять глазам. Серебристая сигара шла против ветра на высоте метров трёхсот. Под оболочкой висела закрытая гондола с двумя пропеллерами. Между ней и берегом тянулась прерывистая зелёная нить, вспыхивавшая через равные промежутки.

Связь или навигационный луч.

Дирижабль сделал круг над гаванью, качнул плоскостями и ушёл к северу. На крыше сигнальной башни ему ответили три синие вспышки.

Андрей выругался вполголоса.

В дверь постучали.

Не дожидаясь разрешения, вошёл тот же матрос в переднике. Худой парень с большими ушами и перевязанным указательным пальцем нёс поднос: миску каши, ломоть чёрного хлеба, кружку чая и маленькую солонку.

За ним остался часовой.

— Есть велено, — объявил матрос.

— Кем?

— Госпожой доктором. Сказала: если откажется, записать отказ, а потом всё равно накормить.

— Разумная женщина.

— Это вы ей сами скажите.

Матрос поставил поднос и посмотрел на окно.

— «Зоркий» вернулся, — сказал он.

— Канонерка?

Парень перевёл взгляд на Андрея.

— Вы почём знаете?

— На борту имя видно.

— Сюда не видно.

Имя действительно находилось на противоположном борту. Андрей увидел только две последние буквы на кормовом флажке и не придал этому значения.

— По классу угадал.

— А-а.

Матрос не поверил. Запомнил — да.

— Как зовут? — спросил Андрей.

— Матрос 1-й статьи Семён Бобров.

— Палец где оставил, Семён?

— Не оставил. Прищемил крышкой стерилизатора.

— Значит, пока комплектный.

Бобров улыбнулся, но тут же вспомнил, что разговаривает с подозрительным человеком, и сделал лицо серьёзным.

— У вас всё такое? — спросил Андрей, кивнув на молочную лампу.

— Какое?

— Светится само.

Семён поднял глаза к потолку.

— Дежурный свет. Накопитель в подвале. Электричество ночью для операционной берегут.

— А вдоль воды на канонерке?

— Гасительные пластины. Чтобы нырец борт не бил и малые волны снимать. Вы будто никогда корабля не видели.

— Такого — не видел.

— А свой Северный флот видели?

— Двадцать восемь лет.

Семён почесал неповреждённым пальцем за ухом.

— И всё у вас там без маны?

— Всё.

— Врёте.

— Скорее всего, — согласился Андрей. — Тебе же спокойнее.

Часовой кашлянул в коридоре.

Семён выпрямился.

— Посуду через час заберу.

— Чай крепкий?

— Лазаретный.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

Он вышел. Медные полосы вспыхнули за его спиной.

Каша оказалась гречневой, с маслом. Андрей съел всё, вытер хлебом миску и выпил чай, который действительно был не напитком, а коричневой горячей водой. Организм принял еду с жадностью, но после нескольких ложек желудок свело. Пришлось остановиться, подышать и продолжить медленнее.

Пока он ел, гавань жила.

На «Зорком» сыграли дудку. Матросы вытянулись вдоль борта. По сходне сошёл офицер в длинной шинели, за ним двое несли закрытый ящик. У соседнего пирса водолазы в тяжёлых медных шлемах проверяли шланги. Один шланг был обычным, второй состоял из переплетённых серебристых нитей и пульсировал голубым. По рельсам узкой железной дороги прошёл маленький паровоз без трубы: вместо дыма над его котлом висел оранжевый шар, втягивавший пар обратно.

На плацу взвод матросов отрабатывал построение. Команды доносились через закрытое окно плохо, но Андрей различал ритм. «На пле-чо». «К но-ге». Винтовки двигались одновременно. Инструктор обходил строй и один раз ударил ладонью по прикладу, исправляя положение, но людей не бил.

Между казармой и мастерской прошли две женщины в форменных пальто. Одна несла чертёжный тубус, у второй на груди висела сумка с красным крестом. Ни сопровождающих, ни суеты вокруг них. В реальном 1890-м такая картина была бы возможна разве что возле больницы, подумал Андрей. Здесь всё реальное уже требовало оговорки.

Он не знал историю этого мира. Не знал границ, противников, законов, устройства армии, цены денег и даже точного значения слова «мана». Любая привычная мелочь могла оказаться ложным другом. Российская Империя существовала, но это не означало, что она была той самой империей из школьного учебника. Николай IV Кириллович уже делал простой перенос дат бесполезным.

Можно было выдать людям будущее. Революцию, мировые войны, атомную бомбу, распад Союза. Только чьё будущее? Если Нарва закончилась иначе, дальше могло не совпасть ничего.

И зачем выдавать?

Чтобы доказать, что он не сумасшедший? Сведения, которые невозможно проверить ещё десятилетия, доказательством не были. Чтобы помочь России? Какой России — стране, которая его задержала, или людям, говорившим на его языке? Чтобы почувствовать себя важным?

Последний мотив был самым опасным.

Андрей знал мужчин, которые в командировке через неделю начинали считать себя незаменимыми потому, что умели вызвать вертолёт и знали фамилию начальника. Он не собирался превращаться в пророка только потому, что помнил чужой учебник истории.

На подоконнике под сложенным полотенцем лежала газета. Не сегодняшняя: номер за двадцать второе сентября, края испачканы йодом, на первой странице отпечатался круг от кружки. Андрей сначала решил не трогать. Затем взял двумя пальцами и расправил.

«Архангельский северный листок».

Сам факт провинциальной ежедневной газеты ничего не доказывал. Содержание доказывало слишком многое.

Первая колонка сообщала о заседании Городской думы и споре вокруг расширения электрической станции. Купцы не хотели платить за новую линию к рабочей слободе; санитарный совет доказывал, что дым от домашних генераторов увеличивает чахотку. Вторая заметка рассказывала о прибытии из Казани двух вагонов алхимической меди для ремонта Архангельских врат. Ниже шёл биржевой курс рубля к фунту и японской иене. На третьей полосе помещалось объявление: «Требуются женщины грамотные для службы при телеграфно-счётных машинах. Жалованье от тридцати рублей. Сословие значения не имеет, свидетельство благонадёжности обязательно».

Рядом рекламировали домашний оберег от пожара, швейную машину с малым силовым накопителем и средство от облысения, «одобренное тремя магистрами биотической школы».

Последнее наконец звучало по-человечески. В любой эпохе находился человек, готовый продать лысому надежду в красивой бутылке.

Андрей перелистнул страницу.

В международных известиях Франция спорила с Британией из-за африканских врат, Германская империя увеличивала число тяжёлых магов в пограничных корпусах, Япония спустила на воду защищённый крейсер «Асама-но-кадзэ». Корейская нота протестовала против «самовольного прохода русских изыскательских партий» в северных уездах. Редакция отвечала, что Корея сначала должна определить,

Рядом была короткая строка: «Двор Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича возвратился из Ливадии».

Никаких пояснений, кто такой Николай IV. Газета не объясняла восход солнца.

Андрей нашёл дату ещё раз. 22 сентября 1890 года. Типографская краска пачкала большой палец. Он потёр его о простыню, увидел серый след и почему-то почувствовал больше, чем при виде дирижабля.

Галлюцинация могла показать чудо. Подделка могла изобразить герб. Но больничная газета со спором о тарифе, рекламой от лысины и потерянной собакой на последней полосе была слишком равнодушна к его присутствию.

Мир существовал до него.

В коридоре кто-то потребовал у часового пропустить казённого портного. После короткого спора дверь открылась, и в палату вошёл маленький пожилой человек с сантиметровой лентой на шее. Формы на нём не было: коричневый сюртук, жилет, две игольницы на рукаве. За ним матрос внёс охапку одежды.

— Тимофей Данилович Ракитин, портной лазаретного склада, — представился старик. — Мне сказано чужака обмерить.

— Плеханов.

— Так и сказал: чужака Плеханова. Встаньте.

— Доктор велела лежать.

— Доктора велят лежать, командиры велят одеть, а отвечать портному. Встаньте на одну минуту.

Андрей встал. Ракитин обвёл лентой грудь, плечи, талию, неодобрительно цокнул при виде старых шрамов и заставил выпрямить левую ногу.

— Косите.

— Старое ранение.

— Вижу, что не танцевали. На левую штанину четверть вершка припуска дам, иначе тянуть будет. Руки длинные. Плечо правое ниже.

— Работа такая.

— У всех работа. Фигура у каждого своя.

Он провёл пальцами по выданной рубахе.

— Это временное. К вечеру дам больничную куртку. Мундир вам не положен, пока господин капитан 1-го ранга не определит, кто вы такой.

— А гражданское?

— На военном складе? Могу мешок предложить, но на нём казённое клеймо.

— Куртка устроит.

Ракитин наклонился ближе и тихо спросил:

— Правду говорят, у вас одежда ножа не боится?

— Врут. Бронежилет часть осколков и пуль держит. Форма режется нормально.

— Жаль.

— Хотели образец?

— Хотел узнать, чем шить, если прикажут чинить. Машина ткань вашу берёт плохо, игла гнётся. А руками я чужое добро портить не стану.

— В рюкзаке есть ремонтный набор. Иглы и синтетическая нить.

— Син… что?

— Неважно. Скажите караулу: я покажу, какой иглой.

Портной посмотрел на него с первым настоящим интересом.

— Сами шить умеете?

— Пуговицу, ремень, разрыв. Красиво не умею.

— Красиво в строю не требуется. Требуется, чтобы не разошлось, когда присел. Уже редкое понимание.

Ракитин свернул ленту, приказал матросу забрать лишние брюки и направился к выходу. У двери остановился.

— Газету вам кто оставил?

— Лежала.

— Это моя. Дочитать можете, потом верните. На четвёртой полосе шахматная задача. Не смотрите ответа, пока не решите.

— Шахматы давно не трогал.

— Значит, ответ всё равно не поймёте.

Дверь закрылась.

Андрей нашёл четвёртую полосу. Белые начинали и давали мат в три хода. Фигуры были отпечатаны плохо, чёрная ладья сливалась с ферзём. Он смотрел на позицию несколько минут, попытался переставить фигуры в голове и бросил.

Не из-за сложности. Мысли возвращались к другим ходам.

Если рассказать всё, его либо сочтут ценным, либо опасным. Скорее и тем и другим. Если молчать, подозрение не исчезнет. Если придумать удобную ложь, люди вроде молодого Ростовцева, возможно, поверят; командир базы — нет. Оставалась правда, поданная частями и без пророчеств.

Фамилия. Служба. Последний бой. Год.

И никаких рецептов будущего величия.

Он положил газету на место и проверил комнату ещё раз. До двери пять шагов. Окно открывается внутрь, наружная рама усилена тонкой решёткой, не тюремной — штормовой. Под окном крыша одноэтажной пристройки. Если понадобится выйти, можно. Потом каменная стена, двор, второй периметр, остров и море.

Смысла по-прежнему не было.

Андрей лёг и закрыл глаза. Не спать — Кудинов запретил. Просто убрать зрение. За веками тут же вспыхнуло белое, затем лицо Костина, перекошенное в последней команде. Он открыл глаза.

На стене висел небольшой календарь. Святой в тёмной рясе держал модель монастыря. Под изображением были имена дней, фазы луны и пометки дежурной сестры. Обычная чужая жизнь, расписанная на неделю вперёд.

У него следующей недели не было.

Снаружи хлопнула дверь. По коридору прошли двое.

— Командир базы, — тихо сказал часовой.

Андрей поставил кружку.

Дверь открылась без стука.

Первым вошёл капитан 1-го ранга Лев Аркадьевич Гребнев. Чин Андрей определил по нашивкам на рукавах и по тому, как вытянулся часовой. Самому Гребневу было за пятьдесят. Невысокий, широкоплечий, с тяжёлой седой бородой, подстриженной короче обычной моды. Левая бровь рассечена старым шрамом. В руке он держал папку, под мышкой — Андрееву расписку.

За командиром вошли Ростовцев и незнакомый лейтенант. Княжеское лицо, тонкие чёрные усы, идеальная форма. Лейтенант оглядел палату так, словно проверял, не испортил ли задержанный казённую мебель.

— Встать можете? — спросил Гребнев.

— Могу.

— Тогда не вставайте. Я не государь.

Он взял единственный стул, повернул спинкой вперёд и сел верхом, положив руки на перекладину. Не начальническая поза. Скорее способ сразу показать, что разговор будет рабочим.

Ростовцев остался у двери. Лейтенант встал возле окна.

— Капитан 1-го ранга Гребнев, командир базы. Лейтенант князь Оболенский, начальник береговой обороны северного сектора. С мичманом вы знакомы.

— Плеханов Андрей Сергеевич, — ответил Андрей. — Старший мичман.

Оболенский едва заметно поднял бровь.

Гребнев не отреагировал.

— Мне доложили, что вы требовали опись.

— Требовал.

— Правильно. Ещё мне доложили, что вы один убили молодого нырца, выпустив двенадцать пуль из оружия, которое наши люди не могут даже разобрать.

— Пока не могут.

— И что патрулю сдались добровольно.

— После представления.

— А до представления собирались воевать?

— С шестью русскими моряками? Нет. Но отдавать ствол людям без имени не собирался.

Гребнев кивнул, словно именно это хотел услышать.

— Сколько патронов осталось?

— Сто двадцать к автомату, пятьдесят к пистолету. Плюс две осколочные гранаты и одна дымовая. Одиннадцать стреляных гильз. Двенадцатую мичман Ростовцев обещал найти.

Ростовцев покраснел.

— Уже нашли, господин капитан 1-го ранга. Доставили с тушей.

— Тогда двенадцать гильз, — сказал Андрей.

— Чем чистится оружие?

— Штатным пеналом, ветошью и маслом. Всё в рюкзаке. В крайнем случае разберу сам. Воду в ствол не лить, щёлочью без нужды не травить, пружины не растягивать.

— Боеприпасы изготовить сможем?

— Нет.

Оболенский посмотрел на него внимательнее.

— Даже если дадим мастерские?

— Хороший патрон — не латунная трубка с порохом. Нужны химия, капсюль, порох нужной скорости, точные размеры, оборудование, контроль партии. Похожее сделать, наверное, сможете. Стрелять этим из моего оружия я не стану.

— Значит, ваше преимущество исчерпаемо, — сказал лейтенант.

— Любое преимущество исчерпаемо.

— Магия — нет.

— Люди устают. Значит, исчерпаемо.

Оболенский чуть сжал губы.

Гребнев постучал пальцем по спинке стула.

— Про оружие закончили. Теперь про вас.

— Мурманская область. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.

— Такой области нет.

— В вашем году — верю.

— Государство?

— Союз Советских Социалистических Республик.

Оболенский повернул голову. Ростовцев перестал смотреть в пол.

— Это название тайного общества? — спросил Гребнев.

— Государства. Занимало большую часть территории бывшей Российской Империи. В моём мире Империя прекратила существование в тысяча девятьсот семнадцатом.

В комнате стало тихо.

За окном лебёдка уронила цепь. Железо загрохотало по камню, рабочий выругался, и жизнь гавани продолжилась, не заметив падения династии в чужой истории.

— Кто сверг государя? — спросил Оболенский.

— Если коротко — сначала собственная элита и армейское командование заставили отречься. Потом власть взяли большевики.

— Большевики чего?

— Политическая партия. Коммунисты.

— Вы один из них?

— Да.

Рука Ростовцева едва заметно легла ближе к кобуре. Не из-за слова, смысла которого он не знал, а из-за тона Андрея: тот ответил без стыда.

— Что означает? — спросил Гребнев.

— Что средства производства должны принадлежать обществу, а не частным владельцам. Что сословия не должны определять права человека. Что власть государя по рождению я законной не считаю.

— Вы находитесь на военной базе Его Императорского Величества, — холодно сказал Оболенский.

— Я заметил орла над воротами.

— И всё же заявляете, что не признаёте законность власти государя?

— Вы спросили, что я думаю. Я не призывал ваш караул к мятежу.

— Пока.

— Дмитрий Всеволодович, — произнёс Гребнев.

Лейтенант замолчал.

Командир базы снова посмотрел на Андрея.

— Ваша Империя пала. Что было дальше?

— Гражданская война. Потом Советский Союз. Вторая мировая война. Холодная война. Союз распался в тысяча девятьсот девяносто первом. Я служил Российской Федерации.

— Республике, — сказал Ростовцев.

— Да.

— И остались в чине мичмана до сорока семи лет? — спросил Оболенский. — В вашей республике не производят в офицеры?

— Производят. Мне предлагали идти учиться. Не захотел.

— Почему?

— Потому что хороший старшина нужен не меньше плохого офицера.

Оболенский воспринял это лично.

— Удобное объяснение отсутствию честолюбия.

— Честолюбия у меня хватает. Просто оно не на погонах.

Гребнев поднял ладонь прежде, чем лейтенант ответил.

— Где служили?

Андрей перечислил. Учебная часть. Северный флот. Большие противолодочные корабли. Школа мичманов. Командировки. Кавказ. Африка. Названия некоторых кораблей называл, другие оставлял за рамками — не потому, что секреты через сто тридцать лет могли кому-то повредить, а потому, что привычка не исчезла вместе с государством.

Гребнев спрашивал не даты. Он спрашивал службу.

Сколько человек в боцманской команде. Кто принимает отсек после ремонта. Как ведётся борьба за живучесть. Почему старшина роты оказался на сухопутной базе. Что делает командир, если связь с соседним постом исчезла. Андрей отвечал коротко. Несколько раз командир базы уточнял термин, но ни разу не попросил рассказать про чудеса будущего.

— Большой противолодочный корабль, — повторил он. — Водоизмещение?

Андрей назвал порядок цифр.

Ростовцев выдохнул.

— Без маны?

— Без.

— Подводные лодки есть?

— Есть.

— Как глубоко ходят?

— Господин капитан 1-го ранга, — сказал Андрей, глядя на Гребнева, — вы допрашиваете человека или собираете сведения о будущем флоте?

— Пока проверяю, понимаете ли вы собственную ложь. Хороший выдумщик готовит большие чудеса и ошибается в мелкой работе. Вы в мелкой работе не ошибаетесь.

— Это ещё не делает мой рассказ правдой.

— Не делает.

Гребнев открыл папку. Внутри лежали фотографические пластины с изображениями автомата, пистолета, радиостанции и содержимого карманов. Снимки сделали быстро. Рядом были карандашные рисунки внутренних деталей, которые удалось увидеть без разборки.

— Это делают русские заводы вашего времени?

— Автомат — да. Прицел, часть электроники и экипировки могут быть иностранного производства или собраны из разных комплектующих.

— Почему на одежде нет знаков государства?

— В командировке лишние знаки иногда вредны.

— Но шеврон с флагом есть.

— Чтобы свои знали.

— А враг не знает?

— Враг всё равно знает. Иногда маскировка нужна не от него, а для бумаг.

Гребнев усмехнулся.

— Вот это уже звучит как военное ведомство.

Он достал пластиковое удостоверение, упакованное между двумя стёклами и перетянутое лентой с сургучом. Печать не вскрывали.

— Изображение ваше. Возраст совпадает. Материал неизвестен. Текст содержит обозначения, которые можно проверить лишь через сто лет. Предположим на минуту, что вы не лжёте. Как оказались на берегу?

— Не знаю.

— Последнее, что помните.

Андрей рассказал о базе. О прорыве. О приказе на эвакуацию и транспорте, который не мог забрать всех. О взрыве у позиции. Не называл настоящих фамилий, пока не понял, зачем это нужно. Но лица всё равно появились перед глазами.

— Вы были ранены до взрыва? — спросил Гребнев.

— Да.

— Ваша повязка наложена уже здесь.

— Старая сорвалась в воде. Наложил новую.

— Вы считаете, что погибли?

— Я должен был погибнуть.

— Это не ответ.

— Взрыв был в нескольких метрах. После него я очнулся в море. Товарищей, базы и следов боя нет. Если хотите точнее — я не знаю, умер ли. Я знаю, что выжить там нормальным способом не мог.

Ростовцев смотрел теперь не с подозрением, а с тем опасным юношеским интересом, который превращает чужую смерть в приключение. Андрей отвернулся.

Гребнев заметил движение.

— Сколько людей осталось?

— На моей позиции — шестнадцать к концу. По базе не знаю.

— Почему не ушли?

— Не было транспорта для всех.

— Вам место давали?

— Давали.

— И вы отказались.

— Мои люди оставались.

— Это было необходимо для обороны или для вашей совести?

Вопрос оказался точным, поэтому Андрей не ответил сразу.

— В тот момент разницы не было.

— Разница всегда есть.

— Тогда для совести, — сказал Андрей. — Оборону уже не спасти. Можно было только выиграть время другим.

— Выиграли?

— Не знаю.

Гребнев закрыл папку.

— Самая удобная часть вашей истории — всё важное невозможно проверить.

— Мне она тоже неудобна.

— Если вы разведчик, вас готовили очень хорошо. Если сумасшедший — болезнь у вас дисциплинированная. Если говорите правду… — Командир базы посмотрел за окно, на канонерку и дирижабль. — Тогда у меня в лазарете сидит государственная неприятность такого размера, что проще было бы принять крепостного нырца в сухой док.

— Можете высадить обратно на берег.

— Не можете ходить, оружие сдали, документов нет. И нырцы теперь знают ваш запах. Отвратительный план.

— Другого пока не придумал.

— Это и видно.

В коридоре застучали быстрые каблуки. Дверь открылась, и вошла женщина в тёмно-синем платье под белым медицинским халатом. Волосы собраны строго, на переносице круглые очки, в руках история болезни. Она не постучала и не извинилась.

— Лев Аркадьевич, — сказала она, — я запретила допрашивать пациента до осмотра.

— Я разговариваю.

— Вы разговариваете сорок семь минут. У него переохлаждение, рана, последствия близкого взрыва и неизвестная реакция на диагностику.

— Он съел кашу.

— Прекрасно. Тогда назначим кашу главным хирургом базы.

— Доктор Елизавета Михайловна Бельская, — представил он. — Как видите, командую здесь не я.

— В лазарете — нет, — сказала Бельская.

Она посмотрела на Андрея поверх очков. Взгляд был не женским и не чиновничьим — врачебным. Тот самый взгляд, под которым человек превращался в температуру, давление, зрачки и список дурных решений.

— Головная боль?

— Терпимая.

— Я спрашивала не о вашей храбрости.

— Есть.

— Тошнота?

— После еды была.

— Шум в ушах?

— Есть, уменьшается.

— Потеря сознания после взрыва?

— Не знаю. Между вспышкой и водой ничего не помню.

— Замечательно. И вы решили сорок семь минут рассказывать капитану историю человечества.

— Он кратко рассказывал, — заметил Гребнев.

— Вон.

Оболенский резко повернулся к ней.

— Вы обращаетесь к командиру базы.

— Поэтому говорю один раз. Если бы обращалась к вам, господин лейтенант, пришлось бы объяснять подробнее.

Ростовцев опустил голову, скрывая улыбку.

Гребнев взял папку.

— Через два часа продолжим.

— Завтра, — сказала Бельская.

— Сегодня прибудет человек из Канцелярии.

— Тогда Канцелярия подождёт у двери.

— Вы переоцениваете дверь.

— А вы недооцениваете слабительное.

Командир базы впервые улыбнулся открыто.

— Хорошо. Решайте сами. Господин Плеханов, вас пока не арестовали.

— А что со мной сделали?

— Спасли, задержали и изолировали до выяснения. Юристы потом выберут слово.

— Оружие?

— В отдельной оружейной комнате под моими печатями. Без вас разбирать не будут.

— Телефон и радио не включать. Аккумуляторы не бесконечные.

— Уже внесено в приказ.

— Тушу нырца?

— Передали биологам базы. Ваш образец оставили отдельно.

— Почему?

— Потому что вы его взяли до того, как встретили нас. Хочу понять зачем.

— Сам хочу.

Гребнев задержался у двери.

— Один вопрос, Андрей Сергеевич.

— Слушаю.

— Вы назвали государство будущего Россией. Сказали, что служили её флоту. Если вы действительно оттуда, почему не знаете, кто у нас государь?

Андрей посмотрел на двуглавого орла на папке. На Ростовцева, который носил офицерский чин из давно исчезнувшего в его мире флота. На Оболенского, для которого княжеская фамилия была не музейной строкой. На Гребнева — старого моряка, задававшего вопросы о чистке автомата раньше, чем о чудесах двадцать первого века.

— Потому что у меня его вообще не было, — ответил он.

Никто не улыбнулся.

Гребнев кивнул и вышел. Оболенский последовал за ним, на прощание посмотрев на Андрея так, будто уже назначил его личным политическим преступлением. Ростовцев задержался.

— Двенадцатую гильзу нашли, — сказал он.

— Я слышал.

— В трещине между камнями. Матрос Пыжов заметил.

— Передайте Пыжову спасибо.

— Передам. И… господин Плеханов.

— Что?

Мичман хотел спросить о последнем бое. Это было видно. Потом вспомнил взгляд Андрея и выбрал другой вопрос.

— На вашем флоте мичман — офицер?

— Нет. Отдельная категория между старшинами и младшими офицерами. По работе ближе к вашим опытным нижним чинам, только прав и обязанностей больше.

— Тогда зачем слово то же?

— История любит оставлять название и менять содержимое.

Ростовцев подумал.

— Значит, вы не старше меня по чину.

— В вашем флоте — вообще никто.

— Но требуете, чтобы вас называли старшим мичманом.

— Это моё звание. Единственное, что у меня осталось кроме имени.

Молодой офицер перестал спорить.

— Отдыхайте, — сказал он. — Госпожа доктор всё равно не позволит вам делать другое.

Когда дверь закрылась, Бельская поставила историю болезни на тумбу и закатала рукава.

— Теперь, — произнесла она, — начнём сначала. И если ещё раз ответите «терпимо», я запишу: «пациент намеренно препятствует лечению».

— У вас это считается диагнозом?

— У моряков — почти всегда.

Она достала из футляра стеклянный диск в серебряной оправе. Не тот, которым пользовался Кудинов. На этом были выгравированы десятки тонких концентрических окружностей.

— Рубаху снимите.

— А ужин сначала не положен?

— Если будете вести себя прилично.

Андрей снял рубаху.

За окном «Зоркий» дал короткий гудок. По гавани прошла синяя волна, скользнула под каменной стеной и на мгновение осветила снизу корпус лазарета.

На подоконнике дрогнула ложка.

Мир был невозможным, чужим и до смешного рабочим.

И где-то в его центре уже составляли приказ, кому отвечать за человека, которого здесь не должно было быть.

Бельская тем временем расставляла на тумбе инструменты. Стетоскоп Андрей узнал сразу, хотя трубки у него были обтянуты тканью, а раструб выточен из серебристого металла. Термометр тоже выглядел знакомо. Рядом легли три стеклянные пластины, медная сетка и плоская коробочка с заводной рукояткой.

— Это всё обязательно? — спросил он.

— Нет. Обязательно только то, что вы будете выполнять мои распоряжения. Остальное помогает понять, какие именно.

Она снова проверила зрачки, заставила следить за пальцем, затем неожиданно спросила:

— Какой сегодня день недели?

Андрей назвал дату и задумался. В его календаре это была пятница. В этом мире — если високосные годы шли так же и календарь не меняли — тоже.

— Пятница.

— Где вы находитесь?

— Лазарет военно-морской базы «Святой Михаил», Соловецкие острова, Российская Империя.

— Кто государь?

— Николай Четвёртый Кириллович. Прочёл на доске и в газете. Не знаю, как выглядит и сколько правит.

— Хорошо. Три слова: якорь, яблоко, медь. Запомните.

— Якорь, яблоко, медь.

— Повторите позже. Теперь поднимите руки и закройте глаза.

Он подчинился. Левую руку чуть повело вниз. Бельская коснулась локтя, потом старого шрама у плеча.

— Это после контузий?

— После второй. Проходит, когда высплюсь.

— Вы сегодня не выспитесь.

— Уже понял.

Она выслушала сердце, лёгкие, простучала рёбра. На вдохе боль сбоку усилилась, но дыхание не проваливалось. Бельская записывала быстро, привычным мелким почерком.

— Ваши врачи что делали после трёх контузий?

— Лечили.

— А вы?

— Возвращался в строй.

— Это не лечение.

— Зато честный ответ.

Она подняла глаза.

— У вас есть близкие родственники с болезнями сердца, припадками, душевными расстройствами?

— Отец умер от инфаркта. Мать — онкология. Брат здоров, насколько знаю. Сестра тоже.

— Возраст?

Он назвал. Бельская остановила карандаш.

— Сестра младше вас на двадцать лет?

— Да.

— Дети у вас есть?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

— Когда в последний раз видели семью?

— Не относится к ране.

— Относится к состоянию человека, который утверждает, что умер и проснулся за сто с лишним лет до рождения своих родителей.

— Восемь месяцев назад. С братом говорил недели три назад, с сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Андрей посмотрел на неё.

— Не знаю.

Бельская не извинилась за вопрос и не отвела глаза. Только поставила точку в строке.

— Я не следователь, — сказала она. — Мне не нужно ловить вас на лжи. Но тело слышит то, что человек пытается не говорить. Пульс ускорился. Дыхание стало мельче. Если я буду касаться этой темы во время диагностики, реакции могут исказить рисунок.

— Тогда не касайтесь.

— Именно это и выясняю.

Она проверила повязку, сняла внешний слой и удовлетворённо кивнула работе Кудинова. Затем взяла серебряный диск.

— Якорь, яблоко,

— Память краткая сохранена. Теперь предупреждение. Этот прибор ничего в вас не вкладывает. Он создаёт слабое поле, а ткани отвечают. Большинство людей ощущает тепло или покалывание. Если станет больно, говорите сразу.

— А если терпимо?

— Особенно если терпимо.

Она повернула диск. Концентрические окружности засветились одна за другой, от края к центру. Воздух запах озоном и полынью. Андрей приготовился к удару, но почувствовал только холодное давление на коже.

— Пока ничего, — сказал он.

— Молчите.

Свет переместился к груди. Где-то глубоко, за грудиной, будто провели тупой иглой. Он напрягся.

— Больно?

— Уже нет.

— Значит, было.

— Секунду.

— Мне достаточно секунды.

На диске погас внешний круг. Потом второй. Свет собрался в центре, дёрнулся и внезапно растёкся по всем линиям сразу.

Бельская застыла.

За дверью часовой переступил с ноги на ногу. В гавани снова загудела канонерка. Обычные звуки продолжались, но лицо врача стало совершенно неподвижным.

— Что? — спросил Андрей.

Она выключила диск, подождала и включила снова. Результат повторился: свет искал путь, не находил и расходился сетью тончайших, беспорядочных нитей.

— Прибор сломан?

— Нет.

— Тогда что?

Бельская подняла на него взгляд.

— Тогда, Андрей Сергеевич, капитан Гребнев задал неверный вопрос. Следует выяснять не только, откуда вы пришли.

Она положила ладонь ему на грудь, точно над сердцем.

— Следует выяснять, почему вы вообще живы.

Андрей хотел ответить шуткой. Подходящих было несколько: про вредный характер, про флотскую привычку переживать начальство, про врачей, которые никак не дадут человеку спокойно умереть. Ни одна не вышла наружу.

Ладонь Бельской оставалась тёплой. Под ней сердце билось чуть быстрее нормы — упрямо, материально, без всякой мистики. Андрей слышал гул крови в ушах и далёкий шум гавани. Если это была посмертная галлюцинация, она проявляла слишком большой интерес к его давлению.

— Когда выясните, доложите, — сказал он наконец.

— Сначала доложу вам. Если будете слушаться.

— Это условие невыполнимое.

— Тогда проживёте в неведении.

Она снова повернула диск, и белые линии на стекле зажглись вокруг человека, которого уже один мир счёл мёртвым.

Глава 6. "Доктор Бельская"

Лазарет ВМБ «Святой Михаил», 25–26 сентября 1890 года

На второй попытке боль пришла без предупреждения.

Она началась под ладонью Бельской и прошла внутрь груди тонкой горячей нитью. Не удар, не ожог. Скорее ощущение, будто кто-то медленно проталкивает провод между рёбрами, обходя кость и цепляя всё живое по дороге.

Андрей втянул воздух.

— Стоп, — сказал он.

Свет погас раньше, чем он закончил слово.

Бельская убрала ладонь. На её пальцах остались бледные голубые искры, одна за другой ушли под кожу.

— Где?

— От груди к позвоночнику. Потом вверх, к левому плечу.

— Характер боли?

— Горячая игла.

— Сердце?

— Не похоже.

— Решать буду я.

Она прижала стетоскоп, сосчитала удары, потом надела ему на запястье широкую кожаную манжету. К манжете вместо резиновой груши крепилась металлическая капсула с двумя стрелками. Бельская повернула винт. Кожа сжалась вокруг руки сама.

— Сто пятьдесят на девяносто два, — сказала она. — Для покойника бодро.

— Я нервничаю, когда врач светится.

— Я не свечусь.

— Пальцы светились.

— Это остаточный отток. Нормальное явление.

— Для вас.

Бельская записала показания и нажала медную кнопку у кровати. Через минуту вошла женщина лет двадцати пяти в сером платье и белом переднике. На шее у неё висела овальная пластинка с красным крестом.

— Анна Павловна, принесите второй регистратор, сосудистую пластину и позовите Петра Фаддеевича. Скажите, что мне нужен человек по приборам, а не его мнение о пациенте.

— Он всё равно принесёт оба, — ответила сестра.

— Тогда мнение оставит за дверью.

Анна Павловна посмотрела на Андрея. Не с любопытством — скорее проверяя, не требуется ли простыня или таз.

— Воды хотите?

— Хочу.

— Маленькими глотками.

Она налила из графина и подала стакан. Андрей выпил половину. Вода пахла серебром, как та, что дал Кудинов.

— Что в ней?

— Ничего, — сказала сестра. — Графин обеззараживающий.

Она ушла.

Бельская подвинула стул ближе.

— До моего осмотра фельдшер дважды пытался снять обычную диагностическую реакцию. Оба раза прибор не увидел привычного контура. Сейчас я провела слабый пробный поток. У обычного человека он замыкается по существующим каналам и возвращается к диску. У вас поток пошёл в ткани.

— Плохо?

— Если бы он остался там — да. Но прибор показал возврат с нескольких направлений одновременно.

— По-человечески.

— Представьте водопровод.

— Уже лучше.

— У всех людей есть трубы. В младенчестве тонкие и мягкие, затем они расширяются там, где ими пользуются. К вашему возрасту рисунок давно определён. У лекаря — один, у бойца — другой, у человека без дара всё равно остаётся сеть малой естественной циркуляции. У вас труб нет.

— Совсем?

— Были бы совсем — проба рассеялась бы равномерно. Вместо этого энергия начала прокладывать путь там, где его не существовало минуту назад.

Андрей посмотрел на собственную грудь. Кожа не изменилась. Под ней оставалось слабое покалывание.

— Поэтому боль?

— Вероятно.

— Вы часто лечите то, о чём говорите «вероятно»?

— Каждый хороший врач. Плохой говорит «точно» до вскрытия.

Дверь распахнулась. Вошёл полный мужчина с редкими волосами и серыми усами. Он катил перед собой тележку, на которой стояла латунная коробка с двумя барабанами, стопка пластин и пучок проводов в шёлковой оплётке.

— Старший техник лазарета Пётр Фаддеевич Журба, — сообщил он Андрею, хотя тот не спрашивал. — Госпожа доктор утверждает, будто у неё опять приборы виноваты.

— Я утверждаю обратное, — сказала Бельская. — Первый регистратор исправен. Мне нужна независимая запись.

— Независимых записей не бывает. Бывают правильно заземлённые.

Журба установил коробку, проверил уровень спиртовым пузырьком и протянул к кровати четыре провода. На концах были плоские стеклянные лепестки.

— Грудь, спина, оба предплечья, — распорядился он. — Волосы мешать будут.

— Переживёте, — ответил Андрей.

Лепестки приклеились к коже без клея. От каждого по проводу пошло слабое фиолетовое свечение. Барабаны завертелись. Игла коснулась закопчённой пластины и прочертила первую линию.

— Сердечный ритм пишет? — спросил Андрей.

Журба поднял голову.

— И его тоже. Откуда знаете?

— У нас похожий принцип. Только регистрируем электрические импульсы.

— Электрические? От сердца?

— От разности потенциалов при возбуждении мышцы.

Техник посмотрел на Бельскую.

— Это он сам придумал?

— Считайте, что да. Работайте.

— Если правда, надо Крестову сказать. Мы нервный фон электричеством только в опытах снимаем.

— Пётр Фаддеевич.

— Молчу.

Не молчал он ещё минуту: ругал плохой контакт, переставлял лепесток, требовал не дышать глубоко. Наконец барабаны пошли ровно.

Бельская включила серебряный диск на минимальной отметке.

На этот раз боль была слабее. Андрей чувствовал, как тепло касается кожи, собирается под ключицей и раздваивается. Одна ветвь шла вдоль руки к ладони, вторая — внутрь, к позвоночнику.

Игла на регистраторе задрожала.

— Не увеличивайте, — сказал Журба.

— Я не увеличиваю.

— Тогда что это?

Линия на пластине разделилась надвое. Первая повторяла ритм сердца. Вторая шла рядом, сбивалась, пыталась пересечь первую и уходила к краю.

— Выключайте, — сказал Андрей.

Бельская уже выключила.

Журба снял пластину, поднёс к лампе. Усы у него медленно опустились.

— Две реакции.

— Я вижу.

— Одна внутренняя. Вторая… наружу просится?

— Не формулируйте вывод до повторения.

— А повторять ему сейчас нельзя.

— Поэтому и не формулируйте.

Техник накрыл пластину чёрной бумагой.

— Я должен сделать запись в журнале.

— Сделаете под шифром палаты. Без фамилии.

— В журнале приборов шифры запрещены.

— Я дам письменное распоряжение.

— Вы не заведуете материальной частью.

— Тогда позовём капитана Гребнева и объясним ему, почему рисунок неизвестного пациента вечером будет обсуждать вся база.

Журба обиделся.

— Я двадцать два года храню врачебную тайну.

— Поэтому позвала вас, а не молодого Лебедева.

— Лебедев болтун.

— Именно.

Он снял лепестки, задержав один на правом предплечье.

— Кожа реагирует быстро. У местного взрослого при первом касании рисунок был бы уже поляризован.

— Что значит местного? — спросил Андрей.

— Родившегося здесь. На Земле.

Техник сказал это совершенно буднично.

— Вы знаете другие земли?

— Земли — нет. Миры — да. Через врата ходят партии. На тех, кто возвращается, иногда фон чужой. Но тело всё равно наше, рисунок остаётся.

— Пётр Фаддеевич, — предупредила Бельская.

— Он и так на Соловках. О вратах снаружи знает любой грамотный.

— Я не знаю, — сказал Андрей.

Журба замолчал.

— Совсем?

— В моём мире нет магии и врат.

— Тогда как вы сюда попали?

— Если выясните, скажите капитану. Он интересовался.

Техник несколько секунд изучал его лицо, потом аккуратно собрал провода.

— Мне надо снять копию пластины.

— Одну, — сказала Бельская. — Оригинал останется у меня.

— Будто я собирался украсть.

— Вы собирались показать Крестову.

— Только Крестову.

— Вон.

Журба покатил тележку к двери, бормоча про врачей, которые требуют точных измерений и не дают поговорить с человеком. Анна Павловна пропустила его в коридоре и внесла овальную пластину размером с тарелку. По краю шли зелёные деления.

— Сосудистая, — сказала она. — Из четвёртой операционной. Там спрашивали, когда вернёте.

— Через час.

— Я сказала через два.

— Вы меня знаете.

— Потому и сказала.

Сестра помогла Андрею лечь, подложила валик под повреждённую ногу. Двигалась уверенно, не спрашивая разрешения на каждое прикосновение. Когда он попытался сам поправить подушку, она перехватила руку.

— Лежите. Мы за вами потом бегать не собираемся.

— Здесь все такие добрые?

— Нет. Это лазарет.

Она вышла, оставив Бельскую с новым прибором.

— Сейчас будет больно? — спросил Андрей.

— Нет. Сейчас будет скучно. Я проверю старые повреждения и посмотрю, куда пошла проба. Не разговаривайте десять минут.

— Легко.

— Уже соврали.

Пластина зависла в нескольких сантиметрах над грудью. Бельская не держала её: медленно водила пальцами вдоль зелёных делений, и устройство перемещалось послушно. По стеклу проступал рисунок сосудов. Андрей узнавал крупные линии, хотя мелкие ветви выглядели как карта речной системы.

Когда пластина дошла до левого бедра, рисунок потемнел.

— Пуля? — спросила Бельская.

— Осколок и пуля рядом. Пулю вынули, мелочь осталась.

— Мышца зажила с укорочением. Сосуды обходят рубец. Нерв частично повреждён.

— Знаю.

— Ваши врачи не исправили?

— Не всё исправляется.

— У нас тоже.

Она провела пальцем над шрамом. Зелёный свет собрался вокруг тёмного участка.

— Я могу уменьшить спазм и улучшить кровоснабжение. Старый нерв не отращу за один раз. Мышцу придётся перестраивать постепенно, с питанием и упражнениями.

— Не надо.

— Почему?

— Сначала выясните, что ваши приборы со мной делают.

Бельская посмотрела на него почти одобрительно.

— Наконец разумное решение.

— Я их иногда принимаю.

— Запишем как редкий симптом.

Она продолжила осмотр. Нашла следы перелома двух рёбер, старое повреждение правого плеча, маленький осколок у лопатки, изменения сосудов после контузий. Каждый раз спрашивала год и обстоятельства. Андрей отвечал, пока вопросы касались тела.

— Сколько раз теряли сознание от взрывов?

— Точно — три. Возможно, больше.

— «Возможно»?

— В бою не всегда кто-то стоит рядом с часами.

— Судороги были?

— Нет.

— Провалы памяти?

— После второй — минут двадцать. Потом восстановилось кусками.

— Шум постоянный?

— Тихий. Усиливается после выстрелов, недосыпа, давления.

— Головные боли сколько раз в месяц?

— Два-три.

— Настоящее число.

— Пять-шесть.

— Почему солгали?

— Потому что два-три мешают службе меньше.

Бельская отложила карандаш.

— В вашем мире врачи тоже видят ложь?

— Нет. Просто задают вопрос второй раз.

— Значит, опыт у вас богатый.

— Мне сорок семь.

— Это не старость.

— Для штурмовой роты уже не юность.

Она ничего не ответила. Пластина поднялась к голове. В висках появилось мягкое давление, шум в ушах стал громче.

— Хватит, — сказал Андрей.

Устройство сразу отлетело в сторону, словно его дёрнули ниткой.

Бельская поддержала ему затылок. Несколько секунд комната качалась, потом остановилась.

— Что видите?

— Вас. Окно. Две лампы. Световой круг слева.

— Круг есть на самом деле. Двоение?

— Нет.

— Пальцы посчитайте.

— Три.

— Теперь?

— Пять. Вы специально быстро меняете.

— Значит, следите.

Она позвала Анну Павловну, велела принести сладкий чай и снять пульс через каждые десять минут. Потом села у окна с пластинами и начала сравнивать линии. Андрей лежал молча, пока сердце не вернулось к обычному ритму.

— Объясняйте, — сказал он.

— Сначала выводы.

— Я и прошу выводы.

— У вас нет следов естественного многолетнего воздействия маны. Ни в костях, ни в сосудистой стенке, ни в нервной ткани. Даже люди с ничтожным резервом к двадцати годам имеют характерные уплотнения. Вы — нет. Это подтверждает по меньшей мере одно: выросли вы не здесь.

— На Земле, только другой.

— Возможно. Ваши старые повреждения обычны. Никакого лечебного вмешательства, никакого внутреннего укрепления. При этом после появления на берегу ткани начали принимать ману из среды. Очень мало, бессистемно, но начали.

— Почему?

— Потому что живой организм приспосабливается. Почему сразу в двух направлениях — не знаю.

— Какие два?

Она положила рядом две закопчённые пластины. На одной шли линии обычного сердечного ритма. На другой двойной рисунок расходился к краям.

— Основная реакция замыкается внутрь: мышцы, сосуды, нервы. Так формируется боец внутреннего пути. Слабая вторая реакция ищет выход к коже и дальше. Так начинается внешний контур мага.

— И что из этого у меня?

— Пока — воспалённый мужчина с очень плохой привычкой игнорировать симптомы. Способности нет. Есть направление перестройки.

— Сразу два.

— Да.

— Это редкость?

— У ребёнка до первых упражнений контуры пластичны. Иногда выбирают поздно, иногда сохраняют несколько слабых профилей. У взрослого опытного мага или бойца второй путь почти всегда конфликтует с первым. Каналы уже специализированы. Попытка перестроить их

— А у меня нечему конфликтовать.

— Именно.

— Значит, повезло.

— Нет.

Ответ прозвучал резко.

— Не путайте отсутствие старых ограничений с безопасностью. Ваш организм строит сеть без детского периода адаптации и без обучения. Он использует то, что уже знает: боевые реакции, старые травмы, стрессовые шаблоны. Если вы попытаетесь сознательно протолкнуть больше энергии, чем новые пути выдержат, они порвутся. Внутри. Без красивого света снаружи. Вы можете умереть от внутреннего кровотечения прежде, чем поймёте, что сделали.

— Я пока ничего делать не собираюсь.

— Ваше тело уже делает.

Анна Павловна принесла чай с тремя кусками сахара и осталась у двери, пока Андрей пил. Бельская тем временем надела тонкие перчатки из бледной ткани и сняла повязку с бока.

— Рану я закрою обычным способом. Мягкая биотическая поддержка допустима, но сначала проверю реакцию на старом рубце.

— На каком?

— Выберите тот, о котором не жалеете.

— Они все мне не дороги.

Он показал короткий белый след на правом предплечье — порез металлом во время ремонта, лет двадцать назад.

Бельская положила два пальца по краям рубца. Никакого диска, никаких проводов. Закрыла глаза, выдохнула.

Сначала Андрей почувствовал тепло. Обычное, как от ладони. Потом под кожей возник зуд, сильный и точный. Белая полоска порозовела. Края медленно подтянулись друг к другу, поверхность стала мягче.

Он не отводил глаз.

На войне он видел препараты, которые останавливали кровь, хорошие операции, вакуумные повязки, аппараты, возвращавшие людей после клинической смерти. Всё имело механизм, даже если сам Андрей не мог его рассчитать. Здесь женщина держала пальцы на двадцатилетнем шраме — и организм переписывал старую работу.

Через полминуты Бельская убрала руку. Рубец остался, но стал тоньше и темнее, будто ему было не двадцать лет, а два месяца.

— Фокус? — спросила она.

— Я не говорил.

— Подумали.

— Подумал.

Она взяла иглу, быстро уколола рядом с рубцом.

— Чувствуете?

— Да.

— Здесь?

— Слабее.

— Нерв не восстановлен полностью. Я изменила только поверхностную соединительную ткань и кровоснабжение. Организм оплатит работу белком, водой, солями и частью моего резерва. Если попытаться за минуту убрать все ваши рубцы, вы получите лихорадку, отёк и, возможно, отказ почек. Магия не отменяет цену.

Андрей провёл большим пальцем по изменившейся коже.

— Но делает невозможное.

— Для вас.

— Для любого врача моего мира.

— Тогда ваши врачи научились другому. Вы сказали про электричество сердца раньше Журбы.

— Научились много чему. Не всему.

Она стала обрабатывать свежую рану. Вокруг краёв появилось зеленоватое свечение, слабое, почти прозрачное. Боль сначала усилилась, затем ушла. Андрей видел, как мелкие сосуды перестают сочиться, а воспалённая краснота бледнеет. Рана не закрылась чудесной гладкой кожей. Она просто стала выглядеть так, будто заживала три дня правильно и без инфекции.

— Теперь верите? — спросила Бельская.

Он мог ответить, что верит только измерениям. Мог потребовать повторения, независимой проверки, объяснения физики. Но изменившийся шрам был на его руке. Отрицать его значило не быть рациональным, а прятаться за знакомыми словами.

— Да, — сказал Андрей.

Слово далось труднее, чем признание собственного поражения.

Магия существовала.

Не в книге, не в чужом рассказе, не в светящейся ладони на расстоянии. Она вошла в его тело, заставила старую ткань меняться и оставила зуд под кожей.

А вместе с признанием исчезла последняя удобная версия. Не было ни секретной базы, ни постановки, ни галлюцинации, которую можно переждать. Он находился в 1890 году мира, где русский военный врач чинил рубцы руками.

— Хорошо, — сказала Бельская. — Теперь вы перестанете смотреть на меня как на шарлатанку.

— Не обещаю. У нас врачи тоже умеют убедительно показывать результат и потом выставлять счёт.

— Счёт оплачивает Морское министерство.

— Тогда точно будет завышен.

Анна Павловна тихо фыркнула у двери.

Бельская перевязала бок, проверила температуру и велела Андрею лечь. Он почувствовал усталость внезапно: тело словно держалось, пока существовал спор, а после капитуляции отпустило ремни.

— Спать теперь можно? — спросил он.

— Два часа. Сестра разбудит и проверит речь, зрачки, память.

— Гребнев хотел продолжить разговор.

— Гребнев переживёт.

— Человек из Канцелярии?

— Тоже. Если не переживёт, мне будет проще.

Она собрала пластины в чёрный футляр. Сосудистую карту положила отдельно.

— Кто увидит результаты? — спросил Андрей.

— Я, капитан Гребнев и тот, кому он обязан доложить. Возможно, специалист Императорской комиссии по пространственным явлениям.

— Академики?

— Хуже. Практики, которые считают себя академиками.

— Гребнев сказал, меня не арестовали.

— Это не медицинский вопрос.

— Я спрашиваю, имею ли право отказаться от дальнейших опытов.

Бельская перестала закрывать застёжку.

— От лечения — имеете. От обследования при подозрении на опасное воздействие — не полностью. База может ввести карантин. Но я не позволю никому ставить на вас опыт без объяснения и согласия, пока вы способны решать сами.

— Почему?

— Потому что вы пациент.

— Слабая защита против государства.

— Не знаете вы наших врачей.

Она сказала это спокойно, без бравады. Андрей поверил больше, чем красивой клятве.

— Тогда ещё один вопрос. Мана может влиять на мысли?

— Нервная школа может вызывать сон, подавлять боль, усиливать страх, нарушать координацию. Опытный специалист способен вмешиваться глубже. Закон ограничивает такие практики, Канцелярия пользуется ими по особым разрешениям.

— Вы применяли ко мне?

— Нет.

— Приборы?

— Нет.

— Как я проверю?

— Сейчас — никак.

Честный ответ снова оказался убедительнее успокоения.

— Если придёт следователь и предложит красивую светящуюся штуку, что делать?

— Позвать меня. Или потребовать письменное назначение. Вряд ли поможет против высшего приказа, но создаст бумагу, которую кто-то потом будет вынужден объяснять.

— Бумага сильнее магии?

— В Российской Империи? Иногда значительно.

Она вышла, унеся футляр.

Анна Павловна задёрнула половину шторы и села у двери с вязанием. Часовой остался снаружи. Андрей лёг на спину, положил руки поверх одеяла.

— Вы всё слышали? — спросил он.

— Я сестра на дежурстве. Я слышу всё и не помню ничего, что не записано в истории болезни.

— Удобно.

— Не всегда.

— Магия у вас есть?

— Малый практический допуск биотической школы. Могу держать кровь, обеззараживать и снимать простой спазм. На большее резерва нет.

— Все учатся?

— В школе показывают основы безопасности. Как не трогать чужую схему, как уйти от выброса, как вызвать помощь. Дальше кто способен и кому деньги позволяют.

— Значит, талант не делает человека дворянином.

Анна подняла бровь.

— С чего бы? Я дочь почтового служащего. Госпожа доктор — дочь врача. Дворяне любят рассказывать, что сильные линии у них от хорошей крови. Может, и от крови. А может, потому что детей кормят лучше и учат с пяти лет.

— Опасно говорите.

— Вы же коммунист. Вам должно понравиться.

Андрей повернул голову.

— Уже рассказали?

— В палате тонкие двери. И капитан Гребнев говорит громче, когда сердится.

— А вы

— Забуду к ужину. Спите.

Он закрыл глаза.

На этот раз белая вспышка появилась, но не задержалась. За ней пришёл холодный берег, затем тепло в руке, где исчезала старая ткань. Миры наложились друг на друга: запах африканской пыли, соль Белого моря, йод, гречневая каша, мокрая форма.

Андрей уснул прежде, чем успел решить, какой из них настоящий.

Разбудили его в половине четвёртого. Анна спросила имя, дату, место и три новых слова. Он ответил. Температура поднялась до тридцати семи и восьми, давление снизилось. Ему дали бульон и заставили пройти до окна и обратно. Нога болела меньше, но после десяти шагов появилось дрожание в мышцах.

Вечером Бельская вернулась с двумя книгами и ещё одним человеком — сухим пожилым флотским священником в чёрной рясе под шинелью. На груди у него висел крест, на рукаве — красная санитарная повязка.

— Отец Иоанн Лунин, — представился он. — Не для исповеди. Я служил санитаром и умею держать человека, если доктор снова решит его мучить.

— Не понадобится, — сказал Андрей.

— Все так говорят, — ответил священник словами Седых.

Бельская положила книги на тумбу. Это были медицинский атлас каналов и тонкая брошюра «Памятка начинающему практику».

— Читать будете только со мной, — сказала она. — Самостоятельно ничего не повторять. Даже дыхание из первого упражнения.

— Дышать тоже по разрешению?

— Вам — желательно.

Отец Иоанн сел в углу и принялся чинить ремень своей сумки. Его присутствие оказалось не духовным, а заземляющим: обычный сильный мужчина с шилом и суровой ниткой, не смотревший на Андрея как на чудо.

Бельская раскрыла атлас. На цветной вкладке был изображён человеческий силуэт, пронизанный двумя сетями. Внутренняя шла вдоль позвоночника, крупных мышц и суставов. Внешняя расходилась к ладоням, глазам, груди, вискам. Под рисунком помещались десятки обозначений.

— Это условная карта, — объяснила она. — Каналы не являются отдельными трубками, которые можно вырезать. Это устойчивые пути передачи энергии через комплекс тканей. Они связаны с нервами, сосудами, межклеточной средой, но не совпадают ни с одной системой полностью.

— Как электрический ток идёт по цепи, хотя цепь состоит из разных материалов.

— Приблизительно. Только организм одновременно проводник, преобразователь и схема управления.

— Откуда мана берётся?

— Из окружающего фона, из накопителей, иногда из потоковых зон. Тело принимает нейтральную энергию и преобразует её. После работы она становится теплом, движением, изменением ткани. Из ничего ничего не возникает.

— Уже лучше, чем сказка.

— Магия не обязана быть сказкой только потому, что вы её не изучали.

Она перевернула страницу. На следующем рисунке внутренний контур бойца был выделен красным.

— У вас пробная реакция в первую очередь пошла сюда. Позвоночник, плечевой пояс, ведущая рука, ноги. Она повторяет многолетнюю двигательную подготовку. Тело использует готовые нервные шаблоны.

— Поэтому правая сторона сильнее?

— Поэтому рисунок чётче там, где движения доведены до автоматизма. Но возле старых повреждений он либо огибает ткани, либо пытается пройти прямо сквозь рубец. Это опасно.

— А второй путь?

Бельская показала внешнюю сеть.

— Пока едва заметен. Он появился при контакте с диагностическим полем. Возможно, это просто временная ответная реакция.

— Вы не верите.

— Я не знаю.

— Выглядите так, будто хотите проверить.

— Очень хочу. Поэтому проверять нельзя.

Отец Иоанн, не поднимая головы от ремня, сказал:

— Редкая победа врача над учёным в одном теле.

— Вам зачем рассказали? — спросил Андрей.

— Мне ничего не рассказывали. Елизавета Михайловна попросила присутствовать, потому что мои техники почти не взаимодействуют с обычными каналами и я замечу внешнее духовное воздействие.

— Одержимость проверяете?

— В том числе.

— И как?

Священник наконец посмотрел на него.

— Пока вы выглядите как усталый человек, которому очень не нравится быть объектом разговора. Бесы обычно тщеславнее.

— Обнадёжили.

Отец Иоанн улыбнулся и вернулся к ремню.

Бельская провела ещё одну пробу, на этот раз через сосудистую пластину и с половинной силой. Андрей ощущал только тепло. Внутренняя линия откликнулась, но не продолжила расти. Внешняя появилась на один удар сердца и исчезла.

— Достаточно, — сказала доктор.

— А вывод?

— Вы действительно начинаете адаптацию. Скорость выше ожидаемой. До утра никаких нагрузок, разговоров больше часа и резких воздействий. Завтра повторим обычную сосудистую карту без подачи маны.

— А если адаптация продолжится сама?

— Продолжится. Медленно. Фон на базе невысокий.

— За воротами высокий?

Отец Иоанн перестал протягивать нить.

— В некоторых местах, — ответила Бельская. — Особенно у северной зоны, которую называют Белой бороздой. Вам туда нельзя.

— Я туда и не собирался.

— Запомню эти слова.

Она закрыла атлас.

— И ещё. Никаких демонстраций караулу, офицерам, инженерам и особенно молодым магам, которые захотят проверить, «пустой» ли вы. Никаких попыток почувствовать поток. Никакого героизма.

— Последний пункт слишком общий.

— Я расширю при необходимости.

Когда они ушли, в палате стемнело. Молочная лампа под потолком зажглась ярче. За окном по причалам двигались синие и янтарные огни. Дирижабль вернулся с севера, описал круг и сел где-то за мастерскими.

Андрей раскрыл «Памятку начинающему практику» на первой странице, не выполняя упражнений.

Крупным шрифтом было напечатано:

«Начинающий способен попробовать всё. Один раз».

Ниже шло описание переразгона: разрыв каналов, внутреннее кровотечение, ожог нервной ткани, остановка сердца. Иллюстраций не было. Видимо, автор счёл слов достаточно.

Андрей закрыл книгу.

В Африке он потерял людей, потому что не хватило времени, боеприпасов и транспорта. Здесь внутри него появлялось неизвестное средство, обещавшее однажды дать больше силы. Такое обещание было знакомо. Любое новое оружие сначала убеждало человека, что теперь цена станет меньше.

Бельская говорила обратное.

Он провёл пальцем по изменившемуся рубцу. Кожа оставалась тёплой.

Магия существовала. Цена тоже.

Ночью цена напомнила о себе жаром.

Андрей проснулся оттого, что простыня стала мокрой, а в груди снова тянулась горячая нить. На этот раз её никто не создавал прибором. Она шла сама: от позвоночника к плечам, вниз по рукам, затем возвращалась к старой ране на боку. Мышцы мелко дрожали. За окном светились причалы, часы на стене показывали четверть третьего.

Он нажал кнопку вызова.

Анна Павловна пришла почти сразу, уже без передника, в накинутом поверх платья халате. Следом вошёл матрос-санитар с тазом.

— Температура? — спросил Андрей.

— Сначала измерим.

Термометр показал тридцать восемь и девять. Пульс — сто двенадцать. Анна послала санитара за Бельской, раскрыла одеяло и положила холодную пластину на грудь. От неё по коже разошлась прохлада.

— Не обезболивайте голову, — сказал Андрей.

— Почему?

— Хочу понимать, если симптомы изменятся.

— Разумно. Но жар снижать будем.

Бельская появилась через десять минут с распущенными волосами, заплетёнными на ходу в толстую косу. На ногах у неё были мужские сапоги, халат застёгнут не на все пуговицы. Сон исчез с

— Где боль?

— Не боль. Жар внутри. По тем же линиям.

Она не стала включать серебряный диск. Положила руки на грудь и живот, закрыла глаза. Андрей почувствовал мягкое давление, которое не входило в него, а словно слушало поверхность.

— Фон принимаете быстрее, чем днём, — сказала Бельская. — Организм тратит энергию на свежую рану и перестройку. Анна Павловна, солевой раствор, глюкозу, охлаждающую пластину на затылок. Никакого прямого отвода.

— Можно просто укол? — спросил Андрей.

— Можно. Но ваши лекарства я не знаю, наши на вас ещё не проверяла. Начнём с воды и охлаждения.

Ему дали пить сладко-солёную смесь, мерзкую до знакомого чувства. На затылок легла пластина, от которой веяло как от открытого холодильника. Бельская сидела рядом и каждые пять минут считала пульс.

— Это из-за вашей пробы?

— Частично. Проба была в безопасных пределах для обычного взрослого.

— Я не обычный.

— Теперь уже очевидно.

— Значит, ошиблись.

Она ответила не сразу.

— Да.

Ни оправдания, ни попытки переложить ответственность на неизвестную физиологию.

— Хорошо, — сказал Андрей.

— Что хорошего?

— Врач умеет признавать ошибку. Полезное качество.

— Если вы умрёте, оно вам не поможет.

— Пока не собираюсь.

— Это не волевое решение.

— Иногда волевое.

К четырём температура снизилась до тридцати восьми. Горячие линии растворились в общей ломоте. Бельская велела взять кровь; Анна проколола палец тонкой серебряной иглой и собрала несколько капель в три капилляра. Один сразу потемнел у края.

— Реакция на фон, — сказала она.

— У всех так?

— У всех, только рисунок разный. Ваш впервые вижу.

К рассвету Андрей задремал. Ему снилась не Африка, а корабельная тревога. По коридорам большого противолодочного корабля шла вода, красные лампы мигали, громкоговоритель требовал занять пост боевые посты. Он бежал к отсеку, но двери имели медные полосы и не открывались без светящейся ладони. За каждой переборкой оставались его люди. Он называл фамилии, а голос отвечал: «Таких ещё нет».

Проснулся он сидя, с руками на краю кровати.

Анна держала его за плечо.

— Андрей Сергеевич. Вы в лазарете. Двадцать шестое сентября.

— Знаю.

— Скажите вслух.

Он сказал. Потом назвал базу, Империю и государя. Только после этого она отпустила.

— Кричал? — спросил Андрей.

— Нет. Приказы отдавали.

— Что именно?

— Закрыть клинкет, подать аварийное питание и не бросать кого-то по фамилии Костин.

Он лег обратно.

— В историю болезни не надо фамилию.

— Уже не помню.

Утром Бельская принесла результаты анализов. В крови появились микроскопические изменения, которые она называла манной поляризацией. У обычного ребёнка процесс занимал месяцы; у Андрея первые признаки возникли за сутки.

— Это хорошо или плохо? — спросил он.

— Быстро — не значит хорошо. Ваш организм мог прийти из среды, где фон почти отсутствует. Здесь даже в спокойной зоне он получает постоянное воздействие. Как человек, всю жизнь проживший в темноте и вышедший на солнце.

— Сгорит?

— Или привыкнет. Я предпочитаю второй вариант, но предпочтение не является методом лечения.

Она запретила серебряный диск минимум на трое суток, назначила питание шесть раз в день, воду с солями и короткие прогулки по коридору. Любые магические воздействия рядом с палатой требовалось отмечать в журнале.

— А часовые с этими руками? — спросил Андрей.

— Барьерная техника Ладожина слабая. В обычном состоянии не повлияет. Пусть не разворачивает щит возле двери.

— Он пытался посмотреть.

— Уже получила его письменное обещание больше не пытаться.

— Добровольно?

— После разговора со мной.

Андрей представил этот разговор и решил, что слово «добровольно» можно принять.

— Когда выпустите из комнаты?

— После окончания жара и решения командира базы.

— А допрос?

— Человек из Петербурга прибыл в Архангельск и будет здесь к вечеру. Гребнев уступил ему первый разговор.

— Канцелярия?

— Да.

— Нервная школа?

— По официальной карточке — слабый практический допуск. Но вы правильно делаете, что спрашиваете.

Она вручила ему лист. На нём перечислялись фамилии тех, кому разрешался доступ к медицинской карте: Бельская, Гребнев, Ярославцев. Напротив каждой стояла подпись.

— Ваша бумага против государства, — сказала доктор. — Сохраните копию.

— В моём мире пациенту пришлось бы ещё подписать согласие на обработку данных.

— Не знаю, что это, но звучит как отдельная пытка.

— Примерно.

За окном над базой поднималось бледное северное солнце. На плацу сменялся караул. Голоса команд звучали чётко, привычно, и Андрей на секунду поймал себя на желании проверить строй.

Он больше не спорил с существованием этого мира. Теперь приходилось решать, как в нём жить.

Бельская собрала бумаги и задержалась у двери.

— Сегодня на вопросы следователя отвечайте честно. Но если станет хуже, прекращайте разговор. Это тоже приказ.

— Вы не мой начальник.

— Я ваш врач.

— Хуже.

Она ушла, не скрывая довольной улыбки.

Андрей снова коснулся старого рубца. Тот оставался тонким. Ночной жар был не сном, двойной рисунок — не ошибкой прибора.

На тумбе лежала оставленная ею копия допуска. Три фамилии и пустое место внизу, куда можно было вписать следующую по приказу. В собственном времени он привык к медицинским картам, электронным базам, секретным формам и людям, уверенным, что подпись защитит сведения. Здесь лист пах чернилами, края были обрезаны неровно, но смысл оставался тем же: вокруг него начинала расти система.

Сначала караул составил опись вещей. Потом врач — опись повреждений. Следователь составит опись памяти. Государство ещё не решило, считать его человеком, оружием или происшествием, но уже создавало отдельную папку.

Андрей сложил лист вчетверо и убрал под подушку. Не потому, что боялся кражи. Ему требовалось иметь при себе хоть одну бумагу, где его имя стояло не в кавычках.

В коридоре часовой получил смену. Новый голос назвал номер поста, время и фамилию принявшего. Всё было чужим — форма, год, государь, свет в медных полосах. Порядок сдачи караула был понятен без перевода.

Это успокаивало сильнее лекарств.

Он лёг, прикрыл глаза и стал считать удары сердца. Каждый был обычным. Между ними больше не чувствовалось горячих нитей, только усталость. На сотом ударе Андрей понял, что впервые после берега не ждёт немедленного пробуждения в другом месте. Этот мир удерживал его всерьёз.

Магия существовала. И уже перестраивала его без разрешения.

Глава 7. "Следователь"

Военно-морская база «Святой Михаил», 26 сентября 1890 года

Человек из Тайной канцелярии прибыл в шесть вечера и первым делом отказался видеть Андрея.

Сначала он два часа говорил с Гребневым. Потом отдельно вызвал Ростовцева, Седых, Ладожина, Кудинова и писаря Воронкова. Дважды в оружейную проходили люди с закрытыми футлярами. Один раз Анна Павловна принесла в палату лист и попросила Андрея ещё раз написать своё имя, дату рождения, номера оружия и количество боеприпасов.

— Зачем? — спросил он.

— С чем?

— С вашей подписью на расписке, наверное.

— А если отличается?

— Значит, у вас две руки или два человека.

Она сказала это серьёзно, но уголок рта дрогнул.

В половине девятого Андрею вернули высушенную форму без разгрузки. Портной Ракитин зашил разрыв на левом рукаве тёмной синтетической нитью из ремонтного набора. Стежки были мельче заводских.

— Сказал, материал скользкий и ругается под иглой, — передала Анна. — Но попросил оставить кусок, если такой найдётся.

Андрей надел форму. Не для защиты. Ему не хотелось встречать следователя в больничной рубахе, которую выдали как человеку без имени и положения.

В девять дверь открылась.

Вошёл Степан Игнатьевич Ярославцев.

Андрей ожидал чёрного мундира, холодных глаз, охраны и демонстративной власти. Следователь был одет в простой тёмный сюртук дорожного покроя, воротник рубашки помялся, на сапогах засохла глина. Сухой, среднего роста, лет сорока. Волосы редели у висков. Лицо человека, который долго ехал, мало спал и не собирался делать из этого заслугу.

За ним вошёл молодой чиновник с портфелем.

— Коллежский советник Степан Игнатьевич Ярославцев, Особый следственный отдел Тайной канцелярии, — представился гость. — Это губернский секретарь Молчанов, протоколист. Присутствовать будет только сегодня. Возражения медицинского характера?

Последнее он спросил у Бельской, стоявшей в коридоре.

— Один час. Без нервных техник, без сывороток, без направленного диагностического поля. При головной боли, тошноте или нарушении речи прекращаете сразу.

— Принято.

— И не курить.

Ярославцев посмотрел на Андрея, потом на врача.

— Я не курю.

— Он курит.

— Тогда тем более.

Бельская оставила дверь приоткрытой. Часовой поставил ещё два стула. Молчанов устроился у тумбы, разложил бумагу, чернильницу, запасные перья и маленький прибор с двумя клавишами. Андрей не понял, был ли это диктофон, телеграфный фиксатор или просто счётчик времени.

Ярославцев сел напротив кровати.

— Удобно?

— Нет.

— Хорошо. Значит, оба не будем притворяться. До начала предупреждаю: вы задержаны в зоне военного объекта без установленных документов, при оружии и неизвестных устройствах. Формальное обвинение не предъявлено. Отказ отвечать будет занесён в протокол, но сам по себе не считается признанием. Заведомая ложь ухудшит ваше положение. Понимаете?

— Понимаю.

— Вы утверждаете, что являетесь военнослужащим России?

— Утверждаю.

— Присяга кому принесена?

— Народу Российской Федерации и её Конституции. Формулировку могу воспроизвести близко, не дословно.

— Государю не присягали.

— Нет.

— И считаете монархию незаконной.

— Считаю наследственную власть неправильной. Законность внутри вашей системы — другой вопрос. Я ваших законов не знаю.

Ярославцев ничего не записал. Молчанов записывал каждое слово.

— Начнём не с политики. Фамилия, имя, отчество.

Андрей ответил.

— Дата и место рождения.

Ответил снова.

— Имя матери до брака.

Он назвал.

— Профессия отца.

— Электромеханик в порту. Потом мастер смены.

— Адрес дома, где жили в десять лет.

— Зачем?

— Проверяю рассказ.

— Адрес нельзя проверить сто лет.

— Проверяю не адрес.

Андрей назвал улицу, дом, квартиру.

Ярославцев спросил, сколько ступеней было между этажами, куда выходили окна, как звали соседку справа, на чём ездили в школу. Потом перескочил к последней командировке: температура воздуха, состав отделения, тип радиостанции, позывные, расстояние до аэродрома. Через три вопроса вернулся к школе и попросил описать герб Советского Союза.

Сначала Андрей раздражался. На пятнадцатой минуте понял схему.

Следователь не искал одну ошибку. Он собирал плотность памяти. Выдуманная биография обычно держалась на опорных событиях и проваливалась в бытовых переходах. Настоящая была неровной: человек помнил узор на старой клеёнке, но забывал имя учителя; мог назвать номер части и не вспомнить, что ел утром перед боем.

— В классе было двадцать семь человек, — сказал Андрей. — Или двадцать восемь. После Нового года к нам перевели Сашку Бурова, а выбыл ли к тому времени Латыпов, не помню.

— Имя первой учительницы?

— Валентина Петровна. Фамилия Соколова.

— Кличка дворовой собаки?

— Граф.

— Порода?

— Никакая. Чёрный, ухо порвано.

— Кто его кормил?

— Весь дом. Больше всех баба Шура из пятой квартиры.

— Вы с ней родня?

— Нет.

— Почему помните?

— Потому что она материлась на детей, но собаке варила кашу с мясом.

Ярославцев впервые поднял глаза от своих заметок.

— Хорошая деталь.

— Не придумывал.

— Поэтому и хорошая.

Он велел Молчанову убрать протокол и взял чистую карточку.

— Теперь заново. Начните с призыва на флот.

Андрей начал. Через пять минут следователь остановил и попросил рассказывать с конца: от Африки к первому кораблю. Потом от лица командира. Потом перечислить только должности без дат. Вопросы становились профессиональнее.

— Старшина штурмовой роты кому подчинён в бою?

— Командиру роты. При его отсутствии — принявшему командование офицеру. На практике зависит от задачи и структуры группы.

— Вы принимали командование офицерами?

— Формально — нет. Фактически координировал участки, когда связь рвалась.

— Почему вас эвакуировали со старшим составом, если вы не офицер?

— Нужны были люди, знающие текущую обстановку и способные собрать подразделение на новой точке. Плюс возраст, должность, список на борт. Не я составлял.

— Кто предложил место?

Андрей назвал фамилию.

— Жив?

— На момент вылета был.

— Вы обвиняете его в бегстве?

— Нет. Он выполнял приказ.

— Но сами отказались.

— Да.

— Значит, приказ считали неправильным.

— Для себя — невыполнимым. Для тех, кто ушёл, необходимым.

— Удобно разделяете.

— Неудобно. Поэтому и запомнил.

Ярославцев сменил тему. Попросил нарисовать примерную схему автомата. Андрей отказался.

— Почему?

— Моё оружие у вас. Разобрать могу при свидетелях, чтобы не испортили. Учить производству не буду, пока не понимаю, кому и зачем.

— Считаете Российскую Империю противником?

— Считаю неизвестным государством.

— Оно называется Россией.

— Название не гарантирует ничего.

— Что должно гарантировать?

— Люди. Законы. То, что государство делает, когда ему никто не мешает.

— Вы коммунист.

— Да.

— Капитан Гребнев записал это без пояснения. Объясните.

Молчанов приготовил новое перо.

Андрей посмотрел на молодого протоколиста.

— Он должен записывать всё?

— Сегодня да.

— Тогда будет длинно.

— У него хороший почерк.

— И плохая рука, — сказал Молчанов. — Но служба требует.

Ярославцев едва заметно повернул голову. Протоколист опустил глаза.

— Коммунизм, — начал Андрей, — это идея общества без частной собственности на основные средства производства, без классов и эксплуатации человека человеком. В реальности государство, в котором я родился, называло себя социалистическим и считало, что строит коммунизм.

— Построило?

— Нет.

— Почему вы тогда верите?

— Потому что провал государства не обязательно опровергает цель. И потому что я видел, что бывает, когда всё измеряют только выгодой.

— Частной собственности в вашем государстве не было?

— Была личная. Квартира, вещи, сбережения. Заводы, недра, большая промышленность принадлежали государству.

— То есть чиновникам.

— На практике часто выходило так.

— Сословий не было?

— Формально — нет. Неформально свои привилегии были у партийного аппарата, руководителей, силовиков. Люди умеют строить сословия без гербов.

— Ваш Советский Союз распался. После него возникла республика, которой вы присягнули. Она коммунистическая?

— Нет.

— Я служил стране.

— Государство и страна для вас разные вещи?

— Разные, но неразделимые полностью. Государство может быть плохим и всё равно держать дороги, границы, школы, армию. Страна — это люди, язык, места, память. Служба не означает любовь к каждому начальнику.

— Удобная вера для военного мятежника.

— И для человека, который не участвовал ни в одном мятеже.

— Пока.

— Это уже говорил ваш лейтенант.

Ярославцев сделал пометку.

— Что вы думаете о нашем государе?

— Ничего. Не знаю человека.

— О самодержавии?

— Рискованная система. Слишком многое зависит от одного человека и тех, кто к нему допущен.

— В вашей республике не зависело?

— Зависело. Только называлось иначе.

— Значит, форма не важна.

— Важна. Но привычка людей обходить форму иногда важнее.

Следователь не спорил и не защищал Империю. Он задавал вопросы так, будто Андрей описывал устройство незнакомого двигателя.

— Романовы в вашем мире правили до тысяча девятьсот семнадцатого. Последний государь?

— Николай Второй.

— Отчество?

— Александрович.

— Судьба?

Андрей посмотрел на Молчанова. Тот ждал.

— Отрёкся. Позже его и семью расстреляли большевики.

Перо остановилось. В коридоре часовой переступил с ноги на ногу.

Ярославцев остался неподвижным.

— Детей тоже?

— Да.

— Вы одобряете?

— Нет.

— Но называете себя коммунистом.

— И что? Идея справедливости не делает убийство детей справедливым.

— Большевики считали иначе.

— Некоторые. История не выдаёт одну совесть на всех, кто произносит одинаковое слово.

Молчанов снова начал писать. Рука у него действительно болела: он незаметно разминал пальцы между строками.

Ярославцев спросил о Первой мировой, и Андрей отказался давать подробную хронологию.

— Почему?

— Потому что ваша история уже другая. Любая дата может стать ложной. А сведения о технологиях и будущих конфликтах могут убить людей.

— Вы думаете, что способны изменить будущее?

— Не знаю. Я вообще не должен здесь быть.

— Но уже убили местное животное, встретили патруль и рассказали командиру базы о падении Империи. Изменение началось.

— Поэтому дальше буду осторожнее.

— Вы называете себя русским и скрываете знания, которые могли бы усилить Россию.

— Усилить кого именно? Моряков на этой базе? Промышленника, который получит заказ? Вашу Канцелярию? Государя? Чиновника, решившего начать войну на десять лет раньше? Знание само не выбирает сторону.

— А вы выбираете?

— Пока выбираю не стрелять в русских.

— Невысокая планка.

— Для первого дня достаточная.

В дверях появилась Бельская.

— Час закончился.

Ярославцев посмотрел на часы.

— Пятьдесят семь минут.

— Я считаю с момента, когда ваш протоколист начал раскладываться.

— Ещё один вопрос.

— Один.

Следователь закрыл карточку.

— Назовите три вещи в комнате, которых не было при вашем пробуждении.

Андрей ответил: портфель Молчанова, закопчённая свеча на подоконнике, мокрые перчатки Ярославцева возле двери.

— Хорошо. На сегодня всё.

— Это был медицинский вопрос?

— Проверка наблюдательности.

Бельская нахмурилась, но разрешила закончить.

Ярославцев встал.

— Завтра продолжим без протокола.

— Почему без?

— Потому что сегодня вы отвечали для бумаги. Завтра будете отвечать мне.

Он ушёл. Молчанов собрал листы, промокнул каждую страницу песком и сложил в портфель. У двери задержался.

— Простите за вопрос, — сказал он, — в вашей войне с Германией Россия победила?

— Во второй — да. Ценой миллионов.

— Значит, всё-таки победила.

— Не спешите радоваться чужой цене.

Молчанов кивнул и вышел.

Бельская измерила Андрею давление, отругала за напряжённые плечи и заставила выпить отвар. Ночью жара не было.

Утром допрос начался не в палате.

Андрея провели в маленькую комнату при штабе. Окно выходило на внутренний двор, стены были обшиты тёмным деревом. На столе стояли чайник, две чашки, сахарница и тарелка с сухарями. Никаких приборов. Ярославцев пришёл один, снял сюртук и повесил на спинку стула. Под ним оказалась простая жилетка с потёртым карманом для часов.

— Запись не ведётся? — спросил Андрей.

— Ведётся мной после разговора. Комната защищена от подслушивания. Вы можете не верить.

— Не верю.

— Разумно.

Следователь налил чай. На этот раз крепкий.

— Вчера вы трижды изменили число людей в штурмовой роте.

— На разных этапах. Полный состав, перед атакой и к концу.

— Я знаю. Молчанов отметил как противоречие.

— Плохой протоколист?

— Хороший. Его работа — отметить, моя — понять.

— Тогда что сегодня?

— Сегодня я попробую доказать, что вы лжёте. Вы попробуете заметить способ.

— Зачем предупреждать?

— Если ваша подготовка действительно военная, без предупреждения вы всё равно заметите. Если нет — предупреждение заставит искать ловушку даже там, где её нет.

Андрей взял сухарь.

— Начинайте.

Ярославцев положил на стол фотографию автомата.

— Наш оружейный мастер обнаружил на внутренних деталях клеймо Тульского завода с годом 2023. Тула существует. Завод оружейный существует. Значит, вы построили легенду вокруг реального русского производства и допустили лишнюю дату.

— Нет.

— Почему?

— На моём автомате тульское клеймо на основной детали другое. Вы либо врёте о месте, либо мастер неправильно прочёл маркировку. И год изготовления не обязательно совпадает с моделью. Оружие могло пройти ремонт.

— Где настоящее клеймо?

— Покажу при разборке.

— Уже показали, — сказал Ярославцев. — Мастер действительно перепутал знак производителя при первичном осмотре. Год прочёл правильно.

— Значит, это была проверка не моей истории, а готовности согласиться с удобным доказательством.

— В том числе.

Следом он сообщил, что на найденной двенадцатой гильзе нет следа от оружия Андрея. Андрей попросил фотографию донца и царапины выбрасывателя. Следователь не дал, но отметил реакцию.

Потом сказал, что Ростовцев изменил показания и утверждает: Андрей первым направил автомат на патруль.

— Мичман не изменил бы показания без причины, — ответил Андрей. — Если это правда, либо на него давят, либо вы показываете мне ложь. В первом случае хочу очную ставку. Во втором заканчивайте дешёвую часть.

— Почему уверены в человеке, которого знаете меньше суток?

— Он боялся, но оформил сдачу оружия правильно. Такие могут ошибиться. Переписать факт задним числом — реже.

— Вы быстро судите людей.

— Работа такая.

Ярославцев убрал фотографию.

— Ростовцев показаний не менял. Но вчера он попросил разрешения присутствовать сегодня. Я отказал.

— Правильно.

— Почему?

— Ему интересно. Интерес заставит выбирать сторону раньше, чем он понимает вопрос.

Следователь впервые едва заметно улыбнулся.

— Капитан Гребнев сказал почти то же.

Они говорили четыре часа с перерывами. Бельская приходила дважды, проверяла пульс и выгоняла обоих пройтись по коридору. Ярославцев возвращался к одним и тем же годам под разным углом. Андрей обнаружил две собственные ошибки: перепутал месяц перевода в школу мичманов и сначала назвал старый номер части вместо последнего. Следователь не ловил его торжественно. Записал исправления и спросил, почему память сместилась.

— Старый номер носил дольше. В стрессовой обстановке вылез первый.

— Вы допускаете, что ошибаетесь в годе?

— Телефон, часы и документы показывают мой год. Последнее внешнее время сверяли на базе перед атакой. Ошибиться на день могу. На сто

— Допускаете, что ваши воспоминания искусственно созданы?

— Теоретически. Тогда созданы вместе со шрамами, навыками, предметами и следами износа. Проверяйте.

— Допускаете, что являетесь оружием, отправленным неизвестной силой?

— Я человек. Использовать как оружие можно любого.

— Не ответили.

— Не знаю цели переноса. Значит, не могу исключить.

— Что сделаете, если получите приказ от вашей России?

— Каким образом?

— Через врата, сон, устройство.

— Проверю источник. Потом содержание. Я не исполнял бы любой приказ только потому, что кто-то назвался своим.

— А законный приказ?

— Теперь у меня нет действующей связи с командованием. Не знаю, жив ли вообще мой мир относительно меня. Вы задаёте вопрос без опорных условий.

— Хороший ответ для человека, который не хочет обещать лояльность.

— Я и не обещаю.

После обеда Ярославцев принёс карту Российской Империи. Она занимала почти весь стол. Границы шли иначе знакомых: Русская Америка оставалась окрашена зелёным; Польша имела широкую автономную штриховку; на Кавказе существовали имперские военные округа и союзные княжества; в Корее пересекались русская и японская зоны влияния. Железнодорожные линии тянулись через Сибирь дальше, чем Андрей ожидал от 1890 года.

— Покажите государство, в котором родились, — сказал следователь.

Андрей провёл пальцем от Балтики до Тихого океана, включил Украину, Белоруссию, Кавказ, Среднюю Азию. Остановился у Польши и Финляндии.

— В разные годы границы менялись. Вот это — примерно Советский Союз перед распадом. Польша и Финляндия отдельно. Русская Америка продана Соединённым Штатам в девятнадцатом веке.

— Кем?

— Александром Вторым.

— Такого государя у нас не было.

— Поэтому ваши деньги и границы другие.

Ярославцев показал реестр монархов. После Петра знакомые имена перемешивались с неизвестными. Некоторые правили месяцы, другие по нескольку лет. Екатерина II не правила никогда; вместо неё значились Алексей II, Анна II, Михаил II и ещё четверо. В 1812 году государем был Павел II Сергеевич. Текущий Николай IV пришёл к власти в 1888-м после гибели Александра V при взрыве дворцового барьера.

— Сорок девять правлений за сто шестьдесят пять лет, — сказал Ярославцев. — Если считать регентства отдельно — больше.

— И Империя не развалилась?

— Государь меняется. Министерства остаются. Иногда меняются вместе с ним, но не все.

— Тогда у вас давно не самодержавие.

— Юридически — самодержавие. Практически государство научилось переживать самодержцев.

— И Тайная канцелярия помогает переживать?

— Иногда государям. Иногда государей.

Ярославцев произнёс это без улыбки. Андрей не понял, шутка ли.

— Черкасский давно руководит?

— Достаточно.

— Сколько?

— Не относится к проверке вашей личности.

— Значит, много.

Ярославцев убрал карту и достал из нижнего отделения портфеля опечатанный деревянный ящик. На крышке стояли подписи Гребнева, Ростовцева и Андрея. Внутри лежал телефон.

— Заряд уменьшается сам? — спросил следователь.

— Медленно. Быстрее на холоде и при работе.

— Оружейная команда пыталась включить. Не получилось.

— Потому что заблокирован.

— Ключ?

— Код и отпечаток пальца.

— Прибор узнаёт палец?

— Да.

Ярославцев поставил ящик между ними.

— Я не приказываю открывать. Но изображения внутри могут подтвердить часть рассказа. Согласны показать то, что выберете сами?

Андрей не ответил сразу.

Телефон был не просто прибором. В нём оставались фотографии, сообщения, контакты, заметки, музыка — обрезок мира, который продолжал существовать без сети. Отдать его целиком означало пустить следователя в квартиру, куда Андрей не приглашал даже знакомых женщин.

— Сам держу. Вы смотрите только экран. Никакого копирования без моего согласия.

— Принимается.

— Если батарея упадёт ниже сорока процентов, прекращаем.

— Сейчас сколько?

— При задержании было пятьдесят семь.

Ярославцев снял печать и передал телефон. Андрей нажал кнопку. Экран загорелся.

Следователь не отшатнулся, но взгляд изменился. На ровном цветном изображении стояло время, дата родного мира и уведомления, которые никогда не будут открыты. Сеть отсутствовала. Батарея показывала пятьдесят шесть процентов.

Андрей приложил палец. Телефон разблокировался.

— Идентификация мгновенная, — сказал Ярославцев.

— Когда работает.

— Может открыть другой человек?

— Знающий код. Или с моим пальцем, если система не распознает, что он отделён. Не проверял.

— Практичная оговорка.

— В моей работе задают неприятные вопросы.

Он открыл галерею. Сначала пролистал последние снимки: база перед командировкой, ящики, номера контейнеров, лица сослуживцев. Некоторые могли содержать служебные детали. Их не показывал. Нашёл папку с отпуском двухлетней давности.

На экране появилось зимнее Мурманское шоссе, освещённое белыми электрическими фонарями. Ровный асфальт, дорожные знаки, современные машины.

Ярославцев наклонился ближе.

— Это самодвижущиеся экипажи?

— Автомобили. Работают на нефтяном топливе, часть — на электричестве.

— Их столько на одной дороге?

— Ночью мало.

Следующий снимок показывал порт. Краны, контейнеры, корпус большого корабля. Следователь попросил увеличить. Андрей развёл пальцы, и изображение выросло. На этот раз Ярославцев не скрыл удивления.

— Стекло понимает движение?

— Сенсорный экран. Электроника вычисляет касание.

— Объясните «электроника».

— Не в рамках проверки личности. И всё равно я не инженер такого уровня.

— Но пользуетесь.

— Вы пользуетесь печатным станком и не обязаны уметь его построить.

— Справедливо.

Андрей показал фотографию из музея флота: старый колокол, макет подлодки, стенд с фамилиями. Даты на табличках уходили в двадцатый и двадцать первый века. Ярославцев читал молча.

— Это можно изготовить ради легенды, — сказал он.

— Можно.

— Слишком много мелких надписей.

— Хорошая легенда дорогая.

— Вы помогаете мне сомневаться.

— Бесплатно.

Потом на экране появилась сестра Андрея. Она стояла на кухне, держала сломанную дверцу шкафа и показывала в камеру отвёртку, будто обвиняла брата вещественным доказательством. За её плечом был виден холодильник с магнитами и детским рисунком племянницы подруги.

Андрей хотел пролистнуть, но Ярославцев спросил:

— Сестра?

— Да.

— Ей двадцать семь?

— На снимке двадцать шесть.

— Похожа на мать?

— На отца больше.

Следующий кадр был сделан через секунду. Сестра смеялась. Андрей задержал палец над экраном, затем перешёл дальше.

Брат с женой на даче. Старый отец ещё живой — архивная фотография, перенесённая из семейного облака. Мать на берегу моря, за несколько месяцев до диагноза. Андрей моложе, без седины, стоит рядом и щурится от солнца.

— Такие изображения есть у каждого? — спросил следователь.

— Почти у каждого. Сотни, тысячи.

— И вы носите их с собой.

— Носили. Пока батарея и память живы.

— Можно перенести на бумагу?

— В моём мире — легко. Здесь не знаю. Можно сфотографировать экран вашим аппаратом, но качество потеряется.

Ярославцев внимательно посмотрел на него.

— Хотите сохранить?

— Да.

— Организую фотографа. Под вашим контролем. Семейные снимки в дело не попадут, если на них нет сведений для проверки.

— Почему?

— Потому что доказательству достаточно одного изображения. Остальное ваше.

Андрей кивнул. Эта маленькая граница значила больше, чем следователь мог знать.

Они перешли к видео. Андрей выбрал короткую запись с корабельного праздника, где оркестр играл на причале, дети моряков бегали между взрослыми, а на дальнем плане стоял современный боевой корабль. Включил без звука, потом прибавил

Из тонкого корпуса телефона зазвучала музыка.

Ярославцев впервые откинулся назад.

— Запись изображения и голоса вместе.

— Да.

На видео кто-то за камерой позвал Андрея. Молодая девочка в бескозырке подбежала и потребовала поправить ленточку. Он присел перед ней, завязал узел и сказал, что настоящий моряк должен уметь справляться сам. Девочка ответила: «Я пока адмирал», — и убежала.

Запись закончилась.

— Ваша дочь? — спросил Ярославцев.

— Дочь товарища.

— Собственных нет.

— Уже записали вчера.

— Вчера это было словом. Сегодня вижу, как вы смотрите на ребёнка.

Андрей погасил экран.

— Проверка закончена.

Батарея показывала пятьдесят четыре процента.

Следователь не возражал. Вернул телефон в ящик, дождался, пока Андрей сам положит его внутрь, и вызвал Ростовцева. Мичман проверил перечень, поставил новую печать и унёс ящик в оружейную.

— Вы ему доверяете, — заметил Ярославцев.

— Доверяю процедуре и знаю, кто расписался.

— Это разные вещи.

— Именно.

— Фотографии убедили бы большинство людей.

— Вас нет.

— Они убедили меня, что за вашей памятью стоит огромный материальный мир. Но не доказали его положение во времени. Это могут быть иной мир, иллюзия или искусственно созданный архив.

— Если очень не хочется верить, объяснение найдётся.

— Моя работа — не хотеть ни одной версии.

Он записал уровень заряда и время работы телефона. Эта мелочь вернула разговор из семейной кухни в следственное дело.

— Есть способ проверить, действительно ли вы из будущего, — сказал Ярославцев. — Назовите событие, которое произойдёт в ближайшие дни.

— Нет.

— Не знаете?

— Даже в моём прошлом я не помню сводку за конец сентября тысяча восемьсот девяностого. А если бы помнил, ваша история уже ушла в сторону сто девяносто лет назад.

— Астрономическое событие? Затмение, комета.

— Я не астроном. Положение крупных планет телефон мог бы вычислить приложением, но без сети и нужных данных не уверен. И это доказало бы дату, а не происхождение.

— Изобретение ближайших лет.

— Вы хотите, чтобы я заранее сообщил принцип оружия или машины, а потом счёл совпадение доказательством? Изобретатель мог работать уже сейчас. Вы просто украдёте у него результат.

— Нравственные сомнения неожиданны для военного.

— Военные чаще других видят, что бывает после удачной идеи.

— Тогда что предложите сами?

Андрей задумался.

— Материалы. Возраст изотопов, если умеете измерять. Состав пластика, сплавов, микросхем. Следы промышленного производства. В моих вещах тысячи технологий, которых я не смогу объяснить. Поддельщик должен был бы построить целую цивилизацию ради одной легенды.

— Или иметь доступ к ней.

— Тогда вопрос «из будущего ли я» менее важен. У вашего противника всё равно есть цивилизация сильнее вашей.

Ярославцев постучал ногтем по крышке опечатанного ящика.

— Именно это и беспокоит Черкасского.

Имя прозвучало впервые без должности.

— Ваш начальник?

— Глава Тайной канцелярии.

— Тот, кто велел не отдавать меня академикам?

Следователь поднял взгляд.

— Откуда знаете?

— Не знаю. Предположил по тому, как доктор ограничила доступ и как быстро вы приехали. Академики любят редкие образцы. Начальники — держать их под рукой.

— Не называйте себя образцом.

— Вы в отчётах называете иначе?

— Пока «лицо неустановленного происхождения».

— Даже обидно.

— Потерпите. Канцелярия умеет придумывать более неприятные формулировки.

Андрей откинулся на спинку стула. В висках начинало давить, но не настолько, чтобы звать Бельскую.

— Какой у вас чин? — спросил он.

— Коллежский советник. Шестой класс Табели о рангах.

— Обращение «ваше высокоблагородие»?

— Знаете Табель?

— Историю. В моём мире её отменили после революции.

— Можете обращаться по имени и отчеству. Мы не при исполнении перед посторонними.

— А полномочия?

— По вашему делу — получить объяснения, ограничить доступ к вещам, установить режим содержания совместно с командиром базы и предотвратить распространение сведений. Пытать без отдельного высшего разрешения не могу. Читать мысли не умею.

— Последнее успокаивает меньше, чем вы думаете.

— Я и не успокаиваю. Я обозначаю правила.

— Тогда моё правило: к телефону, радио и оружию без меня не лезть. Они могут быть опасны при неправильном обращении, а батареи и ресурс невосполнимы.

— Капитан Гребнев уже установил. Я подтвержу своим распоряжением.

— И медицинские опыты только с согласием.

— Доктор Бельская потребовала то же раньше вас.

— Значит, в одном вопросе Империя меня устраивает.

— Не торопитесь делать выводы по одному врачу.

Разговор впервые стал почти ровным: не допрос и не спор двух политических систем, а обмен границами между людьми, которые не доверяли друг другу, но предпочитали записывать условия до конфликта.

Следователь свернул карту.

— Последний блок. Люди.

— Какие?

— Ваша семья. Товарищи. Те, кого можно было бы использовать для проверки, если путь в ваш мир когда-нибудь откроется.

Андрей назвал родителей, брата и сестру. Возраст, города, профессии. На сестре голос чуть изменился: слишком молодая, чтобы в голове стоять рядом с его смертью. Ярославцев это услышал, но не нажал. Спросил о сослуживцах, командирах, людях последней позиции.

Фамилии пришлось назвать.

Костин. Багаев. Марченко. Лейтенант Серов. Санитар Колька Лымарь, которому было двадцать два. Повар Дудник, взявший автомат погибшего связиста. Мужчины, чьи лица Андрей до этого удерживал без имён, вернулись в комнату один за другим.

— Кто из них погиб? — спросил Ярославцев.

— К моменту последнего взрыва точно: Серов, Костин, Марченко, Лымарь. По остальным не знаю.

— Кто мог выжить после вашего исчезновения?

— Если транспорт вернулся или подошла помощь — несколько человек во внутренних укрытиях. Если нет — никто.

— Вы видели гибель базы?

— Видел прорыв периметра.

— Видели собственную смерть?

— Смерть не смотрят со стороны.

— Тогда почему уверены, что умерли?

— Я не уверен. Я сказал: должен был.

Ярославцев положил карандаш.

— Если вы умерли, Андрей Сергеевич, кого вы оставили?

Вопрос не был громким. В нём не было ловушки, логического противоречия или политического смысла.

Андрей сначала подумал о брате. Потом о сестре, которой обещал приехать после командировки и починить дверцу старого шкафа. О нескольких женщинах, которым ничего не обещал именно затем, чтобы не оставлять. О пустой квартире и соседке, поливавшей цветы, когда он уезжал.

Потом лица семьи отступили.

Остались люди на позиции.

Костин кричал, что держит сектор. Багаев тащил ленту к пулемёту. Лымарь полз к раненому, хотя Андрей приказал не выходить. Кто-то из них мог видеть белую вспышку и решить, что Плеханов исчез до конца. Кто-то мог остаться жив и думать, что старшина бросил позицию. Или все погибли, и тогда память о последних минутах существовала только в нём.

Он не знал.

Вот что пробило защиту: не смерть, не расстояние в сто тридцать лет, а отсутствие результата. Он остался, чтобы не бросить людей, и всё равно не мог сказать, остался ли с ними до конца.

Андрей посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали едва заметно. Он сжал их.

— Закончим, — сказал Ярославцев.

— Почему?

— Потому что

— Я ничего не сказал.

— Именно.

Следователь собрал карты, карточки, фотографии. Не произнёс ни слова сочувствия. Андрей был ему за это благодарен.

— У вас есть сигарета? — спросил он.

Ярославцев посмотрел на дверь, за которой Бельская запретила курить, затем открыл портфель. Внутри лежал плоский серебряный портсигар. Он достал папиросу, коробок спичек и положил на стол.

— Я думал, вы не курите.

— Не курю. Ношу для разговоров.

— Профессиональный инструмент?

— Дешевле нервной магии.

Они открыли окно. С моря потянуло холодом и угольным дымом. Андрей прикурил. Табак оказался крепким, сухим, с горечью. После первых двух затяжек закружилась голова.

Ярославцев не задавал больше вопросов.

— Верите? — спросил Андрей, глядя во двор.

— Верю, что ваша память последовательна, вещи подлинны в пределах доступной проверки, а реакции не похожи на подготовленную легенду. Это не то же самое, что принять ваше объяснение.

— Разумно.

— До заключения я буду считать три версии. Первая: вы пришли из иной линии Земли. Вторая: вы и ваши предметы созданы вместе с памятью неизвестным воздействием. Третья: мы имеем дело с операцией государства или силы, возможности которой сильно превосходят наши.

— Какая вам нравится?

— Ни одна.

Папироса сгорела почти до мундштука. Андрей затушил её о край металлического блюдца.

— А что со мной будет?

— Пока останетесь на базе. Без права покидать периметр, с охраной. Оружие не возвращается. Личные вещи будут доступны по описи и при свидетеле. Осмотр продолжит доктор Бельская. Я буду проверять ваши сведения и обстоятельства появления.

— Это арест.

— Это то, что капитан Гребнев назвал «спасли, задержали и изолировали». Юристы ещё спорят.

— Возможность обжаловать?

— Кому?

— Хороший вопрос.

Ярославцев надел сюртук.

— И ещё. Не обсуждайте с персоналом политическое будущее, войны и технологии. Не потому, что я запрещаю вам думать. Потому что одна фраза, услышанная не тем человеком, создаст цепочку, которую никто не сможет вернуть назад.

— Я сам это решил.

— Хорошо. Значит, первый приказ вам не потребуется.

— Вы не можете мне приказывать.

— Пока — нет.

Он ушёл, оставив слово висеть в комнате.

Андрей докурил чужой табак до конца, хотя папироса давно погасла. За окном менялся караул. Мичман Ростовцев принимал доклад у нового поста, серьёзный и молодой. Матросы отвечали ему по уставу.

В этом мире у Андрея не было присяги, должности, страны и права на оружие. Осталась только привычка смотреть, кто стоит на посту и понимает ли, за что отвечает.

Следователь спросил, кого он оставил.

Правильный ответ был слишком длинным для протокола.

В нём были живые и мёртвые, родные и почти незнакомые, те, кому Андрей задолжал звонок, письмо, обещанный ремонт или просто возвращение. Были солдаты, которых он вывел из одного боя и не вывел из последнего. Была страна, с которой он спорил всю жизнь и которую никогда не собирался покидать навсегда.

Теперь всё это помещалось в погасшем телефоне за двумя печатями.

Андрей закрыл окно. Холодный воздух остался в комнате, смешавшись с табачным дымом. На столе лежал окурок из портсигара следователя — первая вещь этого века, которую он использовал по собственной привычке.

От неё было горько во рту и чуть спокойнее в голове.

До отбоя оставалось сорок минут. Андрей сел на кровать и впервые не стал проверять путь к окну. Бежать было некуда. Оставалось дождаться следующего вопроса и решить, какой ответ ещё принадлежит только ему.

Глава 8. "Железо и мана"

Военно-морская база «Святой Михаил», 29 сентября 1890 года

Разрешение выйти из лазаретного корпуса Андрей получил на четвёртый день.

Доктор Бельская подписала его после утреннего осмотра, зачеркнув формулировку «состояние удовлетворительное» и написав сверху: «Допустимо при сопровождении, без физической нагрузки, не более двух часов». Ярославцев добавил: «В пределах внутреннего периметра». Гребнев поставил подпись последним и приписал: «На объекты — по моему распоряжению».

Три ведомства уже учились владеть одним человеком.

Андрей прочёл лист и спросил:

— А в уборную можно без разрешения Морского министра?

— Пока можно, — сказал Гребнев. — Но продолжите — введём журнал.

Командир базы пришёл в лазарет с морским инженером Александром Петровичем Крестовым. Тот выглядел моложе своих тридцати девяти: худой, быстрый, с непослушными волосами и пятном машинного масла на манжете хорошего сюртука. На пальцах — следы ожогов, под ногтями — графит. Гражданский специалист Морского министерства, пояснил Гребнев, временно прикомандирован для испытаний северной акустической линии.

Крестов смотрел не на Андрея. Он смотрел на часы у него на руке.

— Механические? — спросил инженер вместо приветствия.

— Электронные.

— Внутри накопитель?

— Батарея.

— Та же, что в говорильном приборе?

— Другого типа.

— Можно посмотреть?

— Снаружи.

Андрей протянул руку. Крестов наклонился так близко, что почти ткнулся носом в стекло. Нажимать кнопки не пытался.

— Цифры меняются без колёс. Подсветка есть?

— Есть.

— Покажите.

Экран вспыхнул. Инженер выпрямился.

— Сколько работает без заряда?

— В этом режиме больше недели. Зависит от использования.

— Размер батареи?

— Не вскрывал. Маленькая.

— Химическая?

— Да.

— Ёмкость?

Андрей назвал цифру и тут же пояснил единицы. Крестов повторил их, словно пробовал незнакомое слово на вес.

— Александр Петрович, — сказал Гребнев, — вы пришли проверить человека, а не выпрашивать часы.

— Человек утверждает, что служил на кораблях. Часы ничего не утверждают и поэтому интереснее.

— Я тоже ничего не утверждаю про устройство батареи, — сказал Андрей.

Крестов наконец посмотрел ему в лицо.

— Хорошо. Значит, не из тех путешественников, которые умеют построить завод из карманного ножа.

— Из ножа можно сделать плохой нож меньшего размера.

— Уже поладили, — решил Гребнев.

Командир объяснил задачу. Крестову разрешалось провести Андрея по двум техническим объектам: насосной станции внутренней гавани и акустическому посту. Цель — проверить, узнаёт ли он корабельные системы, и получить взгляд специалиста, не знакомого с местными решениями. Разговоры фиксирует мичман Ростовцев. Сопровождение — боцманмат Семён Кулешов и два матроса. За режимом следит Ярославцев, который пойдёт молча.

— Он умеет? — спросил Андрей.

— Иногда, — ответил следователь от двери.

Бельская вручила Андрею флягу с солевым раствором и заставила при всех повторить признаки, при которых прогулка заканчивается: головокружение, усиление шума, боль за грудиной, дрожь, вспышки в глазах.

— А если просто устану от вопросов инженера?

— Это неизлечимо.

На улицу Андрей вышел в собственной форме, но без разгрузки и оружия. Поверх надел выданную Ракитиным тёмно-серую куртку без знаков различия. Она сидела неожиданно хорошо, левая сторона действительно не тянула при шаге.

Первый вдох холодного воздуха оказался почти опьяняющим. После четырёх дней за стеклом база стала объёмной: ветер, запах угля, смолы, водорослей, мокрой шерсти. По каменной дороге звенели колёса тележек. С причала доносились молотки. Над крышей мастерской вращался сигнальный диск и

Матросы смотрели на Андрея открыто. Слух уже сделал работу. Кто-то видел в нём иностранного диверсанта, кто-то человека из будущего, кто-то колдуна без маны. Двое кочегаров у угольной ямы прекратили спор, пока группа проходила мимо. Один перекрестился. Второй показал товарищу на современную обувь.

— К вечеру будут продавать пуговицы с вашей куртки, — сказал Ярославцев.

— Пуговицы казённые.

— Тем ценнее.

Ростовцев шёл с планшетом и старательно изображал, что не слышит.

Внутренняя гавань лежала за вторым каменным молом. Здесь стояли три малых судна, буксир и канонерка «Зоркий». Вода внутри казалась спокойнее ветра: по поверхности шли правильные концентрические круги, сходились у медных пластин и исчезали.

У трапа «Зоркого» их остановил вахтенный матрос. Ростовцев назвал себя и предъявил записку Гребнева. Матрос прочёл, вызвал вахтенного начальника и только после этого позволил ступить на сходню.

Андрей автоматически задержался перед палубой. На современных кораблях он привычно отдавал честь знамени и вахтенному. Здесь на корме висел Андреевский флаг с императорской короной в крыже, рядом стоял вооружённый часовой. Он не был военнослужащим этого флота и не знал, имеет ли право на приветствие.

Капитан 2-го ранга Алексей Платонович Неверов встретил их у трапа. Высокий, сутулый, с рыжей бородой и бинтом на левой кисти. На представлении Андрея взгляд задержался на секунду, но вопроса о чине командир не задал.

— Капитан Гребнев велел показать машинную часть, — сказал Крестов.

— Он велел допустить в сопровождении, — поправил Неверов. — Показывать буду я. На корабле сегодня приёмка после выхода, не трогать ничего без разрешения.

— Разумно, — сказал Андрей.

— Мне сообщили, вы любите проверять двери и клапаны.

— Двери и клапаны не обижаются.

Неверов провёл их по палубе. «Зоркий» был длиной около шестидесяти метров, тесный, с низким надводным бортом. Носовое орудие закрывал броневой щит; снаряды подавались из погреба механическим элеватором. Вдоль фальшборта шли гасительные пластины, между ними — керамические изоляторы.

— Нырцы нападают часто? — спросил Андрей.

— Молодь идёт к тёплой воде дважды в год. Одиночного отпугивают пластины. Стая может пробить поле, тогда работают малые пушки и стрелки. Ваш был отбившийся молодой самец.

— Двенадцать патронов на молодого.

— Из винтовки такого калибра наши тратят три-четыре усиленных. Но патрон стоит дороже порохового в восемь раз и снаряжается специалистом. Бесплатного превосходства не бывает.

— Уже слышал.

Они спустились в машинное отделение. Две вертикальные паровые машины занимали почти всю ширину корпуса. Между цилиндрами стоял распределитель, обвитый медными и серебряными жилами. На переборке висели обычные манометры и рядом — стеклянные указатели плотности поля.

Андрей остановился у упорного подшипника правого вала. Корпус был свежевыкрашен, но вокруг болтов проступала тёмная пыль.

— Почему здесь графит?

Старший машинист, матрос 1-й статьи Федот Нечаев, вытер пальцем налёт.

— Смазка с присадкой. После ремонта ещё выходит.

— На левом не выходит.

— Левый не разбирали.

— Тем более.

Нечаев посмотрел на Неверова. Командир кивнул: отвечай.

— Правый грелся. Втулку меняли. Теперь температура в норме.

— Чем меряете?

Машинист показал стеклянную полоску. Зелёная граница стояла ниже красной отметки.

— Среднюю по корпусу, — сказал Андрей. — Если втулка перекошена, местный нагрев может не попасть на датчик. Есть ручная проверка?

— Ладонью нельзя, горячо.

— Капля масла, мел или контактная пластинка по четырём точкам.

Крестов присел рядом. Достал из кармана маленький медный лепесток, приложил к верхней части корпуса, затем к нижней. На втором месте металл вспыхнул жёлтым.

— Разница девять градусов, — сказал он.

Нечаев выругался.

— На стенде ровно было.

— На стенде вал без нагрузки, — ответил Андрей.

Неверов позвал старшего механика. Распорядился ограничить ход правого вала и осмотреть центровку до следующего выхода. Никого не обвинял, голос не повышал. Нечаев получил задачу и тут же полез за ключами.

— Вы услышали это с берега? — спросил командир.

— На акустическом посту ещё не был. Просто увидел пыль.

— Вчера пост сообщил о лишнем тоне правого вала.

— Значит, пыль не врёт.

Неверов провёл их дальше. У котлов Андрей заметил небольшие кассеты с тёмным кристаллом.

— Что делают?

— Собирают избыток тепла при снижении хода, — объяснил Крестов. — Потом возвращают для подъёма пара. Экономия угля до двенадцати процентов.

— И риск?

— Если кассета треснет, получим локальный выброс тепла. Поэтому каждая в броневой ячейке.

— Меняют по сроку или по состоянию?

— По числу циклов.

— Кто считает?

Нечаев, уже с гаечным ключом, указал на доску. Напротив номеров кассет мелом стояли черточки.

— Человеческая автоматика, — сказал Андрей.

— Самая надёжная, если старший машинист грамотный, — ответил Неверов.

— И самая опасная, если смену не спал.

— Поэтому смены меняются.

В кубрике было тесно, но чисто. Под койками лежали вещевые мешки, у входа висела доска расписания. Андрей прочёл фамилии и должности. На стоянке часть людей работала по двенадцать часов из-за ремонта.

— Вот ваш риск, — сказал он, показывая на доску. — Ночная машинная смена вчера осталась на дневную разборку.

Неверов нахмурился.

— Людей не хватает.

— Железу всё равно.

— Вы предлагаете не выходить в море?

— Предлагаю не ставить у критического механизма человека на двадцатом часу бодрствования. Пусть меняются с палубной командой на простых работах.

— Палубные не знают машины.

— Болты сортировать знают. Уголь подавать под надзором — научатся. Машинисту оставить то, где нужна голова.

Капитан 2-го ранга ничего не ответил. Но вызвал боцмана корабля и приказал пересмотреть наряд до вечера.

На верхней палубе матросы принимали боезапас. Длинные винтовки лежали на козлах, затворы открыты. Андрей остановился у одной.

— Можно?

Неверов сам проверил патронник и передал оружие.

Винтовка была магазинной, с продольно-скользящим затвором, калибр крупнее привычного промежуточного. Деревянная ложа тяжёлая, прицел размечен в шагах и саженях? Нет, в сотнях аршин и новых метрических делениях рядом. У основания мушки стоял маленький серебряный вкладыш.

— Корректор? — спросил Андрей.

— Слабая сигнальная метка, — объяснил Крестов. — Стрелок с допуском чувствует положение ствола в дыму и темноте. Усиленный патрон несёт отдельную печать на пуле.

— Обычный патрон стреляет?

— Разумеется.

Андрей вскинул винтовку, не направляя на людей. Приклад был коротковат, баланс передний. Затвор ходил мягко. Пять патронов в магазине, если судить по окну подавателя.

— Надёжная, — сказал он.

— Уступает вашей? — спросил Ростовцев.

— В скорострельности и массе боекомплекта — да. В дальности одиночного огня может быть лучше. Винтовка нужна человеку, а не таблице.

Он вернул оружие Неверову.

— Вы не попросили выстрелить, — заметил командир.

— На борту идёт приёмка, люди работают. Стрелять ради любопытства — дурная примета.

Капитан 2-го ранга впервые протянул ему руку.

— Когда вас перестанут держать под замком, приходите. Покажу корабль без комиссии.

— Если к тому времени не назначат врагом Империи.

— Тогда покажу при конвое.

Они сошли на берег. У трапа Андрей всё-таки остановился и коротко наклонил голову в

— Гасители волн, — сказал Крестов. — Гидрические элементы принимают импульс и распределяют по основанию мола. При сильном шторме только уменьшают амплитуду, но для погрузки хватает.

— Энергия куда уходит?

Инженер оживился.

— В деформацию литической решётки, нагрев воды и заряд вспомогательных накопителей. Не полностью, конечно. Потери около трети.

— Если накопители полные?

— Сброс в море через нижние пластины.

— А если нижние обросли или повреждены?

— Давление поднимается, автоматика размыкает контур.

— Если автоматика не разомкнула?

— Тогда дежурный механик получит выговор.

— До или после разрушения мола?

Крестов улыбнулся.

— Хороший вопрос. После, если повезёт.

Они спустились в насосную. Каменная лестница была мокрой, перила тёплыми. Под землёй гудели четыре горизонтальные машины. Два паровых насоса работали, третий стоял в резерве, четвёртый не имел видимого привода. Его поршневые штоки двигались внутри прозрачных цилиндров, наполненных голубоватой жидкостью.

— Алхимический гидронасос, — объяснил Крестов. — Дорогой, капризный, зато не зависит от котельной. Держим для аварии.

— Зависит от накопителя.

— Разумеется.

— Значит, от зарядной станции.

— Да.

— А станция?

— От городской линии либо корабельных генераторов.

— Тогда зависит от котельной, только через два помещения.

Инженер остановился.

— Формально нет.

— В аварии формальности не качают воду.

Крестов посмотрел на схему над пультом. На ней паровые линии, электрические цепи и магические каналы были нанесены разными цветами. Три цвета сходились у одного распределительного шкафа.

— Общая точка есть, — признал он.

— Её защищают?

— Двойным барьером.

— От пожара?

— Да.

— От воды?

— Шкаф герметичен.

— От дурака с ключом?

Крестов рассмеялся.

— От этого защита ещё не изобретена.

Ярославцев впервые сделал заметку.

У пульта дежурил матрос 1-й статьи Захар Лобов, специалист по насосам. Крестов попросил его объяснить порядок перехода на резерв. Лобов говорил по памяти, быстро и чётко. Андрей слушал, потом указал на рычаг аварийного размыкания.

— Если здесь пар, подойти нельзя. Дистанционный привод есть?

— Цепь за переборкой, — ответил Лобов.

— Где выход цепи?

Матрос показал люк.

— А люк открывается в сторону возможного выброса.

Лобов замялся.

Крестов присел, проверил петли и выругался тихо.

— Перевесить сегодня, — сказал он. — И продублировать тросом к лестнице.

Ростовцев записал.

— Вы нашли это за минуту, — заметил мичман.

— Я видел, как люди не могут добраться до правильного рычага, — ответил Андрей. — После этого начинаешь смотреть на направление двери.

— На вашем корабле была авария?

— На каждом корабле бывает. Вопрос — какая и кто готов.

Они прошли к котельным. Здесь местная технология стала понятнее. Топки, трубы, водомерные стёкла, клапаны, запах горячего металла и масла. Котлы были компактнее ожидаемого и оплетены медными рамками, которые светились у швов.

— Термическая поддержка, — сказал Крестов. — Выравнивает нагрев, уменьшает расход угля. Не заменяет огонь: держать большой поток постоянно дороже топлива.

— Кто питает?

— Дежурная бригада из двух практиков и накопитель. На корабле — машинисты с допуском.

— Если практик устал?

— Контур снижает мощность.

— Если скрывает усталость?

— За это судят.

— После аварии.

— Вы любите слово «авария».

— Она не обижается, если её не любят.

У дальней топки работал молодой парень в защитных очках. Он положил ладонь на медную рамку; свет усилился, стрелка манометра поднялась. Начальник смены, боцманмат Игнат Мохов, ударил его по запястью деревянной линейкой.

— Не форсировать без команды.

— Давление просело, — оправдался парень.

— Сначала выясни почему.

Андрей одобрительно посмотрел на Мохова. Тот заметил и спросил:

— У вас тоже учеников по рукам били?

— Иногда по голове. Не помогало.

— Голова хуже проводит.

Крестов повёл группу дальше, к акустическому посту. Помещение располагалось под сигнальной башней и было отделано пробкой. В центре стоял круглый стол с картой гавани. Вдоль стен — медные рупоры, мембраны, стеклянные трубки и четыре кресла с кожаными оголовьями.

Дежурный оператор, унтер-офицер? Нет, на флоте — квартирмейстер. Невысокий моряк с бритой головой представился:

— Квартирмейстер Кирилл Арсеньевич Довбня, старший смены акустического поста.

Крестов указал на Андрея.

— Говорят, он служил на противолодочных кораблях.

Довбня оглядел гостя.

— Говорят много.

— Покажите рабочий цикл.

Квартирмейстер сел в кресло, надел оголовье и положил ладони на две бронзовые пластины. Другой матрос повернул рукоять. В рупорах возник низкий звук, почти ниже слышимости. На карте загорелись точки: причалы, корпуса судов, цепь бонового заграждения. За молом двигалось продолговатое пятно.

— «Зоркий» на внешнем рейде, — сказал Довбня. — Ход четыре узла. Правый вал шумит сильнее.

— Уже сообщили механику, — ответил помощник.

Андрей подошёл к столу.

— Активный импульс?

— Что?

— Вы посылаете звук и принимаете отражение или только слушаете источники?

Крестов поднял палец, словно студент назвал верный термин.

— И то и другое. Обычные мембраны принимают шум. Акустический практик формирует направленную волну через воду, гидрический слой держит её от рассеивания. Отражение выводится на карту.

— Дальность?

— В спокойной воде уверенно до двенадцати вёрст для крупного корпуса. Через пространственный фон хуже. Иногда видим то, чего нет рядом.

— Ложные цели?

— Или настоящие цели в другом слое, — сказал Довбня. — Разбирай потом.

Андрей слушал демонстрацию. Звук подавался не через уши: оголовье передавало вибрацию в кости черепа. На фоне низкого гула возникали отдельные ритмы — винты, насосы, удары цепи. Примитивнее цифровой обработки, зато карта строилась почти сразу, без сложной математики на экране.

— Фильтры частот есть? — спросил он.

— Мембраны сменные, — ответил Крестов. — Оператор может смещать настройку маной.

— Библиотека шумов?

Довбня показал шкаф с восковыми цилиндрами.

— Записываем каждый корабль. Вот «Зоркий» после ремонта, вот до. Вот германский купец с треснутой лопастью. Нырцы отдельно.

— Оператор сравнивает на слух?

— И по рисунку на мембране.

— Сколько часов смена?

— Четыре в кресле, четыре на отдыхе.

— После двух точность падает?

Довбня прищурился.

— После трёх.

— Значит, падает после двух, признают после трёх.

— Сам сидел?

— Сидел. Только аппаратура другая.

Квартирмейстер снял оголовье и неожиданно протянул ему.

— Попробуй.

Ростовцев шагнул вперёд.

— Без разрешения доктора нельзя.

Крестов уже хотел спорить, но Ярославцев сказал:

— Нельзя.

Андрей не возражал. Прибор работал через магический контур оператора. После слов Бельской надевать его было бы глупее, чем совать палец в незнакомую розетку.

— Покажите записи, — попросил он.

Довбня поставил восковой цилиндр. Рупор воспроизвёл шум моря, затем ритмичный винтовой гул.

— «Зоркий», восемь узлов, — сказал квартирмейстер.

В середине записи Андрей услышал короткое биение.

— Повторите от двадцатой секунды.

Местные секунды совпадали. Довбня вернул иглу.

— Там второй источник.

— Где?

— Ниже основного тона. Раз в два оборота. Подшипник или перекос линии вала.

Крестов и Довбня прослушали ещё раз. Квартирмейстер сменил мембрану на более тонкую. Биение стало слышно.

— Запись старая, — сказал он. — До ремонта.

— А правый вал сейчас снова шумит, — напомнил Андрей.

Крестов перестал улыбаться.

— Если одинаковый

— Или вернулась.

Инженер достал блокнот и быстро записал. Ростовцев тоже. Два человека фиксировали одну и ту же мысль для разных начальников.

— В вашем мире акустическая служба далеко ушла? — спросил Крестов.

— Далеко. Но основные проблемы те же: вода меняет звук, механизм врёт, оператор устаёт, командир хочет однозначный ответ там, где его нет.

— Магия помогает.

— Она добавляет ещё один источник ошибок.

Крестов хотел ответить, но снизу ударил колокол.

Не тревога по базе. Три быстрых удара, пауза, ещё три.

Довбня сорвал оголовье со стола.

— Котельная.

Пол под ногами дрогнул. Затем по шахте вентиляции пришёл глухой хлопок и шипение пара.

Ярославцев встал между Андреем и дверью.

— Вы остаётесь здесь.

— Если котельная под нами, здесь оставаться нельзя.

— Приказ командира — не допускать вас к опасным объектам.

— Мы уже на опасном объекте.

Снизу закричали. Свет в рупорах погас, карта потемнела. Аварийные полосы у двери вспыхнули красным.

Крестов выбежал первым. Ростовцев за ним. Ярославцев выругался и отпустил Андрея, поняв, что удерживать его силой посреди эвакуации бессмысленно.

На лестнице навстречу ударил горячий влажный воздух. Первый пролёт был чист. Ниже коридор затянуло белым паром. Люди бежали от котельной, один поддерживал обожжённого кочегара.

— Что произошло? — крикнул Крестов.

— Регулятор третьей линии заклинило! — ответил Мохов. — Пар за отсечением, главный клапан не берёт!

— Термический контур?

— Ушёл в разгон. Гуров держит вручную!

Молодой техник в очках. Тот, которого ударили по запястью.

— Сколько до разрыва? — спросил Андрей.

Мохов посмотрел на него, не узнавая.

— Манометр за красной чертой. Минуты две, может меньше.

— Люди выведены?

— Гуров внутри и двое у дальнего насоса.

— Зачем двое?

— Отсекают питательную воду!

Андрей повернулся к схеме на стене. Красная паровая линия проходила через котельную, делилась у регулятора и уходила к насосам. Магический контур обвивал трубу, поддерживая температуру. Если молодой практик пытался удержать его вручную, он не давал металлу перегреться — и одновременно продолжал питать участок.

— Полное отключение накопителя, — сказал Андрей.

Крестов покачал головой.

— Тогда температура скачком уйдёт в металл. Шов лопнет.

— Сначала сбросить давление.

— Главный клапан заклинил.

— Резервный?

Мохов показал на схеме.

— Внутри, за облаком. Ручной.

Тот самый аварийный привод, люк которого открывался в сторону выброса.

— Дистанционную цепь ещё не сделали, — сказал Ростовцев.

— Потому что сегодня, — ответил Андрей. — Где второй вход?

— Через угольную подачу, — сказал Мохов. — Но решётка закрыта.

— Инструмент?

Боцманмат Кулешов уже снимал с крюка пожарный топор.

— Есть.

Ярославцев схватил Андрея за рукав.

— Вы пациент и задержанный.

— Потом оформите нарушение. Сейчас людей вытащить надо.

— Вы не знаете установку.

— Знаю пар.

Гребнева рядом не было. Ростовцев смотрел между следователем и котельной.

— Господин коллежский советник, — сказал мичман, — я отвечаю за его сопровождение. Разрешите действовать под мою ответственность.

— Вы не понимаете, что берёте.

— Понимаю, что там три человека.

Ярославцев отпустил рукав.

— Все потом напишут объяснения.

— Значит, выживем, — сказал Андрей.

Кулешов повёл их через боковой проход. Угольная галерея была узкой, чёрной, шум пара нарастал с каждым шагом. Решётку нашли за бункером. Боцманмат ударил топором по замку. Первый удар только смял скобу. Андрей взял второй топор у матроса.

— Вместе. По моей команде. Раз, два — бей.

Два лезвия попали почти в одну точку. Скоба треснула. Ещё удар. Решётка открылась внутрь.

Из котельной хлынул жар.

Видимость — два метра. Пар шёл из трубы горизонтальной струёй, резал пространство с силой воды. Где-то справа гудел магический контур. Его свет делал облако голубым.

— По стене! — крикнул Андрей. — Не пересекать струю! Кулешов, за мной. Ростовцев, держите людей у решётки и считайте вышедших!

Мичман открыл рот, услышав приказ от задержанного. Потом кивнул.

Андрей и боцманмат пошли вдоль стены. Пол был мокрым и горячим. Нога скользнула, старая рана отозвалась, но удержала. Через несколько шагов они наткнулись на первого машиниста. Тот лежал у насоса, лицо красное, руки обварены.

— Живой, — сказал Кулешов.

— Тащи к решётке. Я дальше.

— Один не пойдёшь.

— Тогда волоки его первым и возвращайся.

Боцманмат подхватил раненого под мышки. Андрей двинулся дальше, касаясь стены тыльной стороной ладони. Вторая струя била выше головы. Под ней можно было пройти пригнувшись. Он бросил топор вперёд, лёг и прополз. Куртка намокла, кожа на шее обожглась.

За трубой обнаружился дальний пульт. Второй машинист стоял на коленях, удерживая рычаг питательной воды. Рядом молодой Гуров прижимал обе ладони к медной рамке. Свет от неё вошёл ему под кожу до локтей. Из носа текла кровь.

— Отпусти! — крикнул Андрей.

— Шов рванёт!

— Сначала резервный клапан!

Гуров показал подбородком. Красное колесо находилось за ним, но подойти мешала светящаяся рамка.

— Контур не пускает!

Андрей увидел в полу изолирующий рычаг. Если открыть рамку сейчас, Крестов говорил о скачке. Значит, порядок: клапан, питание, контур.

— Машинист! Держишь воду?

— Держу!

— По команде закроешь наполовину, не сразу. Гуров, можешь снизить подачу, не отпуская?

— Попробую.

— Не пробуй. Скажи можешь или нет.

Парень зажмурился, прислушиваясь к чему-то внутри металла.

— Могу на треть.

— Делай. Медленно.

Голубой свет побледнел. Рамка перестала гудеть так громко. Андрей шагнул через внешний виток. Кожу кольнуло статикой. Ничего не произошло.

Он добрался до красного колеса и взялся через рукав. Колесо не двигалось.

— Заклинило!

— Там стопор справа! — крикнул машинист.

Андрей нашёл короткий рычаг, выбил его каблуком. Колесо пошло на четверть оборота и снова встало. Он навалился всем весом. В голове вспыхнул свет, сердце ударило сильнее — на секунду показалось, что горячая нить из прошлой ночи прошла вдоль позвоночника. Колесо сдвинулось.

Из трубы донёсся вой.

— Открывается! — закричал Гуров.

— Воду половина!

Машинист перевёл рычаг. Манометр дрогнул у красной черты и пополз вниз.

— Контур ещё треть!

Гуров выдохнул. Свет уменьшился.

— Теперь питание накопителя отключить!

— Рано!

— Давление падает. Отключай!

Гуров оторвал одну ладонь, дотянулся до чёрной рукояти. В этот момент медная рамка вспыхнула белым. Парень закричал и прилип второй рукой.

Андрей ударил изолирующий рычаг ногой.

Свет погас.

Гуров упал ему на грудь. Оба рухнули на мокрый пол. Рядом загрохотала труба, но шов выдержал. Манометр продолжал снижаться.

— Выход! — крикнул Андрей. — Все наружу!

В облаке появился Кулешов. Вместе они подняли Гурова. Второй машинист шёл сам, держась за плечо боцманмата. До решётки добрались, когда аварийная вентиляция наконец начала вытягивать пар.

Ростовцев считал вслух:

— Первый! Второй! Третий! Плеханов! Кулешов!

— Все, — сказал Андрей.

И сел на пол.

Шум в ушах стал высоким. Руки дрожали. В правой ладони оставалось странное тепло от колеса, хотя металл он держал через рукав.

Бельская прибежала вместе с санитарной партией. Увидев Андрея, она не стала спрашивать, что произошло.

— На носилки.

— Есть пострадавшие

— Ими занимаются. На носилки.

— Дойду.

— Кулешов.

Боцманмат без колебаний взял Андрея под одну руку, санитар под другую. Сопротивляться означало устроить цирк, поэтому он позволил уложить себя.

Крестов стоял у входа в котельную, лицо серое от угольной пыли. Он посмотрел на падающий манометр, на Гурова, которому перевязывали обожжённые руки, затем на Андрея.

— Регулятор отказал из-за обратной связи, — сказал инженер. — Техник добавил поток, когда давление просело. Контур принял падение за команду и открылся ещё сильнее.

— Значит, молодой сделал то, чему его научила система.

— Он нарушил приказ не форсировать.

— И всё равно система позволила одному человеку загнать линию за красную черту.

Крестов хотел возразить, но закрыл рот.

— Дистанционную цепь, — напомнил Андрей.

— Сегодня.

— Блокировку по давлению.

— Придумаем.

— И кнопку полного сброса за переборкой.

— Она потеряет заряд контура.

— Заряд дешевле людей.

Инженер медленно кивнул.

Матросы у стены смотрели уже иначе. Не как на чудо с берега. Мохов подошёл и, не зная, как обращаться, сказал:

— Благодарим, Андрей Сергеевич.

— Гурова не жрите, — ответил Андрей. — Виновата не только рука, которая повернула рычаг.

— Это комиссия решит.

— Тогда комиссии так и скажите.

Ярославцев стоял рядом с испорченным сюртуком. На рукаве была угольная полоса.

— Вы нарушили ограничения врача, режим сопровождения и прямое распоряжение оставаться на посту, — перечислил он.

— Запишите.

— Уже.

— А людей вытащили?

— Тоже записал.

Бельская велела не разговаривать и повезла носилки к лазарету. Над ними в ветре вращался сигнальный диск. У причала гудел «Зоркий», готовясь отойти от стенки. База снова работала.

В палате доктор обнаружила лёгкий ожог шеи, растяжение старой мышцы и повышение внутренней реакции. Никакого полноценного усиления не произошло, но линии вдоль позвоночника и рук стали заметнее.

— Вы толкали колесо маной? — спросила она.

— Толкал ногами и дуростью.

— В момент усилия что чувствовали?

— Жар по спине. Секунду.

— Именно так начинается внутренний отклик. Тело запомнило угрозу и дало больше, чем мышцы могли дать сами.

— Колесо было тугое.

— Не шутите.

— Я не знаю, что ещё делать.

Бельская сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Можно было погибнуть.

— Там были трое.

— Всегда будут трое, Андрей Сергеевич. Или один. Или двадцать. Если каждый раз расходовать себя без понимания, однажды вы не дойдёте до того, кого можно было спасти.

Он отвернулся к окну.

На дорожке под лазаретом прошёл Гуров с забинтованными руками. Рядом Мохов нёс его куртку и что-то говорил. Молодой техник плакал — от боли, страха или стыда.

— Его отдадут под суд? — спросил Андрей.

— Будет техническое расследование. Крестов уже написал, что схема допускает опасную обратную связь.

— Значит, не зря сходил.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

Вечером Крестов прислал через Ростовцева чертёж нового дистанционного привода. В углу стояла пометка: «По замечанию А. С. Плеханова». Андрей зачеркнул свою фамилию и написал: «По результатам аварии 29 сентября и предложению котельной команды».

— Зачем? — спросил мичман.

— Потому что Кулешов ломал решётку, Мохов знал схему, Гуров держал контур, машинист держал воду. Один человек только громче командовал.

— Но порядок дали вы.

— Порядок без людей — бумага.

Ростовцев долго смотрел на исправление. Затем кивнул и унёс чертёж.

Через час пришёл сам Крестов. Принёс разобранный регулятор в деревянном ящике и поставил его на подоконник, не спросив разрешения Бельской. Корпус треснул у резьбы, внутри почернела тонкая сигнальная пластина.

— Нашёл, — сказал инженер. — Пластина должна была размыкать подачу при превышении давления. Её установили обратной стороной после последнего ремонта. При нормальном режиме разницы нет. Когда Гуров добавил поток, сигнал не ушёл на отсечение, а вернулся в усилитель.

— Кто ставил?

— Двое мастеров. Один уже полгода служит в Кронштадте, второй умер от воспаления лёгких. Приёмку подписал я.

Он сказал последнее без попытки смягчить.

— На схеме сторона отмечена?

— Точкой. После копоти её не видно.

— Сделайте деталь, которую нельзя поставить наоборот.

— Корпус придётся переделать.

— Зато следующий Гуров не будет отвечать за чужую точку под копотью.

Крестов взял карандаш и прямо на крышке ящика набросал асимметричный паз.

— Если сместить два штифта, обратной стороной не войдёт.

— Проверять всё равно надо.

— Разумеется.

— И журнал нагрузки техника. Не только приказ «не форсировать», а сколько часов он держал контуры за неделю.

— Это уже медицинская часть.

— Это эксплуатация человека. Вы для котла записываете давление и часы. Практик чем хуже?

Инженер задумался.

— Маги не любят, когда их считают частью машины.

— Машинист тоже не любит. Но сменный журнал ведёт.

Крестов сел на стул и несколько минут молча дорисовывал паз. Потом спросил:

— В вашем флоте аварии разбирают без назначения виноватого?

— Назначают. Иногда ещё и причину находят.

— А если виноват проектировщик?

— Значит, проектировщик. Только нормальная комиссия спрашивает не «кто последний трогал», а почему одна ошибка смогла пройти все защиты.

— Красиво говорите.

— Потому что не я буду писать акт.

Крестов усмехнулся.

— Акт уже пишу. Гуров нарушил инструкцию, но его действие не должно было привести к разгону. Мохов не остановил работу после первого провала давления, зато правильно вывел людей. Я подписал приёмку регулятора. Всё войдёт.

— Тогда вы хороший инженер.

— Это комиссия решит.

— Комиссия решит, виноваты ли. Инженер — тот, кто после поломки меняет не только фамилию в приказе.

Крестов закрыл ящик.

— Когда позволят, покажете разборку вашего автомата. Не для копирования. Хочу увидеть, какие ошибки там невозможно сделать при сборке.

— Невозможных нет. Есть затруднённые.

— Тем интереснее.

Он ушёл, оставив на тумбе второй вариант чертежа. В углу теперь стояло четыре фамилии: Мохов, Гуров, Кулешов и Плеханов. Андрей не стал зачёркивать свою.

К отбою в лазарет пришёл боцманмат Мохов. Принёс маленький металлический осколок от лопнувшего корпуса регулятора.

— На память, — сказал он. — У нас после аварии виноватым кусок дают, чтоб не забывал.

— Я не в вашей команде.

— Сегодня были.

Андрей взял осколок. Металл был тяжёлым, край оплавлен голубоватым.

После ухода Мохова он положил кусок на тумбу рядом с памяткой о магии. Две технологии, два предупреждения. Одна могла разорвать трубу. Другая — человека.

Матросы базы впервые увидели в нём не аномалию.

Сам Андрей впервые увидел, что в чужом мире работа всё равно умеет находить его без приказа.

До сна он ещё раз восстановил последовательность аварии по памяти: падение давления, неверный форсаж, заклинивший клапан, задержка отключения. Не ради комиссии — та получит свои схемы. Он искал момент, когда можно было сделать лучше. Нужно было сразу послать второго человека к внешнему приводу, проверить паровую струю прежде, чем ползти, взять защитную маску. Три ошибки, одна удача.

На старой службе после такого он собрал бы людей и провёл разбор без крика. Здесь собирать

И всё же утром Мохов наверняка проверит люк. Крестов переставит штифты. Ростовцев запишет порядок выхода. Работа продолжится без его имени.

Наверное, именно так она и должна продолжаться.

За окном ударили склянки. Андрей машинально отметил время и только потом вспомнил, что его часы показывают другую систему вахт. Два века спорили на одном запястье. Он погасил экран, сохраняя батарею, и положил руку рядом с осколком регулятора. Металл уже остыл, но пальцам всё ещё мерещилось тепло аварийного колеса.

Это ощущение он запомнил: именно так тело впервые помогло раньше, чем разум успел запретить.

Глава 9. "Старшины двух веков"

Военно-морская база «Святой Михаил», 2 октября 1890 года

Фома Савельевич Карпов пришёл в палату в начале седьмого утра, поставил на тумбу две жестяные кружки и сказал часовому:

— Если господин коллежский советник спросит, я здесь по распоряжению капитана Гребнева.

— А распоряжение где? — спросил часовой.

— У капитана Гребнева.

— Письменное?

— Когда будет письменное, тогда и покажу.

Часовой был матросом 2-й статьи, молодым и потому ещё верившим, что любой спор решается точным вопросом. Он открыл рот. Карпов посмотрел на него поверх кружек.

— Пост не оставляй, внутрь не входи, разговор не подслушивай. Если задержанный попробует бежать — подними тревогу. Если я попробую бежать — сначала позови лекаря.

Матрос закрыл рот.

Карпов вошёл и прикрыл дверь.

Андрей сидел у окна уже одетый. После котельной Бельская вернула его в палату ещё на двое суток, но лежать он перестал в первый же вечер. К утру обычно успевал сделать разрешённую разминку, вымыться из таза и прочитать газету Ракитина.

Гость был широкоплечим, почти квадратным. Седина шла от висков в густую русую бороду. На тёмной фланелевой рубахе и форменной куртке не было офицерских погон; знаки на рукавах и нашивки обозначали высший нижний чин палубной службы.

— Боцман Фома Савельевич Карпов, — представился он. — Командую всем, что не успело убежать от палубной команды. Вас как звать, знаю. Чин ваш не знаю, потому называть буду Андрей Сергеевич.

— Устраивает.

— Меня — Фома Савельевич. «Господин боцман» оставим строю и молодым офицерам, когда они хотят сделать вид, будто сердятся.

Он подал кружку. Чай был чёрным, крепким, горячим. В нём плавал тонкий ломтик лимона.

— Где достали?

— На камбузе.

— Я про лимон.

— Там же. У нас Империя большая, пароходы быстрые, а старший кок мне должен.

Карпов сел на стул, предварительно проверив, не шатается ли.

— Курить хотите?

— Хочу.

Боцман положил на стол мягкую пачку папирос. На ней был изображён парусник и напечатано: «Северная звезда. Табак второго разбора».

— Доктор запретила в палате, — сказал Андрей.

— Потому окно откроем.

— Часовой доложит.

— Часовой ещё учится отличать нарушение режима от сохранения душевного здоровья.

Карпов открыл окно. Оба закурили. Папироса оказалась ещё крепче ярославцевской и пахла дымом печной заслонки.

— Дерьмо, — сказал Андрей после первой затяжки.

— Второй разбор.

— А первый?

— Такое же, только коробка краше.

Они помолчали. На базе играли побудку. По плацу прошла первая смена, из камбуза потянуло кашей. Карпов курил медленно, держа папиросу тремя пальцами. Руки были в старых порезах и ожогах от каната.

— В котельной правильно сделали, — сказал он.

— Гребнев прислал похвалить?

— Гребнев никого не присылал. Потому и пришёл.

— Ярославцев не оценит.

— Он человек умный. Умные понимают, что боцман всё равно попадёт туда, куда ему надо. А не поймёт — будет умнее после.

Андрей усмехнулся.

— На моём флоте таких называли главстаршинами старой школы.

— Это чин?

— Главный корабельный старшина — звание. Были ещё главный старшина, старшина первой и второй статьи. Потом систему меняли.

— У нас проще. Матрос 2-й статьи приходит зелёный и учится не падать за борт. Матрос 1-й статьи уже знает службу. Квартирмейстер ведёт отделение и отвечает за людей. Боцманмат помогает боцману, на большом корабле держит свою часть палубной работы. Боцман отвечает за порядок, снасти, якорное, шлюпки, авральные команды и половину того, что в штате написали кому-нибудь другому.

— Последнее знакомо.

— Офицеры: мичман, лейтенант, капитан 2-го ранга, капитан 1-го ранга. Дальше адмиралы. Есть специалисты, служащие по своим ведомствам, врачи, инженеры, маги с допусками. Но если вам назовут капитан-лейтенанта, значит, либо старик вспоминает прежний устав, либо иностранец переводит свой чин. У нас его шесть лет как нет.

Андрей отметил поправку. Исторический капитан-лейтенант действительно исчезал и возвращался в разных системах, но точных дат он не помнил.

— Мой «старший мичман» между вашими чинами не вставляется, — сказал он. — Это отдельная категория. По документам я не офицер, но должность мог занимать старшую. Командовал нижними чинами, иногда специалистами, отвечал за имущество и подготовку. В бою делал то, что требовалось.

— Деньги офицерские?

— Меньше.

— Тогда всё понятно. Государство в любом веке сначала придумывает человеку обязанности, потом ищет, как не платить за название.

Карпов затушил папиросу в блюдце.

— Мичман Ростовцев говорит, вы отказались стать офицером.

— Не отказался от конкретного приказа. Не пошёл учиться, когда предлагали.

— Почему?

— Уже отвечал: хорошая старшинская работа мне подходила.

— Это для следователя. Мне правду.

Андрей посмотрел на него.

— А вам зачем?

— Хочу знать, вы старшина потому, что умеете, или потому, что до офицера не доросли. Матросы разницу почувствуют раньше документов.

Прямота не обидела. Она была профессиональной.

— Не любил офицерскую работу, — сказал Андрей. — Бумаги, штаб, политика подразделения. И не хотел уходить с корабля на годы ради учёбы. Потом стал старше, привык к своему месту. Возможно, боялся проверить, справлюсь ли.

— Вот теперь правда.

— А вы почему не офицер?

— Родился помором, окончил приходскую школу, в пятнадцать лет уже ходил на промысел. Для Морского корпуса не было ни денег, ни дворянского свидетельства. Потом можно было сдавать особые экзамены, но к тому времени жена родила третьего, а мне предложили боцманскую должность. Решил, что море от погона шире не станет.

— Сколько детей?

— Пятеро. Старший машинистом на торговом пароходе. Младшей семь. Жена в Архангельске, мать с нами.

Он достал из внутреннего кармана маленькую фотографию на картоне. Суровая женщина сидела в центре, рядом пять детей разных возрастов, за ними Карпов в парадной форме. Младшая девочка держала деревянный кораблик.

— Сам сделал? — спросил Андрей.

— Кораблик? Я. Руль поворачивается, мачта снимается. Девка спит с ним, пока не уколется.

— У меня сестра на двадцать лет младше. Игрушки тоже чинил.

— Свои дети?

— Нет.

Карпов не спросил почему. Убрал фотографию.

— Пойдёмте.

— Куда?

— Гребнев разрешил вам прогулки по внутреннему периметру. А мне надо проверить кладовую снастей. Будете гулять в нужную сторону.

— Сопровождение?

— Я сопровождаю.

— Вы приказа

— Поэтому не смогу его нарушить.

Андрей надел куртку. У двери молодой часовой растерялся окончательно.

— Господин боцман, задержанному выход только по списку.

— Он в списке.

— На сегодня сопровождение мичман Ростовцев.

— Мичман Ростовцев на разводе.

— Я должен позвать начальника караула.

— Зови. Мы подождём у лестницы.

Начальник караула, боцманмат Воробьёв, прибыл через три минуты. Посмотрел на Карпова, на Андрея, на медицинский допуск и тяжело вздохнул.

— Фома Савельевич, вы нарочно?

— Если бы нарочно, ушёл бы до вашего прихода.

Воробьёв отправил посыльного к Гребневу. Ответ вернулся на обороте старого рапорта: «Разрешаю до восьми часов. Карпов отвечает лично». Подпись командира была размашистой.

— Теперь есть приказ, — сказал Андрей.

— Вот видите, — ответил боцман. — Бумага догнала работу.

Кладовая снастей занимала длинное деревянное здание у сухого дока. Внутри пахло пенькой, смолой и мокрым деревом. Канаты висели бухтами по толщине, блоки лежали на стеллажах, медные коуши были разложены по ящикам. Среди знакомых вещей встречались невозможные: тонкие тросы из серого волокна, которые шевелились под ладонью; блоки с руническими пластинами; спасательные пояса с маленьким накопителем.

— Это что? — Андрей поднял пояс.

— Гидрический поплавок. Если человек уходит под воду, раскрывает воздушную камеру и тянет наверх. Работает минут пятнадцать. Потом обычная пробка держит.

— Сам включается?

— От воды и давления. Иногда от дождя, потому застёжка с предохранителем.

— Проверка?

— Раз в месяц в бочке. Накопитель меняют после двух срабатываний.

— Хорошая вещь.

— Дорогая. На всех нет. Выдают шлюпочным командам и людям у внешнего борта.

Андрей проверил швы. Один ремень был надрезан у пряжки.

— Этот списать.

Карпов взял пояс, увидел повреждение и положил отдельно.

— Уже должны были.

Он вызвал кладовщика — матроса 1-й статьи Егора Мякишева, полного мужчину с седыми бровями. Тот принёс журнал, нашёл номер.

— Вчера с «Зоркого» вернули. Поставил в очередь на ремонт.

— Почему висит среди исправных?

— Вешал не я. Петька принял ночную партию.

— Петька кто?

— Матрос 2-й статьи Шумилов.

— Позвать.

Шумилов явился через минуту, бледный, ещё почти мальчик. Карпов не кричал.

— Красная бирка где?

— Не нашёл, господин боцман.

— А мел?

— Был.

— Рука?

— Была.

— Почему не написал на поясе «ремонт»?

Парень молчал.

— Потому что торопился домой после смены, — сказал Карпов. — Сегодня после обеда проверишь все пояса вместе с Мякишевым. Потом напишешь мне, сколько исправных и сколько ждут ремонта. Не для наказания. Чтобы в следующий раз человек не надел дырку вместо спасения. Понял?

— Так точно.

— Иди.

Когда матрос ушёл, Андрей спросил:

— Не накажете?

— Получит лишний наряд, если найдёт ещё ошибки. Но сначала научится. За страх перед боцманом утопленник не держится.

— На вашем флоте телесные наказания есть?

Карпов посмотрел на него внимательнее.

— По закону для флота отменены давно. На дальних кораблях офицер может ударить, старший чин — тоже. Если без причины, команда запомнит. Если по делу, всё равно запомнит. А у вас?

— Официально нет. Неофициально бывает. Дедовщина, унижения, рукоприкладство. С этим борются, иногда на бумаге.

— Дедовщина?

Андрей объяснил: старослужащие, неформальная власть, издевательства над молодыми. Карпов слушал без удивления.

— У нас тоже старый матрос может зелёного гонять. Только если боцман не видит, значит, либо слепой, либо сам разрешил. И то и другое потом приходит в шторм.

— Как?

— Человек, которого каждый день унижали, не полезет за тобой в ледяную воду. Или полезет и отпустит верёвку на секунду раньше. Дисциплина страхом держится до первого места, где начальник отвернулся.

— Именно.

Они осматривали кладовую почти час. Андрей показал способ укладки тонкого троса восьмёркой, чтобы тот не перекручивался. Карпов продемонстрировал узел, который держал магически активное волокно и сам затягивался при росте нагрузки. Оба несколько раз оспорили движения другого, потом молча повторили и выбрали удобное.

— Ваш синтетический трос лучше пеньки? — спросил Карпов.

— Легче, прочнее, не гниёт так быстро. Но плавится от жара, некоторые виды режут руки, при разрыве бьют насмерть. И стареют без видимых признаков.

— Значит, тоже с характером.

— Любой трос с характером, если натянут.

Карпов одобрительно хмыкнул.

Из кладовой они вышли к плацу. Утренние занятия закончились, матросы чистили винтовки под навесом. Ростовцев ходил между рядами и проверял затворы. Увидев Андрея с Карповым, мичман остановился.

— Мне назначено сопровождать Плеханова.

— Командир разрешил мне, — сказал боцман и показал записку.

Ростовцев прочёл.

— Почему не дождались меня?

— Потому что вы были заняты службой.

— Следовало уведомить.

— Следовало, — согласился Карпов. — В следующий раз уведомлю.

Молодой офицер ожидал спора и остался без него. Это раздражало сильнее.

— Господин мичман, — сказал Андрей, — часовой порядок выполнил. Начальник караула запросил разрешение. Нарушения нет.

— Я не у вас спрашивал.

— Тогда молчу.

Ростовцев посмотрел на него, понял, что прозвучал мальчишкой, и перевёл взгляд на разобранные винтовки.

— Карпов, после восьми подойдите ко мне.

— Так точно, ваше благородие.

Когда они отошли, Андрей тихо сказал:

— Зря подставили его перед караулом.

— Проверил.

— Что?

— Побежит ли требовать право чина без бумаги. Не побежал. Разрешение прочёл, людей не дёрнул. Сердится на меня, а не на часового. Хороший будет офицер, когда перестанет думать, что хороший офицер всегда знает раньше боцмана.

— А если не перестанет?

— Море объяснит.

— Жёсткий учитель.

— Зато не врёт.

Они дошли до камбуза. Карпов забрал две миски каши и сел с Андреем на скамью у стены. Матросы вокруг сначала притихли, потом разговоры вернулись. Боцман ел здесь каждый день, и его присутствие делало чужака частью обычного порядка.

— Расскажите про контрактников, — попросил Карпов.

— Что именно?

— Вы сказали следователю: служба профессиональная, люди по договору. Как держите дисциплину, если человек может уйти?

— Пока контракт действует, уйти просто так не может. Есть срок, обязанности, наказания. Но в основе человек сам выбрал службу и получает деньги.

— У нас нижний чин призван либо пошёл охотником. Срок большой. Боцман часто знает матроса дольше его жены.

— У нас тоже случается.

— Если деньги перестали платить?

— Служба разваливается. Не сразу. Люди держатся за товарищей, часть, привычку. Потом лучшие уходят, остаются те, кому некуда.

— А вы почему не ушли?

— Некуда.

Карпов перестал есть.

— Семья была.

— Семья — не работа.

— Работа — не дом.

— Для некоторых дом.

— Плохой дом. В нём каждый приказ может отправить тебя туда, откуда не вернёшься.

— В обычном доме тоже можно не вернуться.

— Можно. Только там тебя ждут.

Андрей отложил ложку.

— Первая женщина не дождалась со срочной. Потом были другие. Каждый раз я находил причину выбрать корабль, командировку, ещё один контракт. В конце решил, что честнее не обещать.

— Честнее кому?

— Всем.

— Удобнее вам.

Карпов сказал без осуждения, как отметил бы плохо уложенную бухту.

— Возможно.

— Моя Марфа ждала семь походов. На восьмой сказала:

— Хорошая система.

— Рабочая.

После завтрака они вернулись в лазарет. Ярославцев уже ждал у двери, держа записку Гребнева.

— Боцман Карпов, — сказал он, — вы получили разрешение после того, как вывели задержанного из палаты.

— Мы ждали на лестнице.

— Формально верно.

— Люблю формальную правду.

— Я заметил.

— Есть претензии?

— Есть. Но капитан Гребнев написал: «Карпов полезен для оценки профессиональной состоятельности». Поэтому продолжите встречи по утверждённому времени.

— Вот и письменный приказ.

Боцман повернулся к Андрею.

— Завтра в семь. Принесу нормальный табак, если найду.

— Сначала чай.

— Требовательный.

Он ушёл.

Ярославцев вошёл в палату и закрыл окно, через которое ещё тянуло дымом.

— Бельская узнает.

— Уже знает. У неё люди везде.

— Вы быстро осваиваетесь.

— Я просто встретил человека с понятной должностью.

— Он боцман. Вы старший мичман иной системы.

— Должности разные. Работа похожая.

— Вы считаете его равным?

— В каком смысле?

— Сословие, образование, власть.

— Я считаю, что он умеет отвечать за людей и железо. Остальное для знакомства неважно.

Следователь записал фразу.

— Вы каждое слово в дело кладёте?

— Только полезное.

— Тогда дело уже толще меня.

— Пока нет.

Дни после этого получили распорядок. Утром осмотр Бельской. Потом час с Ярославцевым или Гребневым. В семь следующего дня Карпов действительно принёс чай и папиросы другого сорта. Они оказались лишь немного менее отвратительными.

Боцман приносил не только табак. Один раз — флотский устав. Другой — альбом знаков различия. Андрей изучил исторические чины этого флота, чтобы больше не путать должность и звание. Матрос 2-й статьи, матрос 1-й статьи, квартирмейстер, боцманмат, боцман. Мичман был первым офицерским чином; дальше шли лейтенант, капитаны 2-го и 1-го рангов, контр-адмирал, вице-адмирал, адмирал. Инженеры, врачи и гражданские служащие имели отдельные ведомственные должности и чины Табели.

— Сложнее, чем вы сказали, — заметил Андрей.

— Я сказал то, что нужно человеку на палубе. Устав всегда длиннее службы.

Они спорили о наказаниях. Андрей утверждал, что публичное унижение разрушает командира вместе с подчинённым. Карпов соглашался, но считал арест и лишний наряд необходимыми. Спорили об офицерской дистанции. Карпов не позволял матросу фамильярничать с мичманом, Андрей напоминал, что уважение не измеряется числом шагов между койками.

— Офицер должен иметь место, где решает один, — сказал Карпов. — Иначе в бою каждый станет голосовать.

— Согласен.

— А говорите про равенство.

— Равные права не означают одинаковую работу. Командир решает, потому что отвечает и знает задачу. Если он решает только потому, что родился князем, это уже другое.

— Оболенского имеете в виду?

— В том числе.

— Князь он неприятный. Но под огонь идёт первым и пайку ест ту же. Не спешите записывать в плохие.

— Не записал.

— Уже записали, просто карандашом.

Андрей признал правоту.

К исходу недели матросы перестали замолкать при его появлении. Он всё ещё ходил с сопровождением, но теперь сопровождающий иногда спрашивал, как устроен автомат, и принимал ответ «не сейчас» без подозрения. В котельной установили трос к аварийному клапану. Гурову сохранили специальность, назначив повторное обучение и месяц работ без доступа к форсажу. На «Зорком» переставили втулку правого вала; лишний тон исчез.

Крестов прислал короткую записку: «Пыль и акустика согласились. Неверов недоволен тем, что вы оказались правы, следовательно, приглашение на корабль остаётся».

Вечером второго октября Карпов пришёл позже обычного. Чая не принёс. Лицо было спокойным, но куртка застёгнута до воротника, на поясе висела кобура.

— Что случилось? — спросил Андрей.

— Береговой патруль номер шесть не вернулся.

— Опоздание?

— Два часа. Радиолиния молчит. Последняя сигнальная вспышка пришла с северной оконечности.

— Состав?

— Квартирмейстер Чесноков, трое матросов и практик барьерной команды.

— Маршрут известен?

— До Белой борозды и назад через старый маяк.

Название Андрей слышал от Бельской. Северная зона с повышенным фоном, куда ему было запрещено приближаться.

— Погода?

— Снег к ночи. Ветер с моря.

— Поиск отправили?

— Оболенский ведёт две группы. Ростовцев с ним. Гребнев поднял готовность до сто двадцать первого сигнала.

За окном база менялась. На причалах погасли обычные жёлтые огни, остались синие направляющие полосы. По дороге бегом прошла команда с носилками и винтовками. Дирижабль над рейдом повернул к северу.

Андрей встал.

— Сидите, — сказал Карпов.

— Я не собираюсь бежать за ними без оружия. Что известно о зоне?

— Естественная трещина. Обычно даёт свет, ложные звуки, мелких существ. Последний месяц фон растёт. Потому патрули ходят чаще.

— Что значит «ложные звуки»?

— Слышишь шаги там, где никого. Голоса. Иногда собственный голос впереди себя. Компас врёт.

— Люди исчезали раньше?

— По одному — бывало. Целая группа не пропадала восемь лет.

Карпов подошёл к окну. На северной башне вспыхнул белый сигнал, затем красный.

— Зачем пришли ко мне?

Боцман не ответил сразу.

— Потому что вы посмотрите на это иначе. И потому что Чесноков мой крестник.

Вот она, настоящая причина. Не загадка, не доверие к человеку из будущего. Один старшина пришёл к другому, потому что его человек не вернулся.

— Карты принесите, — сказал Андрей. — Время выхода, скорость, контрольные точки, последняя связь. Я никуда не пойду. Просто посмотрю.

— Ярославцев запретит.

— Тогда скажите Гребневу, что это не допрос и не секреты будущего. Это поиск пяти моряков.

Карпов кивнул и направился к двери.

— Фома Савельевич.

Он обернулся.

— Пока не нашли тел — они опаздывают. Не хороните раньше времени.

— Я моряк, Андрей Сергеевич. Мы всегда ждём до последней шлюпки.

Он вышел.

Вернулся через двенадцать минут вместе с Гребневым и Ярославцевым. За ними Ростовцев внёс планшет с картой, хотя ещё недавно должен был находиться в поисковой группе.

— Оболенский уже вышел, — объяснил мичман. — Меня оставили вести связь и готовить резерв.

В голосе слышалось, как мало ему нравилось решение.

Гребнев разложил карту на кровати.

— Карпов утверждает, что вы можете увидеть то, чего не видим мы. Я утверждаю, что он хватается за любой конец. Посмотрите. Советов не обещаю принять.

— И правильно.

Карта была подробной: береговые линии, высоты, болотистые участки, старые монастырские дороги, сигнальные посты. Северную часть пересекала белая штриховка, похожая на длинную царапину. Рядом стояли даты замеров и предупреждение: «При фоне выше 4,2 — проход только с пространственным проводником».

— Маршрут патруля.

Ростовцев провёл карандашом от базы к старому маяку, затем вдоль берега к точке номер шесть.

— Выход в десять сорок. Доклад с маяка в двенадцать пять. На точке должны были быть к часу, вернуться к четырём. Последняя вспышка принята в тринадцать двадцать семь отсюда.

— Содержание?

— Один белый, два зелёных: «наблюдаю изменение фона, продолжаю по маршруту». Затем три коротких белых. В таблице это «помеха, повторю».

— Повторения

— Нет.

— Кто видел вспышку?

— Сигнальщик на башне, матрос 1-й статьи Фирсов. Запись автоматическая тоже есть.

— Направление точно?

— До двух градусов.

Андрей посмотрел на масштаб. Два градуса на таком расстоянии давали широкий сектор.

— Погода в момент сигнала?

Карпов показал журнал: ветер западный, видимость шесть вёрст, осадков нет. Прилив начинался после двух.

— Что нес патруль?

— Пять винтовок, два сигнальных пистолета, полевой барьер, вода, провизия на сутки, перевязочные сумки. У практика — переносной измеритель. Радиостанция общая.

— Ваша радиостанция как работает рядом с аномалией?

— Обычное радио плюс сигнальная привязка, — сказал Ростовцев. — Иногда глохнет. Поэтому вспышки.

— Если приборы отказали, Чесноков должен был отойти?

— По инструкции — да, — ответил Карпов.

— Он нарушал?

Боцман подумал.

— За интересом не бегает. Но если увидит человека или след, пойдёт проверить.

— Практик кто?

— Кирилл Зотов, двадцать восемь лет. Служилый допуск барьерной школы, малый пространственный допуск. Три года на базе.

— Характер?

Ростовцев ответил первым:

— Осторожный. Слишком. Оболенский дважды ругал, что задерживает патрули измерениями.

— Значит, двое, склонных отходить. Чтобы они продолжили после изменения фона, увидели достаточно важное.

Ярославцев спросил:

— Или получили приказ.

— От кого?

— Это выясняем.

— Связь могла передать чужой голос?

Ростовцев и Карпов посмотрели на Гребнева.

— Теоретически, — сказал командир. — Сигнальная привязка подтверждает аппарат, не говорящего. Но условные слова знает личный состав.

— Кто знал маршрут заранее?

— Штаб, дежурная служба, сигнальщики, патруль, склад, который выдал имущество. Полбазы, если считать слухи.

Андрей отметил время на карте.

— Последняя вспышка была после расчётного прибытия на точку. Если шла с маршрута, они отстали минимум на двадцать минут. Причина отставания?

— Не доложили.

— Контрольная отметка между маяком и точкой есть?

— Каменный знак, — показал Карпов. — Оттуда сигнала не требуется.

— Требуется теперь. Поиск сначала на прямой между маяком и сектором вспышки. Но не одной колонной. Одна группа идёт по следу, вторая параллельно ближе к воде. Если их забрали люди, следы могут вести к берегу. Если существо — ищите кровь и сброшенное имущество. Если пространство… — Он посмотрел на белую штриховку. — Я не знаю, что искать.

— Пространственные искажения видят приборы, — сказал Ростовцев.

— А если приборы врут в той самой зоне?

— Тогда проводник сравнивает три метода: магнитный, сигнальный и визуальный.

— Человек тоже ошибается.

— Поэтому три.

— Хорошо. Радиосвязь по расписанию?

— Каждые пятнадцать минут.

— Сократите до пяти у зоны, но не заставляйте всех говорить одновременно. Назначьте окна группам. И резерв не держите здесь целиком: половину выдвиньте к маяку, пока дорога свободна. Если снег начнётся, потеряете час.

Гребнев провёл пальцем по карте.

— Резерв у маяка может попасть под то же воздействие.

— Тогда в половине пути. Укрытие есть?

— Старая солеварня.

— Там.

— Вы не знаете, что такое Белая борозда.

— Не знаю. Зато знаю, что резерв в казарме всегда приходит позже расчёта.

Командир базы повернулся к Ростовцеву.

— Подготовить отделение Карпова к выходу до солеварни. Связь каждые десять минут, у границы — пять. Разнести окна. На точке патруля ничего не менять.

Мичман просиял, услышав назначение.

— Так точно.

— Вы остаётесь на связи.

Лицо снова стало служебным.

— Так точно.

Карпов хотел возразить.

— Вы ведёте резерв, — сказал Гребнев. — Но не входите в Борозду без моего приказа.

— Есть.

Боцман свернул запасную карту. Андрей удержал угол.

— Ещё. Пусть каждый запишет имена людей в своей группе и несёт копию отдельно. В искажении могут перепутать, кого видели и кто вышел.

— Мы людей считать умеем, — сказал Ростовцев.

— В котельной вы считали вслух. Поэтому всех вынесли. Здесь делайте так же.

Мичман покраснел, но записал.

Ярославцев всё время молчал. Теперь спросил:

— Почему допускаете человеческое вмешательство раньше, чем воздействие зоны?

— Потому что снаряжение есть, людей пятеро, командиры осторожные. Природа могла забрать. Человек мог заставить их сделать неправильный шаг. Проверять надо обе версии.

— Вы нашли следы у своего нырца.

— Следы были до него. Я не понял чьи.

— Опишите ещё раз.

Андрей описал глубокие отпечатки в мокром песке, волочение, резкие обрывы у камней. Ярославцев попросил показать место на карте. Оно находилось южнее маршрута пропавшего патруля, но вдоль той же береговой дуги.

— Нырцы выходят из воды, — сказал Гребнев. — Следы могли быть его.

— Часть — да. Но одна линия шла параллельно берегу и имела ровный шаг. Зверь двигался рывками. Тогда я решил, что вижу наложение.

— Человеческие?

— Не сапоги. Опора широкая, края жёсткие. Сани без полозьев или механизм.

Ярославцев сделал отметку на карте.

— Патруль отправляли проверить рост фона или эти следы?

Гребнев медленно поднял голову.

— Рост фона. О следах в заявке не было. Образец берега должен был осмотреть естественник завтра.

— Значит, кто-то мог знать, что свежий след останется без внимания до завтра, — сказал Андрей.

— Или совпадение, — ответил следователь.

— Или совпадение.

Гребнев забрал карту.

— Я не люблю строить диверсию из каждой царапины. Но людей искать будем так, будто кто-то не хочет, чтобы нашли. Степан Игнатьевич, проверьте заявки, выдачу имущества и смены сигнального поста. Андрей Сергеевич, вы остаётесь здесь.

— Я уже сказал.

— Вы сказали Карпову. Теперь услышали приказ.

— Я вам не подчинён.

— На моей базе подчинены все, кто пользуется моим лазаретом и суёт руки в мои клапаны.

— Хорошая формулировка.

— Не испытывайте.

Они ушли. Карпов задержался на пороге.

— Если Чеснокова найдём, скажу, что карту смотрели.

— Не говорите. Скажите, что его люди считали до возвращения.

— Это он и без вас знает.

— Тогда просто верните.

Боцман кивнул.

Через минуту по базе ударил колокол: три длинных, один короткий. Сигнал 121. Повышенная готовность.

Андрей стоял у окна и смотрел, как люди занимают посты. Он не знал пропавших, кроме фамилии Чеснокова. Не имел права командовать, идти в поиск или даже спрашивать карту без разрешения.

Но привычное рабочее спокойствие уже вернулось.

Где-то за стенами пять человек не пришли вовремя.

Этого было достаточно, чтобы они перестали быть чужими.

Ждать оказалось труднее, чем работать.

Гребнев не пустил Андрея в штаб, но разрешил поставить в палате переносной сигнальный аппарат. Ростовцев прислал матроса Фирсова — того самого, который принял последнюю вспышку. Фирсов установил на подоконнике деревянный ящик с катушкой, протянул провод к настенной линии и надел один наушник.

— Я буду повторять доклады вслух, — сказал он. — Вы записывайте точки, если желаете. Передавать ничего без приказа не могу.

Андрей начертил копию карты на обороте старой газеты. Масштаб был приблизительным, но контрольные точки помещались.

Первая группа Оболенского дошла до маяка в девять двадцать. Вторая шла по берегу и нашла место привала патруля: холодная зола, следы пяти человек, никаких признаков боя. В десять пятнадцать Карпов занял солеварню. Снег начался в десять тридцать восемь,

Каждые пять минут Фирсов называл позывной и положение. Голоса приходили с треском, иногда растягивались, будто говорящий находился под водой. У самой Борозды связь перешла на сигнальные импульсы: прибор выбивал короткие и длинные удары.

— Оболенский сообщает: обнаружена брошенная веха измерителя, — перевёл Фирсов. — Повреждений нет. Следы уходят северо-восток.

— Все пять?

— Не сказано.

— Запросите.

— Не могу без команды.

Андрей сжал карандаш и отпустил. Матрос выполнял порядок.

Через три минуты штаб сам запросил число следов. Ответ пришёл: видны четыре, пятый теряется на камнях. Потом связь прервалась на семь минут.

Фирсов не говорил, но губы у него побелели. Он вращал настройку, менял катушку, проверял контакт. На восьмой минуте в наушнике треснуло.

— Оболенский. Все целы. Воздушная линза сместила сигнал. Продолжают.

Андрей выдохнул только тогда, когда матрос произнёс «все».

К полуночи нашли винтовочный ремень. Не штатный: новый, без номера, разрезан ровно у пряжки. Следы патруля привели к каменной гряде и исчезли. Снег забивал старые отпечатки. Пространственный проводник сообщил рост фона до четырёх целых шести и запретил движение дальше без второй группы.

Гребнев приказал Оболенскому остановиться.

Лейтенант спорил по связи почти минуту. Андрей слышал только ответы штаба, но понимал суть. Молодой офицер хотел воспользоваться оставшейся видимостью и пройти ещё полверсты. Командир отказал. Ждать соединения с Карповым.

Правильный приказ. От этого не менее мучительный.

В два часа ночи группы соединились. Нашли ещё два следа: вмятину от тяжёлого ящика и мелкие капли масла на камнях. Ни крови, ни стреляных гильз, ни тел. Дальше начинался участок, где компасы расходились на тридцать градусов, а сигнальные вехи показывали разные расстояния до базы.

Поиск прекратили до рассвета. Люди закрепились у гряды.

— Карпов спрашивает, есть ли распоряжение для резерва, — сказал Фирсов.

Из штаба ответили: держать солеварню и отдыхать посменно.

— Передайте… — начал Андрей и остановился.

Передавать он не имел права. Да и что сказать? «Не хороните» уже сказано. Профессионалу на месте не нужны слова человека у тёплой стены.

— Ничего, — произнёс он.

Фирсов кивнул, будто понял.

К рассвету Андрей так и не лёг. На карте появились семь отметок и ни одной, отвечающей на главный вопрос. Когда небо посерело, далеко на севере поднялся белый свет. Не молния: вертикальная полоса стояла над островом несколько секунд и погасла.

Сигнальный аппарат одновременно выдал длинный чужой тон.

Фирсов снял наушник.

— Это не наш код.

— А чей?

— Ничей.

Он сказал последнее шёпотом.

По базе снова ударил колокол. Сигнал 121 оставался прежним, но теперь люди бежали быстрее.

В тот же миг Андрея повело к окну.

Не головокружение. Пространство будто потянуло за грудь тонкой невидимой верёвкой. Медные полосы в дверном косяке вспыхнули, стекло прогнулось внутрь без звука, а далёкая белая линия на секунду показалась ближе, чем стена лазарета. За ней Андрей увидел чёрную воду и высокие растения, хотя на карте там лежали камни.

Он схватился за подоконник.

Фирсов вскочил.

— Вам дурно?

— Доктора.

Матрос нажал кнопку. Бельская прибежала с Анной Павловной. Пока измеряли пульс, видение исчезло. Остались холодный пот и слабое тепло вдоль позвоночника.

— Что почувствовали? — спросила Бельская.

Андрей описал. Она посмотрела на погасшие медные полосы, потом на север.

— Всплеск зафиксирован всей базой. Но здесь защитный контур должен был его отсечь.

— Не отсёк.

— Для нас отсёк. Анна Павловна ничего не почувствовала. Я — только прибором.

— Значит, опять неправильно устроен.

— Возможно, вы реагируете не на ману, а на само пространственное смещение.

Ярославцев появился у двери, уже в сюртуке, с револьвером под полой.

— Это связано с патрулём?

— Я не знаю, — сказала Бельская.

— Видел чужой берег, — ответил Андрей. — Или решил, что видел.

Следователь посмотрел на карту, где отметки поиска обрывались у каменной гряды.

— Фирсов, никому ни слова. Доктор, запись под высшим грифом. Плеханов остаётся здесь.

— Я и так здесь.

— Теперь дверь закрывается не только от вас. Никого не впускать без списка.

Часовой снаружи получил приказ. Медные полосы снова зажглись, на этот раз красным.

Мир за окном выглядел обычным: серое море, снег, крыши. Только Андрей уже знал, что несколько секунд видел через него что-то другое.

Белая борозда ответила на поиск.

Ответ оказался не сообщением, а переменой правил.

Через несколько минут в коридоре загремели сапоги. Санитары вынесли из соседней комнаты лишние койки, часовой получил ещё одного сменщика, а у лестницы появился вооружённый матрос с переносным барьерным щитом. Никто Андрею ничего не объяснял. И не должен был: он оставался задержанным, пусть теперь и задержанным, к мнению которого прислушались над картой.

Бельская заставила его лечь, приложила к груди обычный стетоскоп и только потом взяла серебряный диск.

— Ещё раз такое почувствуете — зовёте меня до того, как начнёте смотреть сквозь стены.

— Я не планировал.

— Ваш организм вообще ничего со мной не согласовывает.

За дверью Карпов требовал включить его в резервную группу. Гребнев отказал. Голоса были приглушены деревом, но смысл угадывался без слов: боцман хотел идти за крестником, командир хотел оставить на базе человека, способного собрать новый поиск, если первый не вернётся.

Андрей закрыл глаза. В чужом флоте действовала та же арифметика. Нельзя отдать всех опытных людей первой волне, даже если один из пропавших тебе как сын. Нельзя назвать это равнодушием. И легче от правильности решения не становится.

Красные полосы на дверном косяке ровно мерцали. Где-то далеко ударил одиночный выстрел сигнального орудия. База перешла на ночное расписание тревоги.

— Пульс восемьдесят четыре, — сказала Бельская. — Для человека, который только что увидел другой мир, неприлично спокойно.

— Я пока не уверен, что видел.

— А я пока не уверена, что вы человек без контура.

Она произнесла это без угрозы, как врач, которому не сошёлся анализ.

Андрей посмотрел на дверь, за которой готовили людей к поиску.

— Сначала найдите патруль. Потом разбирайте меня.

— Одно другому не мешает.

В этом мире, понял он, чудеса тоже подчинялись служебному распорядку.

Интерлюдия II "Чужой ритм"

За Белым морем, место не установлено, ночь без земной даты

Первой дрогнула длинная стрелка.

Она была вырезана из кости существа, название которого он давно перестал переводить на русский. Конец стрелки прошёл над медным кругом, вернулся, остановился на делении «север» и снова качнулся. Короткая серебряная стрелка оставалась неподвижной. Ртуть в стеклянной спирали поднялась на два пальца и медленно опала.

Человек ждал.

Он сидел на складном табурете под навесом из чёрной кожи. Перед ним на каменной плите стоял прибор, который в Петербурге назвали бы смесью морского хронометра, гальванометра и издевательства над хорошим мастером. Два латунных

Прибор выглядел примитивным только для того, кто не понимал, зачем каждая часть собрана из материала другого мира.

Стрелка дрогнула второй раз.

Человек перевернул песочные часы. Песок в них шёл вверх.

Вокруг стоял лес. Чёрные хвойные деревья росли прямо из серого камня, не оставляя вокруг корней ни земли, ни мха. Иглы были длинными, прозрачными и звенели под ветром. В промежутках между стволами лежала вода, но отражала она не небо, а тусклые красные полосы, уходившие вниз на невозможную глубину.

Над лесом висел спутник, слишком большой для Земли. Его бледный край занимал четверть неба. По поверхности медленно двигались тени облаков, хотя воздуха там быть не могло. Рядом горели три маленькие луны, выстроенные почти ровной линией.

Человек посмотрел на них, сверил угол с насечкой на деревянной рейке и записал время.

Писал он по-русски, дореформенной орфографией, но быстро и без твёрдых знаков там, где они только мешали. Привычки переживают государства неравномерно.

«Импульс: северный маршрут. Начало — после третьего подъёма малого спутника. Продолжительность первого отклика — 7,4 удара местного маятника. Повторный отклик слабее. Материальный след вероятен».

Он оставил место и приписал:

«Ритм чужой».

Стрелка вернулась к нулю.

Человек не двигался ещё три минуты. Короткие события часто имели длинный хвост. Пространство успокаивалось не сразу: сначала исчезало давление, затем цветовой сдвиг, потом начинали врать магнитные камни. Если вскочить при первом затишье, можно было принять собственные шаги за новое возмущение.

Из леса донёсся сухой треск.

Он положил ладонь на рукоять пистолета. Оружие было длинным, тяжёлым, с барабаном на семь зарядов и пластиной незнакомого тёмного металла вдоль ствола. Палец остался вне спусковой скобы.

Между деревьями прошёл зверь. Высокий, на шести тонких ногах, с плоской головой. Прозрачные иглы касались его спины и звенели ниже. Зверь остановился, повернул голову к навесу, но запах человека здесь давно перестал означать пищу. Через минуту он исчез в красных отражениях.

Человек убрал руку с оружия.

На вид ему можно было дать тридцать пять. Иногда тридцать. В хорошем свете — меньше. Волосы оставались тёмными, лицо худым, движения точными. Только глаза портили правдоподобие. Не старческие. Слишком терпеливые.

Он открыл дорожный сундук. Внутри лежали свёрнутые карты, пять сменных рубашек, набор инструментов и книги, пережившие несколько переплётов. Самый тонкий журнал был обтянут потемневшей кожей. На корешке не было названия.

Человек перелистал страницы.

1731 год. Слабый удар на северо-востоке, материального следа не найдено.

1758 год. Двойной разрыв, один живой объект, контакт не установлен.

1814 год. Пространственный шум продолжительностью девять минут, выход к воде, обратный путь закрыт.

1867 год. След искусственной стабилизации, источник неизвестен.

Записи занимали по несколько строк. Между датами лежали десятилетия обычной работы: переходы, болезни, войны, неудачные измерения, гибель приборов и людей. Чудо, если встречать его достаточно долго, становилось редкой разновидностью плохой погоды.

Но нынешний след отличался.

Он достал из ящика пластину 1700 года. Серебро потемнело по краям, в центре сохранялась выцарапанная схема: линия, круг, три коротких ответвления. Под ней рукой давно умершего человека было написано: «Пришедший не имел входного следа. Возмущение возникло после его появления».

Сегодня стрелка показала то же.

Не дверь открылась и пропустила тело. Сначала появилось тело, а уже потом мир попытался объяснить себе, откуда оно взялось.

Человек подвинул лампу. Пламени внутри не было. Свет давал кусок тёплого минерала, вынутого из реки на другом конце этого мира. В его свете старое серебро казалось покрытым инеем.

Можно было отправиться к переходу немедленно.

До северного окна — три дня по камню, если не начнётся дождь. Потом семь часов вдоль солёного болота. Переход держался не больше четверти часа и открывался только при совпадении двух приливов. Если успеть, он оказался бы ближе к Белому морю, чем когда-либо за последние годы.

Раньше он бы пошёл.

В 1731-м шёл за каждым отклонением, потому что надеялся найти дорогу назад. В 1758-м — потому что верил, что любой пришедший будет таким же, как он. В 1814-м — потому что одиночество уже стало привычным, но ещё не перестало болеть. В 1867-м он потерял двух людей из-за поспешности и после этого научился отличать возможность от приказа.

Сейчас данных не хватало.

Северный импульс мог означать человека. Мог — животное, предмет, кусок корабля, выброшенный не из того года. Мог оказаться отражением работы русских установок у Белой борозды. Империя за последнее столетие стала любопытнее и самоувереннее. Учёные прокладывали провода туда, куда раньше ходили только священники и смертники, а чиновники выдавали разрешения с печатями, будто пространство уважало ведомственные подписи.

Он знал цену любопытству. Но знал и его пользу.

Человек снял показания со всех шкал. На кварцевом диске осталась тонкая белая царапина, которой не было вечером. Он провёл по ней ногтем и почувствовал слабую вибрацию — не местную, не земную, ещё не погасшую.

Материальный след действительно существовал.

Возможно, живой.

Он развернул большую карту. Моря и материки на ней не совпадали с земными. Северный маршрут обозначался цепочкой точек, уходившей за край листа. Возле ближайшего окна стояли две даты, рассчитанные по разным календарям.

До следующего устойчивого совпадения оставалось тридцать семь местных суток.

Достаточно, чтобы проверить приборы. Недостаточно, чтобы добраться до старого русского узла безопасным путём. Можно было рискнуть коротким переходом через область, где время иногда возвращало человека на несколько часов раньше собственного выхода.

Он усмехнулся.

За долгую жизнь некоторые виды глупости перестают соблазнять. Другие просто становятся лучше обоснованы.

Из сундука он вынул второй журнал, чистый. На первой странице поставил дату по местному счёту, затем перевёл её в три земных календаря. Подумал и добавил четвёртый — имперский, которым пользовалась Россия после последней реформы.

Перо остановилось над бумагой.

Имени у события пока не было.

Он не написал «человек». Не написал «пришедший». Тем более не употребил бы нелепое слово, которым дешёвые романы называли людей, случайно попавших в чужое время. Слова создавали уверенность раньше доказательств.

Он записал только то, что знал:

«Север. Повторить наблюдение при следующем окне».

Потом закрыл журналы, накрыл прибор кожей и проверил крепления навеса. Ночью ожидался каменный дождь. Здесь он начинался без облаков и пробивал незащищённую ткань насквозь.

Перед тем как погасить лампу, человек ещё раз посмотрел на север.

За чёрными деревьями ничего не изменилось. Спутник по-прежнему занимал четверть неба. Три малые луны расходились. Вода под

Где-то очень далеко мир принял то, чего в нём не должно было быть.

Человек не пошёл за чудом.

За сотни лет он научился ждать, пока чудо само оставит след.

Глава 10. "Первое усиление"

Военно-морская база «Святой Михаил», 3 октября 1890 года

Утром белая линия исчезла, но тревога осталась.

Сигнал 121 не отменяли. Внутренние ворота держали закрытыми, караулы сменяли через три часа вместо шести, на крышах мастерских стояли матросы с винтовками. Канонерская лодка «Зоркий» вышла на внешний рейд и легла носом к северному проходу. Дирижабль вернулся перед рассветом с обледеневшей оболочкой и без известий о патруле.

Андрею сообщили только последнее.

Сначала Бельская вошла с двумя приборами и плохим настроением. Потом Ярославцев принёс завтрак, что означало: разговор будет длинным. Следователь поставил на тумбу тарелку с яичницей, хлеб и жестяную кружку.

— Карпов где? — спросил Андрей.

— На северном резервном посту.

— Группы вернулись?

— Первая в пять сорок. Нашла следы до каменной гряды. Вторая продолжает поиск от берега.

— Следы чьи?

— Патруля. И ещё одни, пока не определены.

— Людей?

— Ешьте.

— Значит, людей.

Ярославцев сел у окна.

— Вы вчера видели чёрную воду и растения. Опишите снова.

— Уже описал.

— Опишите.

Андрей ел и повторял: стекло прогнулось, берег приблизился, за линией показалась чёрная вода, над ней высокие растения. Продолжалось несколько секунд. Ни звука, ни запаха. Потом всё вернулось.

Молчанов записывал у двери. Молодой губернский секретарь прибыл вместе с Ярославцевым и за неделю научился входить в палату так тихо, будто боялся оставить в протоколе собственные шаги.

— Растения знакомые?

— Нет.

— Вода могла быть нашим морем при другом освещении?

— Могла.

— Стекло действительно изменило форму?

— Спросите Фирсова. Он видел.

— Фирсов говорит, что отражение дрогнуло. Анна Павловна ничего не заметила.

— Тогда пишите: возможно, посттравматическая реакция.

Бельская подняла голову от серебряного диска.

— Не подсказывайте следствию диагнозы.

— А вы следствию магию не подсказывайте.

— Я врач. Мне положено.

Она поставила диск ему на грудь. По внешнему кольцу побежали тусклые точки. В центре ничего не происходило.

— Вчера после всплеска центральная пластина нагрелась, — сказала Бельская. — Сегодня холодная. Боль есть?

— Нет.

— Тепло вдоль позвоночника?

— Нет.

— Онемение пальцев?

— Только от ваших вопросов.

— Чувство юмора — не диагностический признак.

— Жаль. Единственный стабильный показатель.

Ярославцев дождался, пока она закончит.

— Вы считаете вчерашнее связанным с Плехановым?

— Я считаю, что в момент общего пространственного всплеска защитный контур палаты изменил рисунок вокруг одного человека. Остальные находившиеся здесь воздействия не почувствовали. Связь есть. Причину не знаю.

— Опасен?

— Для кого?

— Это не медицинский вопрос?

— Тогда задавайте его себе.

Бельская собрала приборы. У двери задержалась.

— Андрей Сергеевич, сегодня никакой нагрузки. Даже если капитан Гребнев решит, что государственная необходимость отменяет анатомию.

— А отменяет?

— У капитанов 1-го ранга бывают такие надежды.

Она вышла.

Ярославцев посмотрел вслед.

— Доктор Бельская разговаривает так со всеми?

— С вами ещё вежливо.

Следователь убрал протокол.

— Гребнев хочет показать вам подготовку береговой команды.

— Доктор только что запретила нагрузку.

— Смотреть не нагрузка.

— Если хочет показать, значит, хочет спросить.

— Именно поэтому я иду рядом.

Через час Андрея вывели из лазарета.

Охрана стала заметнее. Впереди шёл мичман Ростовцев, позади — квартирмейстер Седых. Ярославцев держался сбоку и оружия открыто не носил. Андрей был в своей выстиранной полевой форме, но без ремня и разгрузки. Пустые руки раздражали меньше, чем в первые дни. Человек привыкает даже к отсутствию собственного автомата, если каждый вечер точно знает, за какой дверью тот лежит.

Плац находился между каменной стеной и длинным зданием морских казарм. По краям лежал снег, середина была утоптана до чёрной земли. У стены установили деревянные щиты, мешки с песком и три столба, обмотанные канатом. На площадке работали две группы по десять человек.

Первая двигалась с винтовками: перебежки, смена положения, проход через узкий коридор щитов. Оружие незнакомого образца, магазин на пять патронов, длинный штык. Команды отдавал боцманмат Игнат Мохов, уже знакомый Андрею по аварии в машинном отделении.

Вторая группа была без оружия. Матросы стояли парами и отрабатывали короткие движения: шаг, разворот корпуса, ладонь к груди, удар. Перед каждым повтором по коже проступали слабые полосы света. У одних едва заметные, у других яркие, зелёные или голубые.

Гребнев ждал под навесом. Рядом стояли Оболенский, Крестов и незнакомый офицер сухопутного вида — серый мундир, эполет нет, на плечах узкие погоны с просветом. На левом виске тянулся старый ожог.

— Поручик Николай Алексеевич Верещагин, инструктор внутреннего пути при Северной учебной роте, — представил Гребнев. — Плеханов Андрей Сергеевич. Статус вам объяснили.

— Наблюдаемый, — сказал поручик.

— Наблюдатель, — поправил Андрей.

Верещагин посмотрел на Ярославцева.

— Пока оба слова допустимы, — сказал следователь.

Поручик не улыбнулся. Лет тридцать пять, сухой, движения экономные. На правой руке не хватало мизинца. Он носил саблю, но привычно держался так, будто главным оружием считал собственное тело.

— Что вам известно о внутренних путях? — спросил он.

— Название. Люди усиливают тело маной. При слишком быстром разгоне ломают то, что усилили недостаточно. После работы устают.

Верещагин впервые проявил интерес.

— Кто рассказал?

— Смотрел. В котельной Мохов оттолкнул человека одной рукой сильнее, чем должен был при его весе. Потом берёг левое плечо. Ладожин у патруля держал внешнюю защиту, у него свет шёл по коже. Значит, пути разные. Доктор говорила о каналах.

— И вывод?

— Любая система имеет питание, предел нагрузки и цену ошибки.

— Магия не машина.

— Люди тоже не машины. Но колени у всех ломаются примерно одинаково.

Верещагин повернулся к Гребневу.

— Можно работать.

Андрей услышал и спросил:

— Со мной или при мне?

— Пока при вас.

На площадку вышел матрос 1-й статьи Степан Дробышев. Невысокий, тяжёлый в плечах, с обритой головой и спокойным лицом. Он снял куртку, остался в тёмной фланелевой рубахе. Верещагин приказал показать первый ряд усиления.

Дробышев поставил ноги на ширину плеч и выдохнул.

Света сначала не было. Андрей заметил другое: шея стала жёстче, мышцы под тканью обозначились, дыхание замедлилось. Потом вдоль предплечий проявились тонкие красноватые линии, будто кожа просвечивала над нагретой проволокой.

— Удар, — приказал поручик.

Матрос шагнул к столбу.

Кулак прошёл коротко, без замаха. Столб толщиной с бедро дёрнулся. Канат лопнул, под ним древесина вмялась и пошла продольной трещиной.

Андрей посмотрел на ноги Дробышева. Каблук ушёл в землю на два пальца. После удара матрос медленно разжал кулак. Костяшки были целы, но рука дрожала.

— Ещё? — спросил Верещагин.

— Не надо, — сказал Андрей.

Поручик поднял бровь.

— Почему?

— Правое плечо опустилось. Мышцу забило. Второй удар будет слабее или порвёт связку.

Дробышев покосился на него.

— Верно. Первый ряд даёт силу на короткое действие. Плохо распределил поток в лопатку. Степан, к доктору после занятия.

— Есть, ваше благородие.

— Теперь скорость.

На площадку вышла матросская пара. Один держал три деревянных шара на вытянутых руках. Второй — молодой матрос 1-й статьи Александр Чиж — стоял в пяти шагах.

По команде первый отпустил шары с разными промежутками. Чиж двинулся.

Андрей увидел начало шага, затем человек оказался у первого шара. Поймал. Развернулся, подхватил второй у земли, третий отбил ладонью вверх и поймал другой рукой. Всё заняло меньше двух секунд.

Чиж вернулся на место уже медленнее. Из носа шла кровь.

— Предел? — спросил Андрей.

— Для него — четыре ускорения по две секунды, — ответил Верещагин. — Пятое даст разрыв мелких сосудов. После десяти минут отдыха сможет ещё два.

— А если в бою не сможет отдыхать?

— Тогда решает, что важнее: сосуды или жизнь.

— Хорошая система.

— Жизнь вообще плохо сконструирована.

Это было первое человеческое выражение на лице поручика.

Андрей подошёл ближе к столбу. С разрешения потрогал вмятину. Дерево было тёплым.

— Сколько времени учатся?

— Первое ощущение потока дети получают к семи-восьми годам. К двенадцати определяется склонность. Служебная подготовка нижнего чина — два года до безопасного первого ряда. Сильные начинают раньше, дураки тоже.

— А взрослый без подготовки?

— Не начинает.

— Совсем?

— Каналы формируются вместе с телом. У взрослого можно укрепить существующий путь, исправить часть нарушений, переучить распределение. Создать основной контур после двадцати почти невозможно. После тридцати — смертельно опасно. После сорока…

Верещагин посмотрел на Андрея.

— После сорока хороший врач не позволит даже попробовать.

— Наконец разумный человек, — сказала Бельская.

Она подошла со стороны казарм. Белый халат сменила на тёмное пальто, медицинская сумка висела через плечо. За ней шёл санитар Бобров с носилками, явно не веривший в обещание «только посмотреть».

— Я запретила нагрузку, — напомнила доктор.

— Он наблюдает, — сказал Гребнев.

— Тогда зачем здесь Верещагин?

— Я тоже наблюдаю, — ответил поручик.

Бельская встала рядом с Андреем.

— Если кто-нибудь предложит вам ударить столб, отвечаете «нет».

— Я не бью предметы, которые не могут ответить.

— Вчера вы спорили с дверью.

— Дверь начала первой.

Тренировка продолжилась. Внешний путь выглядел иначе. Матросы создавали короткие плёнки на ладонях, укрепляли щиты, передавали импульс по металлической сетке. Один удерживал над землёй шар воды, другой направлял в него тонкий жар и превращал поверхность в пар. Всё требовало жестов, дыхания, иногда слов. Внутреннее усиление почти не выходило наружу; внешнее оставляло свет, запах озона и след на приборах.

Андрей задавал вопросы.

Сколько держится барьер без подпитки? Что происходит под дождём? Можно ли ослепить оператора вспышкой? Как металл влияет на поле? Почему боец внешнего пути в патруле нёс обычную винтовку, если способен остановить пулю?

На последний вопрос ответил Ладожин, участвовавший в занятии:

— Потому что остановить пулю труднее, чем выстрелить своей, Андрей Сергеевич.

— И сколько остановите?

— Из вашей машины? Одну, если увижу. Может, две. Дальше щит пробьёт или руки откажут.

— Значит, вы не заменяете укрытие.

— Нам это с первого дня говорят.

— А люди всё равно встают посреди дороги и светятся.

Ладожин покраснел. Ростовцев отвернулся, скрывая улыбку.

— На дороге нас было шестеро, — сказал матрос. — Если бы вы стреляли, щит дал бы остальным секунду.

— Тогда правильно.

Похвала прозвучала сухо. Ладожин выпрямился так, будто получил знак отличия.

Верещагин провёл для Андрея простую аналогию. Внутренний путь замыкает поток в теле, усиливает мышцы, кости, восприятие, восстановление. Внешний выводит его за кожу: барьеры, тепло, движение вещества, сигналы. Большинство людей имеет склонность к одному направлению. Те, кто пытается развивать оба, либо остаются посредственными, либо калечат каналы.

— Почему? — спросил Андрей.

— Разная привычка потока. Внутренний контур удерживает, внешний выпускает. Попробуйте одновременно крепко зажать кулак и полностью раскрыть ладонь.

— Можно одной рукой так, другой иначе.

— Тело не две руки.

— У него две половины, много отдельных мышц, нервов ещё больше.

Верещагин помолчал.

— Инженеры обычно задают этот вопрос на первом году. Врачи — на втором. Потом видят вскрытие и перестают.

Бельская сказала:

— При одновременном формировании контуров потоки пересекаются в грудном узле. Начинается внутренний ожог. Сердце продолжает работать несколько минут.

— Понятно.

— Нет, — ответила она. — Просто достаточно страшно, чтобы вы не предлагали проверить.

Гребнев наблюдал за разговором, не вмешиваясь. Андрей понял цель показа. Командир хотел не развлечь человека из будущего и не похвастаться местной силой. Он проверял, будет ли Андрей воспринимать магию как сказку, религию или оружие. И что начнёт спрашивать первым.

— Вы это применяете на кораблях? — спросил Андрей.

— Для борьбы за живучесть, абордажа, работы механизмов, связи, — ответил Гребнев. — Но ни один путь не отменяет уголь, снаряд и дисциплину.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Значит, мир ещё не совсем сошёл с ума.

Оболенский, молчавший у стойки с оружием, усмехнулся.

— Человек с громовой машиной в руках считает нас сумасшедшими.

— Моя машина действует понятно.

— Вы до сих пор не разрешаете её разбирать.

— Именно поэтому она пока действует.

Верещагин предложил проверить реакцию Андрея без магической нагрузки. Не усиление — обычный тест равновесия и координации. Бельская отказала сразу.

— Он перенёс три контузии, близкий взрыв, переохлаждение и вчерашний неизвестный отклик.

— Потому тест будет медленным.

— Медленно люди тоже падают.

— Я постою на месте, — сказал Андрей.

Доктор повернулась к нему.

— Вам обязательно участвовать во всякой глупости, которую произносят рядом?

— Нет. Только в служебно оформленной.

Гребнев кашлянул в бороду.

— Пять минут. Без применения пути. Доктор прекращает в любой момент.

На землю положили толстый мат. Верещагин дал Андрею деревянную палку длиной в локоть и попросил повторить несколько движений: коснуться метки, отступить, удержать равновесие при лёгком толчке. Проверяли не силу, а задержку реакции.

Андрей работал осторожно. Старая нога ограничивала разворот, правое плечо ещё болело. Первые движения он сделал хуже Ростовцева и лучше, чем ожидал поручик. Не быстрота — выбор. Он не тянулся за ложной меткой, пока Верещагин не сместил вес. Смотрел не на палку, а на плечи и таз.

— Вас учили рукопашной? — спросил поручик.

— Всех учили.

— Так не отвечают.

— Потому что вопрос слишком общий. Армейская подготовка, флотская, потом разное по службе. Бокс немного. Самбо. Больше — как не дать человеку достать оружие.

— Покажите.

— Нет.

Бельская одобрительно кивнула.

— Почему? — спросил Верещагин.

— У вас сабля и револьвер. У меня палка. Если покажу всерьёз, доктор будет недовольна. Если понарошку — вы ничего не узнаете.

— Разумно.

Поручик забрал палку.

— Последнее. Дробышев медленно давит вам на плечи. Ваша задача — сохранить стойку. Без борьбы. Если почувствуете боль, говорите.

Матрос встал напротив. Руки

— Начали.

Давление росло постепенно. Андрей перенёс вес на здоровую ногу, затем распределил обратно. Дробышев был тяжелее и моложе. Через несколько секунд подошвы начали скользить по мату.

— Достаточно, — сказала Бельская.

Верещагин поднял руку.

Дробышев должен был остановиться.

В этот момент на северной башне ударил сигнальный колокол.

Один короткий, два длинных.

Матрос дёрнул головой на звук. Давление ушло не прямо, а в сторону. Его правая ладонь соскользнула с плеча Андрея, левая толкнула сильнее. Обычный человек сделал бы шаг или упал.

Андрей почувствовал тепло.

Оно возникло ниже лопаток, как вчера у окна, только теперь не тонкой нитью. Горячая волна прошла вдоль позвоночника, разошлась в плечи и бёдра. Мир не замедлился. Просто каждое движение вдруг стало отдельным и понятным.

Левая нога Дробышева стояла слишком близко. Локоть поднят. Вес уже ушёл вперёд. Андрей повернул корпус, снял давление с плеча, подхватил чужую руку и шагнул за пятку.

Он не собирался бросать.

Дробышев оказался на мате.

Упал тяжело, с воздухом. Андрей остался стоять. Пальцы его правой руки сжимали запястье матроса так сильно, что кожа под ними побелела.

Света не было.

Боль пришла через секунду.

Грудь свело изнутри. Тепло ударило в старый рубец на боку, поднялось к шее. Андрей отпустил Дробышева, попытался вдохнуть и не смог.

— Не двигаться! — крикнула Бельская.

Он опустился на одно колено. Мат качнулся под ним, хотя лежал неподвижно. По краю зрения прошли белые точки.

Бельская ударила ладонью ему между лопаток — не сильно, но от касания внутри словно разомкнулась цепь. Воздух вошёл в лёгкие. Горячая линия в груди погасла.

— На спину.

— Сам.

— Это не предложение.

Дробышев уже поднялся. Ошеломлённый, но целый. На запястье проступали красные следы пальцев.

Верещагин смотрел на Андрея без прежней сухости.

— Вы применили первый ряд.

— Я его уронил.

— Без движения потока вы не удержались бы.

— Я не видел света, — сказал Ростовцев.

— Внутренний путь редко светится снаружи, — ответил поручик. — Но я почувствовал отклик.

Бельская вытащила серебряный диск. Тот загорелся раньше, чем коснулся груди Андрея. По стеклу прошли неровные линии, собрались в центре и снова рассыпались.

— Носилки, — приказала она.

— Дойду.

— Бобров.

Санитар шагнул к Андрею.

— Не надо меня нести через весь плац.

— Тогда я велю связать вас с носилками для надёжности.

Гребнев сказал:

— Андрей Сергеевич, это приказ врача.

— Он мне не начальник.

— На моей базе врач начальник всем, кто лежит.

Пришлось лечь.

Пока носилки несли к лазарету, Андрей видел лица матросов. Тренировка остановилась. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — со страхом. Для них он перестал быть только человеком с невозможным оружием. Теперь невозможность поселилась в нём самом.

Бельская закрыла дверь процедурной перед Гребневым.

— Капитан может ждать.

— Я командир базы.

— Здесь командую я.

Она оставила внутри Верещагина как специалиста и Боброва как санитара. Ярославцев вошёл без разрешения; доктор посмотрела на него, но выгонять не стала.

Андрею сняли рубаху. Серебряные пластины положили вдоль позвоночника, на грудину, под ключицы. Между ними протянули тонкие провода. Бельская включала контур по частям.

Каждый раз линии искали новый путь.

Обычная схема должна была замкнуться через грудной узел, уйти к животу и конечностям. У Андрея поток начинался вдоль позвоночника, распадался на мелкие ответвления, исчезал в старых рубцах и возникал снова там, где прибор не ожидал.

— Это могло остаться после вчерашнего всплеска? — спросил Ярославцев.

— Могло запуститься вчера. Но сейчас он использовал внутреннее усиление в ответ на угрозу равновесию.

— Угрозы жизни не было.

— Организм не читал программу занятия.

Верещагин стоял у изножья.

— Сила небольшая. Первый ученический отклик. Но распределение правильное: спина, таз, плечевой пояс. Как будто тело повторило знакомое движение и само нашло, чем его усилить.

— Ему сорок семь, — сказала Бельская.

— Я помню.

— Нет. Вы произносите число. Я вижу ткани. Новые каналы не должны прокладываться так быстро. Они рвутся, дают лихорадку, кровоизлияние, остановку сердца. Здесь есть раздражение, но нет разрыва.

Андрей приподнял голову.

— Можно по-человечески?

— Ваше тело начало делать то, чему местных учат с детства.

— Почему?

— Не знаю.

— Что теперь?

— Лежать.

— Потом?

— Наблюдать.

— Потом?

Бельская сняла очки.

— Андрей Сергеевич, вы хотите расписание освоения невозможного явления. У меня его нет.

— Значит, составьте.

— Для начала я составлю расписание ваших анализов.

Ярославцев спросил:

— Он сможет повторить?

— Сегодня — нет.

— Завтра?

— Если кто-нибудь завтра толкнёт его ради проверки, я сама покажу внешний путь. На этом человеке. Посмертно.

Следователь принял предупреждение без улыбки.

К вечеру боль ушла, осталась тяжесть между лопатками. Температура поднялась до тридцати семи и восьми. Бельская поставила рядом с кроватью графин воды и велела Боброву измерять пульс каждый час.

Гребнев пришёл после отбоя.

— Дробышев цел, — сообщил он. — Запястье ушиблено. Просил передать, что в следующий раз будет стоять шире.

— Следующего раза не обещаю.

— Доктор тоже.

Командир сел на привычный стул.

— Сигнал утром был от поисковой группы. Нашли часть имущества патруля у каменной гряды. Людей нет.

— Что нашли?

— Полевой барьер, два вещевых мешка, сигнальный пистолет. Всё сложено. Не брошено.

— Кровь?

— Нет.

— Следы борьбы?

— Нет.

— Значит, их либо заставили снять груз, либо они сами готовились идти туда, где он мешал.

— Оболенский считает так же.

— Разумный человек, когда не разговаривает.

Гребнев погладил бороду.

— Сегодня на плацу вы тоже были разумным, пока не решили не падать.

— Рефлекс.

— Самые опасные решения часто так называются.

Он вынул из кармана маленькую деревянную щепу. Та самая мишень, разбитая Дробышевым. Положил на тумбу.

— Верещагин говорит, у вас появился внутренний путь. Бельская говорит, ничего ещё не появилось, а только начало появляться. Ярославцев говорит, до распоряжения Петербурга считать вас одновременно человеком, уликой и государственной проблемой.

— А вы?

— Я считаю людей по тому, что они делают, когда труба лопается и когда товарищ не возвращается. Но это не отменяет караула у двери.

— Я и не просил отменять.

— Просили бы — отказал.

Гребнев поднялся.

— Отдыхайте. Завтра тренировок не будет.

— А поиск?

— Продолжится.

— Если Белая борозда снова ответит, позовите.

— Зачем?

— Потому что я увидел то, чего не увидели ваши приборы.

— Или то, чего не было.

— Тогда вам полезно иметь рядом свидетеля, который ошибается иначе.

Командир задержался у двери.

— Хорошая формулировка.

— Пользуйтесь.

Ночью Андрей проснулся от жара. Не лихорадка: по спине медленно поднималось знакомое тепло. Он лежал неподвижно и считал удары сердца. На двадцать первом тепло дошло до плеч. На тридцать втором исчезло.

Он записал время в блокнот.

Потом отдельно написал: «Усиление — непроизвольное. Причина: потеря равновесия, внешний сигнал. Ощущение: тепло по

Подумал и добавил:

«Пока не повторять».

Это было не обещание.

Это была первая инструкция к инструменту, которого у него вчера ещё не существовало.

Утром инструкция уже казалась слишком самоуверенной.

Андрей проснулся от того, что не мог поднять правую руку выше груди. Плечо не болело в привычном смысле. Мышцы просто отказывались продолжать движение, будто за ночь к локтю подвесили груз. Между лопатками ныло. Старая рана на ноге, наоборот, почти не отзывалась.

Он сел, спустил ноги и осторожно встал.

Тепла не было. Ясности тоже. Только усталость после работы, которой он не помнил.

Бобров вошёл с термометром и поймал его у кровати.

— Господин Плеханов, доктор велела не вставать.

— Она велела лежать ночью.

— Она отдельно сказала, что утром вы истолкуете приказ творчески.

— Разумная женщина.

— Поэтому обратно.

Санитар говорил мягко, но встал между Андреем и дверью. Палец, который он перевязывал после стерилизатора, уже зажил. Слабый бытовой контур, подумал Андрей. Человек с руками, способными ускорить заживление, всё равно каждое утро таскал тазы и следил, чтобы упрямый пациент не свалился в коридоре.

— Сначала умоюсь.

— Таз принесу.

— До умывальника десять шагов.

— До лазаретной койки после обморока два санитара и выговор мне.

Андрей вернулся на кровать.

— Вас Карпов учил?

— Доктор.

— Хуже.

Бобров вышел довольный победой.

Вместе с тазом он привёл Дробышева. Матрос держал правое запястье перевязанным, но пальцы двигались. Остановился у двери, снял бескозырку.

— Разрешите войти?

— Уже вошли.

— Мне сказали узнать о здоровье.

— Кто?

— Поручик Верещагин. И сам хотел.

Бобров поставил воду и остался в комнате, исполняя роль медицинского надзора.

Дробышев подошёл ближе. При дневном свете он выглядел старше, чем на плацу: лет тридцать, мелкие морщины у глаз, на костяшках толстые мозоли. Не чудесный богатырь, а работящий матрос, которому тело выдало счёт за каждый усиленный удар.

— Рука? — спросил Андрей.

— Цела. Доктор сказала, неделю тяжёлого не брать.

— Извини.

Матрос моргнул.

— За что?

— За бросок. Должен был остановиться.

— Я должен был давление снять по знаку.

— Колокол отвлёк.

— На службе колокол для того и звонит, чтобы отвлекать от менее важного.

Ответ понравился Андрею.

— Давно внутренний путь используешь?

— С двенадцати учился. На флоте семь лет.

— В семье ещё кто-нибудь?

— Мать тепло держит. Отец ничего. Брат внешний, в пожарной команде Архангельска.

— У вас это наследуется?

— У господ учёных спросите. В нашей семье дети разные получились.

Дробышев посмотрел на щепу от разбитого столба.

— Вы вчера не чувствовали поток до падения?

— Нет.

— А когда пошёл?

— Как будто спину прогрели изнутри. Движение стало понятным.

— У меня в первый раз зубы болели.

— Почему?

— Сжал челюсть и всю силу туда загнал. Неделю кашу ел.

Бобров засмеялся, быстро прикрыв рот ладонью.

— Зато теперь столбы ломает, — сказал Андрей.

— Столб не умный. Человек отойдёт.

— Значит, не веришь в чудесную силу?

— Верю. Потому и не люблю, когда о ней красиво говорят. После красивых слов молодые бьют сильнее, чем кости держат.

Это мог сказать любой опытный инструктор из Андреева мира. Термины другие, руки те же.

Дробышев вынул из кармана маленький холщовый мешочек.

— Вам принёс.

Внутри лежали два гладких железных шара размером с орех.

— Что это?

— Учебные. Держишь в ладони, ведёшь поток вокруг. Когда получается, нагреваются. Только вы не пробуйте без доктора. Я принёс показать.

Андрей взял один шар. Обычное железо, тяжёлое, прохладное. На поверхности выбиты четыре неглубокие канавки.

— А второй зачем?

— Сравнивать. Один греется, другой нет. Молодой может убедить себя, что сделал, хотя ладонь сама нагрела оба.

Контрольный образец. Не мистика, а методика.

— Хорошая вещь.

— Оставить нельзя, — сказал Бобров. — Доктор велела ничего учебного.

— Я и не оставляю, — поспешно ответил Дробышев и убрал мешочек. — Просто хотел, чтобы знали: усиление не только для драки. Мы им на морозе кровь в пальцах держим, груз поднимаем, раненого несём.

— А столб?

— Столб — для офицеров. Им нужно видеть результат издалека.

Бобров снова отвернулся, но плечи его дрогнули.

После ухода матроса пришли Бельская и Верещагин. Доктор несла историю болезни, поручик — деревянный ящик с приборами. Они спорили ещё в коридоре.

— Никаких повторов, — сказала Бельская.

— Я предлагаю измерение покоя.

— Ваше измерение покоя вчера закончилось броском.

— Потому что на башне подали сигнал.

— Пространство редко предупреждает, когда собирается вмешаться.

— Я здесь, — напомнил Андрей.

— Это осложняет работу, — ответили они почти одновременно.

Верещагин установил на тумбе две медные дуги. Между ними подвесил тонкую нить с каплей серебристой жидкости. Андрей должен был сидеть, держать руки на коленях и дышать в заданном ритме. Никаких попыток вызвать тепло.

Первое измерение не показало ничего. Второе — слабое отклонение при задержке дыхания. На третьем Бельская попросила Андрея вспомнить момент падения Дробышева.

Он вспомнил не мат и не тепло. Костина у двери бетонного склада. Савчука на плече. Вертолётный винт над африканским двором. Тело отреагировало раньше мысли: спина напряглась, пальцы сжались.

Капля между дугами вытянулась к нему.

— Достаточно, — сказала Бельская.

— Ещё секунду, — попросил Верещагин.

— Нет.

Она накрыла прибор тканью. Капля снова стала круглой.

— Что увидели? — спросил Андрей.

Поручик выбирал слова.

— Контур отвечает на состояние готовности. Не на страх и не на злость отдельно. На решение действовать.

— У солдат это часто рядом.

— Именно поэтому обучение начинают с детей, пока они ещё умеют различать ощущения.

— Дети не различают. Просто взрослые успевают придумать названия раньше, чем они вырастут.

Бельская проверила пульс.

— Поручик, выйдите на минуту.

Верещагин хотел возразить, но подчинился.

Доктор дождалась закрытой двери.

— Вы вспомнили бой?

— Да.

— Какой момент?

— Не важно.

— Для вашей груди — важно.

— Людей, которых оставил.

Она не стала спрашивать имена.

— Поток пошёл до того, как вы осознанно вызвали воспоминание. Значит, повтор может запускаться не только движением. Сильная память, тревога, внешний всплеск. Пока вы не научились отличать начало, любое испытание опасно.

— Как научиться без испытаний?

— Наблюдать. Записывать. Не помогать исследователям доказывать их любимую гипотезу ценой вашего сердца.

— У вас есть любимая?

— Есть. Что пациент должен дожить до выписки.

Она вернула Верещагина. Поручик выслушал решение: не меньше семи дней только покой, дыхание и наблюдение. Спорить не стал. Вместо этого оставил таблицу признаков перегрузки — дрожь в пальцах, металлический вкус, световые пятна, боль за грудиной, внезапное ощущение холода.

— Если появятся два одновременно, зовёте врача, — сказал он.

— А если один?

— Записываете.

— Если ни одного?

— Не радуетесь заранее.

К полудню отменили часть ограничений тревоги, но сигнал 121 оставили. Из окна Андрей видел, как вернулась ещё одна поисковая группа. Люди шли медленно. Носилки не несли. Карпов появился у

Живых не нашли.

Ярославцев принёс официальный запрет на участие Андрея в поиске. Бумага была составлена тщательно: «до выяснения природы возможной пространственной сопряжённости». Андрей прочёл и вернул.

— Вы ожидали, что я пойду сам?

— Ожидал, что вы попросите.

— Просить бессмысленно.

— Это вас обычно не останавливает.

— Обычно есть задача. Сейчас я не знаю ни местности, ни приборов, ни существ. Буду грузом.

Следователь сел.

— После вчерашнего вы могли бы утверждать, что способны чувствовать Белую борозду.

— Мог бы. Но не знаю, чувствую ли.

— Почему вы не используете возможность стать необходимым?

— Потому что люди, которые очень хотят быть необходимыми, часто врут первыми себе.

Ярославцев медленно сложил бумагу.

— Черкасскому вы понравитесь.

— Это угроза?

— Наблюдение.

Перед уходом следователь сообщил, что из Петербурга пришло распоряжение продолжать медицинское изучение, но не передавать Андрея Академии и не вывозить с базы без отдельного приказа.

— Кто такой Черкасский? — спросил Андрей.

— Человек, который подписал распоряжение.

— Должность?

— Глава Тайной канцелярии.

— И он лично занимается неизвестным мичманом?

— Вы неизвестный старший мичман, — поправил Ярославцев. — Чин следует записывать так, как назвал задержанный.

— Спасибо за признание.

— Не путайте точность протокола с признанием.

Вечером Бобров принёс ужин и письмо без конверта. На листе крупным почерком было написано: «Дробышев руку разработал. На службу годен. Просит в следующий раз начинать по команде. Карпов».

Ни слова о Чеснокове.

Андрей убрал записку в блокнот. Потом достал щепу, железный шар, которого Дробышев всё-таки сумел оставить под кружкой, и положил рядом.

Дерево было сломано силой. Железо предназначалось для обучения. Два простых предмета объясняли внутренний путь лучше светящихся схем.

Сила существовала.

Но сначала человек учился не ломать себя.

Перед отбоем пришёл Ростовцев.

Мичман остановился у тумбы, увидел железный шар и нахмурился.

— Кто оставил?

— Не знаю.

— Дробышев.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Проверяю, станете ли покрывать матроса.

— Стану. За контрабанду учебного железа требуйте расстрела после войны.

Ростовцев взял шар, повертел и положил обратно.

— Я пришёл не за этим. Поручик Верещагин включил в рапорт, что вы проявили «правильную боевую реакцию при отсутствии начального воспитания пути».

— Звучит как диагноз.

— Для него это похвала. Он редко хвалит даже себя.

— Передайте благодарность.

Мичман не уходил.

— Что ещё?

— На плацу вы заранее увидели предел Дробышева. По плечу.

— Он сам его показывал.

— Я не увидел.

— Потому что смотрели на свет.

Ростовцев помолчал.

— В училище нас учат оценивать поток, построение, правильность формы.

— И правильно учат. Я в ваших потоках ничего не понимаю. Поэтому смотрел на человека.

— Это можно совместить?

— Придётся. Противник всегда надеется, что вы будете смотреть туда, где ярче.

Молодой офицер кивнул, словно запомнил формулировку для себя, а не для рапорта.

— Вы вчера сказали о людях, которые остались в вашем бою. Сегодня во время измерения вспомнили их?

Андрей посмотрел на него.

— Бельская рассказывает пациентские разговоры?

— Нет. Я стоял за дверью. Капля дёрнулась, когда у вас изменилось лицо.

— Значит, всё равно смотрели на свет.

Ростовцев принял отказ.

— Я пойду с утренней поисковой группой. Если найдём Чеснокова, Карпов первым узнает. Потом вы.

— Почему я?

— Потому что он пришёл с картой к вам. И потому что вы не попросились в поиск, когда были бы бесполезны.

— Высокая рекомендация.

— На флоте полезность ценят выше приятности.

— Тогда у вас хорошее будущее, господин мичман.

Ростовцев уже взялся за дверь.

— В вашем мире я бы стал хорошим офицером?

Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.

Андрей вспомнил Савчука — молодого, прямого, с исчезнувшим за два месяца выражением человека, которому война должна что-то доказать.

— Если переживёте первый год, когда решите, что уже всё умеете.

— Это шутка?

— Нет.

Мичман кивнул и вышел.

Андрей остался с железным шаром в ладони. Попробовать хотелось. Просто сжать пальцы, вспомнить тепло, проверить, дрогнет ли металл. Никто бы не увидел.

Он положил шар на тумбу.

В собственном мире сорок семь лет учили его не только действовать без приказа. Ещё — понимать, когда самовольство помогает делу, а когда лишь доказывает человеку его смелость.

За окном северная башня подала обычный вечерний сигнал. Белая борозда не ответила.

Андрей записал в блокноте ещё одну строку:

«Железо оставлено. До разрешения не использовать».

Потом зачеркнул последнее слово и написал точнее:

«До понимания».

Глава 11. "Городок"

Соловецкий посад, 7 октября 1890 года

Разрешение на выход занимало две страницы.

На первой доктор Бельская перечислила, чего Андрею нельзя: бегать, поднимать тяжести, участвовать в тренировках, приближаться к пространственным установкам и «сознательно вызывать внутреннее усиление любым способом». На второй Ярославцев указал, куда нельзя: гавань, телеграфный узел, склады, монастырские подземелья, северная дорога и все места, которые сопровождающие сочтут неподходящими.

Гребнев прочёл оба листа и добавил третье ограничение:

— Вернуться до шестнадцати часов.

— А дышать можно? — спросил Андрей.

— В присутствии мичмана Ростовцева и боцмана Карпова.

Карпов стоял у двери в парадной куртке и делал вид, что не слышит. За пять дней поисков он похудел или просто туже затянул пояс. О Чеснокове не говорил. Каждое утро уходил на северный пост, каждый вечер возвращался без крестника.

Выход придумала Бельская. По её словам, человек, который видит только лазарет, караул и допросную комнату, неизбежно начинает принимать исключение за устройство всего мира. Ей требовалось проверить, как Андрей реагирует на обычную жизнь Империи. Ярославцев согласился слишком быстро. Значит, ему требовалось проверить то же самое, только по другой причине.

Андрею выдали длинное серое пальто, тёплую шапку и сапоги местного образца. Его собственные ботинки оставили в комнате: подошва с современным рисунком привлекала внимание. Под пальто была полевая форма без знаков и ремня.

— Похож на приказчика, которого выгнали за драку, — оценил Карпов.

— А вы на боцмана, который его выгнал.

— Значит, всё правдоподобно.

Ростовцев пришёл при сабле и револьвере. На нём была повседневная флотская шинель, без лишнего блеска. Молодой офицер старался выглядеть так, будто прогулка с неизвестным человеком из будущего входит в обычные обязанности мичмана.

У ворот проверили бумаги четыре раза. Начальник караула боцманмат Воробьёв прочёл разрешение Бельской, затем Ярославцева, потом подпись Гребнева.

— До шестнадцати, ваше благородие, — сказал он Ростовцеву.

— Я умею читать, Воробьёв.

— Я тоже. Потому и напоминаю.

Карпов одобрительно хмыкнул.

За стеной базы дорога раздваивалась. Северная уходила к постам и была перекрыта. Южная шла вдоль бухты к посаду. Снег сошёл, оставив мокрый камень и лужи. Ветер тянул от моря, но после недели за стеклом даже он казался свободой.

Андрей шёл медленно. Не из-за приказа врача — нога действительно

— Посад большой? — спросил Андрей.

— Постоянных жителей около четырёх тысяч, — ответил мичман. — Летом больше. Рабочие, монастырские служители, семьи флотских, торговцы. После строительства врат вырос.

— Врата где?

— Южнее. За холмом. Вам туда нельзя.

— Это я уже понял.

— Тогда зачем спросили?

— Чтобы узнать направление.

Ростовцев посмотрел на Карпова.

— Он всегда так?

— Пока молчит — хуже, — сказал боцман.

Первые дома стояли редко. Деревянные, на каменных фундаментах, с крутыми крышами. Между ними тянулись провода на фарфоровых изоляторах. На перекрёстке висел обычный электрический фонарь, рядом — стеклянный шар в медной клетке. Днём шар был почти прозрачным, только в центре дрожала голубая точка.

— Два освещения? — спросил Андрей.

— Электрическое для улицы, сигнальное для тревоги, — пояснил Ростовцев. — Если фонарь становится красным, жители уходят в дома. Если белым — к убежищам.

— Часто?

— За год три раза. Два нырца в гавани и один прорыв у врат.

Женщина у колодца услышала и перекрестилась. Потом узнала форму офицера и поклонилась. Ростовцев коснулся пальцами козырька. Андрей отметил движение: не высокомерие, а выученная взаимная роль.

Дальше начинались мастерские. Из раскрытых дверей пахло углём, смолой, горячим металлом. У одной стены рабочие прокладывали кабель. Медная жила была заключена в чёрную резину, поверх шла сетка из серебристых нитей.

— Электричество и мана вместе? — спросил Андрей.

— Сигнальная линия, — сказал Карпов. — Электричество несёт приказ, сетка подтверждает, что провод цел. Если перебит, ближайший шар гаснет.

— Удобно.

— Дорого, — заметил Ростовцев. — На материке не везде ставят.

Рабочий в кожаном фартуке поднял голову. На шее у него висел латунный амулет с трещиной. Он поклонился мичману, Карпову кивнул как знакомому, на Андрее задержал взгляд.

— Новый приказчик? — спросил он.

— Медицинское бедствие, — ответил Карпов.

— Тогда к нам не надо. У нас своих хватает.

Они пошли дальше.

Андрею нравилось, что люди здесь не замирали перед формой. Уважали чин, соблюдали обращение, но продолжали спорить, ругаться, работать. Империя на газетной странице выглядела огромной машиной. На улице она состояла из человека с треснувшим амулетом, женщины у колодца и мальчишки, тащившего корзину рыбы.

На углу стоял городовой в тёмно-зелёном мундире. Перед ним размахивал руками пожилой хозяин лавки.

— Я третий раз говорю: телега не моя! — кричал хозяин.

— Стоит у вашей двери, — терпеливо отвечал городовой.

— Потому что у соседа дверь уже!

— Колесо снято.

— Сосед и снял, чтобы не укатили!

Увидев Ростовцева, городовой вытянулся. Лавочник поклонился, но спор не прекратил.

— Ваше благородие, рассудите: разве человек отвечает за каждую телегу, которую возле него бросили?

— Если она перекрывает проезд к пожарному колодцу, отвечает тот, кто быстрее может убрать, — сказал мичман. — Колесо поставьте вместе. Владельца найдёте потом.

Городовой и лавочник одинаково недовольно посмотрели на телегу. Потом взялись за колесо.

— Хороший приказ, — сказал Андрей, когда они отошли.

— Это не приказ.

— Они не заметили разницы.

Ростовцев задумался.

Улица вывела к площади. С одной стороны поднималась монастырская стена, сложенная из огромных валунов. Андрей помнил её из своего мира: музей, туристы, автобусы, антенны. Здесь над стеной стояли купола, шёл дым из труб, у ворот дежурили двое монастырских служителей с короткими ружьями. В камень были вмонтированы медные пластины. Старое и новое не спорило — просто работало рядом.

Перед стеной торговали рыбой, хлебом, тканью и амулетами. Небольшой паровой трактор тащил платформу с бочками. Котёл шипел, из трубы летели искры. Водитель одной рукой держал рычаг, другой касался светящейся пластины на борту, помогая машине взойти на подъём.

— Пар слабый? — спросил Андрей.

— Уголь сырой, — ответил Карпов. — Пластина добавляет тягу, но потом её сутки заряжать.

— Почему не дать сухого угля?

— Потому что сухой уже забрал флот.

Это объясняло Империю лучше официальной газеты.

Над площадью раздалось жужжание. Люди почти не подняли головы. Между крышами пролетел аппарат размером с большую чайку: деревянный корпус, два крыла, винт сзади. Под брюхом висела кожаная сумка. На повороте аппарат накренился, крыло вспыхнуло зелёным и выправилось.

— Почта, — сказал Ростовцев. — С Архангельских врат.

— Без пилота?

— С привязкой к башням. Между ними идёт по маякам.

— И не падает?

— Падает, — ответил Карпов. — Тогда дети письма собирают и получают копейку за каждое целое.

Аппарат скрылся за монастырём. Через несколько секунд оттуда донёсся звон. Видимо, на этот раз не упал.

В лавке одежды Андрея ждал Ракитин. Портной лазаретного склада заранее снял мерки и теперь привёз готовую куртку, две рубахи и брюки.

— Ваша ткань лучше, — сказал он вместо приветствия. — Но наша чинится честнее.

Куртка была тёмно-синей, гражданского покроя, без знаков. Села хорошо. Андрей поднял руки, повернулся. В боку не тянуло.

— Сколько должен?

Ракитин посмотрел на Ростовцева.

— Казна оплачивает необходимое содержание задержанного.

— Я не казну спрашиваю.

— Денег ваших здесь нет.

— Значит, долг.

Портной почесал подбородок.

— Покажете потом, как устроены карманы на вашей куртке. Мне не сшить, пока не пойму, зачем их столько.

— Договорились.

У прилавка девочка лет десяти грела ладонями маленькую глиняную пластину. На ней лежали две мокрые варежки. Мать выбирала пуговицы и не обращала внимания. Через минуту от ткани пошёл пар.

Андрей остановился.

Девочка заметила взгляд и спрятала руки.

— Что?

— Ничего. Удобно.

— Я только малое тепло умею.

— В Африке за такое спасибо бы сказали. Ночью холоднее, чем думают.

— Где Африка?

— Далеко.

— За вратами?

— Для меня теперь — да.

Мать позвала девочку. Та забрала сухие варежки и ушла, несколько раз оглянувшись.

На улице Андрей спросил:

— Она внутренний или внешний путь?

— Внешний, бытовой, — ответил Ростовцев. — Если талант не усилится, будет греть дом, сушить одежду, помогать в кухне. Если усилится — школа.

— Бесплатная?

— Начальная — казённая. Дальше смотря какое ведомство возьмёт.

— А если не возьмёт?

— Семья платит или человек работает с тем, чему успел научиться.

— То есть чудо тоже зависит от денег.

— Всё зависит от денег, кроме смерти, — сказал Карпов. — Та иногда приходит в долг.

Они зашли в книжную лавку. Андрей хотел карту Российской империи, простой учебник истории и справочник по флоту. Ярославцев разрешил покупать только открытые издания, а платить велел из временного содержания, назначенного Канцелярией.

— У меня уже жалованье? — удивился Андрей.

— Не жалованье, — поправил Ростовцев. — Содержание лица особой государственной важности.

— Сколько?

— Тридцать рублей в месяц.

Карпов присвистнул.

— Больше моего.

— Вы служите, — сказал Андрей. — А я, выходит, важный.

Книгопродавец Авдей Тимофеевич Жилин оказался человеком круглым во всех отношениях: живот, очки, лицо и почерк на ценниках. Он предложил карту учебную, карту железных дорог, «Краткую историю государственных правлений после Петра Великого» и морской календарь.

— Только краткая история у вас в двух томах, — заметил Андрей.

— Почему «правлений», а не государей?

Жилин посмотрел на Ростовцева, определяя, можно ли отвечать.

— Потому что государь может быть один, а правлений при нём три. Или государей трое, а правление одно, если совет не сменился. Бывали регентства, директории, временные опеки престола, военные кабинеты.

— Сколько всего?

— По официальному счёту нынешнее — пятидесятое.

— За сто девяносто лет?

— История у нас деятельная.

Андрей купил оба тома.

Жилин завернул книги в серую бумагу и спросил:

— Вы издалека?

— Из очень.

— По говору столичный, по одежде казённый, а на карту смотрите как иностранец.

— После контузии память проверяю, — вмешался Ростовцев.

— Тогда вам ещё календарь святых и праздников. Человек чаще забывает день, чем страну.

Календарь книгопродавец добавил бесплатно. Андрей понял, что легенда уже начала жить отдельно от него.

Рядом с книжной лавкой находилось фотографическое ателье. В витрине стояли портреты: офицер с женой, купеческая семья, выпускницы женской гимназии, двое рабочих в праздничных рубахах. Изображения были резкими, привычно чёрно-белыми. Только вокруг некоторых людей проступал слабый цветной ореол.

— Это дорисовывают? — спросил Андрей.

Ростовцев остановился.

— Что именно?

— Свет вокруг рук.

— Нет. Чувствительная пластина отмечает сильный контур. Иногда цвет ошибается.

На одном портрете мальчик лет семи держал деревянную саблю. Вокруг его плеч лежало бледное золотистое пятно. Под фотографией стояла подпись: «Перед поступлением в Морской корпус».

— У вас по снимку ребёнка уже решают, куда ему идти? — спросил Андрей.

— Не решают. Учитывают.

— Родители на витрину повесили не для учёных.

— Семья гордится способностями.

— Способность у него светиться. Офицером станет, если научится отвечать за людей.

Ростовцев узнал продолжение прежнего разговора.

— В вашем мире детей совсем не направляют?

— Направляют. Иногда так сильно, что потом тридцатилетний человек впервые спрашивает, чего хотел сам.

Владелец ателье вышел на порог. Длинные волосы были зачёсаны назад, пальцы пахли реактивами.

— Господа желают снимок? Морской офицер и… — Он посмотрел на Андрея. — Родственники?

Карпов громко кашлянул.

— Особенно похожи, — сказал Андрей.

— Служебная группа, — поправил Ростовцев.

Фотограф оживился.

— Тем более. Пять минут. Фон можно морской, монастырский или классический кабинет. С проявлением контуров дороже на полтинник.

— Нам не нужно, — сказал мичман.

— Нужно, — неожиданно возразил Андрей.

Оба сопровождающих посмотрели на него.

— Зачем? — спросил Карпов.

— У меня ни одной фотографии этого времени. Если завтра опять окажусь неизвестно где, будет доказательство, что хотя бы сегодня не придумал.

Ростовцев колебался. В разрешении Ярославцева фотография не была запрещена. Именно это делало её подозрительной.

— Снимок может попасть посторонним, — сказал он.

— Тогда закажите три экземпляра и заберите пластину.

Фотограф немедленно согласился, пока офицер не передумал.

Их поставили на фоне нарисованного рейда. Андрей сел на стул, Карпов встал справа, Ростовцев слева. Боцман отказался снять фуражку. Мичман десять секунд спорил с фотографом о положении сабли. Андрей смотрел прямо в объектив.

Вспышка была не пороховой. Над аппаратом вспыхнул белый магический шар, яркий и холодный. Андрей не моргнул.

— Готово, — сказал фотограф. — К вечеру отпечатаю.

— Пластину доставите капитану Гребневу, — приказал Ростовцев. — В конверте, не оставляя копий.

— Разумеется, ваше благородие.

На улице Карпов спросил:

— Правда думаете снова исчезнуть?

— Не знаю. Первый раз меня не спрашивали.

— А фотография поможет?

— Нет. Но будет вещь, на которой мы втроём стоим в одном времени.

Карпов больше не шутил.

Они прошли почтовую контору. У открытого окна женщина диктовала телеграмму сыну во Владивосток. Чиновник считал стоимость: обычная линия до Архангельска, затем имперская сеть через Казань, Омск, Байкал. Срочное сообщение стоило почти недельного заработка рабочего. Рядом молодой моряк заполнял денежный перевод семье.

На стене висела карта. Синие линии пересекали континент, оранжевые шли морем и через врата. Андрей узнал очертания страны и не узнал границ.

Санкт-Петербург оставался столицей. Польские земли отмечались сложной штриховкой автономий. На юге Империя уходила дальше знакомого Кавказа, но некоторые среднеазиатские области имели собственные советы. Дальний Восток выглядел одновременно огромным и уязвимым: редкие линии, точки портов, пустота между ними.

— Эта дорога действует? — спросил он, показывая на Сибирь.

— Великий Сибирский путь? До Омска полностью, дальше участками, — сказал Ростовцев. — Строят быстро.

— Недостаточно быстро.

— Для чего?

— Чтобы удержать восток, если начнётся серьёзная война.

— С кем?

Андрей убрал палец от карты.

— С любым, кто посчитает расстояния раньше вас.

Ответ не понравился мичману. Ярославцев запретил предсказания, но каждый вопрос о будущем превращал обычное замечание в угрозу.

У выхода из почты их догнал мальчик-разносчик и предложил свежий листок. На первой полосе сообщалось о заседании Городской думы Архангельска, испытании новой паровой турбины и беспорядках на корейской границе. Андрей купил газету.

— Опять Япония, — сказал он.

— Торговые споры, — ответил Ростовцев. — В газетах каждый спор уже война.

— Иногда газеты просто опаздывают назвать её правильно.

Он сложил листок. Предупреждать о войнах, которых в этом мире могло не быть, было хуже, чем молчать. Название страны совпадало. Причины, люди, технологии — нет.

На следующем перекрёстке зазвонил колокол. Из-за угла вышел небольшой уличный вагон на рельсах. Его тянула не лошадь: под днищем шипела паровая машина, а над крышей вращались два медных кольца. Кондуктор — здесь это была гражданская должность, не флотский чин — кричал прохожим освободить путь.

Телега с бочками не успела свернуть. Лошадь испугалась пара, рванула в сторону. Одна бочка сорвалась и покатилась прямо на девочку с корзиной.

Андрей шагнул раньше, чем успел вспомнить запрет.

До бочки было четыре метра. Бежать он не мог. Он толкнул девочку плечом за прилавок и попытался принять бочку боком, уводя от людей.

Карпов оказался рядом. Боцман ударил подошвой по деревянному ободу. На мгновение по ноге прошёл тусклый красный свет. Бочка изменила направление, врезалась в тумбу и раскололась. По мостовой разлился рыбий жир.

Уличный вагон остановился в двух шагах.

— Я же сказал не бегать, — произнёс Карпов, тяжело дыша.

— Я не бежал.

— Потому и не успевал.

Девочка сидела за прилавком, прижимая корзину. Не плакала. Торговка, вероятно мать, схватила её, потом начала одновременно благодарить и ругать возчика.

Ростовцев приказал кондуктору перекрыть машину, городовому — очистить рельсы, возчику — проверить остальные крепления. Команды были короткими и точными. Никто не спорил.

Андрей прислушался к телу. Тепла вдоль позвоночника не было. Только бок отозвался болью.

— Усиление? — спросил мичман, когда движение восстановили.

— Нет.

— Уверены?

— Да.

Карпов растирал колено.

— А у меня было. Слабое. И доктор всё равно нас обоих убьёт.

— Вас за нарушение приказа?

— Меня за то, что позволил вам оказаться рядом с бочкой. Вас — потому что ей удобнее.

Владелица прилавка догнала их и всунула девочке в руки узелок с пирогами.

— Возьмите, господа. С треской. Горячие.

— Не

— Надо. Казна вас кормит, а благодарю я.

Карпов принял узелок.

— Видите, ваше благородие. Народ уже решил.

До трактира они дошли медленнее. Бок у Андрея ныл, но повязка осталась сухой. Пироги съели на ходу. Рыбий жир на мостовой ещё долго пах следом — обычное происшествие, в котором магия помогла остановить бочку, но не заменила плохую верёвку и вовремя отданные команды.

В трактир «Белый якорь» Карпов привёл их к часу. Зал был чистым, низким, пах щами, печёной рыбой и табаком. У стены стоял механический музыкальный ящик, но не играл. На каждой двери висела небольшая синяя пластина пожарной защиты.

Ростовцев выбрал стол в углу, откуда видел вход. Андрей сел лицом к окну. Карпов занял место так, чтобы видеть обоих и кухню.

— Один флот, — заметил Андрей.

— Что? — спросил мичман.

— Ничего.

Им принесли щи, ржаной хлеб и треску. Хозяйка, Аграфена Никифоровна Сазонова, знала Карпова и поставила перед ним маленькую рюмку.

— Не положено, — сказал боцман.

— Потому и маленькая.

— Я при службе.

— А в прошлый раз?

— Тогда служба была легче.

Она унесла рюмку, ворча о людях, которые сначала двадцать лет приучают трактир к порядку, а потом меняют привычки.

За соседним столом спорили трое. Рыбак Матвей Коробицын обвинял нынешний кабинет в новых сборах на солеварни. Отставной телеграфный чиновник Яков Пахомыч Лунёв утверждал, что сбор ввели ещё при сорок восьмом правлении. Молодой мастер с верфи считал виноватым губернатора.

— Спросите Жилина, — предложил Карпов. — Он историю продаёт.

— Историю продают все, — ответил Лунёв. — Жилин хотя бы цену пишет на обложке.

Разговор перешёл к пятидесятому правлению. Андрей слушал.

Для местных число не было ни трагедией, ни чудом. Они различали государей, регентов, кабинеты, перевороты и временные советы так же, как в его времени различали генеральных секретарей, президентов и правительства. Одних помнили по войнам, других — по налогам, третьих — по тому, что при них построили дорогу или запретили старую меру соли.

— А Империя всё время оставалась? — спросил Андрей.

Лунёв поправил очки.

— Название менялось дважды, законы — чаще. Но Россия куда денется?

— Государь меняется, Россия остаётся, — сказал Коробицын. — Только сборщик всегда новый и денег хочет по-старому.

— Николай Кириллович пятый год держится, — заметил мастер. — Может, дольше продержится.

— Не каркай, — сказала хозяйка от стойки.

— Я желаю добра!

— Государям особенно вредно, когда им вслух желают долго жить.

Никто не понижал голос до шёпота. Ростовцев слушал спокойно. Только когда мастер назвал одного прежнего регента «пьяной мебелью», мичман кашлянул. Тот заметил форму и заменил мебель на «неудачного администратора».

Лунёв, отставной телеграфист, оказался хранителем местной политической памяти. Он помнил номера правлений лучше имён государей и объяснял их через связь.

— При тридцать седьмом линия на Москву работала каждую вторую неделю, — говорил он. — При тридцать восьмом поставили новые накопители. При тридцать девятом отдали узел частной компании, и стало дороже. При сороковом вернули казне, но провода уже украли.

— А государь кто был? — спросил Андрей.

— При двух первых Алексей Третий. Потом его сестра-регентша. Потом опять он, только совет другой.

— Выходит, правление менялось, а человек на портрете нет.

— Портрет дешевле оставить, чем провода менять, — сказал Лунёв.

Мастер с верфи усмехнулся.

— Вот потому народ правления и считает. Государь в Петербурге, а новый начальник сразу тариф меняет.

Ростовцев возразил:

— Закон о правлениях ввели именно затем, чтобы смена кабинета не превращалась в борьбу за престол.

— И правильно ввели, ваше благородие, — ответила хозяйка. — Только щи от этого дешевле не стали.

Андрей слушал, как люди без страха обсуждают власть, которая официально считалась самодержавной. Империя пережила столько дворцовых смертей, регентств и военных кабинетов, что выработала собственные предохранители. Возможно, плохие. Но существующие.

— А выборы есть? — спросил он.

— В Городскую думу, земства, сословные советы, — перечислил Ростовцев. — Государственный совет частично выборный. Кабинет назначает государь.

— Рабочие голосуют?

Мастер с верфи ответил раньше офицера:

— Если имеют ценз или входят в артель. Я вхожу. Подмастерье мой — нет.

— Женщины?

Хозяйка поставила кружку на стол чуть громче.

— За дом, трактир и налоги отвечать могу. Выбирать того, кто их устанавливает, — слишком хрупкая, видимо.

— В некоторых городах вдовы-владелицы имеют голос, — сказал Ростовцев.

— Благодарю. Если муж умрёт и оставит достаточно имущества, государство наконец заметит мой разум.

Карпов поднял кружку, скрывая улыбку.

Андрей не стал рассказывать, сколько времени понадобилось его миру, чтобы право голоса перестало зависеть от пола и имущества, и как мало это гарантировало справедливость само по себе. Будущее не было удобной дубиной для спора. Оно знало собственные способы считать человека недостаточно важным.

— А у вас? — спросила хозяйка. — Женщины выбирают?

Ростовцев напрягся. Вопрос о будущем прозвучал публично.

— В его губернии другой порядок, — вмешался Карпов.

— В моей стране выбирали все взрослые, — сказал Андрей. — По закону.

— И хорошо жили?

— По-разному.

Сазонова рассмеялась.

— Честный ответ. Значит, не кандидат.

Разговор вернулся к соли и тарифам. Ростовцев тихо сказал:

— Ярославцев просил не обсуждать политическое устройство вашего времени.

— Я назвал один факт.

— Иногда одного достаточно.

— Для чего?

— Чтобы люди захотели остальные.

Андрей посмотрел на хозяйку, которая уже ругала повара за жидкие щи, и на мастера с ожогами на пальцах.

— Может, это не всегда плохо.

— Вы задержанный на военной базе.

— Поэтому не агитирую.

— А если перестанете быть задержанным?

— Тогда сначала разберусь, что здесь происходит. Советовать людям ломать дом, не зная, где у него несущая стена, — хороший способ похоронить всех внутри.

Ростовцев явно ожидал иной ответ.

— Коммунист, который боится революции?

— Старшина, который знает цену неподготовленного штурма.

Карпов поставил кружку.

— Вот теперь оба замолчали и едят. Политику на пустой желудок обсуждают только чиновники. Им за это платят.

Андрей спросил:

— Вы каждый раз присягу меняете?

— Флот присягает государю и закону о престоле, — ответил Ростовцев. — Если меняется правление при том же государе, присяга остаётся.

— А если государя убирают?

За столом стало тише.

Карпов положил ложку.

— Тогда читаем приказ Морского министерства, собираем людей и следим, чтобы на корабле не начали решать столичные вопросы пушками.

— Бывало?

— Потому и следим.

Ростовцев сказал:

— Вы спрашиваете так, будто у вас смена власти проходила спокойно.

Андрей вспомнил 1991-й — телевизор, взрослых у кухни, флаги, которых вчера не было. Потом девяностые, Кавказ, приказы, денежное довольствие, разговоры старших.

— По-разному. Но страна пережила больше названий, чем мне хотелось.

— И вы служили каждому?

— Я служил людям и стране. Бумаги сверху менялись быстрее.

— Удобная формула.

— Неудобная. Каждый раз приходится решать, где кончается страна и начинается бумага.

Карпов посмотрел на него поверх кружки. Спорить не стал.

После еды Ростовцев предложил пройти к

Дорога шла мимо школы. На дворе мальчишки в одинаковых серых куртках отрабатывали построение под командой учителя. Девочки у стены рисовали мелом круги, по которым бегали слабые искры. Увидев офицера, дети вытянулись. Один опоздал, споткнулся и едва не упал.

Ростовцев остановил строй.

— Продолжайте, — сказал он учителю. — Я не проверка.

Мальчишки разочарованно выдохнули: проверка была бы интереснее урока.

— Вы в их возрасте уже решили служить? — спросил Андрей.

— Я родился в семье, где это не решают. Отец — полковник гвардии, дядя служил на Чёрном море. В двенадцать поступил в корпус.

— Нравилось?

— Не всегда. Но я знал, зачем.

— Чтобы стать офицером.

— Чтобы служить государю.

— Это не одно и то же.

Ростовцев нахмурился.

— Для вас всё обязательно разделить?

— Если не разделять, однажды человек решит, что любой приказ государя делает его хорошим офицером.

— А у вас приказы республики всегда правильные?

— Нет.

Простой ответ остановил спор.

На набережной ветер стал сильнее. Вдали, между двумя каменными башнями, воздух казался чуть темнее. Врата выглядели не сияющей дверью, а вертикальным разрезом в сером небе. К нему подходила железнодорожная ветка. Небольшой состав медленно исчезал вагон за вагоном; с другой стороны ничего не появлялось.

— Архангельск? — спросил Андрей.

— Выход у города, — сказал Ростовцев. — Переход занимает несколько минут. Если узел свободен.

— Что между входом и выходом?

— Коридор.

— Что в коридоре?

— Лучше не смотреть.

— А если остановится поезд?

— Поэтому локомотивы ведут два машиниста и проводник пути. Есть аварийные камеры.

Карпов указал на площадку рядом с башней.

— Вон прошлой зимой вагон застрял. Три часа вытаскивали. Внутри прошло девять минут.

— Время разное?

— Иногда.

Андрей долго смотрел на последний вагон. В его мире расстояние до Архангельска измерялось морем и часами. Здесь — исправностью машин, маной и тем, насколько послушно пространство сегодня.

Ростовцев рассказывал о гвардейских переходных ротах. Молодой офицер оживился: как отряды входят в нестабильные врата, закрепляют выход, ставят барьеры. Говорил точно, но слишком красиво. В каждом примере люди успевали построиться, командир видел поле, противник действовал ожидаемо.

— Вы сами были за неустойчивым переходом? — спросил Андрей.

— На учебном выходе. Дважды.

— Под огнём?

— Нет. Но нас готовят.

— Тогда запомните одну вещь. Когда пойдёте по-настоящему, первые пять минут будут не похожи ни на один рассказ инструктора.

— Вы считаете, я не понимаю опасности?

— Считаю, вы понимаете её головой. Это нормально. Пока.

— А чем надо?

— Потом поймёте. Лучше — не слишком дорогой ценой.

Ростовцев сжал губы. Андрей ожидал резкого ответа. Мичман сказал:

— Вы говорите со мной как со своим лейтенантом.

— Иногда.

— Он погиб?

— Да.

Ветер прошёл между ними. Ростовцев отвёл взгляд к вратам.

— Тогда не надо делать из меня его продолжение.

— Не буду.

— И мальчишкой не считайте.

— Перестаньте стараться выглядеть старше — перестану.

Карпов кашлянул.

— До шестнадцати осталось сорок минут. Если хотите успеть без выговора Воробьёва, пора назад.

Они повернули к площади.

У почтовой башни аппарат заходил на посадку. Деревянные крылья дрожали на ветру. Служитель поймал его длинным шестом, снял сумку и сразу достал конверт с синей полосой.

С площади к ним уже бежал матрос.

Бескозырка съехала, шинель расстёгнута. Матрос 2-й статьи, совсем молодой. Он увидел Ростовцева и попытался перейти с бега на строевой шаг, едва не упал.

— Ваше благородие! С базы срочно.

Ростовцев принял конверт. Прочёл первую строку и побледнел.

Карпов шагнул к нему.

— Говорите.

— Нашли человека.

— Кого?

— Матроса Шубина. С шестого патруля. Жив.

Карпов закрыл глаза на секунду.

— Чесноков?

— Не указано.

— Где нашли?

Ростовцев дочитал.

— На южном берегу, у старого соляного сарая. В трёх вёрстах от маршрута. Без оружия. Состояние устойчивое. Доставляют в лазарет.

— Почему на южном? — спросил Андрей.

— Неизвестно.

— Когда обнаружили?

— Пятнадцать минут назад.

Карпов уже шёл к стоянке извозчиков.

— Фома Савельевич, — окликнул Ростовцев. — До базы пешком быстрее, чем искать лошадь.

— Ему нельзя быстро, — боцман указал на Андрея.

— Идите без меня, — сказал Андрей.

— Не положено оставлять.

Молодой матрос переводил взгляд с офицера на боцмана.

Андрей спросил:

— Телега у пожарного колодца ещё стоит?

Через две минуты лавочник и городовой, только успевшие поставить колесо, снова спорили. Ростовцев предъявил служебную необходимость. Хозяин телеги нашёлся мгновенно и оказался соседом лавочника. Лошадь запрягли втроём.

До базы ехали по мокрой дороге. Андрей сидел на мешке с мукой, Карпов держал вожжи, Ростовцев стоял у борта. Молодого посыльного отправили вперёд.

— Шубин кто? — спросил Андрей.

— Алексей Тимофеевич, матрос 1-й статьи, — ответил Карпов. — Тридцать один год. Сигнальщик. Женат, две дочери. На базе четвёртый год.

— Опытный?

— Если скажет, что видел — видел.

— А если не скажет?

Карпов ударил вожжами. Лошадь прибавила.

У ворот их пропустили после короткой проверки. Воробьёв посмотрел на часы, но о сроке не напомнил.

Лазаретный двор был полон людей. Поисковая группа только прибыла. На земле лежали мокрые верёвки, снятые ранцы, переносной барьер. Двое санитаров несли носилки. Человек под одеялом был в сознании: глаза открыты, лицо серое, губы потрескались.

Карпов подошёл первым.

— Лёшка.

Матрос повернул голову.

— Господин боцман.

Голос звучал нормально. Слишком нормально для человека, пропавшего на пять суток.

— Где Чесноков?

Шубин нахмурился.

— На маяке.

— Когда?

— Сегодня. Мы к часу должны быть на шестой точке.

Карпов посмотрел на Ростовцева.

По календарю было седьмое октября. Для Шубина — второе.

Бельская вышла из дверей.

— Разговоры прекратить. Внутрь только больной и санитары.

— Елизавета Михайловна, — начал Карпов.

— Фома Савельевич, если хотите, чтобы он мог ответить завтра, сегодня молчите.

Боцман отступил.

Носилки пронесли мимо. Андрей заметил сложенные поверх одеяла вещи: ремень, подсумок, фляга. Чистые. Не после пяти суток на мокром берегу.

На правом сапоге Шубина блестела чёрная смазка.

Андрей наклонился, но Бельская заслонила носилки.

— Я сказала: завтра.

— Видел.

— Что?

— Пока не знаю.

Дверь закрылась.

Карпов остался посреди двора. Радость от найденного человека не исчезла, но уже изменилась. Крестник всё ещё пропал. Шубин вернулся оттуда, где для него не прошло ни дня, и принёс на сапоге след места, которого не должно было быть на берегу.

Городок за стеной продолжал жить. Должно быть, лавочник снова спорил с городовым, почтовая машина несла письма, девочка сушила варежки малым теплом.

Обычная жизнь не опровергала невозможное.

Она просто происходила рядом.

Через четверть часа из лазарета вышел Кудинов. Фельдшер снял перед Карповым очки, протёр их и снова надел — жест человека, которому нужно было выиграть время.

— Жизни ничего не угрожает. Обезвоживание небольшое, переохлаждения почти нет, повреждений не вижу. Будто его утром вывели из тёплого помещения и оставили у сарая.

— По состоянию — да. Желудок не пустой. Что именно, доктор ещё определяет.

— Пять суток где-то провёл и не помнит.

— Для него пяти суток не было.

Карпов спросил:

— Усыпили?

— Следов обычного сна или дурмана нет. Память до маяка сохранена точно. После — пусто. Не туман, не обрывки. Пусто.

Ярославцев появился со стороны штаба. Он уже знал о находке и нёс запечатанный пакет.

— Вещи Шубина никому не трогать, — распорядился следователь. — Боцман, составьте перечень людей, которые могут подтвердить его привычки обращения со снаряжением. Ростовцев, запросите журнал выдачи и все записи сигнальной башни за второе октября.

— А мне? — спросил Андрей.

— Вам вернуться в палату.

— На сапоге промышленная смазка. Чёрная, густая, с металлической пылью. На береговом маршруте такая есть?

Ярославцев посмотрел на Кудинова.

— Вы заметили?

— Я смотрел на больного, — ответил фельдшер. — Сапог видел, состав нет.

— Где в последний раз использовали похожую? — продолжил Андрей.

Ростовцев сказал:

— В лебёдках грузового двора. Возможно, в железнодорожных механизмах.

— На старом складском причале, — добавил Карпов. — Там частники держат тяжёлые краны. У нас масло светлее.

Следователь несколько секунд молчал.

— Образец снять. Сравнить с базой, вратами и всеми частными причалами. Плеханов, больше к вещам не подходить.

— Не подходил.

— Поэтому пока прошу, а не запрещаю письменно.

Карпов впервые после известия о Шубине слабо улыбнулся.

Андрея увели наверх. Из окна палаты он видел только крышу лазарета и кусок двора. Городок исчез за стеной, но теперь существовал не как фон на карте. У него были запахи, голоса, цены, плохие верёвки, фотограф и женщина, которой позволят голосовать, если она переживёт мужа.

И где-то рядом находилось помещение, в котором пропавшего матроса пять суток кормили, держали в тепле, чистили или заставляли чистить оружие, а затем забрали целый день его жизни.

Андрей развернул купленную карту и отметил старый складской причал карандашом.

Потом рядом поставил вопросительный знак.

Первый настоящий след в этом мире оказался не магическим.

Он пах машинным маслом.

Глава 12. "Человек без суток"

Военно-морская база «Святой Михаил», 8–10 октября 1890 года

Алексей Шубин помнил, как вышел из маяка.

Квартирмейстер Чесноков шёл первым. За ним практик Кирилл Зотов нёс измеритель в кожаном футляре. Матрос 2-й статьи Павел Крайнов ругался на новый ремень винтовки. Поспелов и Шубин замыкали.

Море было справа. Ветер — слева. Снег ещё не начался.

На каменном знаке сидела белая птица.

После птицы памяти не существовало.

— Не темнота? — спросил Ярославцев.

— Нет, ваше высокородие.

— Я не высокородие. Отвечайте на вопрос.

Шубин лежал на высокой койке в смотровой комнате. Бельская не разрешила усадить его за стол, хотя сам матрос утверждал, что здоров. Карпов стоял у стены. Гребнев — у окна. Андрей сидел возле двери под присмотром Ростовцева.

Следователь разложил перед больным пять карточек.

— Закройте глаза. Представьте птицу. Что происходит дальше?

Шубин закрыл.

— Ничего.

— Вы слышите голос?

— Нет.

— Боль?

— Нет.

— Страх?

— Сейчас — да.

— Тогда?

— «Тогда» нет.

Он открыл глаза.

— Господин коллежский советник, я не забыл. Если забудешь имя, оно где-то есть, только достать не можешь. Здесь искать негде. После птицы сразу лазарет.

Бельская держала пальцы на его запястье. Между ними лежала тонкая серебряная нить. При каждом ответе по нити проходило голубое мерцание.

— Он не уклоняется сознательно, — сказала она.

— Это показывает прибор? — спросил Андрей.

— Прибор показывает реакцию тела на попытку восстановить образ. Сознательность оцениваю я.

— Можно внушить человеку уверенность, что промежутка не было?

— Можно. Но останутся края вмешательства.

— Здесь?

— Пока не вижу.

Шубин посмотрел на Андрея.

— Это тот, с берега?

— Тот, — ответил Карпов.

— Задержанный?

— Сейчас вопросы задаём мы, — сказал Ярославцев.

— Пусть спрашивает, — неожиданно распорядился Гребнев. — Ради этого и привели.

Андрей наклонился вперёд.

— Алексей Тимофеевич, перед выходом что ели?

— Кашу. Рыбу. Чай.

— После маяка голод чувствовали?

— Нет.

— Когда нашли у сарая?

— Тоже нет. Потом уже захотелось.

— Во рту вкус был?

Шубин подумал.

— Мята. Или зубной порошок.

Бельская записала.

— Руки покажите.

Матрос вытянул ладони. Ногти чистые, короткие. На правом указательном пальце свежая царапина.

— Откуда?

— Не знаю.

— На службе винтовку сами чистите?

— Сам.

— Как складываете принадлежность?

— Протирку в боковое гнездо, отвёртку в малый карман, масло отдельно, чтобы дерево не пропитать.

— Ремень кто менял?

— Никто.

— Крайнов жаловался на свой. Ваш был исправен?

— Да.

— Узел на вещмешке как завязываете?

Шубин показал руками.

Андрей посмотрел на Карпова.

— Совпадает?

— Он всегда так делает. Я учил.

— Значит, если вещи сложены иначе, складывал не он. Если так же — мог делать по привычке даже без памяти.

Ярославцев спросил:

— К чему ведёте?

— Пока ни к чему. Хочу понять, был он всё это время беспомощным или работал.

— Я бы помнил, — сказал Шубин.

— Должны были. Но не помните.

Матрос отвернулся.

Бельская вмешалась:

— На сегодня достаточно.

— Ещё два вопроса, — сказал Андрей. — Когда проснулись у сарая, одежда была сухой?

— Куртка сухая. Колени мокрые.

— Застёгнута как обычно?

Шубин посмотрел вниз, вспоминая.

— Верхняя пуговица закрыта. Я её редко застёгиваю, давит на горло.

— Кто-то одевал или проверял вас.

— Или я замёрз.

— Возможно.

Андрей откинулся на стуле.

— Всё.

Ярославцев собрал карточки. Карпов подошёл к койке.

— Лёшка, Маше телеграмму отправили. Написали, что жив и под наблюдением.

— Она испугается.

— Уже. Теперь пусть правильно.

Шубин сжал губы.

— Фома Савельевич, а крёстный… Квартирмейстер где?

Карпов не поправил обращение.

— Ищем.

— Я его оставил?

— Ты ничего не оставлял, пока не вспомнил.

— А если вспомню?

— Тогда будем разбираться с тем, что было, а не заранее.

Боцман положил ладонь ему на плечо. Никакого света. Обычный жест.

На второй половине дня Бельская разрешила провести проверку двигательной памяти во внутреннем дворе лазарета.

Ярославцев распорядился выставить пять деревянных стоек по расстояниям, записанным в маршрутном журнале. Первая изображала маяк, последняя — шестую контрольную точку. Между ними на земле разложили камни, куски мокрого каната и походные мешки. Никакой магии. Шубин должен был пройти путь так, как помнил.

— Если станет дурно, останавливаем, — сказала Бельская.

— Мне не станет, — ответил матрос.

— Тогда остановим до того, как вы это поймёте.

Шубин надел шинель и встал у первой стойки. Впереди шёл Ростовцев, играя роль Чеснокова. Зотова изображал Бобров с пустым медицинским футляром. Двое матросов замыкали.

— Выходим с маяка, — сказал Ярославцев. — Не придумывайте. Делайте только то, что помните.

Шубин шагнул.

Сначала всё совпадало с рассказом. Он занял место четвёртым, поправил ремень, проверил правый сектор. У второго камня автоматически обошёл лужу слева, хотя мог пройти прямо. У третьего поднял руку, предупреждая идущего сзади о скользком месте.

— Это было? — спросил

— Всегда там скользко.

У четвёртой стойки лежал вырезанный из дерева силуэт птицы. Шубин остановился.

— Белая сидела выше, — сказал он и переставил фигурку на камень.

— Дальше.

Матрос сделал два шага и замер.

— Не знаю.

— Сделайте ещё один.

Шубин перенёс вес, но ногу не поставил. Лицо осталось спокойным, зато пальцы правой руки потянулись к воротнику и начали застёгивать верхнюю пуговицу.

Андрей заметил первым.

— Стоп.

Бельская уже шла к больному.

— Почему застегнулись? — спросил Андрей.

Шубин посмотрел на свою руку.

— Не знаю. Холодно, наверное.

Ветра во дворе почти не было. Верхняя пуговица давила ему на горло — он сам говорил об этом утром.

Ярославцев приказал повторить начало. Второй раз рука пошла к воротнику на том же месте. На третьем Бельская запретила продолжать.

— Сознательной памяти нет, — сказала она. — Телесная реакция сохранилась.

— На что? — спросил Ростовцев.

— Возможно, на ожидание холода. Возможно, на прикосновение к шее. Возможно, там ему приказали застегнуться.

Андрей подошёл к точке, где останавливался Шубин. На земле ничего не было. Он посмотрел назад. Отсюда деревянный маяк-стойка скрывался за плечом идущего впереди. Справа оставался открытый путь. Слева стояла стена лазарета с дверью в подвал.

— Покажите ему другую дверь, — сказал Андрей.

— Зачем? — спросил Ярославцев.

— Проверить не место, а форму.

Шубина подвели к сараю, затем к воротам двора, к двери кухни. На первых двух реакции не было. У кухни он снова коснулся верхней пуговицы.

Обе двери — подвала и кухни — были обиты тёмно-зелёным железом и имели круглую ручку справа.

— Помните такую дверь? — спросил Ярославцев.

— Нет.

— Где-нибудь на базе?

— Склад боеприпасов. Только там ручка латунная.

Крестов принёс четыре закрытые склянки. В одной находилось базовое масло, в другой — железнодорожное, в третьей — чёрная магопроводящая смазка с сапога, в четвёртой — чистая вода. Шубин не видел содержимого. Ему дали понюхать пробки.

На первых двух пульс не изменился. На третьей серебряная нить у запястья вспыхнула.

Шубин отшатнулся.

— Что почувствовали? — спросила Бельская.

— Ничего.

— Вы отступили.

— Запах противный.

— Раньше работали с такой смазкой?

— На причале видел. Сам не трогал.

Андрей попросил поменять склянки местами и повторить. Реакция возникла снова на чёрную смазку. Не страх — готовность отойти.

— Он был рядом с ней достаточно долго, чтобы тело запомнило, — сказал Андрей. — Или там случилось что-то неприятное.

— Тело не ведёт протокол, — заметила Бельская.

— Но иногда честнее головы.

Шубина вернули в палату. По дороге он остановился у зелёной двери кухни и спросил, почему все на неё смотрят.

Никто не ответил.

В соседней комнате на столе лежало имущество Шубина.

Винтовка, штык, подсумок, фляга, вещевой мешок, шинель, ремень. Каждый предмет отмечен биркой. Крестов принёс увеличительное стекло и набор склянок. Бельская — соскобы с одежды. Воронков вёл опись, тщательно повторяя каждое число.

Андрею разрешили смотреть, не касаясь.

— Винтовка очищена, — сказал Карпов. — Не вчера. Масло успело сесть.

— Затвор разбирали? — спросил Андрей.

— Разбирали. Правильно. Только винт положили другой стороной.

— Шубин так делает?

— Нет.

Крестов показал ремень.

— Этот не выдавался со склада базы. Кожа местная, пряжка архангельской работы. Новая, но нарочно затёрта песком.

— Зачем менять исправный ремень? — спросил Ростовцев.

— Старый мог получить повреждение, — ответил Ярославцев. — Или на нём остался след, который не хотели возвращать.

— Кровь?

— Любой след.

На вещмешке узел совпадал с тем, который показал Шубин. Внутри лежали сухари, запасные портянки, коробка патронов, две свечи. Продуктов было меньше нормы на один день, воды во фляге — половина.

— Он ел и пил, — сказал Андрей.

— Или кто-то изъял часть, чтобы это выглядело так, — заметил Ярославцев.

— Тогда сделал слишком аккуратно. Человек, который подделывает расход, обычно выбирает круглое число. Здесь сухарь сломан, свеча одна горела семь минут, вода с привкусом железа.

Крестов поднял голову.

— Откуда знаете про воду?

— Пробка мокрая, на металле красный след.

Инженер понюхал флягу, капнул воду на стекло.

— Действительно железо.

— На базе вода другая, — сказал Карпов. — На северном маяке тоже.

— На старом складском причале колодец железный, — напомнил Ростовцев. — Воду для котлов отстаивают.

Ярославцев ничего не записал. Молчанов записал за него.

Смазку с сапога сравнивали дольше. Крестов нагрел три образца на металлической пластине. Базовое машинное масло стало жидким и запахло смолой. Железнодорожное дало серый дым. Чёрный след с сапога Шубина сохранил густоту; в нём вспыхнули мелкие зелёные точки.

— Магопроводящая присадка, — сказал инженер. — Для тяжёлых лебёдок. На военных объектах почти не применяем: дорого и грязно. Частные грузовые дворы любят, можно перегружать механизм.

— Какие именно? — спросил Ярославцев.

— В Соловецком посаде один старый причал. В Архангельске с десяток. Здесь партия должна быть от товарищества «Северная линия».

— Кто арендует местный?

Ростовцев ответил:

— Компания «Беломорские промыслы и склады». Управляющий — Савва Львович Мезенцев. Возят соль, уголь, рыбу, иногда оборудование для исследовательских партий.

— Допуски к северной зоне?

— На грузовые работы — нет. На исследования получают разовые через губернскую комиссию.

Гребнев распорядился поднять документы за три месяца.

Андрей спросил:

— Кто первым нашёл Шубина?

— Сторож соляного сарая Елисей Рогов, — сказал Ярославцев. — Увидел человека у стены, вызвал городового, тот сообщил на базу.

— Сторож связан с причалом?

— Работал там до весны.

— Почему ушёл?

— Вы хотите получить следствие целиком за одно утро?

— Хочу понять, что вы уже проверили.

— Проверили. Рогов потерял два пальца на лебёдке, после чего его перевели сторожем. Денег сверх жалованья не получал. В ночь обнаружения был трезв. Его показания подтверждает жена.

— Значит, пока случайный свидетель.

— Пока, — подчеркнул Ярославцев.

Документы со склада принесли после обеда. В день исчезновения патруля причал официально не работал: ремонт котла. Однако в книге расхода значились масло, уголь и питание для ночной смены из двенадцати человек.

— Котёл ремонтировали без огня, людей и смазки? — спросил Андрей.

— По бумагам — да, — сказал Гребнев.

— Значит, по бумагам там никого не было, а по расходу были.

Ярославцев закрыл книгу.

— Осмотр проведём завтра.

— Возьмите человека, который знает лебёдки.

— Крестов идёт.

— И того, кто не знает, как там должно быть.

— Вы предлагаете себя.

— Предлагаю взгляд. Я не отличу законную магическую установку от незаконной, зато увижу, где рабочие обходят правила. На любой базе и любом складе это видно одинаково.

Бельская, до этого молчавшая, сказала:

— Его состояние позволяет час спокойной ходьбы.

— Вы помогаете? — спросил Ярославцев.

— Я устанавливаю медицинскую границу. Решение о глупости принимаете вы.

Следователь посмотрел на Гребнева.

— Под охраной. Ничего не трогает. Ни с кем не разговаривает без моего разрешения.

— Запишите, — сказал Андрей. — Иначе забуду.

Старый причал начинался за южной окраиной. Узкая бухта была защищена каменной косой, на берегу стояли три склада и котельная.

На осмотр пришли Ярославцев, Крестов, Ростовцев, Андрей и четверо матросов. Карпова Гребнев оставил руководить поисковым резервом. Управляющий Мезенцев встретил их у конторы.

Савва Львович был высокий, гладко выбритый, в дорогом пальто. Перчатки надел рабочие, но ни одного пятна на них не было.

— Господа, компания оказывает полное содействие. Мы сами заинтересованы найти виновных в использовании причала без ведома правления.

— Значит, использование было? — спросил Ярославцев.

— Следы указывают. Я не стану отрицать очевидное.

— Кто имел ключи?

— Начальник смены, сторож, я и механик. Замки не повреждены.

— Ночная смена двенадцать человек?

— Запись ошибочная. Бухгалтер перенёс расход не на ту дату.

— Бухгалтер где?

— В Архангельске. Вызван.

Мезенцев отвечал быстро. Слишком быстро, решил Андрей. Но это могло быть не враньё, а хорошая подготовка к неизбежному визиту.

Внутри первого склада лежали мешки соли. Второй был пуст, пол недавно вымыт. В третьем стояли ящики с запасными деталями. Крестов осматривал лебёдки, брал соскобы, проверял клейма.

Андрей смотрел на работу.

Вымытый пол пах щёлоком. У стены осталась узкая тёмная полоса, куда не достала щётка. В ней виднелись отпечатки прямоугольных оснований.

— Здесь стояло оборудование, — сказал он.

Мезенцев повернулся.

— Запасные насосы. Вывезли весной.

— Пол мыли вчера, а пыль вокруг следов свежая. Вывезли не весной.

Ярославцев присел у стены.

— Размер?

Крестов измерил следы.

— Четыре рамы. Примерно с полевой накопитель каждая. Но крепления необычные: узкие, глубокие.

— Накопители хранятся в футлярах, — сказал Ростовцев.

— Если перевозить — да. Если работали здесь, рамы могли стоять открыто.

Мезенцев развёл руками.

— Я не инженер.

— Зато управляющий, — заметил Ярославцев.

Через склад проходили рабочие. Их не останавливали, только записывали имена. Один катил тележку с пустыми бочками. Худой мужчина в серой шапке, лет сорока. Левое ухо рассечено сверху, будто старым ударом. На правой руке — крупная печатка из чёрного камня.

Он посмотрел на Андрея.

Не из любопытства к чужой одежде. Быстро, оценивающе: лицо, руки, сопровождающие. Потом отвёл глаза и продолжил толкать тележку.

Андрей запомнил походку. Правая ступня ставилась немного наружу, но человек не хромал. Привычка после старой травмы колена.

— Кто это? — тихо спросил он Ростовцева.

— Вы не должны разговаривать с рабочими.

— Я с вами.

Мичман взглянул в список.

— Платон Ремезов. Такелажник. Временный, принят месяц назад.

— Откуда?

— Здесь не указано.

Ярославцев услышал.

— Чем заинтересовал?

— Смотрел не на проверку. На меня.

— Здесь все на вас смотрят.

— Остальные хотят понять, кто я. Этот хотел запомнить.

Следователь не обернулся к Ремезову. Только сказал Молчанову проверить найм временных рабочих.

У лебёдки нашли ту же чёрную смазку, что на сапоге Шубина. Это ничего не доказывало: именно сюда и вёл образец. Важнее оказался ремень.

В мастерской лежала бухта кожи с такими же поперечными рисками, как на новом ружейном ремне матроса. Мастер объяснил: делали стропы для малых грузов. Узкую полосу мог отрезать любой.

— Где обрезки? — спросил Андрей.

— Жгут или выбрасывают.

— Печь холодная.

— Вторую неделю котёл чиним.

— Тогда где сожгли?

Мастер посмотрел на управляющего.

— Вывезли с мусором.

— Когда?

— Не помню.

Ярославцев прекратил разговор и опечатал мастерскую.

За складом находился маленький причал. На мокрых досках виднелись следы тяжёлых колёс. Крайний кран был развёрнут к воде, хотя по журналу не работал. Крестов обнаружил в приводе перегретую магопроводящую пластину.

— Нагрузку давали большую, — сказал инженер. — Не мешки. Что-то цельное, не меньше двух тонн.

— Судно подходило? — спросил Ростовцев.

— Вахтенный журнал пуст.

— Вода журналы не читает, — сказал Андрей. — На сваях свежая полоса ниже обычного прилива. Большой борт стоял здесь долго, отбил грязь.

Крестов наклонился.

— Верно.

Мезенцев перестал изображать удивление.

— Господин коллежский советник, я требую, чтобы дальнейшие вопросы задавались в присутствии поверенного компании.

— Требование запишем, — сказал Ярославцев. — А пока причал закрывается распоряжением командира военно-морской базы.

— На каком основании?

— Исчезновение военного патруля, обнаружение имущества служащего флота и признаки неучтённой работы с магическими накопителями.

— Накопителей вы не нашли.

— Вы нашли основания спорить о формулировке. Для первого дня достаточно.

Возвращались молча. Андрей чувствовал усталость, но внутреннее тепло не появлялось. Возле ворот Ярославцев остановил его.

— Вы больше не участвуете в осмотрах.

— Почему?

— Потому что вас заметили.

— Ремезов?

— Все. До сегодняшнего дня компания могла считать расследование обычной проверкой. Теперь там видели неизвестного человека под охраной Тайной канцелярии, который обнаружил следы оборудования и судна.

— Вы сами меня привели.

— И получил результат. Дальше цена выше пользы.

— Значит, вы запретили вмешиваться после того, как позволили вмешаться.

— Именно. Привыкайте: следствие не награда за хорошее поведение.

— Моё мнение всё ещё нужно?

— Иногда.

— Тогда патруль увидел работу на причале или груз с него. Их удерживали в помещении, возможно на судне. Шубина кормили, дали чистить оружие или сделали это при нём. Потом стёрли время и оставили на юге, чтобы нашли. Почему его не убили — главный вопрос.

— Ваш ответ?

— Хотели, чтобы мы искали следы магии и пропавших людей, а не груз. Или он должен был принести что-то внутрь базы.

Ярославцев посмотрел на него внимательнее.

— При нём ничего лишнего.

— На нём?

— Бельская проверяет.

Следствие к вечеру получило ещё одну подробность. Рыбак Коробицын, споривший в трактире о соляном сборе, вспомнил судно, стоявшее у старого причала в ночь второго октября. Он не видел названия и флага. Корпус был низким, труба почти не дымила. Судно ушло перед рассветом к востоку, но к открытому морю не повернуло.

— Куда тогда? — спросил Ростовцев над картой.

— В мелкие протоки, — сказал Гребнев. — Или к частному переходу, если такой существует.

— Большое судно там не пройдёт.

Андрей посмотрел на глубины.

— Какое водоизмещение у того, что оставило полосу на сваях?

Крестов назвал приблизительно: от ста пятидесяти до двухсот тонн.

— Коробицын сказал «судно», потому что видел трубу. Это могла быть баржа с малой машиной. Осадка меньше.

— И что она везла? — спросил Ярославцев.

— Четыре рамы по два-три тонны — уже десять. Плюс то, ради чего рамы ставили. Людей можно держать в закрытом помещении. Для баржи достаточно.

На карте отметили бухты, где баржа могла переждать. Их оказалось девять. Три осмотрели поисковые катера, две перекрывал лёд у берега, четыре оставались.

Гребнев приказал отправить наблюдение, не высаживая людей.

— Если на берегу снова Белая борозда? — спросил Ростовцев.

— Докладывать и ждать проводника.

— А если увидят патруль?

— Тогда спасать.

— Даже без проводника?

Командир посмотрел на молодого мичмана.

— Именно это отличает приказ от учебной задачи. В нём иногда есть два взаимоисключающих требования. Офицер отвечает за выбор.

Ростовцев кивнул. Андрей увидел, что тот вспомнил разговор у врат.

— Если его высадили с баржи, зачем не ближе к базе?

— Чтобы прошёл через городовой пост и обычный караул, — сказал Андрей. — Чем больше людей видят, что он пришёл снаружи, тем увереннее мы считаем внешнюю версию.

— А он мог попасть на базу иначе?

— Не знаю. Но если бы хотел что-то пронести, удобнее оставить человека у стены, где его найдёт свой патруль. Значит, либо на нём нет того, что нам нужно искать, либо его задача уже выполнена.

— Какая?

— Заставить нас открыть склады, вывести людей на поиск, изменить караулы. Посмотрите, что на базе делали иначе после исчезновения.

Гребнев приказал принести журнал тревоги. За пять суток часть караулов удвоили, один склад опустили до минимального поста, северную акустическую линию переключили на поиск береговых сигналов. Канонерка «Зоркий» ушла с внутреннего рейда.

— Если кто-то хотел получить окно, он его получил, — сказал Андрей.

— На каком объекте? — спросил Гребнев.

— Это знаете вы. Я не знаю, что обычно охраняется канонеркой и акустическим постом.

Командир закрыл журнал.

— Внутренняя гавань и подход к Архангельским вратам.

Тревогу не объявили повторно. Вместо этого Гребнев тихо сменил часовых, вернул «Зоркий» ближе к проходу и приказал проверить пломбы на всех складах. К полуночи обнаружили одну заменённую печать на хранилище списанных магических пластин. Ничего ценного по описи не исчезло.

— Значит, искали не ценное по описи, — сказал Андрей.

Внутри хранилища нашли пустое место между ящиками и следы той же зелёной краски, что на старом причале. Что лежало там раньше, никто не смог сказать. Списанные детали годами переходили из одного журнала в другой.

Следствие получило ещё одну дверь и ни одного ответа.

В тот же вечер доктор обнаружила под кожей Шубина две тонкие линии чужой энергии. Они шли от шеи к правому плечу и гасли у ключицы. Не заклинание, не устройство — остаточный след воздействия.

Шубина перенесли в изолированную палату. Андрей наблюдал через стекло, как Бельская и приглашённый с врат специалист снимают показания. Матрос лежал спокойно. Не выглядел заражённым или опасным.

— Что это может сделать? — спросил Андрей.

— Пока ничего, — ответила Бельская. — След распадается.

— А раньше?

— Мог поддерживать сон. Подавлять память. Отмечать местоположение. Все три варианта используют похожие основы.

— Шубин прошёл через ворота базы?

— Через обычные ворота — да. Через пространственные — нет.

— Если метка должна была открыть что-то внутри?

— Не должна. Но я не люблю слово «должна» рядом с неизвестной техникой.

Специалист, надворный советник Николай Эрастович Ланге, услышал последнюю фразу.

— След чужой школы, — сказал он. — Западная проводниковая вязь. В России так не учат лет тридцать.

— Можно подделать? — спросил Андрей.

— Можно подделать подпись. Манера письма всё равно останется. Здесь направление потока слева направо, через поверхностные узлы. Наши замыкают от центра.

— Иностранец?

— Или русский, учившийся за границей.

— Или тот, кто хочет, чтобы вы выбрали между этими двумя версиями, — сказал Ярославцев.

Ланге недовольно поправил манжету.

— Тайная канцелярия всегда предполагает третью ложь.

— Поэтому пережила сорок девять правлений.

След с Шубина сняли к утру. Он рассыпался серым налётом на стекле и перестал реагировать. Память не вернулась.

Девятого октября поиск расширили к восточному берегу. Обнаружили одну винтовочную гильзу, клочок шинели и след лодки. Гильза принадлежала оружию патруля, но выстрел определить не смогли. Крови на ткани не было.

Карпов спал два часа за сутки. Гребнев дважды приказывал ему отдыхать. Боцман исполнял приказ сидя в штабе.

Андрей видел его только вечером.

— Шубин просит поговорить, — сказал Карпов.

— Ему разрешили?

— Пять минут. Бельская будет рядом.

Матрос выглядел лучше. Цвет вернулся, голос окреп. На тумбе стояла фотография жены и двух девочек — почтовый аппарат доставил из городка личный ящик.

— Андрей Сергеевич, — сказал Шубин. — Господин боцман говорит, вы заметили ремень и масло.

— Заметил.

— Я не помню, как их получил.

— Знаю.

— Если память не вернётся, меня оставят на службе?

Карпов хотел ответить, но Андрей сказал первым:

— Это решат врачи и командир. Один потерянный день не делает вас плохим матросом.

— Пять дней.

— Для остальных. У вас украли сутки, которых вы не прожили. Это не ваша вина.

Шубин смотрел на фотографию.

— А если я что-то сделал?

— Тогда разберутся по фактам.

— Вы бы себе поверили?

Андрей вспомнил собственный переход. Белая вспышка, вода, снег. Он тоже не знал, что произошло между бетонным складом и берегом. Только его пустота занимала секунды, не день.

— Нет, — ответил он. — Но я бы не обвинял себя без доказательств. Это разные вещи.

Бельская постучала по часам.

Шубин спросил быстро:

— Там, откуда вы, память умеют возвращать?

— Иногда. Не всегда.

— Значит, и будущее не всё умеет.

— Особенно будущее.

На следующий день нашли Крайнова.

Тело заметил экипаж сторожевого катера у восточной оконечности. Оно зацепилось ремнём за подводный трос и держалось ниже поверхности. Вода была холодной, разложение почти не началось.

Андрей узнал о находке по колоколу лазарета. Один длинный удар — приём погибшего военнослужащего. Карпов стоял у ворот, когда носилки внесли во двор. Не подошёл. Только снял фуражку.

Крайнову было двадцать три.

Бельская не пустила Андрея в секционную. Ярославцев разрешил присутствовать за стеклом, считая, что тот может заметить военную деталь. Спор закончился компромиссом: Андрей стоял в соседней комнате и слушал выводы, не видя большей части тела.

Смерть наступила от утопления. В лёгких вода, на голове неглубокая рана. Пуля и клинок не применялись. На запястьях — следы мягких ремней. Под ногтями — дерево и тёмная краска.

Главное обнаружили внутри.

Бельская вышла бледнее обычного. На перчатках не было крови, но она долго мыла руки.

— Его контур дважды принуждали работать, — сказала она. — Сначала внутреннее ускорение. Очень грубое. Поток загнали в мышцы ног и спины, как при побеге или переносе тяжести. Потом поверх него наложили внешнее охлаждающее закрепление.

— Зачем охлаждать? — спросил Гребнев.

— Чтобы остановить перегрев и сохранить ткани. Но школы несовместимы. Внутреннее принуждение сделано по северной русской схеме: через позвоночный узел. Охлаждение — проводниковое, западное, как след на Шубине.

Ланге подтвердил:

— Один практик редко владеет обоими способами. Они требуют противоположной привычки потока.

— Значит, двое, — сказал Ростовцев.

— Или установка и человек, — добавил Крестов. — Машина может имитировать направление без привычки.

Андрей спросил:

— Когда воздействия наложены?

— За несколько часов до смерти. Между ними не больше получаса.

— Он бежал или тащил что-то. Потом его охладили, связали, ударили и бросили в воду.

— Это одна версия, — сказал Ярославцев.

— На руках следы краски. Какого цвета?

Бельская показала стекло. Под увеличением частицы были тёмно-зелёными.

Крестов нахмурился.

— На старом причале

— Значит, Крайнов был там, — сказал Ростовцев.

— Или касался предмета оттуда, — поправил следователь.

— И зачем его заставляли работать? — спросил Андрей. — Военный патруль не станет добровольно переносить груз для неизвестных людей.

Гребнев посмотрел на закрытую дверь секционной.

— Если угрожали товарищам — станет.

Карпов вошёл последним. Лицо у него было неподвижным.

— Чесноков сделал бы то же, — сказал он. — Любой из них.

Ярославцев раскрыл папку.

— Мезенцев и мастер причала задержаны. Ремезов исчез вчера после осмотра. По адресу найма не жил. Документы подложные.

Андрей вспомнил рассечённое ухо, чёрную печатку и быстрый взгляд.

— Значит, он понял, что я запомнил.

— Или ушёл по плану, — сказал следователь. — Не делайте себя центром чужой операции.

— Не делаю. Просто учитываю.

— Отныне с базы не выходите. С причалом не работаете. О Ремезове никого не расспрашиваете.

— Приказ?

— Да.

— Принял.

Ярославцев остановился, явно ожидая продолжения.

— И всё?

— Вы хотели, чтобы я нарушил сразу?

— Хотел понять, считаете ли приказ разумным.

— Считаю. Если он видел меня, я могу вывести его на тех, кто охраняет. А пока я без оружия, документов и права выйти за ворота, приманка из меня плохая.

— Вы удивительно здравы, когда решение совпадает с вашим.

— Это общее человеческое свойство.

Карпов не участвовал в споре. Он смотрел на зелёную краску под стеклом.

— Крайнова семье кто сообщит? — спросил он.

— Я, — ответил Гребнев.

— Разрешите мне присутствовать.

— Разрешаю.

— А Чеснокова продолжат искать?

— Пока не найдены все, поиск не прекращается.

Боцман кивнул.

Ночью Андрей записал в блокноте имена патруля. Квартирмейстер Чесноков. Практик Зотов. Матросы Шубин, Крайнов, Поспелов.

Возле Шубина поставил: «жив, память до птицы».

Возле Крайнова: «погиб, вода, два воздействия, зелёная краска».

Три строки оставались пустыми.

Потом он нарисовал причал: склады, лебёдка, следы четырёх рам, место большого судна. Рядом — походку Ремезова, рассечённое ухо и чёрную печатку. Рисовал плохо, но память закреплял не рисунок, а действие.

Белая борозда перестала быть только природной аномалией.

Вокруг неё работали люди. Они арендовали склады, подделывали журналы, меняли ремни, кормили пленников и умели забирать из памяти ровно столько, сколько им требовалось.

Магия не делала преступление непостижимым.

Она просто давала преступникам новые инструменты.

А люди оставались прежними.

Крайнова опознал Шубин.

Бельская предлагала показать только лицо, но матрос потребовал увидеть руки. На левом большом пальце у Крайнова не хватало ногтя после старой якорной травмы. Шубин посмотрел, кивнул и вернулся в палату без помощи.

Через десять минут у него началась дрожь.

— Теперь помните? — спросил Ярославцев.

— Нет.

— Тогда что произошло?

— Я должен помнить.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Бельская выгнала следователя и дала Шубину не сонное, а обычную горячую воду с мёдом. Матрос сидел на койке, прижимая кружку к груди.

— Он мог погибнуть из-за меня, — сказал он Андрею.

— Мог.

Карпов резко повернул голову.

— Андрей Сергеевич.

— Мог, — повторил Андрей. — И мог погибнуть, спасая вас. Мог выполнить приказ Чеснокова. Мог сорваться при попытке бежать. Пока мы не знаем, любая версия одинаково жестока. Выбирая самую виноватую, вы ничего ему не возвращаете.

Шубин смотрел в кружку.

— А если память вернётся?

— Тогда будет больно уже по фактам.

— Умеете утешить.

— Не умею. Умею не врать.

Матрос сделал глоток.

— Господин боцман говорит так же. Только длиннее и громче.

Карпов сел рядом.

— Потому что ты с первого раза плохо понимаешь.

Крайнова готовили к отправке семье на материк. Гребнев распорядился выделить почётный караул и выплатить содержание немедленно, не ожидая окончания следствия. В официальном извещении написали: погиб при исполнении службы. Причину и обстоятельства оставили закрытыми.

— Правильно? — спросил Карпов у Андрея, когда они вышли в коридор.

— Семье нужна правда.

— Всю не дадут.

— Всей у нас пока нет. Но когда появится, им должны сказать достаточно, чтобы он не остался строчкой.

— Командир скажет.

— Тогда правильно.

У окна стоял Ярославцев. Он слышал разговор.

— Вы быстро решаете, что государство кому должно.

— Государство взяло человека на службу. Долг появился раньше смерти.

— А если раскрытие обстоятельств повредит поиску остальных?

— Тогда ждите. Но не называйте удобство тайной необходимостью.

Следователь посмотрел на закрытую дверь Шубина.

— Черкасский говорил почти так же сорок лет назад.

— Значит, иногда он прав.

— Не спешите с выводом. Он особенно опасен, когда прав.

Это было первое личное замечание о главе Канцелярии. Ярославцев сразу закрыл тему и ушёл.

Карпов спросил:

— Вы его когда-нибудь боитесь?

— Ярославцева?

— Государство.

Андрей подумал.

— Когда оно начинает считать себя важнее людей, из которых состоит.

— А когда люди начинают считать себя важнее всех остальных?

— Тогда тоже.

Боцман кивнул.

Во дворе ударил вечерний колокол. Вдоль стены зажглись синие огни. Караул сменился по расписанию, будто день не принёс мёртвого матроса и доказательства чужого вмешательства.

Служба продолжалась не потому, что ничего не произошло.

Она продолжалась именно потому, что произошло.

В палате Андрея ждал конверт из фотографического ателье.

На снимке он сидел в чужом пальто. Справа стоял Карпов, слева Ростовцев. У мичмана рука лежала на эфесе сабли, боцман смотрел так, будто фотограф задолжал флоту, Андрей — прямо и без выражения.

Вокруг Карпова пластина поймала слабый тёмно-красный контур. У Ростовцева вдоль плеча тянулась тонкая голубая дуга. Возле Андрея не было ничего.

Он перевернул карточку. Фотограф написал карандашом: «Проявление обычное. На средней фигуре чувствительная эмульсия дала локальное искажение без цвета. Возможно повреждение пластины».

Андрей снова посмотрел на собственное лицо.

Внутренний путь уже сработал на плацу. Диагностические приборы видели новые линии. Фотография, сделанная за несколько часов до находки Шубина, не показывала привычного свечения, но и обычной пустоты возле него не было: край нарисованного моря чуть смещался, словно воздух над горячим металлом.

Он убрал снимок в блокнот рядом со списком пропавшего патруля.

Три человека на одной пластине. Два времени, одна форма службы и искажение там, где должен был стоять обычный человеческий контур.

Доказательством снимок не был.

Но теперь Андрей знал: даже когда он ничего не чувствовал, этот мир уже пытался определить, кем его считать.

Глава 13. «Серебряная чайка»

Архангельск, 23 октября 1890 года

До Архангельска Андрей добрался за четыре минуты и двадцать три дня.

Четыре минуты занял переход через врата. Двадцать три дня — разрешения.

После находки Крайнова база жила поиском. Катера проверяли бухты, патрули прочёсывали берег, Тайная канцелярия поднимала журналы частных причалов. Чесноков, Зотов и Поспелов не нашлись. Платон Ремезов исчез. Управляющий Мезенцев утверждал, что впервые увидел его в день найма и больше ничего не знает.

Андрей оставался в лазарете.

Бельская учила его замечать начало

Ярославцев продолжал допросы. Теперь реже и короче. Спрашивал не биографию, а решения: что Андрей считает приказом, когда готов не подчиниться, почему не попытался вернуть оружие, чего хочет от государства, которого не признаёт своим.

Гребнев присылал книги, карты и иногда служебные задачи без секретных данных. Рассчитать смену караула при сокращённом составе. Найти слабое место в схеме эвакуации склада. Проверить порядок учёта пожарных средств. Официально это называлось «оценкой профессиональных заявлений задержанного». Неофициально командир базы не любил, когда человек без дела начинал думать только о себе.

В Архангельск Андрея отправили для расширенного обследования в госпитале Морского министерства и повторного заседания губернской следственной комиссии. Бельская поехала как врач. Ярославцев — как человек, отвечающий за государственную тайну. Карпов — как представитель базы по делу пропавшего патруля.

Через врата Андрей прошёл пешком.

Перед входом у него забрали все металлические предметы, кроме часов, выдали серую накидку с серебряной нитью и поставили между двумя проводниками. Воздух внутри коридора не был ни тёмным, ни светлым. Стены отсутствовали. Он видел собственную ладонь, фигуры впереди и белые линии под ногами, но не мог определить расстояние. На втором шаге заложило уши. На третьем показалось, что сердце ударило дважды одновременно.

Потом пахнуло угольным дымом.

Они вышли в огромный каменный зал. Под сводами гремели колёса, кричали распорядители, пар поднимался от двух локомотивов. Над выходом висела надпись: «Архангельский Императорский переходный узел». Часы на стене отставали от Андреевых на одну минуту и сорок секунд.

— Нормально? — спросила Бельская.

— Если не считать, что четыре минуты не понимаю, где находился.

— Значит, нормально.

Его разместили в гостевом корпусе при Северном морском управлении. Не камера: отдельная комната, кровать, стол, умывальник, окно на Двину. Но часовой у лестницы, книга выходов и запрет покидать квартал без сопровождения никуда не исчезли.

На третий день госпиталь закончил обследование. Комиссия задала те же вопросы другими голосами. Вечером Ярославцев пришёл с листом временного разрешения.

— До полуночи, — сказал он. — В пределах портового и центрального полицейских участков. Без посещения вокзалов, воздушной гавани, переходного узла, складов, редакций, публичных собраний и иностранных представительств.

Андрей прочёл.

— Причина щедрости?

— Бельская утверждает, что изоляция ухудшает сон. Гребнев утверждает, что человек после месяца казённой койки начинает ненавидеть государство независимо от политических убеждений. Карпов утверждает многое и громко.

— А вы?

— Хочу посмотреть, куда вы пойдёте, когда вам почти ничего нельзя.

— Негласное наблюдение?

— Гласное. Карпов идёт с вами. Ещё двоих вы не увидите.

— Тогда они плохо работают.

— Или хорошо.

Внизу ждал боцман. Не в парадной форме — тёмная куртка, шерстяной шарф, фуражка без белого чехла. Андрей надел сшитую Ракитиным одежду. В кармане лежали деньги из канцелярского содержания, часы и копия разрешения. Ни оружия, ни документов его мира.

— Куда? — спросил он.

— Сначала поесть, — сказал Карпов. — Потом туда, где человеку не задают вопросов, если он платит и не буянит.

— Церковь?

— Туда как раз вопросы задают бесплатно.

Архангельск после Соловков казался огромным. Вдоль Двины стояли причалы, краны, пакгаузы. Пароходы дымили у набережной. Между мачтами проходили световые сигналы — зелёные, синие, редкие красные. По рельсам двигались грузовые платформы. Над крышами плыл дирижабль с надписью страхового общества.

В центральных улицах горели электрические фонари. Магические шары висели только у перекрёстков, пожарных депо и полицейских постов. На тротуарах было тесно: рабочие, офицеры, приказчики, женщины в длинных пальто, гимназисты, извозчики. Чужая Россия не выглядела музейной. Она торопилась по своим делам и не знала, что должна казаться Андрею прошлым.

Карпов привёл его в трактир у рыбной пристани. Поели ухи и горячего картофеля. Боцман выпил одну рюмку, Андрей — две. После недель лекарств водка ударила быстро, но не сильно.

— Дальше можете отказаться, — сказал Карпов.

— От чего?

— Не прикидывайтесь. Я не доктор, но мужчина взрослый. Вы три недели спите по два часа, ходите по комнате и на каждую юбку в городе смотрите так, будто вспоминаете устройство человека.

— Наблюдательный.

— Работа такая.

— А если Ярославцев это устроил как проверку?

— Тогда узнает, что у вас всё на месте. Государственная польза.

Андрей усмехнулся.

В его мире разговор был бы проще. Командировка, увольнение, гостиница, случайная женщина, если оба понимают условия. Здесь поверх обычного желания лежали чужие законы, полиция нравов, разрешения врача и слишком внимательная Канцелярия.

— Место безопасное? — спросил он.

— Легальное. Хозяйка платит налоги, врач приходит дважды в неделю, городовой знает двери. Матросов пускают трезвых. Офицеры ходят через другой вход и делают вид, что не знают адреса.

— Вы часто?

— Достаточно, чтобы меня не обманули. Недостаточно, чтобы жена убила.

— Жена знает?

— Жена знает море. После него её трудно удивить.

Дом терпимости «Серебряная чайка» стоял в переулке за банями. Двухэтажный, светлый, с закрытыми шторами. На вывеске была нарисована птица над волной. Никакой музыки на улице, никаких девушек в окнах.

У двери сидел отставной солдат с седыми усами. Он узнал Карпова, проверил, что Андрей держится прямо, и открыл.

— Фома Савельевич, оружие сдавать будете?

— Нет оружия.

— Тогда времена действительно тяжёлые.

Внутри пахло воском, духами и чистым бельём. Прихожая напоминала хорошую гостиницу. На стене висели правила: не входить в комнаты без приглашения, не применять магические воздействия, не снимать защитные печати, не приносить оружие, расчёт производить с хозяйкой. Отдельная строка предупреждала, что нарушение согласия передаётся полиции и военному начальству независимо от чина посетителя.

— Это давно? — спросил Андрей, указывая на правило.

— После одного гвардейского капитана, — ответил Карпов. — Фамилию не скажу. Хозяйка ему руку сломала, потом добилась, чтобы правило утвердили.

— Правильная хозяйка.

Её звали Варвара Игнатьевна Мороз. Женщина лет пятидесяти, высокая, в строгом чёрном платье. Серебряная брошь у воротника изображала ту же чайку. На Карпова посмотрела как на старого, не всегда удобного клиента.

— Боцман, если опять приведёте мне молодого матроса, который считает шампанское способом стать взрослым, выставлю обоих.

— Этот не молодой.

Она оценила Андрея.

— Вижу. Флот?

— Сложно, — сказал он.

— Тогда не моё дело. Правила читали?

— Да.

— Деньги есть?

— Есть.

— Пьяны?

— Две рюмки.

— Болезни?

Карпов отвернулся к картине.

— Нет известных, — ответил Андрей. — Осмотрен военным врачом сегодня.

— Имя врача?

— Елизавета Михайловна Бельская.

Мороз подняла бровь.

— Если Бельская вас выпустила, либо здоровы, либо государству очень надо. За второе я доплаты не беру.

Она провела их в гостиную. Несколько

Андрею не понравилось ощущение выбора человека как товара. Оно не нравилось и раньше. Но лицемерие не улучшало сделку. Он пришёл именно за ней, женщины работали именно этим, условия были названы.

Одна поднялась от стола.

— Клара, — представила хозяйка. — Тридцать шесть лет. Говорит по-русски, немецки и по-польски. Не терпит грубости и разговоров о политике до оплаты.

Клара была светловолосой, невысокой, с прямой спиной и спокойным лицом. Не изображала ни смущения, ни восторга. Серое платье подчёркивало фигуру без театральной откровенности. На правом запястье — тонкий шрам.

Она посмотрела на Андрея.

— Хотите подняться?

— Если вы хотите работать со мной.

— Вежливый ответ. Обычно так спрашивают люди, которые потом долго извиняются за всё подряд.

— Не буду.

— Тогда хочу.

Карпов уже разговаривал с хозяйкой о чае. Андрей заплатил указанную сумму, получил расписку — даже здесь Империя не обходилась без бумаги — и пошёл за Кларой.

Комната на втором этаже была небольшой. Кровать, умывальник, кресло, столик, печь. На окне двойные шторы. На тумбе лежала защитная пластина с зелёной печатью врача. Клара закрыла дверь и повернула ключ.

— Пальто снимайте. Остальное — когда решите.

Андрей снял. Она увидела, как он бережёт левый бок.

— Ранены?

— Заживает.

— Если свежая рана, я не стану.

— Три недели. Врач разрешила обычную нагрузку.

— Врачи под обычной нагрузкой иногда понимают лестницу.

— Бельская понимала, куда меня ведут.

Клара усмехнулась.

— Тогда действительно разрешила.

Она подошла, положила ладони ему на грудь поверх рубахи. Не соблазняла — проверяла дыхание, напряжение, расстояние.

— Не любите, когда стоят за спиной, — сказала она.

— Откуда?

— У двери трижды посмотрели назад. У кровати выбрали сторону, с которой видно окно. Военные делают это чаще других.

— Вы наблюдательная.

— Работа такая.

Её слова повторили недавний ответ Карпова. Андрей рассмеялся тихо, впервые за день без осторожности.

Клара расстегнула верхнюю пуговицу его рубахи и остановилась.

— Можно?

— Да.

Дальше всё стало проще.

Без формы, чинов и вопросов о времени. Тёплая кожа, запах мыла, тяжесть тела, дыхание рядом. Она не торопилась и не изображала страсть, которой ещё не было. Андрей тоже не пытался превратить оплаченную близость в доказательство собственной силы.

Когда её пальцы коснулись шрама на боку, он напрягся.

— Больно?

— Нет. Неожиданно.

— Тогда медленнее.

Она поцеловала старый рубец на плече, потом новый — рядом, не касаясь повязки. В этом не было лечения или обещания. Только внимание к телу, которое слишком долго существовало как объект осмотров, ранений и протоколов.

Андрей провёл ладонью по её спине. Клара накрыла его руку своей и направила ниже, показывая, что ей приятно. Потом остановила, когда движение стало резким.

— Здесь не бой, — сказала она.

— Знаю.

— Головой знаете.

Он выдохнул и заставил плечи расслабиться.

Тепло вдоль позвоночника не было магическим. Обычное, человеческое. Именно это оказалось важнее всего.

После они лежали молча. За стеной прошли шаги, внизу засмеялась женщина, где-то на улице звякнул извозчичий колокольчик. Клара накрылась простынёй и закурила тонкую папиросу.

— Хотите?

Андрей достал свою местную пачку.

— Есть.

— Хорошие?

— Плохие.

— Значит, флотские.

Он прикурил от её свечи. Папироса царапнула горло. Сигареты из родного мира лежали в опечатанном ящике; последнюю открытую он не трогал с Соловков.

Клара смотрела не на шрамы. На комнату его глазами.

— Почему вы всё осматриваете так, словно завтра этого не будет?

Вопрос прозвучал без сочувственной мягкости. Просто наблюдение.

— Привычка.

— Нет. Военные смотрят, откуда войдут. Вы ещё смотрите, как запомнить.

Андрей выпустил дым.

— Может, завтра не будет.

— Комнаты?

— Меня в ней.

— Уезжаете?

— Не знаю.

— Арестованы?

— Не совсем.

— Женаты?

— Нет.

— Тогда что вас держит?

Он мог сказать: государственная тайна. Контузия. Долгая командировка. Любая ложь прозвучала бы привычнее правды.

— У меня нет здесь дома. Документов, которые что-то значат. Службы. Человека, который ждёт.

— «Здесь» — это в Архангельске?

— Здесь — везде.

Клара докурила и аккуратно погасила папиросу в блюдце.

— Теперь понятно, почему вы заплатили за два часа, а торопились первые двадцать минут.

— Профессиональный вывод?

— Человек без дома хочет быстро убедиться, что хотя бы тело у него осталось. Потом не знает, что делать с оставшимся временем.

— И что делают?

— По-разному. Некоторые снова начинают. Некоторые уходят. Некоторые рассказывают жизнь женщине, имя которой забудут утром.

— Ваше забуду не сразу.

— Это не комплимент.

— Я и не старался.

Она улыбнулась.

— Откуда вы?

— Из Ленинграда.

Клара нахмурилась.

— Не знаю такого.

— Петербург. Только другой.

— Врёте плохо.

— Знаю.

— А правду говорить не хотите.

— Хочу. Нельзя.

— Кому нельзя?

— Всем. Особенно мне.

Клара села, подтянула простыню.

— Тогда не говорите. Я не исповедник и не следователь. Мне достаточно знать, что вы не ударите, заплатили и не принесёте болезнь.

— Практично.

— Романтика стоит дороже и обычно хуже сделана.

Она рассказала о себе только то, что хотела. Родилась под Ригой, отец был мастером на железной дороге, мать держала прачечную. В Архангельск приехала с мужем, который обещал торговое дело, а оставил долги. Работала швеёй, подавальщицей, потом пришла к Мороз сама.

— Через два года куплю долю в доме, — сказала Клара. — Ещё через три открою пансион для приезжих. Без мужчин, которые считают чужое тело залогом по долгу.

— Хозяйка продаст долю?

— Уже подписала условие. Она любит деньги и порядок. Лучшее сочетание для договора.

— А если государство закроет дом?

— Государство любит налоги больше нравственности. Не закроет. А закроет — помещение останется.

Андрей подумал, что в его времени она, возможно, управляла бы гостиницей, бухгалтерией или чем-нибудь, где умение видеть человека насквозь оплачивается официально. Но это было снисходительное желание переписать чужую жизнь по собственным меркам. Клара не просила спасать её из настоящего.

— Вы жалеете меня? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо. Жалость мужчины часто заканчивается предложением жить так, как удобно ему.

— Я сейчас никому не могу предложить жить удобно.

— Вот это похоже на правду.

Она легла рядом, положила голову ему на плечо. Не из любви. Оставалось оплаченное время, и молчать вдвоём было приятнее, чем порознь.

Андрей посмотрел на потолок.

— У меня остались брат и сестра, — сказал он.

Клара не шевельнулась.

— Старше или младше?

— Сестра младше на двенадцать лет. Брат на восемь. Я их видел восемь месяцев назад. С братом говорил за три недели до… отъезда. С сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Он вспомнил бетонный склад, белую вспышку, воду.

— Не знаю.

— Жена?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Почему?

— Не получилось жить достаточно долго на одном месте. Потом

— Это ответ мужчины или военного?

— Одного человека.

Клара подняла голову.

— Вы сказали, что видели родных восемь месяцев назад, так, будто прошло восемь лет.

— Может, для них пройдёт больше.

— Всё-таки море?

— Что-то хуже.

Она не спросила дальше.

Когда время закончилось, Клара встала первой. Умылась, поправила волосы, помогла Андрею наложить повязку поверх шрама. Движения были деловыми и аккуратными.

— Врач хорошо зашил, — сказала она.

— Фельдшер. Врач потом ругала.

— Значит, люди о вас заботятся.

— По службе.

— Большая часть заботы именно так и начинается. Не обесценивайте.

У двери она вернула ему сдачу, которую хозяйка положила в маленький конверт.

— Если придёте ещё, можете выбрать другую. Я не обижусь.

— А если вас?

— Тогда сначала спросите. Сегодняшняя правда не покупает завтрашнее согласие.

— Понял.

— Вот и хорошо, моряк из несуществующего города.

Он остановился.

Клара уже открыла дверь.

— Не бойтесь. Я слышу много странного. Забывать входит в цену.

— Вы действительно забываете?

— Нет. Я не повторяю. Это другое.

Клара прислонилась к косяку.

— Мужчины часто хотят купить не близость. Хотят купить свидетеля, который потом исчезнет. Рассказывают о долгах, страхе, жене, начальнике. Утром им легче, потому что слова будто остались не у человека, а в комнате.

— А у вас остаются.

— Конечно. Но они не становятся моими обязательствами.

— Тяжёлая работа.

— Сегодня была не тяжёлая.

— Это тоже не комплимент.

— Я и не старалась.

Он улыбнулся.

— Почему выбрали меня? — спросила она.

— Вы смотрели прямо. Не изображали, что счастливы видеть незнакомого мужчину.

— За изображение счастья платят хуже, чем за честную работу. Люди думают, оно должно прилагаться бесплатно.

— В моём времени тоже.

Клара заметила слова, но не ухватилась за них.

— Значит, всё-таки другое место, а не только другой Петербург.

Андрей надел рубаху не застёгивая.

— Представьте, что человек вышел из дома, а вернуться нельзя. Дом стоит далеко. Все, кого он знает, живут. Возможно. Только дороги нет.

— Ссылка?

— Хуже. В ссылке известна сторона.

— Тогда человек строит новый дом.

— Быстро у вас.

— Не быстро. Но другого ответа нет. Когда муж оставил мне долги, я год ждала, что он вернётся или кто-нибудь объяснит, как правильно. Потом поняла: ожидание тоже работа, только за неё не платят.

— И пришли сюда.

— Сначала в прачечную. Там платили столько, чтобы утром снова прийти в прачечную. Здесь я продаю то, что принадлежит мне, и знаю цену заранее.

— Не жалеете?

— Иногда. Но жалею о своих решениях сама. Это лучше, чем жить внутри чужих и называть долгом.

Она села у столика и записала что-то в маленькую тетрадь. Андрей увидел столбцы сумм.

— Считаете долю?

— До пансиона ещё тысяча четыреста восемьдесят рублей. Если не заболею, не изменят налог и Варвара Игнатьевна не решит купить новый дом раньше меня.

— Большая сумма.

— Поэтому я не трачу время на мужчин, которые требуют влюбиться за три рубля.

Андрей подумал о собственном содержании — тридцать рублей в месяц за государственную важность. Деньги, которые пока не были заработаны ничем, кроме существования.

— Могу заплатить больше.

Клара закрыла тетрадь.

— За что?

— За разговор.

— Нет. Тогда вы решите, что купили право считать его настоящим. Разговор был потому, что я хотела говорить.

— А время?

— Время вы оплатили. Я распорядилась частью сама.

Она подошла и застегнула верхнюю пуговицу его рубахи, затем сразу расстегнула.

— Давит. Не носите так.

Жест напомнил Шубина. На секунду Андрей снова увидел зелёную дверь, руку матроса у горла, пустое место после белой птицы.

Клара заметила.

— Что случилось?

— Работа вернулась.

— Она у вас далеко не уходит.

— Нет.

— Тогда хотя бы не приносите её в кровать с оружием.

— Оружие забрали.

— Я не про железо.

Он понял.

Клара взяла с тумбы его часы. Электронный экран был погашен, но форма выдавала чужую вещь.

— Красивые?

— Прочные.

— Опять ответ военного.

— Другого нет.

— Есть. Они ваши. Поэтому храните.

Она вернула часы, не пытаясь нажать кнопки.

— У меня сегодня спросили, чего я хочу от вашего государства, — сказал Андрей.

— И чего?

— Чтобы пока оставило в живых и вернуло возможность быть полезным.

— Мало.

— Для начала достаточно.

— Нет. Это опять чужие желания: государству нужен полезный, врачу — живой, начальнику — послушный. Вы сами чего хотите?

Он не ответил сразу.

Вернуться — первое и очевидное. Но он не знал, существует ли путь. Узнать судьбу людей на «Рубеже». Увидеть брата и сестру. Докурить последнюю сигарету там, где её купил. Всё это зависело не от его решения.

— Хочу снова иметь задачу, которую выбрал сам.

— Вот теперь похоже на человека.

Она открыла дверь.

— Идите, пока ваш боцман не решил, что я вас украла.

В гостиной Карпов играл в карты с хозяйкой и проигрывал намеренно или привычно. Перед ним стоял чайник. Увидев Андрея, боцман посмотрел на часы.

— Ещё рано.

— Достаточно.

— Плохо?

— Хорошо.

— Тогда почему лицо как после комиссии?

— Разговаривали.

Карпов покачал головой.

— За разговор платить отдельно надо. Он опаснее.

Андрей сел у стены. Хозяйка принесла чай без просьбы. В комнате стало жарко, он расстегнул воротник.

Дверь с улицы открылась.

Вошли двое мужчин. Первый — полный купец в меховом пальто. Второй держался на полшага сзади, одет проще: серое пальто, тёмная шапка, воротник поднят. Бороду он отпустил или приклеил короткую, волосы зачёсаны иначе.

Левое ухо оставалось рассечённым.

Правая ступня при шаге уходила наружу.

Платон Ремезов.

Андрей не повернул голову вслед. Посмотрел в зеркало над камином. Мужчины подошли к Варваре Игнатьевне. Купец говорил громко, требовал отдельную комнату и шампанское. Ремезов молчал. На правой руке не было чёрной печатки, но светлая полоса на пальце выдавала, что её сняли недавно.

Карпов заметил изменение в лице Андрея.

— Что?

— Не смотрите к двери.

Боцман продолжил собирать карты.

— Знакомый?

— Рабочий со складского причала. Ремезов.

Рука Карпова остановилась на червовом короле.

— Уверены?

— Ухо, нога, палец от кольца. Лицо изменил.

— Берём?

— Нас двое. Я без оружия. В доме женщины. Не знаем, кто ещё с ним.

— У входа Гаврила. Старый, но ружьё держит.

— Поэтому Ремезов первым ударит по нему, если поймёт.

Хозяйка посадила мужчин в дальнем углу. К ним подошла темноволосая женщина. Купец обнял её за талию. Ремезов отказался от девушки и попросил кабинет для разговора. Значит, пришёл не за тем же, что Андрей.

— Наблюдение Ярославцева где? — спросил Карпов едва слышно.

— Один был у бань, второй на набережной. Если не вошли, отсюда не увидят заднюю дверь.

— Выйти и позвать?

— Ремезов заметит, что мы оба ушли сразу после него. Вы остаётесь. Я выйду через кухню.

— Приказ запрещает вам действовать.

— Я и не действую. Иду сообщить сопровождающим, что

— Слова Ярославцева изучили.

— Было время.

Андрей поднялся, подошёл к хозяйке и громко попросил счёт за чай. Ремезов сидел спиной, но купец видел комнату. Андрей не торопился. Положил монеты, поблагодарил.

— Кухня где? — спросил он. — Хочу умыться холодной водой.

Мороз посмотрела на него внимательно. Возможно, заметила напряжение.

— По коридору направо. Марфа покажет.

Служанка провела его мимо лестницы. На кухне работали две женщины, кипел котёл. Андрей попросил открыть дверь во двор.

— Господам туда нельзя.

— Скажите Варваре Игнатьевне, что человек в сером пальто опасен. Без шума. Переднюю дверь не запирать, женщин наверху оставить в комнатах.

Служанка побледнела.

— Кто вы?

— Сейчас — человек, которому надо выйти.

Она открыла.

Во дворе было темно. Забор, поленница, ворота в соседний переулок. Андрей прошёл быстро, но не побежал. Внутренний отклик молчал. У ворот заметил мужчину Ярославцева — тот делал вид, что мочится у стены.

— В доме Ремезов, — сказал Андрей, не останавливаясь. — С купцом, имя не знаю. Собираются говорить в кабинете. Есть задний выход во двор.

Наблюдатель не спросил, откуда Андрей знает. Застегнул пальто и пошёл к набережной обычным шагом.

Второго Андрей увидел у угла — продавал табак с лотка. Услышав условную фразу напарника, тот свернул товар и исчез в переулке.

Андрей вернулся через кухню.

В гостиной ничего не изменилось. Карпов спорил с хозяйкой о цене чая. Купец поднялся по лестнице с женщиной. Ремезова не было.

— Где человек в сером? — спросил Андрей у Мороз.

— Прошёл в малый кабинет.

Кабинет имел дверь в боковой коридор. Оттуда — к служебной лестнице и во двор.

Карпов встал.

— Поздно?

Сверху раздался женский крик.

Не испуганный — сердитый. Потом удар, звон разбитого стекла.

Андрей и Карпов двинулись одновременно.

На лестнице появился купец, державшийся за нос. За ним шла темноволосая женщина с подсвечником.

— Скотина! — кричала она. — Думает, если заплатил, можно руками без спроса!

— Это не он, — сказал Андрей.

Ремезов использовал шум.

Из бокового коридора потянуло холодным воздухом. Служебная дверь была открыта. Во дворе хлопнули ворота.

Карпов рванулся туда.

— Нет, — остановил Андрей. — Может ждать у выхода. Мы без оружия.

— Уйдёт.

— Наблюдение снаружи.

Они вышли во двор через минуту. У ворот лежал человек Ярославцева. Живой, кровь на виске. Второй наблюдатель стоял на колене у соседней стены, держал револьвер. В переулке никого.

— Куда? — спросил Карпов.

— На крышу, — ответил агент. — Поднялся по пожарной лестнице. Перепрыгнул двор. Я стрелять не мог, люди в окнах.

— Магия?

— Внутреннее усиление. Быстрое.

Андрей посмотрел вверх. На краю крыши сохранилась царапина от каблука. Обычный человек не перепрыгнул бы между домами. Ремезов оказался не просто портовым рабочим.

У раненого агента нашли маленькую иглу в воротнике. Бельская позже определит сонный состав. Значит, Ремезов приготовился заранее или всегда носил такие вещи.

Варвара Игнатьевна вывела женщин в дальние комнаты и заперла вход. Городового не звала, пока агент Канцелярии не показал знак.

— Мне нужен список всех, кто был сегодня, — сказал он.

— Получите по закону, — ответила хозяйка. — Ваш знак разрешает задержать преступника, а не раскрывать имена клиентов.

Даже Тайная канцелярия здесь сталкивалась с правилами.

Карпов отвёл Андрея в сторону.

— Ярославцев нас обоих повесит.

— Вас за что?

— Сопровождал.

— Я вышел во двор и вернулся.

— Именно это его особенно разозлит.

Следователь прибыл через двадцать минут. Без сюртука, в застёгнутом пальто, с четырьмя вооружёнными людьми. Осмотрел кабинет, двор, крышу, раненого агента. Андрея выслушал последним.

— Я прямо запретил вам заниматься Ремезовым.

— Я не искал. Он пришёл сам.

— Вы покинули дом через служебный выход.

— Чтобы сообщить вашим людям.

— Потом вернулись.

— Чтобы не предупредить его исчезновением обоих наблюдаемых.

— Вы отдавали распоряжения хозяйке и служанке.

— Предупредил об опасности.

— Преследовали?

— Нет.

— Почему?

— Без оружия, неизвестный выход, гражданские вокруг. Он подготовлен и умеет внутреннее усиление. Погоня дала бы ему заложника или труп.

Ярославцев повернулся к Карпову.

— Подтверждаете?

— Так точно.

— Всё?

— Я хотел бежать следом. Андрей Сергеевич остановил.

Следователь закрыл блокнот.

— Это единственная причина, по которой разговор продолжится не в караульном помещении.

На Ремезова нашли следы в малом кабинете. Он встречался с купцом не напрямую: на столе лежала записка с номером ячейки речного вокзала, обрывок грузовой квитанции и отпечаток чёрной печатки в сургуче. Купец оказался лесоторговцем Фёдором Барановым. Утверждал, что человека в сером не знает и кабинет не заказывал. Возможно, говорил правду: его шумная выходка идеально отвлекла внимание, но выглядела слишком глупой для согласованного плана.

Ячейка на вокзале была пуста. Квитанция относилась к грузу, отправленному неделю назад вверх по Двине. Получатель обозначен инициалами. Название товара смыло водой или удалили химией.

Ремезов снова исчез.

Зато дом оставил память лучше складских журналов.

Варвара Игнатьевна принесла книгу посещений. Имена клиентов в ней не писали полностью, но отмечали время, комнату, плату и особые требования. Человек с рассечённым ухом приходил ещё дважды. Оба раза назывался Петром Михайловым, не выбирал женщину и арендовал малый кабинет на час.

— С кем встречался? — спросил Ярославцев.

— Я предоставляю комнаты, а не подслушивание, — ответила хозяйка.

— Кто входил следом?

— Первый раз приказчик речной компании. Второй — офицер.

— Имя?

— Не знаю.

— Чин?

— Лейтенант или мичман. Плащ закрывал нашивки. Молодой, светлые усы, говорил мало.

Ростовцев напрягся.

— Флот?

— Форма морская. Настоящая или хорошая копия.

Клара спустилась уже одетая. Увидела людей Канцелярии, Андрея у стены и сразу поняла, что вечер изменился.

— Этот человек бывал раньше? — спросил Ярославцев, показав быстрый рисунок лица Ремезова.

— Дважды. Сегодня третий.

— Вы с ним разговаривали?

— Он спрашивал, можно ли снять комнату на ночь без женщины. Я отправила к хозяйке.

— Особенности речи?

— Русская. Иногда слишком правильная, будто заранее выбирает слово. На руке носил чёрное кольцо. Сегодня снял.

— Что ещё?

Клара посмотрела на Андрея.

— Сегодня он заметил его раньше, чем вошёл.

— Почему так решили?

— У двери есть зеркало. Мужчина в сером посмотрел не в комнату, а сразу на отражение этого стола. Потом прикрыл ухо воротником.

Андрей мысленно вернул момент. Он следил за входом через зеркало и не заметил, что зеркало работало в обе стороны.

— Значит, Ремезов пришёл, зная, что я здесь, — сказал он.

— Или увидел вас через окно, — возразил Ярославцев.

Мороз покачала головой.

— Шторы закрыты с сумерек.

— Кто мог сообщить?

— Половина улицы видела морского боцмана с незнакомым мужчиной, — сказала Клара. — Вы вошли не тайно.

Следователь принял поправку.

— Сегодня дом закрывается до утра. У дверей останутся два человека. Никто из служащих не выходит один ближайшие три дня.

— За чей счёт простой? — спросила хозяйка.

— Канцелярии.

— Письменно.

Ярославцев велел Молчанову составить расписку.

Клара подошла к Андрею,

— Вот ваша работа и вернулась.

— Я не звал.

— Работа редко спрашивает.

— Вам опасно здесь оставаться?

— Теперь у двери будут люди государства. Не знаю, опаснее это или спокойнее.

— Если хотите, потребуйте другое место.

— Не начинайте распоряжаться моей жизнью через полчаса после нашего разговора.

Он кивнул.

— Правильно.

— Но если узнаете, что человек вернётся, предупредите Варвару Игнатьевну. Не меня. У нас здесь порядок.

— Предупрежу.

Клара поправила ему воротник, закрывая свежую повязку, и отошла.

Ярославцев видел жест, но ничего не сказал. В его блокноте появилась ещё одна строка.

В гостевой корпус вернулись в половине первого. Разрешение было просрочено на тридцать две минуты. Часовой записал время честно.

В комнате Андрей снял пальто. На рубахе остался запах духов Клары, дыма и холодного двора. Вечер должен был вернуть телу обычность. Вернул — на два часа.

Потом чужая походка, рассечённое ухо и светлая полоска на пальце снова собрали мир в задачу.

Ярославцев стоял у двери.

— Завтра дадите полное описание Клары и разговора.

— Разговор к делу не относится.

— Это решаю я.

— Интимные подробности не получите.

— Они мне не нужны. Нужно понять, мог ли кто-то узнать от вас сведения.

— Не мог.

— Тогда запишем только время, имена и перемещения.

Андрей кивнул.

Следователь помолчал.

— Она спросила, откуда вы?

— Да.

— Что ответили?

— Из Ленинграда.

— Такого города нет.

— Она тоже заметила.

— Почему не сказали Петербург?

Андрей посмотрел в окно на тёмную Двину.

— Потому что сегодня не хотел ещё раз врать, будто мой дом существует.

Ярославцев не записал ответ.

— Спите. Утром комиссия.

Он вышел.

Андрей лёг, но свет не погасил. Клара спросила, почему он смотрит на комнату так, словно завтра исчезнет. Теперь он знал ответ точнее.

Исчезнуть могло не только место.

Стоило человеку привыкнуть к чужому миру, как в нём появлялись люди, за которых приходилось тревожиться, погибшие, которых следовало помнить, и враги, которых уже узнаёшь по походке.

Домом это ещё не было.

Но чужим до конца быть переставало.

Он открыл блокнот и записал всё, что относилось к делу: время появления Ремезова, одежду, изменение бороды, отсутствие печатки, имя купца, номер ячейки, путь через служебную лестницу, внутреннее усиление на крыше. Отдельно отметил ошибку — зеркало у входа. Он считал, что наблюдает, и не проверил, наблюдают ли за ним.

О Кларе написал только: «Свидетельница подтвердила два прежних посещения и чёрное кольцо». Остальной разговор следствию не принадлежал.

На столе лежала расписка «Серебряной чайки». Бумага пахла духами и табаком. Андрей хотел выбросить, потом сложил вчетверо и убрал рядом с фотографией из Соловецкого посада.

Не как память о покупке. Как доказательство обычного вечера, который почти состоялся.

В два часа ночи по набережной прошёл патруль. Снизу донеслась команда часового, ответ, стук прикладов. Андрей автоматически определил по голосам: один квартирмейстер, двое матросов. Исторические названия уже перестали требовать перевода.

Он выключил лампу.

В темноте тепло медленно поднялось вдоль позвоночника. Не сильное, без боли. Андрей положил ладонь на грудь, выровнял дыхание и дождался, пока оно уйдёт.

Потом записал время.

Даже после женщины, погони и разговора о доме новое тело продолжало учиться собственной службе.

За окном Архангельск не спал. Гудели пароходы, над рекой перемигивались сигнальные огни, далёкий механизм бил размеренно, как корабельная машина. В этом шуме не было ничего родного, но он уже различал порядок.

Утром предстояли комиссия, врач и следователь. Потом — возвращение на Север и незаконченный поиск.

Андрей закрыл глаза.

Служба снова нашла его раньше, чем государство решило, имеет ли он право служить.

Глава 14. "Не мой приказ"

Архангельск, 24 октября 1890 года

Степан Игнатьевич Ярославцев умел молчать так, что человек начинал сам заполнять тишину признаниями.

Андрей это умение знал. В его времени следователи, командиры и особенно хорошие врачи пользовались им одинаково: задавали вопрос, смотрели чуть дольше необходимого и ждали, пока собеседник испугается собственного ответа. Поэтому он сидел напротив Ярославцева, пил остывший чай и не помогал.

За окном канцелярского дома медленно светлело. Ночная изморось превратилась в мелкий снег, крыши на противоположной стороне улицы побелели, но мостовая оставалась чёрной и мокрой. В печи потрескивали дрова. На столе лежали три предмета, оставшиеся после бегства Ремезова: грузовая квитанция с размытым названием товара, слепок чёрной печатки и игла, которой усыпили наблюдателя во дворе «Серебряной чайки».

Ярославцев закончил перечитывать запись Андрея, перевернул страницу и спросил:

— Почему вы не указали, сколько времени провели наверху?

— Потому что к Ремезову это не относится.

— Относится ко всему промежутку, в который за вами могли наблюдать.

— С девяти сорока семи до одиннадцати двадцати трёх. Дверь комнаты открывалась дважды: Клара приносила воду и потом забирала поднос. В коридоре прошли трое, по шагам — две женщины и один мужчина. В окно никто не стучал, под кроватью агент не сидел.

— Вы проверяли?

— Кровать низкая.

Ярославцев записал время. Карандаш у него был заточен с четырёх сторон, коротко и одинаково. Андрей подумал, что следователь, наверное, и яблоко режет по линейке.

— Разговор?

— Личный.

— Вы сообщили ей сведения о месте вашего обнаружения, базе, оружии, комиссии?

— Нет.

— О своём происхождении?

— Назвал Ленинград.

— Которого не существует.

— Именно.

— Год?

— Нет.

— Государственное устройство?

— Нет.

— Военные обстоятельства появления?

— Нет.

— Имя полностью?

— Да.

— Звание?

— Да.

Следователь поднял глаза.

— Она поняла, что звание не местное?

— Она поняла, что я не хочу отвечать. Это не одно и то же.

— Для умного человека почти одно.

— Тогда вам придётся арестовать весь Архангельск. Здесь многие заметили, что я странный.

— Мы не арестовываем за наблюдательность.

— Полезное правило.

Ярославцев оставил замечание без ответа. Ночью он успел сменить пальто, но не рубаху; воротник был помят, под глазами легли тёмные полосы. На столе стояла чашка нетронутого кофе. Значит, спал не больше часа или вовсе не ложился.

Андрея осмотрел прикомандированный к комиссии врач — пожилой коллежский советник с белыми усами, который дважды сверился с инструкцией Бельской и ни разу не попытался пустить по телу диагностический поток. После этого Карпов принёс завтрак: кашу, два яйца, чёрный хлеб и молча поставил тарелку у стены. Его допрашивали отдельно. Теперь боцман сидел на подоконнике, курил местную папиросу и с выражением человека, добровольно явившегося на собственную выволочку, смотрел на снег.

— Фома Савельевич, — произнёс Ярославцев.

Карпов затушил папиросу о край блюдца.

— Слушаю.

— Вас обязали сопровождать Плеханова, не допускать контактов без согласования и немедленно сообщать об изменении обстановки.

— Так точно.

— Почему он покинул общую комнату один?

— Сказал, что желает умыться.

— Вы поверили?

— Человеку иногда требуется

— Через кухонный двор?

— К тому времени я уже не видел, где он умывается.

Андрей посмотрел на Карпова. Тот не моргнул.

Ярославцев положил карандаш.

— Мне не нравится, когда двое взрослых людей устраивают состязание в буквальном толковании слов.

— Тогда приказы надо отдавать так, чтобы буквального толкования хватало, — сказал Андрей.

Тишина стала ещё плотнее.

Карпов кашлянул в кулак. Возможно, прятал смех; возможно, пытался предупредить.

Следователь медленно отодвинул папку.

— Хорошо. Приказ будет точным. До особого распоряжения вы, Андрей Сергеевич, не разыскиваете Платона Ремезова, не наблюдаете за людьми, которых считаете его сообщниками, не посещаете речные и морские пристани без моего сопровождения, не опрашиваете служащих, извозчиков, рабочих, содержателей гостиниц и иных лиц о его перемещениях. Не передаёте другим просьб, которые, по вашему разумению, могут привести к его обнаружению или задержанию. Если сведения поступят к вам без запроса, немедленно сообщаете мне и не предпринимаете ничего до нового приказа. Понятно?

— Понятно.

— Повторите.

Андрей повторил почти дословно.

— А вы, Фома Савельевич, — продолжил Ярославцев, — не исполняете просьб Плеханова, связанных с Ремезовым, его возможными сообщниками, пристанями и судами. При любой попытке обойти этот запрет докладываете мне.

— Так точно.

— Теперь можете завтракать.

— Щедро, — сказал Андрей.

— Я ещё не закончил. Ваше вчерашнее решение не преследовать было правильным. Если бы вы полезли на крышу, Ремезов либо убил бы вас, либо вынудил нас стрелять над жилой улицей. Это не оправдывает выхода без разрешения, но я предпочитаю нарушителя с головой мёртвому дисциплинированному идиоту.

— Запишете в характеристику?

— Уже.

Андрей придвинул кашу. Она успела покрыться серой плёнкой, но была горячее чая. После прошлой ночи тело требовало еды и сна, а получало вопросы. Нормальный служебный порядок.

Ярославцев взял иглу щипцами и положил в стеклянную трубку.

— Состав подтвердили. Сонный экстракт нервной школы, фабричная работа. Дорогой, но доступный любому врачу с лицензией и каждому контрабандисту без неё. Печатка принадлежит артели «Северный путь». Артель закрылась три года назад после пожара. Формальный владелец умер, два приказчика исчезли, имущество распродано.

— Удобная покойная фирма, — заметил Андрей.

— Очень. Квитанция выдана на товар, отправленный вверх по Двине, но номер пристани исправлен. Мы проверяем обе. Ремезов мог оставить её намеренно.

— Мог.

— Вы так легко согласились?

— Потому что он видел нас в зеркале. Если после этого оставил бумагу на столе, либо спешил, либо хотел, чтобы нашли. Я не знаю, что хуже.

Следователь коротко кивнул. Это был не знак согласия, а подтверждение, что мысль уже есть в деле.

В дверь постучали. Молодой агент Молчанов вошёл, положил перед Ярославцевым телеграмму и наклонился к уху. Следователь выслушал, задал два тихих вопроса и отпустил его.

— Комиссию закончим к полудню, — сказал он. — Вечерним переходом возвращаемся на базу. До этого Плеханов остаётся здесь. Карпову разрешено пройти в портовое управление и подтвердить места в служебном вагоне к вратам. Один. Без вас.

— Я понял приказ, — сказал Андрей.

— Надеюсь.

Карпов поднялся.

— Документы на обратный переход у кого?

Ярославцев протянул ему красную папку.

— У вас. Через два часа вернуться. Никаких отклонений.

Боцман взял папку и на мгновение встретился с Андреем взглядом. Ни вопроса, ни намёка. Это было правильно. Приказ прозвучал предельно ясно.

Он ушёл.

Следующие два часа Андрей отвечал на вопросы комиссии. Трое чиновников сидели за длинным столом, сравнивали его подпись на шести листах, проверяли знание морских терминов и снова просили описать государство будущего так, будто вчерашних протоколов не существовало. Старший, действительный статский советник Мезенцев — однофамилец задержанного управляющего причалом и потому заметно раздражённый всякий раз, когда это приходилось уточнять, — пытался поймать Андрея на названиях министерств. Второй интересовался техникой. Третий, представитель Морского министерства капитан 2-го ранга Алексей Платонович Рожков, спрашивал только о службе.

— В старшие мичманы у вас производят приказом государя? — спросил Рожков.

— Нет. Это воинское звание современного российского флота. Не офицерское. Выше главного корабельного старшины, ниже младшего лейтенанта.

— Старшинское?

— По вашей системе ближе к нижнему чину, но точного соответствия нет.

— Значит, обращение «ваше благородие» вам не положено.

— У нас его вообще никому не положено.

Рожков усмехнулся.

— А вы не возражаете, когда матросы базы называют вас Андреем Сергеевичем.

— По имени-отчеству обращаются не только к офицерам.

— Но распоряжения ваши исполняют.

— Иногда. Когда вижу опасность и говорю по делу.

— А если господин лейтенант прикажет иначе?

— Исполню приказ, если он законен и у него есть полномочия мне приказывать.

— В вашем положении полномочия есть почти у каждого часового.

— Часовой имеет право остановить, задержать и применить оружие на посту. Это не значит, что он может приказать мне чинить ему сапоги.

Рожков посмотрел на Ярославцева.

— Тяжёлый человек.

— В деле уже отмечено, — ответил следователь.

К полудню комиссия устала больше Андрея. Его отпустили в соседнюю комнату под охрану. Там стояли жёсткий диван, стол и книжный шкаф с ведомственными сборниками. На окне засыхала герань. Часовой за дверью ходил через каждые девять минут и всякий раз чуть сильнее наступал левой ногой.

Андрей лёг, положил ладони на живот и попытался уснуть.

Не получилось.

В памяти возвращалось лицо Клары, когда она поправляла ему воротник: без обещания, без просьбы, без права на продолжение. Потом лицо сменялось рассечённым ухом Ремезова. Потом — телом Крайнова на столе. Всё это смешивалось с гудением уличного трансформатора и стуком копыт.

Он сел и открыл первый попавшийся том. «Свод постановлений о плавании частных судов в водах северных крепостных районов». Бумага была плотная, набор мелкий. Андрей прочитал две страницы, скорее от скуки, чем из интереса, и узнал, что любой частный пароход, проходящий мимо охраняемых объектов Беломорской флотилии, обязан иметь судовую роль, грузовой манифест, свидетельство котельного осмотра и отметку портовой карантинной службы. Изменение состава команды после выдачи отходного билета требовало повторной сверки.

Он закрыл книгу.

Это ничего не значило. Он не знал, на каком судне может быть Ремезов, и по приказу не имел права узнавать.

Через четверть часа дверь открылась. Вошёл Карпов, за ним — тот же часовой. Боцман положил красную папку на стол, снял мокрую шинель и выругался едва слышно.

— Что случилось? — спросил Андрей.

— Ничего. Потому и ругаюсь. Места подтвердил, поезд в пять сорок. До переходной станции подадут служебный вагон. Господин следователь велел ждать здесь.

— Ждём.

Карпов сел, стянул перчатки. На большом пальце чернила.

— В портовом управлении писарь ваш знакомый нашёлся, — сказал он после паузы.

Андрей не ответил.

— Не спрашивал я, — продолжил боцман. — Папку подал, писарь увидел отметку Канцелярии и сам заговорил. Ночью им передали описание человека под именем Пётр Михайлов. Утром похожего вписали временным грузовым надсмотрщиком на

— Вы сообщили Ярославцеву?

— Агент его стоял у двери. Услышал всё. Пошёл докладывать.

Приказ не был нарушен. Сведения поступили без запроса и уже ушли следователю.

— Тогда ждём, — повторил Андрей.

Карпов посмотрел на книжный том у него на коленях.

— Что читаете?

— Правила плавания частных судов.

— От скуки?

— От неё.

— И как, интересно?

— Состав команды после отходного билета менять нельзя без повторной сверки.

— Разумно.

— Судовая роль уже была закрыта, если пароход отходит в четыре?

— Должна быть закрыта вчера вечером.

— Значит, временного надсмотрщика вписали после.

Карпов потёр чернильный палец.

— Андрей Сергеевич, вы сейчас просите меня проверить документы?

— Нет. Я читаю вслух. Приказ запрещает просить.

— А мне запрещает исполнять.

— Поэтому ничего не делаем.

Они продолжили ждать.

За дверью дважды прошёл часовой. На третьем круге его остановил другой голос. Послышалось тихое препирательство, затем вошёл капитан 2-го ранга Рожков.

— Карпов, — сказал он, — вы в портовом управлении были?

— Так точно.

— Писаря Лукина видели?

— Видел.

— Он сообщил вам о новой записи в роли «Князя Пожарского»?

— Сообщил.

— Почему не потребовали повторной сверки?

Карпов встал.

— Не имею права требовать, господин капитан 2-го ранга. Я боцман Беломорской флотилии, не портовый чиновник.

— Но вы обязаны сообщать о нарушениях режима в охраняемых водах.

— Агент Канцелярии слышал вместе со мной.

Рожков сжал губы.

— Агент занимается государственным преступлением. Морской порядок от этого не отменяется. Составляйте рапорт.

Карпов посмотрел на Андрея, потом на офицера.

— О чём именно?

— О возможном несоответствии судовой роли. Я наложу резолюцию о проверке. Пароход до неё не выйдет.

— Приказ господина Ярославцева запрещает мне действия, связанные с Ремезовым.

— А мой приказ связан с частным судном и нарушением портового положения. Канцелярия пусть спорит с Морским министерством после того, как мы проверим бумагу.

Рожков говорил спокойно, но глаза у него были злые. Андрей понял: офицеру не понравилось, что следователь забрал дело целиком и оставил флоту роль караула у чужой двери. Здесь столкнулись не только ведомства. Моряк увидел дыру в собственном порядке и не собирался делать вид, что её нет.

— Разрешите бумагу, — сказал Карпов.

Капитан 2-го ранга положил на стол чистый бланк.

Ярославцев появился прежде, чем высохли чернила.

Он прочитал рапорт, резолюцию Рожкова и две строки из портового положения. Затем посмотрел сначала на боцмана, потом на Андрея.

— Я запретил вам передавать просьбы.

— Не передавал, — сказал Андрей.

— Он читал вслух, — подтвердил Карпов. — Самому себе.

— Я запретил вам исполнять его просьбы.

— Не исполнял. Мне приказал господин капитан 2-го ранга.

Рожков остался у двери.

— Приказ отдал я, Степан Игнатьевич. Если хотите отменить, отменяйте письменно. Тогда частный пароход выйдет через крепостной район с человеком, вписанным после закрытия судовой роли, а копию отмены я приложу к донесению морскому начальству.

Следователь перевёл взгляд на него.

— Вы понимаете, что предупреждённый Ремезов может покинуть судно, как только увидит задержку?

— Если человек на судне. Это ещё не установлено. А установленное нарушение требует проверки.

— Какая забота о букве.

— Сегодня она заразительна.

Ярославцев медленно сложил рапорт.

— Хорошо. Судно задерживается по распоряжению Морского министерства. Мои люди установят наружное наблюдение и не войдут до команды. Карпов пишет второй рапорт — о том, как получил сведения. Плеханов остаётся здесь.

— Почему? — спросил Андрей.

— Потому что вам прямо запрещено посещать пристани.

— Понял.

— И потому что я хочу хотя бы раз увидеть, как вы выполняете приказ не там, где всё уже закончилось.

Следователь ушёл вместе с Рожковым.

Карпов сел и тихо сказал:

— Не мой приказ.

— Именно.

— Он нас всё равно запомнит.

— Он и раньше помнил.

В три часа «Князь Пожарский» всё ещё стоял у лесной пристани. Об этом они узнали от Молчанова, который пришёл забрать красную папку и слишком громко сообщил часовому, что на пароходе проверяют роль. В три пятнадцать выяснилось, что временный надсмотрщик на перекличку не явился. В три двадцать портовые сторожа нашли у кормового трапа его серое пальто и тёмную шапку. Под одеждой лежал камень для веса.

Ремезов снова ушёл раньше, чем захлопнулась дверь.

Андрей сидел на диване и не двигался. Приказ выполнялся. От этого было не легче.

В половине четвёртого снизу донёсся тройной удар портового колокола. Потом ещё один, более далёкий. Карпов подошёл к окну.

— На реке ставят заграждение.

— Значит, нашли лодку или думают, что найдут.

— Уйти по городу проще.

— Он мог и не садиться на пароход. Запись в роли — приманка.

— Тогда ради чего?

— Чтобы мы смотрели на человека, а не на груз.

Карпов повернулся.

— Какой груз?

— Не знаю.

Это было честно. Пока.

Через двадцать минут за ними пришёл Рожков.

— Господин Ярославцев просит Плеханова на пристань, — сообщил он.

— Приказ изменён? — спросил Андрей.

— Именно так и спросите, если желаете окончательно испортить ему день.

— Уже испортил.

— Тогда можете не беречь.

* * *

Лесная пристань находилась ниже торгового порта, где Двина делилась на холодные рукава между низкими островами. По берегу стояли штабеля досок, пахло смолой, мокрой корой и угольным дымом. Снег таял на тёплых трубах кранов. Над водой висел пар, и в нём силуэты судов то появлялись, то исчезали.

«Князь Пожарский» был небольшим винтовым пароходом с железным корпусом и одной трубой, выкрашенной в чёрное с двумя красными полосами. На корме золотилась фамилия владельца — «Товарищество северных перевозок Рябинин и К°». Судно сидело в воде заметно глубже, чем ожидалось от груза сушёной рыбы, пустых бочек и лесного инструмента, указанного в манифесте.

На трапе стояли двое портовых стражников с винтовками. У причального столба ругался плотный мужчина в каракулевой шапке. Судя по тому, как вокруг него держались приказчики, это был либо владелец, либо человек, желавший казаться владельцем.

Ярославцев встретил Андрея у склада.

— Приказ изменён, — сказал следователь прежде, чем тот успел открыть рот. — Вам разрешено находиться на пристани в моём сопровождении и отвечать на вопросы. Самостоятельно ничего не осматриваете, ни с кем не разговариваете, к судну без меня не приближаетесь.

— Понятно.

— Сейчас вы скажете, почему предположили груз.

— Ремезов подготовил запись, одежду и исчезновение. Слишком много работы ради одного маршрута бегства, который можно было сменить утром. Значит, пароход нужен сам по себе. Либо здесь встреча, либо груз, либо человек, которого мы не знаем.

— Есть ещё причина?

— Осадка.

Ярославцев посмотрел на судно.

— Манифест даёт сто восемьдесят тонн.

— В трюме больше. Не скажу сколько без таблицы и марки осадки, но корма сидит ниже носа, хотя тяжёлый лесной инструмент записан в носовом трюме. Или груз

К ним подошёл незнакомый чиновник в длинном зелёном пальто с серебряными пуговицами.

— Таможенный досмотрщик Матвей Петрович Курбатов, — представил Ярославцев. — Повторите ему.

Андрей повторил.

Курбатов прищурился на ватерлинию.

— На Двине прилив, — сказал он.

— Прилив одинаково поднимает нос и корму.

— Балласт могли принять.

— Тогда он должен быть в записи. Иначе капитан нарушил устойчивость без ведома порта.

Курбатов оказался человеком без ведомственной ревности. Он просто позвал корабельного мастера, велел принести таблицу и через пять минут подтвердил: неучтённого веса не меньше сорока тонн.

Плотный мужчина в каракулевой шапке услышал и закричал, что государство разоряет честную торговлю.

— Семён Агафонович Рябинин, совладелец, — пояснил Рожков. — Уверяет, что его судно пустое и потому должно выйти немедленно.

— Пустое судно сидит ещё выше, — сказал Андрей.

— Он не моряк.

— Заметно.

Досмотр начали законно и медленно. Сначала капитан парохода предъявил патент, свидетельство котельного осмотра и грузовые бумаги. Потом сверили судовую роль. «Пётр Михайлов» был вписан другим почерком, однако печать выглядела настоящей. Портовый писарь Лукин поклялся, что не ставил её. Под увеличительным стеклом обнаружили тонкий разрыв по краю: оттиск сняли с другого листа вместе с верхним слоем бумаги и перенесли на подложку.

— Не магия, — заметил Андрей.

— Поэтому и сработало бы, — ответил Ярославцев. — Все ищут магический подлог.

Команду вывели на причал. Капитан дальнего плавания в синем мундире без военных знаков стоял отдельно и становился всё бледнее. Временного надсмотрщика никто прежде не видел: запись принёс утром грузчик с письмом от конторы. Грузчик задержан. Им оказался жилистый парень лет двадцати пяти, Григорий Струнин, в залатанном армяке. Он утверждал, что получил конверт от незнакомца у кабака и заработал три рубля. Три рубля за десять минут работы были месячной платой неквалифицированного рабочего.

— Лицо незнакомца? — спросил Ярославцев.

— Шарфом закрыт.

— Голос?

— Хриплый.

— Рука?

— В перчатке.

— Рост?

— Как все.

— Вы очень стараетесь ничего не помнить.

Струнин опустил глаза.

— Мне письмо дали. Я отнёс.

— Три рубля где?

— Проел.

Курбатов нашёл у него во внутреннем кармане две золотые десятирублёвые монеты. Парень перестал отвечать.

Андрею не требовалась магия, чтобы увидеть: Струнин боится не тюрьмы. Он всё время поглядывал не на следователя, а на суда у дальнего причала. Ждал, что кто-то увидит задержание.

— Уведите его в склад, — распорядился Ярославцев агентам. — По одному входить не разрешать. Воду дать. Руки проверить на иглы.

Струнина повели мимо Андрея. На правом рукаве осталась свежая полоска красной минеральной пыли. Такая же лежала в щелях досок старого причала, где исчез Ремезов. Мелкий посредник, но не случайный посыльный.

Трюмы открывали последовательно. В носовом лежали ящики с топорами, пилами, запасными зубьями и железными скобами. Вес сходился. В среднем — бочки с сушёной рыбой, плотно уложенные и промаркированные. Крышки срывали выборочно; внутри действительно была рыба. В кормовом — пустые бочки, свёрнутые канаты и мешки с солью.

Сорока тонн не находилось.

Корабельный мастер простучал переборки и доложил, что тайника нет. Курбатов проверил балластные танки. Вода стояла по меткам, клапаны опечатаны. Рябинин торжествовал всё громче.

Андрей оставался на причале, как велено. Отсюда он видел открытый кормовой люк, людей, спускавшихся по трапу, и ручную грузовую стрелу. Канат на барабане был мокрым только на нижних витках, будто тяжёлый груз принимали недавно. У деревянной обшивки люка шли свежие вмятины, но ящики с пустыми бочками не могли их оставить.

Он сообщил Ярославцеву. Тот вызвал боцмана парохода.

— Что грузили стрелой сегодня ночью?

— Ничего, ваше высокоблагородие.

— Я не офицер, — сухо сказал следователь. — Не тратьте титул. Канат мокрый.

— Снег.

— Только снизу?

Боцман судна посмотрел на барабан и понял, что ответил плохо.

— Бочки переставляли.

— Пустые?

— Сначала полные были. На берег выгрузили.

— Где накладная?

— У приказчика.

Приказчик накладной не нашёл.

Досмотрщики сняли первые два ряда мешков с солью. Под ними лежали такие же мешки, но пол под ногами звучал иначе. Не глухо, как настил над набором корпуса, а коротко и тяжело.

Мастер присел, очистил щель и вынул из неё тонкий медный штифт. Настил поднялся целой секцией. Под ним открылась полость, зашитая между штатным полом и новым внутренним килем.

Оттуда пахнуло озоном, нагретым камнем и чем-то сладким, похожим на горелую аптечную вату.

— Всем наверх, — сказал Рожков.

Курбатов уже отступал.

Внутри тайника стояли ящики. Не сорок тонн — значительно меньше, но каждый был обложен свинцовыми листами и железной стружкой, чтобы скрывать магический фон и добавлять вес. Между ними проходили медные шины. На одной дрожал тусклый фиолетовый огонёк.

Ярославцев не позволил никому спускаться. За специалистами послали в городское управление оккультного надзора и на военный телеграф. Пароход оцепили, котёл заглушили, команду развели по разным складам.

Рябинин перестал кричать. Он сел на штабель досок и попросил воды.

— Не знал, — говорил он. — Клянусь детьми, не знал. Судно сдавалось фрахтователю целиком. Бумаги через контору. Я не открывал груз.

— Кто фрахтователь? — спросил Ярославцев.

— «Поморское общество научных поставок».

— Адрес?

— Петербургский. Деньги пришли через банк.

— Представитель?

— Пётр Михайлов.

На этот раз имя прозвучало не как находка, а как насмешка.

Специалисты прибыли через час. Старшим был городской служилый маг второго разряда Тимофей Данилович Горшенин — маленький, краснощёкий человек в меховой шапке, постоянно ругавший сырость. Он установил вокруг люка четыре заземляющих шеста, заставил всех снять металлические часы и только потом спустился с двумя помощниками.

Первый ящик подняли на ремнях. Под свинцом обнаружился фирменный знак: молот над полукругом горы и надпись «Северо-Уральские электрические и магические мастерские. Нижний Тагил».

— Демидовская компания, — сказал Рожков.

— Дочерняя, — поправил Горшенин. — Они делают накопители для шахтных водоотливов, железных дорог и флота. Законный товар.

— В скрытом трюме?

— Место незаконное. Накопитель от этого не преступник.

Ящик вскрыли. Внутри на амортизирующих прокладках лежали двенадцать цилиндров длиной с предплечье. Серебряные контакты были закрыты сургучом, но три пломбы сорваны. Каждый цилиндр покрывала мелкая руническая сетка, похожая на чертёж печатной платы, выполненный человеком, который вместо дорожек пользовался буквами.

Горшенин поднёс измеритель и отдёрнул руку.

— Заряжены до восьми десятых.

— Опасно? — спросил Андрей.

— Если не соединять — нет. Если соединить неправильно, станет очень коротко и очень светло.

— Насколько коротко?

— Вы умеете задавать вопросы неприятным способом.

— Работа такая.

Во втором ящике оказались плоские медные рамы, слюдяные диски и катушки с чёрной проволокой. В третьем — насосы без труб и рабочих колёс. Вместо них внутри корпуса были закреплены многослойные кристаллические пластины.

Горшенин перестал жаловаться на сырость.

— Это уплотнители, — сказал он. — Не серийные. Опытные.

— Что уплотняют? — спросил Ярославцев.

— Поле. Ману в заданном объёме. Их ставят вокруг слабого источника и заставляют поток

— Зачем?

— Заряжать большие накопители. Питать плавильню. Испытывать барьеры. Создавать искусственную насыщенную зону.

— Или усиливать естественную трещину, — сказал Андрей.

Горшенин посмотрел на него впервые с настоящим интересом.

— Теоретически. Кто вы?

— Сегодня — свидетель.

Ярославцев приказал ничего больше не включать и каждую деталь описывать на месте. Андрей видел, как меняется дело. До этого были пропавшие матросы, частный причал, человек с чёрным кольцом. Теперь на мокром архангельском настиле стояла техника, способная делать с Белой бороздой именно то, чего боялись на базе.

В четвёртом ящике нашли полевые измерители с немецкими шкалами. В пятом — защитные маски, тяжёлые рукавицы и свёрнутые плащи, пропитанные составом против внешнего потока. На одном плаще темнело бурое пятно. Кровь оказалась человеческой, но определить владельца на причале было невозможно.

Шестой ящик имел другое клеймо: стилизованная буква «Д» внутри зубчатого венца и номер партии. Рожков узнал знак «Двинских механических мастерских», также входивших в промышленную группу Демидова. На внутренней крышке сохранилась накладная. Получатель был указан сокращённо: «Северная изыскательская партия № 4». Место — старая монастырская каменоломня, участок семнадцать.

Такого участка на карте базы не существовало.

— Есть участки до двенадцатого, — сказал Рожков. — Остальные закрыты после оползня пятьдесят второго года.

— Или только числятся закрытыми, — ответил Ярославцев.

В капитанской каюте нашли вторую пачку бумаг. Их спрятали неумело — за выдвижным ящиком письменного стола. Капитан парохода при виде документов сел и закрыл лицо руками. Векселя проходили через Архангельский торговый банк, затем через петербургскую контору «Волхов, Миронов и К°». Рожков не знал названия. Ярославцев знал.

Он долго смотрел на оттиск в нижнем углу.

— Что? — спросил Андрей.

— Контора обслуживает земельные и промышленные сделки дома Долгоруковых.

— Это доказывает, что Долгоруков платил?

— Нет.

— Что его люди знали?

— Нет.

— Тогда доказывает только, что кто-то хочет, чтобы мы произнесли фамилию.

Ярославцев поднял глаза.

— Именно поэтому вы не следователь.

— Потому что не люблю ранние выводы?

— Потому что любите произносить их прежде, чем я успеваю записать собственные.

Следователь забрал бумаги в отдельный пакет. Его раздражение стало другим: не направленным на Андрея, а холодным и сосредоточенным. На Севере началась история, в которой имена имели гербы, собственные банки и людей в министерствах.

Капитан парохода попросил дать показания повторно.

Его звали Никита Осипович Веденеев. Пятьдесят шесть лет, капитан дальнего плавания, тридцать два года в северных водах. В первой беседе он отвечал коротко и ссылался на владельца. Теперь пришёл сам, снял фуражку и положил на стол судовой патент.

— Команду не держите, — сказал он Ярославцеву. — Ни боцман, ни механик про тайник не знали.

— А вы знали?

Веденеев посмотрел на открытый люк.

— Знал, что приняли груз без манифеста. Не знал какой.

— Сорок тонн неучтённого веса не мешали управлять судном?

— Мешали. Я потребовал балластную ведомость. Приказчик Рябинина принёс письмо владельца: принять запечатанный груз, в кормовой трюм никого не пускать, осадку выровнять водой. За рейс обещали двойную плату экипажу.

— И вы согласились.

— Да.

— Почему сейчас заговорили?

— Потому что люди увидели ящики и думают, будто я продал их вместе с судном. Я продал своё молчание. Это не одно и то же.

— Для закона разница будет, — сказал Ярославцев. — Не обязательно в вашу пользу.

Капитан кивнул. Он не просил оправдания. Андрей знал этот тип признания: человек долго объясняет себе, что нарушил только бумагу, пока нарушение не приобретает вес, запах и возможность взорваться под ногами команды.

— Кто руководил погрузкой? — спросил следователь.

— Ремезов. Назывался Петром Михайловым. С ним двое рабочих, которых я прежде не видел. Наш боцман поднимал груз стрелой, но в тайник не спускался. После полуночи пришёл ещё один человек — молодой, в морском плаще.

— Чин?

— Знаки закрыты. По манере — офицер или очень хороший актёр. Ремезов говорил ему «ваше благородие».

— Лицо?

— Светлые усы, узкий подбородок. На левой руке перчатка, правой держал трость. Он проверил пломбы на трёх ящиках и потребовал держать пар до отхода.

— Зачем пар ночью?

— Сказал, груз боится холода.

— И вы снова согласились.

— Согласился.

Веденеев отвечал без попытки переложить подпись на приказчика. Это не делало его невиновным, но делало показания полезнее.

— Ремезов покидал судно? — спросил Андрей.

Ярославцев бросил на него взгляд, однако вопрос разрешил.

— В два сорок, — сказал капитан. — Сошёл на берег, потом вернулся к корме. Я видел пальто у трапа и решил, что он спустился в каюту. Чуть раньше от нас отвалил портовый буксир «Ласточка». Шёл без баржи, хотя в журнале записан на подачу леса.

— Кто капитан буксира?

— Егор Шеломов. Он на таких делах не попадался. Но сегодня «Ласточка» к стоянке не вернулась.

Следователь позвал Молчанова и передал имя. Новая нить ушла в город без Андрея.

Веденеев повернулся к нему.

— Вы моряк?

— Был.

— Что бы сделали на моём месте?

— Потребовал письменный приказ и внёс груз в ведомость. Если отказали — не вышел бы.

— Легко говорить человеку без владельца над головой.

— Надо мной были командиры. Некоторые страшнее владельца. Но если судно утонет, письмо Рябинина не встанет у штурвала.

Капитан взял фуражку.

— Значит, считаете меня виновным.

— Считаю, вы позволили другому человеку командовать опасностью на вашем судне. Меру вины решат без меня.

Веденеев хотел ответить резко, но остановился. Посмотрел на матросов своей команды, стоявших под охраной у склада.

— Они получат обещанную двойную плату, — сказал он. — Из моих денег, если Рябинин откажется.

— Это правильно. И ничего не отменяет.

— Знаю.

Он ушёл к своим людям.

Ярославцев записал последнюю фразу и спросил:

— Зачем вы с ним так?

— Он хотел услышать, что честное признание сделало прошлое решение правильным.

— А вы никогда этого не хотите?

Андрей посмотрел на снег, таявший в чёрной воде у борта.

— Хочу. Поэтому и не сказал.

На причале темнело. Снег наконец лёг на доски и перестал таять. Судно окружили синие сигнальные фонари. Горшенин велел выставить ночную вахту у каждого ящика и запретил пользоваться рядом огнём. Матросы портовой команды переносили документы в опечатанный склад.

Струнин заговорил перед самым уходом.

Он не знал Ремезова по имени. Человека с рассечённым ухом называл «Петром Ивановичем» и видел четыре раза. Сначала разгружал по его приказу ящики на старом причале. Потом возил продукты на санях к северному переходу. Дальше груз принимали люди в одинаковых серых полушубках. Рабочему запрещали смотреть на дорогу: на последнем участке надевали плотные очки, а везла лошадь, знавшая путь.

— Патруль видели? — спросил Ярославцев.

Струнин молчал.

— Пять моряков. Один

— Я не убивал.

— Я не спрашивал, убивали ли вы.

Парень сглотнул.

— Видел одного. Лежал в сарае. Дышал.

— Когда?

— Недели две назад. Может, больше.

— Как выглядел?

— Бородатый. На руке повязка. Формы не было, рубаха нижняя. Мне велели поставить воду и уйти.

— Кто велел?

— Пётр Иванович.

— Где сарай?

— За каменной грядой. Я дороги не знаю. Клянусь. На глаза надевали.

Андрей стоял за перегородкой и слышал. Бородатым в патруле был квартирмейстер Чесноков. Повязка могла принадлежать любому, но Карпов говорил, что Чесноков неделю до исчезновения обжёг ладонь на кухне и носил бинт.

Один из трёх мог быть жив.

Когда Струнина увели, Ярославцев вышел на причал. Андрей ждал у штабеля досок.

— Вы слышали? — спросил следователь.

— Да.

— До базы сообщение уже ушло. Гребнев поднимет поисковые группы, но без специалиста по пространственным явлениям к северному участку не полезет.

— Правильно.

— Вы не попроситесь?

— Уже знаю ответ.

— Какой?

— Что я задержанный свидетель без местного чина и допуска.

— Наконец-то запомнили.

— Это не значит, что согласился.

— Я и не надеялся.

Они посмотрели на «Князя Пожарского». Пароход стоял тёмный, котёл остывал, из трубы шёл редкий дым. Частная машина, которая утром должна была унести человека и груз, стала вещественным доказательством. Ремезов ушёл. Груз остался.

— Вы осознанно обошли мой приказ? — спросил Ярославцев.

— Нет. Я осознанно его выполнил. Рапорт потребовал капитан 2-го ранга Рожков. Досмотр приказали вы.

— А книгу портовых правил открыли случайно.

— Лежала ближе остальных.

— Конечно.

— Если хотите наказать, наказывайте. Только сначала решите, за что: за чтение или за то, что ваш человек услышал полезный разговор.

Ярославцев снял очки, протёр их платком. Без очков лицо стало старше.

— Я не хочу наказывать, Андрей Сергеевич. Я хочу понимать, выполните ли вы приказ, когда вам покажется, что он мешает делу.

— Зависит от приказа.

— Плохой ответ.

— Честный.

— На службе честность формулировки не заменяет подчинения.

— А подчинение не заменяет ответственности. Вы приказали не лезть за Ремезовым — я не полез. Если бы приказали молчать о нарушении, из-за которого судно может уйти с опасным грузом, спросил бы причину. Если бы времени не было, выбрал бы людей.

— Каких людей?

— Которые окажутся рядом, когда эти ящики начнут работать.

Следователь надел очки.

— Вот поэтому вы опасны для любого начальства.

— Мне это говорили.

— И поэтому Гребнев, вероятно, возьмёт вас в северную партию.

Андрей повернул голову.

— Это решение уже принято?

— Нет. Моя рекомендация будет против.

— Потому что я обошёл приказ?

— Потому что вы нужны живым. И потому что человек без местного контура рядом с искусственно уплотнённой зоной — опыт, который никто не ставил. Но если Чесноков действительно жив, Гребнев выберет шанс найти своего моряка. Он такой же неудобный начальник, как вы подчинённый.

Карпов подошёл со стороны склада. Лицо у него было неподвижным.

— Чесноков? — спросил он.

— Возможно, — сказал Андрей. — Не подтверждено.

— Этого хватает, чтобы искать.

Ярославцев передал боцману лист с показаниями.

— Читать здесь. Не уносить.

Карпов прочитал дважды. Вернул лист и спросил:

— Когда обратно?

— Поезд уже ушёл. Врата работают до девяти. Пойдём через служебный переход в восемь десять.

— А Ремезов?

— Ищут городская полиция, портовая стража и мои люди. Вы оба в поиске не участвуете.

— Так точно, — ответил Карпов.

На этот раз без игры.

Перед уходом Андрей попросил Ярославцева передать хозяйке «Серебряной чайки», что непосредственной угрозы дому пока не выявлено и охрана останется. Не Кларе — хозяйке. Следователь записал просьбу.

— Ещё что-нибудь личное, не относящееся к делу?

— Нет.

— Вы плохо лжёте в простых вещах.

— Зато хорошо молчу.

— Это мы уже выяснили.

Служебный переход встретил их белым светом и металлическим привкусом. Андрей вошёл в рамку последним. В этот раз страх не исчез, но к нему добавилось понимание: за светом находится не просто база, где его держат под наблюдением. Там трое пропавших, один возможный живой и участок, которого нет на карте.

На «Святом Михаиле» их ждали Гребнев, Оболенский и незнакомая женщина в дорожном костюме цвета мокрого камня. На столе перед ней стояли раскрытые ящики с приборами, доставленные другим переходом из Петербурга. Женщина держала в руке тонкую стеклянную пластину; по ней медленно ползла чёрная нить.

— Варвара Константиновна Тучкова, Императорская комиссия пространственных явлений, — представил Ярославцев. — Прибыла по срочному вызову.

Тучкова посмотрела на Андрея не как на задержанного и не как на человека из будущего. Так Крестов смотрел на разобранный механизм, а Бельская — на снимок, который противоречил учебнику.

— Значит, это вы читаете портовые положения вместо приключенческих романов, — сказала она.

— Роман был занят.

— Хорошо. Завтра проверим, насколько вы полезны там, где правила написаны хуже.

Гребнев развернул карту северного берега.

Карандашная линия шла от места исчезновения патруля к каменной гряде и обрывалась у пустого поля.

Рядом уже лежал приказ о формировании поисково-изыскательской партии.

Глава 15. "Северная партия"

ВМБ «Святой Михаил» и северный берег Соловецкого архипелага, 25 октября 1890 года

Приказ был составлен так, словно семь человек собирались не искать пропавший патруль в пространственной аномалии, а проверить склад дров.

«Произвести обследование северного участка от старой солеварни до каменной гряды. Уточнить состояние сигнальных вех. Установить местонахождение изыскательского участка № 17. По возможности обнаружить нижних чинов патруля № 6 и доставить их на базу».

Подпись капитана 1-го ранга Гребнева стояла размашисто. Ниже Ярославцев добавил мелким почерком: «А. С. Плеханов участвует как наблюдатель, в командный состав не входит, находится под ответственностью представителя Тайной канцелярии».

Сам представитель на берег не шёл.

— Удобная ответственность, — сказал Андрей, дочитав.

— Моя, — ответил Ярославцев. — Если вы погибнете, объясняться буду я.

— А приказывать мне будет Оболенский.

— Да.

— Он с этим согласен?

— Нет.

— Тогда всё устроено разумно.

Они стояли в оружейной комнате берегового корпуса. За стеной ветер бросал в окно сухой снег. До рассвета оставалось около часа, но база уже жила: в коридоре проходили смены, внизу звякали котелки, с гавани доносились гудки первых катеров.

На столе перед Андреем лежала местная магазинная винтовка, десять обойм по пять патронов, штык в ножнах, перевязочный пакет и полевая фляга. Рядом оружейный боцманмат раскрыл длинный опечатанный ящик.

Внутри находился АК-12.

После месяца среди воронёной стали, дерева и латуни автомат выглядел вещью не из будущего, а из другой физики. Чёрный пластик, ровные грани ствольной коробки, коллиматор, сложенный приклад. Андрей сразу заметил, что металл вытерт правильно, затвор смазан тонким слоем, контрольная метка на газовой трубке не нарушена.

— Кто чистил? — спросил он.

— Никто, — ответил боцманмат Никон Фёдорович Ларионов. — Вы приказали не разбирать.

Андрей осмотрел патронник, газовый узел, прицел и батарейный отсек коллиматора. Всё работало. Ларионов наблюдал за каждым движением с болезненным любопытством, но рук не тянул.

— Один магазин, — сказал Ярославцев. — Тридцать патронов. Остальные девяносто остаются в оружейной. Пистолет, гранаты и дымовая шашка не выдаются.

— Автомат зачем?

— Вы сами говорили: неизвестная угроза, ограниченное время реакции.

— И сами запрещали использовать вещи будущего без крайней необходимости.

— Поэтому оружие будет в чехле. Применение — по приказу лейтенанта Оболенского либо при непосредственной угрозе жизни, когда ждать приказа невозможно.

— Формулировка лучше вчерашней.

— Я учусь.

Андрей вставил магазин, не досылая патрон, поставил оружие на предохранитель и завернул в промасленное водонепроницаемое полотно. Чехол закрепили сбоку рюкзака так, чтобы достать за несколько секунд. Местную винтовку он зарядил пятью патронами. Затвор шёл туго, но без заедания. Приклад был длиннее привычного, баланс тяжёлый на ствол, зато механизм не требовал объяснений.

— Пятьдесят местных, тридцать ваших, — перечислил Ларионов. — По возвращении сдать по счёту. Гильзы по возможности собрать.

— Если начнётся бой, за гильзами ползать не буду.

— Я сказал «по возможности».

— Тогда договорились.

Дверь открылась. Лейтенант Оболенский вошёл в короткой морской шинели, поверх которой были надеты кожаная разгрузочная портупея и плоский металлический нагрудник. За ним появился мичман Ростовцев с картографическим планшетом.

Оболенский увидел чехол на рюкзаке Андрея.

— Я возражал против выдачи.

— Знаю, — сказал Ярославцев.

— Человек не состоит на службе Его Императорского Величества, не приносил присяги и открыто отрицает самодержавие.

— Всё верно.

— И вы даёте ему оружие, превосходящее наши образцы.

— Оружие даёт Гребнев. Я устанавливаю условия.

— А отвечать на местности буду я.

Андрей закрыл ящик с оставшимися магазинами.

— Господин лейтенант, если считаете автомат угрозой группе, оставлю здесь.

Оболенский повернулся к нему.

— И потом, если он понадобится, вы сообщите, что офицер отказался от преимущества?

— Если понадобится и из-за этого кто-то погибнет — сообщу.

— Именно поэтому я вам не доверяю.

— Нет. Вы не доверяете, потому что люди иногда слушают меня до вашего приказа.

Ростовцев замер у двери. Ларионов очень занялся пустой коробкой.

Оболенский подошёл ближе.

— На берегу будет один начальник партии. Я. Все команды проходят через меня. Вы идёте между Карповым и Кулешовым, самостоятельно строй не покидаете, преследование не начинаете, к неизвестным механизмам не прикасаетесь. Увидели опасность — докладываете. Я решаю.

— Принято.

— Так просто?

— Вы только что отдали нормальный приказ.

— А вчерашние приказы господина Ярославцева были ненормальными?

— Вчерашние были про следствие. Я в нём не специалист. Этот про движение группы в опасном районе. Здесь вы командир, пока не докажете обратное.

Лицо Оболенского стало холоднее.

— Не пытайтесь испытывать меня.

— Мне достаточно, что район будет испытывать всех.

— Господа, — сказал Ярославцев. — Если намерены выяснять, кто из вас труднее, результат уже ничейный.

Он передал Оболенскому два запечатанных конверта. Первый разрешалось вскрыть при обнаружении комплекса. Второй — если уровень фона превысит семь условных единиц или связь с базой будет потеряна больше чем на час.

— Что во втором? — спросил Ростовцев.

— Если скажу, конверт не нужен, — ответил Ярославцев.

Мичман покраснел.

— Я только хотел знать порядок.

— Порядок на лицевой стороне.

Оболенский убрал конверты под нагрудник.

— Плеханова принимать в цепь будете? — спросил он.

— Нет. Его приняли вы, когда согласились командовать партией. Я лишь запишу, что предупреждал.

Перед выходом Андрей расписался за винтовку, пятьдесят местных патронов и один магазин к автомату. Рядом поставили подписи Ларионов и Ростовцев. Бумага была ещё одним тонким мостом через сто тридцать пять лет: оружие выдавали только после подписи, потому что государство в любой эпохе верило в силу правильно заполненной ведомости.

Во дворе группу строил Карпов.

Кроме него шли боцманмат Семён Кулешов — тот самый рыжебородый начальник охраны, который сопровождал Андрея в машинном отделении, — и матрос 1-й статьи Степан Дробышев. Дробышев на учебной площадке разбивал усиленную мишень голой рукой. Сегодня за его спиной висела винтовка, а на поясе — короткая сапёрная лопатка. Кулешов нёс катушку сигнального провода и полевой барьер в плоском деревянном футляре.

Варвара Тучкова стояла чуть в стороне, пока матросы укладывали её приборы на ручные санки. Дорожный костюм она сменила на серые брюки, высокие сапоги и короткую куртку с меховым воротником. Поверх куртки шли ремни с пятью узкими пеналами. Волосы были убраны под вязаную шапку. Ни формы, ни видимого оружия.

— Вы всегда ходите в опасную зону без револьвера? — спросил Андрей.

— Я всегда хожу туда с людьми, у которых револьверов больше, чем здравого смысла.

— Это не ответ.

Тучкова расстегнула правый пенал. Внутри лежала металлическая рукоять длиной с ладонь. Она нажала пружину, и из рукояти выдвинулась тонкая полоса матового стекла. По краям пробежал синий свет.

— Пространственный нож, — сказала она. — В умелых руках режет барьер, ткань кармана и человека. В неумелых — владельца. У вас автомат. У меня это. Никому из нас не следует хвастаться.

— Я не хвастался.

— Тем интереснее.

Она закрыла пенал и посмотрела на чехол у него на рюкзаке.

— Мне разрешат изучить оружие после возвращения?

— Нет.

— Даже спросить не успела как следует.

— Ответ не изменится.

— Вы приятнее профессора Бекетова. Он сначала обещает подумать, а потом тоже говорит «нет».

На крыльцо вышел Гребнев. Разговоры прекратились.

Командир базы не произносил речи. Проверил список, спросил у каждого о запасе воды и велел Оболенскому назвать порядок действий при потере связи. Лейтенант ответил точно: остановиться, поставить барьер, дать три сигнальных серии, ждать двадцать минут, затем отходить к последней устойчивой вехе. При ранении — не разделяться, если непосредственная угроза не требует иначе. При обнаружении пропавших — сначала проверить фон и возможное воздействие, только потом касаться.

— Цель? — спросил Гребнев.

— Найти людей, установить объект, вернуться составом не меньше вышедшего, — ответил Оболенский.

— В таком порядке. Бумаги и машины стоят после людей. Если участок уйдёт, остров останется. Если потеряете группу, нового утра им не будет.

Он посмотрел на Андрея.

— Вам отдельно повторять?

— Нет, господин капитан 1-го ранга.

— Хорошо. Вышли.

До старой солеварни их доставил паровой катер. Гавань оставалась за кормой в жёлтом свете фонарей. На рейде темнели борта канонерской лодки и двух сторожевых судов, над ними висел дирижабль наблюдения. Белое море было тяжёлым, свинцовым, с короткой волной. Брызги замерзали на леерах.

Андрей стоял у рубки и проверял берег. Это была привычка, не задача. Низкие острова, камень, кривые сосны, снег в углублениях. Где-то там месяц назад он пришёл в себя после смерти. Теперь шёл обратно не один, с

Карпов подошёл, протянул кружку чая.

— Сахара нет, — сказал боцман. — Дробышев съел запас ещё у камбуза.

— Неправда, — отозвался матрос от кормы. — Один кусок взял.

— Один размером с кирпич.

Дробышев улыбнулся, но взгляд у него оставался напряжённым. На плацу он двигался легко. На катере каждые две минуты поправлял ремень винтовки и проверял застёжку полевого мешка.

— Первый выход к Борозде? — спросил Андрей.

— Второй. Первый был весной, фон держался на трёх. Ставили вехи.

— Стреляли?

— Нет.

— Тогда первый.

Матрос перестал улыбаться.

Ростовцев услышал и нахмурился.

— Вы нарочно его пугаете?

— Нет, господин мичман. Пытаюсь, чтобы он не удивлялся собственному страху.

— А если страх появится потому, что вы его внушили?

— Он уже есть. Степан просто делает вид, что ремень виноват.

Дробышев посмотрел на свои руки.

— Есть немного.

— И правильно, — сказал Карпов. — Кто совсем не боится, того тащить тяжелее.

Оболенский стоял у носа и слышал разговор, но не вмешался. Андрей отметил это как хороший признак. Молодой лейтенант мог защищать дисциплину, не требуя, чтобы люди изображали железо.

Солеварня показалась через сорок минут: каменный остов трубы, два низких сарая и полуразрушенный пирс. Катер причалил носом к обледенелым сваям. Кулешов первым вышел на берег, проверил настил, закрепил конец. Оболенский поставил Дробышева в охранение, пока остальные выгружали санки.

Порядок был разумным. Андрей не нашёл, что исправить, и от этого Оболенский раздражал немного меньше.

У сарая их ждали две сигнальные вехи. Медные наконечники мерцали зелёным. Тучкова сняла перчатку, коснулась первой двумя пальцами и сразу отдёрнула руку.

— Последняя поверка?

Ростовцев сверился с журналом.

— Двадцать второе октября, шестнадцать десять. Фон две целых девять.

— Сейчас три и семь. Северный градиент растёт.

Она раскрыла прибор, напоминавший складной геодезический столик. На трёх ножках стоял стеклянный цилиндр с подвешенными внутри серебряными кольцами. Кольца медленно поворачивались независимо друг от друга. На нижнем двигалась капля чёрной жидкости.

— Компас? — спросил Андрей.

— Если компасу приказать показывать не север, а место, где расстояние врёт сильнее всего.

— И где?

— Пока там же, куда идём.

— Удобно.

— Совершенно неудобно. Нормальный фон никогда не облегчает работу.

Тучкова расставила на земле три небольших штыря. Между ними натянулась едва видимая светлая плёнка. Она провела ладонью над плёнкой, назвала Ростовцеву показания и велела занести температуру, ветер и время.

— Правила, — сказала она, когда группа собралась. — После четвёртой единицы не доверяем расстоянию на глаз. После пятой проверяем друг друга по имени каждые десять минут. Если слышите голос человека, который находится перед вами, не оборачивайтесь. Если собственная тень отклоняется против света, останавливаетесь и зовёте меня. Не переступаете белые полосы на камне, пока я не проверю. Не подбираете вещи, даже знакомые. Если покажется, что вы уже были в этом месте, сообщаете. Если покажется, что место знакомо с детства, сообщаете особенно быстро.

Кулешов перекрестился.

— А если ничего не кажется?

— Не огорчайтесь, боцманмат. Борозда постарается.

Оболенский распределил порядок. Впереди шли он и Тучкова, в десяти шагах — Ростовцев с Дробышевым, затем Андрей и Карпов с санками, замыкал Кулешов. Интервалы требовалось держать не по виду, а по верёвке: всех соединили тонким красным шнуром с легко разрываемыми петлями. Если пространство растянет дорогу, верёвка покажет раньше глаза.

— В моём мире так ходили по леднику, — сказал Андрей.

— Пространство тоже умеет проваливаться, — ответила Тучкова.

Первые две версты дорога шла по старой колее. Слева стояли сосны, припорошенные снегом, справа между камней серело море. Следы поисковых групп пересекались и терялись. Каждые полверсты попадались вехи. На третьей медный наконечник был погнут, у четвёртой стекло лопнуло изнутри.

Дальше началась каменная гряда.

Снег скрывал мелкие следы, но не мог скрыть работу веса. Андрей заметил две параллельные ложбины под свежим слоем. Они шли не по тропе, а срезали поворот между валунами.

— Стоп, — сказал он.

Оболенский поднял кулак. Группа остановилась.

— Что?

— Сани.

— Следов нет.

Андрей снял перчатку и продавил снег пальцами. Под верхним рыхлым слоем находилась плотная корка. В двух местах она была спрессована глубже, на расстоянии чуть больше аршина.

— Полозья. Проходили до позавчерашнего снегопада. Тяжёлые. Здесь свернули, потому что на тропе угол круче.

Карпов проверил вторую ложбину.

— Верно. Ящик везли длинный, задним концом цеплял камень.

На валуне сохранилась красная царапина. Та же минеральная пыль была на рукаве Струнина и у старого причала.

Тучкова установила прибор. Кольца повернулись к ложбинам.

— И поле тянется этим маршрутом. Накопители возили заряженными. Слабо экранированными либо слишком часто.

Оболенский нанёс линию на карту.

— Основная тропа идёт севернее.

— Следы — северо-восток, — сказал Андрей.

— Вижу.

— На карте там обрыв.

— Тоже вижу.

Лейтенант не любил комментарии, которые мог сделать сам. Андрей промолчал.

Они пошли по следу саней. Через сотню шагов колея пересекла осыпь и исчезла. Оболенский отправил Дробышева вперёд на длину верёвки, сам проверил край. Под снегом нашлись железные скобы, вбитые в камень. На них когда-то крепили лебёдку. Металл был свежий, без ржавчины.

— Регулярный маршрут, — сказал Карпов. — Одни сани так не протащишь. Здесь таль ставили.

Кулешов нашёл в щели обрывок каната, пропитанный той же сладковатой смазкой, которую обнаружили на сапоге Шубина.

В полдень фон достиг четырёх с половиной. Тучкова велела надеть защитные очки — не тёмные, а с тонкой серебряной сеткой между стёклами. Мир через них стал желтоватым. По краям камней иногда пробегали синие полосы, которых без очков Андрей не видел.

Старая рана в бедре ныла. После Архангельска он спал три часа, переход через врата оставил тяжесть в затылке. Но дыхание держалось ровно, ноги слушались. Бельская перед выходом заставила выпить густой горький состав и велела записывать каждую волну тепла вдоль позвоночника. Пока тепла не было. Только холод, пот под рубахой и привычная усталость похода.

Дорога спустилась в ложбину, закрытую от ветра. Там Оболенский объявил десять минут привала. Дробышев выставил охранение, Кулешов проверил сигнальную катушку, Ростовцев начал разворачивать карту прямо на снегу.

— Сначала ноги, — сказал Андрей.

Мичман поднял голову.

— Что?

— Правый сапог у вас мокрый. С утра шаг короче. Если не смените портянку сейчас, к сумеркам сотрёте пятку.

— Я в состоянии следить за собственными сапогами.

— Тогда следите.

Ростовцев покраснел. Оболенский услышал, но смотрел на карту.

— Илья Андреевич, — сказал он, — проверьте ноги.

Мичман сжал челюсть.

— Есть, господин лейтенант.

Он сел у валуна, снял сапог. Портянка действительно была мокрой, на пятке кожа побелела.

Карпов без комментария протянул сухую пару. Ростовцев перемотал ногу неловко. Андрей присел рядом.

— Дайте.

— Я умею.

— Вижу.

— В Морском корпусе нас учили.

— Значит, плохо запомнили. Складка уйдёт под пятку.

Ростовцев хотел

— Это тоже часть великой войны? — спросил мичман.

— Большая часть войны состоит из сухих ног, воды и людей, которые вовремя сходили в кусты. Остальное потом рисуют художники.

Дробышев в охранении хмыкнул.

— Не отвлекаться! — резко сказал Ростовцев.

— Не срывайтесь на него, — тихо произнёс Андрей. — Я вас задел.

— Вы постоянно переходите границу.

— Сейчас — да. Простите, господин мичман.

Прямое извинение смутило Ростовцева сильнее шутки.

— Я… принято.

Тучкова сидела на санках и ела холодное мясо, наблюдая за ними.

— Удивительная система, — сказала она. — В вашем флоте старшие мичманы зашивают пятки младшим?

— Если требуется.

— А потом спорят с офицерами?

— Если требуется.

— Начинаю понимать господина Ярославцева.

Оболенский сложил карту.

— Привал окончен.

Через полверсты они нашли первый ложный след.

Колея саней уходила к морю, становилась глубже и обрывалась у припайного льда. На белой поверхности тянулись две ровные полосы на север. Дробышев обрадовался:

— Увезли по льду.

— Нет, — сказал Андрей.

Оболенский повернулся слишком быстро.

— Обоснуйте.

— Полозья на льду есть, следов лошади нет. Люди тоже не шли. Полосы сделали верёвкой или отдельным полозом, тащили с берега, потом вернулись по камням.

— На льду снег задуло.

— Тогда задуло бы и полосы. Они одной свежести.

Карпов спустился к кромке и присел.

— Тут цепь волокли, — подтвердил он. — Зубья царапают поперёк.

Тучкова проверила прибор.

— Поле продолжает идти вдоль гряды, не к морю.

Оболенский посмотрел на Андрея.

— В следующий раз сначала говорите мне, потом вывод.

— Сначала сказал «нет», чтобы Дробышев не вышел на лёд.

— Он не получил приказ двигаться.

— Он уже перенёс вес на переднюю ногу.

Дробышев виновато отступил от края.

Лейтенант помолчал.

— Справедливое замечание. Дальше идём по гряде.

Это было первое признание Андреевой правоты без раздражённой оговорки. Маленькое, но настоящее.

После ложного следа местность стала хуже. Камни покрывались тонким льдом, между ними лежали ямы с талой водой. Сани приходилось переносить. Ветер усилился и заглушал море. Красная связующая верёвка то провисала, то неожиданно натягивалась, хотя расстояние между людьми не менялось.

У пятой единицы фона Андрей впервые услышал голос.

— Сергеич.

Сказали сзади, негромко, так звал его молодой связист в Африке. Голос был точный — с хрипотцой после пыли, с привычной ленивой насмешкой.

Андрей не обернулся.

Перед ним шёл Карпов. Позади по порядку был Кулешов, который никогда не называл его Сергеичем.

— Варвара Константиновна, голос сзади, — сказал Андрей.

Тучкова мгновенно остановилась.

— Чей?

— Погибшего человека.

— Слова?

— Одно обращение.

— Не повторяйте. Всем назвать себя по порядку.

Оболенский назвал имя и чин. Потом Тучкова, Ростовцев, Дробышев, Карпов, Андрей, Кулешов. Все голоса находились на своих местах.

Тучкова прошла вдоль верёвки. У Андрея под ногами серебряное кольцо её прибора качнулось и замерло.

— Остаточное акустическое наложение, — сказала она. — Пространство берёт знакомый образ из памяти и подставляет в шум.

— Читает мысли?

— Нет. Скорее ваша нервная система сама переводит помеху в знакомое. Как человек слышит имя в стуке колёс.

— Слишком точный голос.

— Поэтому после шестой единицы люди иногда идут за мёртвыми.

Карпов смотрел на Андрея.

— Кто был?

— Связист. Остался на базе.

Боцман понял, о какой базе речь, и больше не спросил.

Они продолжили движение. Через десять минут голос вернулся, теперь слева, за камнями.

— Сергеич, сюда.

Андрей смотрел только на спину Карпова. Не потому, что верил. Потому что какая-то часть тела уже узнала погибшего раньше разума и хотела повернуть голову.

Красная верёвка помогала. Она существовала здесь и сейчас. Шершавая петля тянула пояс, впереди скрипели санки, Оболенский называл время. Всё настоящее было простым и неудобным.

Голос исчез.

Через несколько сотен шагов верёвка предупредила их о другой опасности.

Андрей почувствовал рывок сзади. Не сильный — словно Кулешов зацепился рюкзаком за ветку. Он остановился и оглянулся только после того, как Карпов назвал его имя.

Боцманмата не было.

Красный шнур уходил от пояса Андрея к валуну и исчезал в сером камне. Не огибал его, не лежал в щели — входил прямо в поверхность. Натяжение сохранялось. С другой стороны раздался приглушённый голос Кулешова:

— Стою! Не тяните!

Дробышев шагнул назад и взялся за шнур.

— Не трогать, — одновременно сказали Андрей и Тучкова.

Матрос разжал пальцы.

Оболенский развернул группу лицом наружу, оставив Тучкову у камня. Лейтенант не пытался сам вытянуть подчинённого и не спрашивал, что происходит, пока специалист работала. Она поставила прибор на снег. Серебряные кольца легли одно в другое, чёрная капля разделилась на две.

— Семён! — позвал Карпов.

— Слышу, Фома Савельевич. Камень передо мной. Шнур из камня выходит. До вас голос будто через трубу.

— Что вокруг?

— Та же гряда. Только следов наших нет. Море справа.

У них море оставалось слева.

— Локальная петля, — сказала Тучкова. — Он сделал один шаг и попал на соседний изгиб пространства. Дистанция может быть два аршина, а может полверсты. Если потянем верёвку, петля затянется на нём.

— Порядок возврата? — спросил Оболенский.

— Не двигаться. Поставлю общий якорь и совмещу края. Кулешов должен сделать точно обратный шаг, когда скажу.

Она вынула из пеналов четыре коротких стержня. Первый вошёл в снег легко. Второй пришлось забивать рукоятью ножа. Третий Тучкова установила прямо у места, где шнур исчезал в камне. Когда коснулась стержней по очереди, между ними возник квадрат тусклого света.

Воздух внутри задрожал. На миг Андрей увидел не валун, а другой склон: чёрные камни без снега, согнутую фигуру Кулешова и море под невозможным углом. Изображение тут же схлопнулось.

Тепло поднялось у Андрея от поясницы к лопаткам.

Не как на плацу — мягче, но глубже. Мышцы живота сами напряглись. Сердце сделало один тяжёлый удар. Он выдохнул, как учила Бельская, и назвал время Ростовцеву.

Тучкова повернула голову.

— Что?

— Реакция. Краткая.

— Боль?

— Нет.

— Не подавляйте полностью. Держите дыхание ровно и ничего не направляйте.

— Вы врач?

— Сегодня ближайшее подходящее несчастье.

Она вернулась к стержням. Свет между ними стал плотнее.

— Кулешов, слышите?

— Слышу.

— Пятка правой ноги стоит в ямке?

— Так точно.

— Не поворачиваясь, перенесите вес назад и поставьте левую ногу туда, откуда шагнули. Медленно. По моей команде. Три. Два. Один.

Красный шнур дёрнулся. Изображение другого берега снова проступило на камне. Кулешов шагнул спиной вперёд и словно вышел из тонкой складки воздуха рядом с валуном. Не из-за него — из пустого места в трёх шагах. Упал на колено, винтовку удержал в руках.

Карпов схватил его за воротник и оттащил от границы квадрата.

— Цел?

— Цел. Только уши заложило.

Тучкова дождалась, пока шнур снова станет видимым по всей длине, и погасила якоря.

— Петля могла существовать давно, —

Ростовцев записывал дрожащей рукой.

— Если бы верёвки не было?

— Мы решили бы, что он отстал. Он увидел бы берег без наших следов, пошёл искать и мог выйти через час, через неделю или весной.

Кулешов поднялся. Лицо под рыжими бакенбардами посерело.

— Благодарю, Варвара Константиновна.

— Благодарите господина Плеханова. Он не позволил Дробышеву помочь вам от всей души.

Матрос 1-й статьи опустил глаза.

— Я бы осторожно.

— Усиленными руками, — сказал Андрей. — Иногда самое опасное — хороший человек, который торопится вытащить.

Оболенский проверил группу по именам, изменил порядок и поставил Тучкову ближе к середине. Потом подошёл к Андрею.

— Реакция прошла?

— Да.

— Почему вы не сообщили мне первым?

— Потому что она специалист, а вы в тот момент командовали охранением.

Лейтенант хотел возразить, но взглянул на расставленных людей и кивнул.

— В следующий раз сообщайте обоим.

— Есть.

Они обошли отмеченную петлю большим полукругом. На камне осталась красная черта и табличка с предупреждением. Андрей оглянулся один раз: валун выглядел обычным, море находилось на правильной стороне, снег лежал нетронутым.

Опасность не обязана была иметь зубы. Иногда ей хватало одного лишнего шага.

Оболенский задержал Андрея у предупреждающей вехи, когда остальные снова растянулись по маршруту.

— Вы отдали команду раньше меня, — сказал лейтенант.

— «Не трогать»?

— Да. Дробышев послушался вас мгновенно. Даже не проверил, услышал ли я.

— До вас было дальше. Он уже взялся за шнур.

— Я видел.

— Тогда в чём вопрос?

Оболенский посмотрел на красную петлю у его пояса.

— В том, что вы обучаете моих людей без назначения. Они привыкают к вашему голосу, а в опасности получают двух начальников.

Андрей не стал отвечать, что приказ исполняют по чину, а голос зарабатывается дольше. Это было бы правдой, но бесполезной. Оболенский боялся не потерять лицо. Он боялся распада управления в минуту, когда два уверенных человека скажут разное. Андрей видел такое: офицер отдаёт один приказ, опытный сержант — другой, бойцы выбирают знакомый, и несколько секунд превращаются в трупы.

— Что предлагаете? — спросил он.

— В обычной обстановке называете опасность, а не команду. «Петля», «провод», «огонь слева». Приказываю я.

— Если времени хватает — согласен.

— Опять условие.

— Если человек уже тянет провод к мине, я скажу «не трогать», а не стану ждать, пока вы переведёте.

— И если ошибётесь?

— Отвечу.

— Перед кем? Вы не состоите в списках, не имеете местного чина и завтра можете исчезнуть так же, как появились. А мне останутся матросы, привыкшие, что чужой человек иногда важнее офицера.

— Тогда договоримся точно. В обычной обстановке я докладываю вам и жду. При непосредственной опасности говорю короткую команду, если вы не успеваете увидеть. Сразу после этого вы подтверждаете или отменяете. Люди должны услышать последнее слово от вас.

— Вы оставляете себе право решать, какая опасность непосредственная.

— Это право нельзя передать бумаге. Но потом можно разобрать каждое решение.

— И наказать?

— Если ошибся — да.

Оболенский несколько секунд молчал.

— В вашем флоте нижний чин так договаривался с офицером?

— По-разному бывало. Хороший офицер брал полезную команду, повторял своим голосом и отвечал за неё как за собственную. Плохой сначала выяснял, кто имел право спасти человека.

— Вы считаете меня хорошим?

— Пока считаю, что вы вернули Кулешова без потерь и не мешали специалисту. Для одного выхода достаточно.

Лейтенант усмехнулся, хотя явно не хотел.

— Вы умеете делать похвалу похожей на приёмку котла.

— Котёл хотя бы не обижается.

Оболенский проверил узел на поясе Андрея.

— Договор действует до возвращения на базу. Не больше.

— Принято, господин лейтенант.

— Если я отменяю вашу команду, исполняете мою.

— Исполняю. Потом спорю.

— Так лучше.

Они догнали строй. Ростовцев оглянулся, пытаясь понять по лицам, кто победил. Никто не победил. У партии просто появилось правило, которого не было в приказе.

В два часа дня нашли стоянку грузовой партии. Между валунами сохранялось прямоугольное пятно без снега, огороженное остатками защитной плёнки. Рядом лежали уголь, жестяные банки, обрезки провода и обломанная ложка. Зола в очаге была холодной, но под камнями ещё не успела отсыреть.

— Два дня, — определил Карпов. — Может, три.

Кулешов поднял пустую консервную банку щипцами. На крышке стояло клеймо архангельской фабрики и дата партии. Такие же банки выдавали на базе, но продавались они по всему Северу.

Дробышев обнаружил под брезентом ремень от полевого барьера. На пряжке был выбит номер патруля — шесть — и две буквы фамилии владельца: «ЧС».

Карпов взял ремень в перчатках.

— Чеснокова. Он сам метил с внутренней стороны.

— Кровь? — спросил Оболенский.

— Нет.

Ремень был разрезан, не порван. Край оплавлен тонкой синей полосой.

Тучкова осмотрела его через стекло.

— Барьерной нитью. Внешняя школа, чистая работа.

— Та же, что на Крайнове? — спросил Андрей.

— Направление похоже. Но на теле было охлаждающее закрепление, здесь режущая грань. Уверенно связать нельзя.

Оболенский велел упаковать ремень. На карте появилась первая точка, прямо подтверждавшая: пропавшие дошли до маршрута грузов.

— Если Чеснокова держали в сарае, его могли перевезти дальше, — сказал Карпов.

— Или ремень подбросили, — ответил Ярославцев из памяти Андрея. Следователь сказал бы именно это.

Вслух Андрей произнёс:

— Проверим окружение прежде, чем идти по очевидному следу.

Оболенский уже отдавал тот же приказ. Кулешов и Дробышев пошли по кругу в пределах верёвки. Ростовцев остался у вещей. Тучкова измеряла фон.

Андрей увидел проволоку возле очага не сразу. Она была тоньше рыболовной лески и шла от обломанной ложки к камню. Снег прикрыл большую часть, но на одном участке блеснул металл.

— Не двигаться, — сказал он.

Все замерли.

Оболенский не спросил «почему» до того, как поднял кулак.

Андрей указал глазами.

Тучкова присела, не приближаясь. Провела над проволокой стеклянным ножом. Воздух вокруг камня покрылся сеткой зелёных линий.

— Сигнальная схема с ударным накопителем, — сказала она. — Если сдвинуть ложку или ремень, даст вспышку вверх и импульс по земле. Не убьёт, но сообщит оператору и оглушит стоящих рядом.

— Ремень приманка, — сказал Ростовцев.

— Возможно, — ответил Оболенский. — Или стоянку заминировали при отходе.

Тучкова обезвреживала устройство почти четверть часа. Сначала установила три заземляющих штыря, потом перерезала не проволоку, а светящиеся линии вокруг неё. Когда последняя погасла, камень раскололся сам. Внутри находился цилиндр размером с палец.

— Петербургская работа, — сказала она. — Серийный охранный элемент. Такие продаются шахтам, банкам, экспедициям.

— Опять законная вещь в незаконном месте, — сказал Андрей.

— Большинство преступлений совершают законными молотками.

Оболенский посмотрел на него.

— Вы заметили проволоку потому, что ожидали ловушку?

— Потому что ложка лежала слишком удобно. Ветер должен был унести, а она зацепилась ровно у ремня.

— Нет.

— Это и делает вас полезным, — заметила Тучкова. — Все остальные смотрели на фон.

— Я не просил оценки.

— А я не спрашивала разрешения.

Оболенский прервал:

— Устройство снимаем. Пять минут на еду, затем вперёд. До сумерек два часа.

Фон поднялся до пяти и восьми. Связь с базой стала прерываться. Кулешов размотал провод к последней устойчивой вехе, но катушки хватало лишь на версту. Дальше донесения передавали короткими световыми импульсами через переносной отражатель. Ответ приходил с задержкой и иногда повторял чужие знаки.

В половине четвёртого база приказала остановиться при шести с половиной, если объект не будет найден. Оболенский подтвердил.

— До порога одна десятая, — сказала Тучкова через двадцать минут.

— Расстояние до предполагаемого участка? — спросил лейтенант.

Ростовцев сверил карту и шагомер.

— По карте семьсот саженей. По пройденному — около четырёхсот.

— Пространство растянулось или карта врёт?

— Оба варианта, — ответила Тучкова. — Верёвка за последний час удлинялась дважды. Мы физически прошли меньше, чем показывает шагомер.

— Возвращение займёт сколько?

— Если фон не растёт — час двадцать до вехи. Если растёт, арифметика бесполезна.

Оболенский остановил группу у развилки между двумя каменными стенами. Левый проход шёл вверх, к старой монастырской тропе. Правый спускался в узкую щель, где снег лежал ровно и нетронуто.

След саней исчез.

— Порог приказа, — напомнил Карпов.

— Ещё не достигнут, — сказал Оболенский.

— Одна десятая — погрешность прибора, — заметила Тучкова. — С научной точки зрения мы уже на пороге.

— Рекомендация?

Она посмотрела на небо. С моря шла тёмная полоса снега. До настоящей ночи оставалось меньше часа.

— Если отходим сейчас, завтра из-за погоды не вернёмся. Фронт закроет берег на двое суток. За это время комплекс могут очистить или поле вырастет. Если идём — ищем не больше тридцати минут и ночуем только в защищённом месте. На открытом участке при семи я группу не удержу.

Оболенский повернулся к Андрею.

— Ваше мнение как наблюдателя.

Вопрос удивил всех, включая самого лейтенанта.

Андрей осмотрел развилку. Левый путь был проще, и поэтому груз туда не пошёл бы: на подъёме требовалась лебёдка, скобы которой они нашли ниже. Правый казался непроходимым для саней, но снег лежал слишком ровно. Возможно, под ним был настил или прикрытие.

— След в правом проходе скрыт, — сказал он. — Люди с грузом не полезли бы вверх без следов крепления. Там, внизу, либо дорога, либо вход. Тридцать минут хватит проверить. Но сначала отправить точку базе и оставить здесь запасную веху. Если пропадём, будут знать, где началось.

— Я не спрашивал плана.

— Тогда мнение: идти направо.

Карпов сказал:

— Чесноков мог быть здесь три дня назад. Если жив, двое суток погоды у него может не быть.

Оболенский принял решение.

— Ставим веху. Сообщение базе. Движение двадцать минут, десять на проверку. При шести и восьми — немедленный отход независимо от результата.

Никто не спорил.

Правый проход оказался ложным только на первые десять шагов. Под снегом лежали тонкие деревянные щиты, посыпанные каменной крошкой. Их стыки скрывали ветки. Сани шли по настилу, не оставляя колеи. За поворотом открылся наклонный коридор между скалами.

Там пахло машинным маслом.

— Есть, — сказал Кулешов.

В стене торчало железное кольцо для каната. Ниже сохранилась вмятина от опоры лебёдки. На камне — красная пыль.

Они спускались медленно. Снег сюда почти не попадал. В полутьме виднелись следы сапог, копыт и тяжёлых полозьев. Некоторые были свежими — края ещё не осыпались.

Фон держался на шести и двух, потом внезапно упал до четырёх.

Тучкова остановилась так резко, что Ростовцев натянул верёвку.

— Это плохо? — спросил он.

— Очень.

— Падение лучше роста.

— Не если источник впереди научился прятаться. Мы вошли под экран.

Она подняла прибор. Серебряные кольца вращались быстро, но чёрная капля застыла в центре.

— Внешний фон отрезан. Дальше показания относятся только к внутреннему объёму.

Оболенский вскрыл первый конверт. Прочитал, передал Тучковой. Внутри находилось разрешение установить объект, оценить непосредственную угрозу и, если безопасно, войти не глубже первого технического помещения. Изъятие оборудования запрещалось. При признаках работающей установки — удерживать вход и ждать усиления.

— Вот и приказ, — сказал лейтенант.

— Сначала найдём вход, — ответила Тучкова.

Он оказался в тридцати шагах.

Скала впереди выглядела цельной, но снег у основания таял ровной полосой. Кулешов провёл ладонью и нашёл щель. Под каменной крошкой скрывалась железная дверь, облицованная тонкими плитами того же гранита. Петли находились внутри. Замок не был виден.

Дробышев заметил сбоку выемку с тремя контактами. Тучкова запретила касаться. Проверила ножом, сняла остаток охранной схемы и попросила Оболенского дать металлический импульс.

Лейтенант снял перчатку. На его пальцах проступили серые линии. Железо внутри двери тихо загудело. Один из засовов сдвинулся, потом второй. Третий сопротивлялся.

— Сломан или заклинен, — сказал Оболенский.

— Его не закрыли до конца, — ответил Андрей.

— Откуда знаете?

— Дверь тёплая, щель продувает. Если бы засов вошёл, давление было бы одинаковым.

Кулешов вставил в щель плоский лом. Дробышев усилил руки; под рукавами вспыхнули красные линии. Вместе они сдвинули дверь на ладонь. Изнутри вырвался тёплый воздух, пахнущий озоном, углём и сырой землёй.

За дверью шёл вырубленный коридор. Вдоль стены тянулся медный кабель. Через каждые десять шагов горели молочно-белые пластины. Ближайшая мигала неровно.

На полу лежал окурок. Дым уже исчез, но бумага оставалась сухой и тёплой.

Операторы ушли совсем недавно.

Все молчали, слушая.

Из глубины скалы шёл низкий гул.

Андрей слышал похожий звук в машинных отделениях, когда огромный вал вращался за переборкой. И в дизель-генераторной перед тем, как подшипник начинал разрушаться. Но здесь в ритме было другое: гул то приближался, то отступал, будто источник находился на корабле, качавшемся в невидимом море.

Тучкова поднесла прибор к щели. Чёрная капля в цилиндре вытянулась в тонкую нить и указала внутрь.

— Установка работает, — сказала она.

Оболенский посмотрел на часы. От выделенных двадцати минут осталось четыре.

По приказу следовало удерживать вход и ждать усиления.

В этот момент из коридора донёсся металлический удар.

Потом второй.

И человеческий крик — короткий, оборванный, слишком далёкий, чтобы узнать голос.

Карпов поднял винтовку.

— Там человек.

Оболенский не колебался.

— Кулешов, веху у входа. Ростовцев, сообщение базе: объект найден, установка действует, слышим возможного выжившего. Входим в первое помещение для спасения. Остальные — по местам.

Он повернулся к Андрею.

— Автомат пока в чехле. Команды мои.

— Есть, господин лейтенант.

Дверь открыли шире.

Гул под скалой стал громче, и Андрей почувствовал его не ушами, а старыми металлическими осколками в теле.

Будто чужая машина уже знала, что за ней пришли.

Интерлюдия III "Дом Долгоруковых"

Князь Всеволод Сергеевич Долгоруков узнал о северном грузе за два часа до того, как Тайная канцелярия официально потребовала объяснений.

Это успокаивало меньше, чем прежде.

Когда-то преимущество в два часа означало, что дом имеет людей там, где Черкасский ещё только собирается поставить своих. Теперь оно означало лишь, что Канцелярия стала достаточно уверенной, чтобы не скрывать движение дела. Старый противник позволял слуху обогнать бумагу, потому что хотел увидеть, кто первым испугается.

Всеволод Сергеевич не испугался. Он пришёл в ярость.

В малой библиотеке горели четыре лампы. За высокими окнами снег падал на Фонтанку, колёса экипажей шуршали по мокрой мостовой. Стены дома держали тепло древними литическими контурами: гранит фундаментов медленно отдавал накопленное за лето, и в комнате пахло сухой бумагой, воском и камнем после дождя.

На зелёном сукне лежала копия телеграммы.

«Архангельск. Задержан частный винтовой пароход „Князь Пожарский“. В скрытом трюме обнаружены накопители и полевые уплотнители северо-уральского производства. Часть тары имеет клейма предприятий промышленной группы Демидова. Расчёты по фрахту проходили через контору „Волхов, Миронов и К°“. Тайная канцелярия изъяла бумаги. Предполагается связь с соловецкой аномальной зоной».

Ни одного прямого обвинения.

Контора «Волхов, Миронов и К°» обслуживала тринадцать земельных обществ, две верфи, страховой союз, доли Долгоруковых в уральских заводах и частные счета семидесяти четырёх членов рода. Через неё ежедневно проходили суммы, которых хватило бы купить небольшой город. Привязать конкретный платёж к главе дома было трудно.

Но фамилию уже произнесли.

— Кто? — спросил Всеволод Сергеевич.

Перед столом стояли трое. Управляющий домом, сухой действительный статский советник Пётр Николаевич Ладыгин, держал папку обеими руками. Главный поверенный Миронов побелел так, что бакенбарды казались нарисованными. Третий — князь Арсений Павлович Долгоруков, сын покойного двоюродного брата, — смотрел в окно.

Арсению было тридцать четыре. Он окончил Институт путей сообщения, служил на Кавказе, два года руководил северными лесными концессиями и считался в семье человеком практическим. Это слово часто означало, что родственник умеет зарабатывать деньги, не задавая вопросов, от которых доход уменьшается.

— Платёж подписан младшим бухгалтером, — начал Миронов. — Основание — поставка измерительного оборудования для геологических работ. Формально всё…

— Я спросил не о бухгалтере.

Миронов замолчал.

Каменная плита камина тихо треснула. Огонь не изменился, но серебряная чернильница на столе сдвинулась на толщину волоса. Когда Всеволод Сергеевич терял терпение, дом чувствовал раньше людей.

— Я разрешил, — сказал Арсений, не оборачиваясь.

Ладыгин закрыл глаза. Поверенный шагнул назад.

Всеволод Сергеевич сел глубже в кресло.

— Сколько?

— Первоначально сто восемьдесят тысяч. Потом ещё семьдесят две.

— Рублей?

— Да.

— На геологические работы, о которых не знает наше Северное управление?

— Управление знало о разведке кварца и редкоземельных солей.

— Не лги неточно. Оно знало о бумаге с таким названием. Кто предложил настоящую работу?

Арсений повернулся. В лице было упрямство человека, который подготовил объяснение и верил, что серьёзность замысла оправдает мелкие нарушения.

— Профессор Левицкий через «Поморское общество научных поставок». У него были данные о росте северного фона и естественной трещине возле Соловков. Комиссия пространственных явлений отказала в независимом доступе. Канцелярия закрыла район и забрала все наблюдения. Мы получили возможность собирать собственные.

— «Мы» — это кто?

— Я. Несколько пайщиков. Два исследователя из Варшавы. Люди Демидова предоставили аппаратуру по обычному заказу.

— Демидов знает назначение?

— Его правление знает, что оборудование идёт на Север. Не более.

— Черкасский решит иначе.

— Черкасский всегда решает так, как выгодно Канцелярии.

— И ты решил подарить ему доказательство.

Арсений подошёл к столу.

— Дядя, они удерживают врата как собственную вотчину. Академии получают только отобранные сведения. Старые дома финансируют половину магических школ Империи, но нас допускают к готовым отчётам, когда всё ценное уже вынуто. Северная зона могла стать устойчивой. Материалы с другой стороны окупили бы вложения в первый год.

— Сколько людей пропало?

— Я не управлял полевой частью.

— Сколько?

— Пять моряков. Одного вернули. Одного нашли мёртвым.

— Трое?

— Неизвестно.

— Значит, трое.

Всеволод Сергеевич встал. Он был ниже племянника и заметно суше, но Арсений отступил. По стенам библиотеки прошла едва слышная вибрация. Камень не двигался; просто напоминал, кому принадлежит.

— Ты хотел украсть у Черкасского данные, — сказал глава дома. — Это глупость, но понятная. Ты позволил частным операторам усиливать трещину рядом с военной базой. Это уже не семейная политика. Это государственное преступление и профессиональное безумие.

— Установка должна была только стабилизировать край.

— Кто тебе это сказал?

— Левицкий.

— Где он?

— Уехал на Север месяц назад.

— Связь?

— Через посредника. Платона Ремезова.

Имя совпало с приложением к телеграмме.

— Ремезов чей человек?

— Я считал, Левицкого.

— А Левицкого считал своим. Очень удобная лестница: каждый отвечает только за ступень ниже и не знает, кто стоит наверху.

Арсений сжал кулаки.

— Я не приказывал трогать патруль.

— Верю.

— Тогда…

— Это не оправдание. Это означает, что ты вложил четверть миллиона в людей, которым не способен приказывать.

Ладыгин тихо положил на стол вторую папку.

— Ваше сиятельство, я проверил счета. После последнего платежа «Поморское общество» получило перевод из Риги. Деньги прошли через два страховых дома, первоначальный отправитель пока не установлен. Сумма почти равна нашему участию.

— Иностранцы? — спросил Арсений.

— Или тот, кто хочет выглядеть иностранцем, — ответил Всеволод Сергеевич.

Он раскрыл папку. Платежи строились аккуратно, каждый ниже порога обязательной проверки. Такой порядок требовал не только хорошего бухгалтера, но и знания внутренних правил конторы Долгоруковых.

— Миронов.

Поверенный вздрогнул.

— Кто имел доступ к лимитам?

— Я, два старших приказчика, князь Арсений Павлович как распорядитель проекта. Бухгалтеры видят отдельные операции, не всю схему.

— Закройте контору до полудня. Формально — ревизия после обнаруженной подделки. Все книги опечатать нашими печатями и печатью Министерства финансов. Ни одного листа не сжигать, ни одного служащего не увольнять. Кто попытается уйти — пусть уйдёт. За ним пойдут люди Ладыгина.

— Канцелярия воспримет это как уничтожение следов.

— Поэтому пригласите государственного ревизора раньше, чем придёт требование Черкасского. Я не собираюсь прятать преступление Арсения. Я собираюсь понять его прежде, чем старик выберет удобную версию.

Миронов поклонился и вышел почти бегом.

Арсений остался.

— Вы отдадите меня Канцелярии?

— Если потребуется.

— Я член дома.

— Именно поэтому отвечать будешь полностью. Чужого дурака можно выгнать. Родного приходится исправлять на виду у всех.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл Валентин Карлович Штерн, технический советник северных обществ. Высокий, седой у висков, с безупречно завязанным галстуком. Он не принадлежал семье, но присутствовал на совещаниях достаточно лет, чтобы слуги перестали спрашивать разрешение.

— Прошу простить, ваше сиятельство, — сказал он. — Внизу сообщили, что дело срочное.

— Теперь уже срочное. Вы знали о проекте Левицкого?

Штерн посмотрел на Арсения.

— Знал об изысканиях. Не о скрытой перевозке.

— Лжёте лучше племянника. Это пока единственное преимущество.

Советник не обиделся.

— Тогда позволю себе говорить прямо. Если объект работает без надзора, он представляет угрозу не только дому. Канцелярия попытается захватить установку и документы. При любой аварии ответственность возложат на Долгоруковых.

— Ваше предложение?

— Устранить объект до их прибытия.

Арсений резко повернулся.

— Там наши исследователи.

— Если они ещё там, задержание хуже. Накопители имеют аварийные перемычки. Достаточно подать обратный импульс по сигнальной линии. Произойдёт разрушение рам и обвал старой выработки. На фоне естественной аномалии причину установить невозможно.

— А поисковая партия? — спросил Всеволод Сергеевич.

— Какая партия?

— Не унижайте меня плохой игрой. Семь человек вышли с базы этим утром. Среди них морской офицер, специалист ИКПЯ и люди Гребнева.

Штерн медленно снял перчатки.

— Если они уже внутри, время ещё важнее. Они станут свидетелями.

— Поэтому их надо убить?

— Поэтому следует выбрать между несколькими жизнями и уничтожением политического веса дома. Черкасский использует дело, чтобы закрыть частные исследования по всей Империи. Потом придёт за архивами школ. Через десять лет у государства останется одна магия — канцелярская.

Арсений смотрел на советника так, словно видел впервые.

— Вы предлагаете похоронить русских моряков под скалой ради наших архивов.

— Я предлагаю не отдавать страну человеку, который двести лет считает себя её совестью.

Всеволод Сергеевич подошёл к камину. Пламя отражалось в стекле портрета его деда, погибшего в одной из дворцовых ночей. Дом пережил три конфискации, семь государей, две гражданские кампании и десятки попыток Канцелярии подчинить семейные школы. Всеволод Сергеевич действительно считал Черкасского опасным. Слишком старым, слишком уверенным, слишком привыкшим считать людей фигурами на доске.

Но на Севере сейчас находились семь живых людей. Возможно, больше.

Политика, которая требовала не видеть их, ничем не отличалась от политики Черкасского в худшие годы.

Князь повернулся.

— Я воюю с Черкасским за государство, а не с Россией.

Штерн ничего не сказал.

— Ладыгин, — продолжил Всеволод Сергеевич, — изолируйте сигнальные линии всех северных обществ. Проверку провести нашими людьми и представителем Морского министерства. Ни одного импульса к Соловкам без моей письменной подписи. Пошлите на базу открытым телеграфом: дом Долгоруковых располагает сведениями о незаконном использовании своей конторы и готов передать книги государственному ревизору. Отдельно сообщите Гребневу, что возможно дистанционное аварийное соединение накопителей.

— Это признание участия, — сказал Арсений.

— Участие уже лежит в трюме под нашим банковским штемпелем. Теперь выбираем, будет ли рядом лежать молчание.

— А Канцелярия?

— Получит копию через час после флота. Пусть Черкасский заметит разницу.

Ладыгин поклонился.

— Что делать с Валентином Карловичем?

Штерн улыбнулся одними губами.

— Полагаю, моё предложение сочтено ошибочным.

— Предложение — да, — сказал Всеволод Сергеевич. — Ваши знания — нет. Вы останетесь в доме до окончания проверки. В комнате для гостей. Без телеграфа и писем.

— Я не арестован.

— Разумеется. Вы мой гость. У дверей будет очень вежливый человек с револьвером.

Князь коснулся каменной панели у камина. Дверь библиотеки закрылась сама; в стенах ожили защитные контуры. Штерн впервые потерял спокойствие. Только на секунду.

Этого хватило.

— Обыскать, — приказал Всеволод Сергеевич.

Ладыгин позвонил. Вошли двое слуг, которые служили дому не только за столом. У Штерна нашли часы, бумажник, перочинный нож и маленькую табакерку. Табакерка не открылась обычным способом. На внутреннем ребре шла японская вязь, почти стёртая напильником.

Арсений побледнел.

— Я не видел её прежде.

— Сегодня вы слишком часто этого не видели, — сказал глава дома.

Штерн смотрел на него уже без улыбки.

— Вы делаете вывод из чужой вещи.

— Нет. Я делаю вывод из того, как вы на неё посмотрели.

Советника увели.

До рассвета в доме Долгоруковых не погасло ни одно окно. Конторские книги везли под охраной, телеграфисты передавали сообщения открытым кодом, семейные поверенные будили чиновников Министерства финансов. Всеволод Сергеевич лично подписал бумагу, которая могла стоить его дому нескольких северных концессий и политического влияния.

Арсений сидел в соседней комнате под надзором Ладыгина и писал полный список участников проекта.

В четыре утра пришёл ответ из Архангельска: телеграмма флоту принята и направлена на ВМБ «Святой Михаил». Связь с поисковой партией нестабильна. Местонахождение не подтверждено.

Всеволод Сергеевич прочитал дважды.

Потом подошёл к окну. Снег над Фонтанкой стал гуще. Где-то далеко на Севере семь человек шли к машине, которую его деньги помогли построить. Они не знали, что один Долгоруков пытался купить чужую тайну, чужой советник готов был похоронить свидетелей, а глава дома теперь посылал предупреждение, не имея права рассчитывать на благодарность.

Дом был не виновен целиком.

Государству это редко требовалось.

Глава 16. "Под скалой"

Северный комплекс, ночь 25–26 октября 1890 года

За дверью начиналась не пещера.

Пол был выровнен, засыпан щебнем и залит чем-то похожим на грубый бетон. По стенам шли фарфоровые изоляторы, медные шины и трубы. Старую монастырскую выработку расширили: следы ручного кайла на своде перемежались свежими полосами механического резца. Под потолком висели молочные лампы, каждая третья мигала в такт низкому гулу.

Лейтенант Оболенский вошёл первым. В левой руке держал револьвер, правую оставил свободной для магии. За ним двигалась Тучкова с прибором. Потом Ростовцев, Дробышев, Андрей, Карпов и Кулешов. Красную верёвку сняли: в узком коридоре она скорее связала бы людей под огнём, чем спасла.

У входа Кулешов установил сигнальную веху и подключил полевую линию. Аппарат ответил слабым треском. До базы сигнал не проходил, но связь с последней наружной точкой держалась.

— Партия вошла, — передал боцманмат ключом. — Семь человек. Фон внутри четыре и одна десятая. Работающая установка. Проверяем первое помещение.

Ответ пришёл не сразу. Металлический язычок выбил несколько групп, сбился, повторил.

Ростовцев записал:

— База подтверждает. От Гребнева: людей искать, машину не трогать до оценки. Ещё сообщение из Петербурга… нет, из Архангельска через флот. «Возможно дистанционное аварийное соединение накопителей. Главную сигнальную линию объекта не замыкать». Подпись — дом Долгоруковых.

Оболенский перечитал ленту.

— Они признают связь?

— Предупреждают, — сказала Тучкова. — Политикой займёмся, если переживём технику. Кулешов, отделите наш провод от местной сети. Ни одним контактом не касаться.

Боцманмат вбил изолирующий клин между катушкой и железной дверью.

Андрей посмотрел на трубу у стены. На ней через равные промежутки стояли красные стрелки, направленные внутрь комплекса. По одной трубе шла вода или масло — чувствовалась дрожь насоса. Другая была горячей. Третья, самая толстая, оставалась холодной и покрывалась инеем.

— Кто-нибудь отвечает? — спросил Оболенский.

Кулешов сложил ладони у рта.

— Патруль номер шесть! Квартирмейстер Чесноков! Отзовитесь!

Голос ушёл по коридору. Эхо вернуло последние слоги чужим тоном.

Ответа

— Крик слышали отсюда, — сказал Ростовцев.

— Или нам показалось, — заметила Тучкова. — При таком поле акустическая складка может принести звук из соседнего помещения, снаружи или из прошлого часа.

— Прошлый час кричать не может, — сказал Дробышев.

— Пространство об этом не знает.

Оболенский назначил сигналы: один свисток — остановиться, два — назад, три коротких — угроза. Стрелять только по видимой цели. Дробышеву велел не использовать внутреннее усиление дольше трёх вдохов без необходимости. Андрей получил отдельное распоряжение держать автомат в чехле до приказа.

— Местная винтовка для вас непривычна, — сказал лейтенант.

— Затвор, спуск и мушка привычные.

— Не спорьте с формулировкой каждого приказа.

— Не спорю. Докладываю готовность.

Оболенский посмотрел на него, решил не продолжать и дал знак двигаться.

Первые тридцать шагов коридор шёл прямо. Потом разветвлялся. На левой стене висела доска со схемой эвакуации, нарисованной от руки. Большую часть бумаги содрали, но сохранились стрелки к «насосной», «жилой», «рамам» и «нижней штольне». Выход был обозначен только один — тот, через который вошла партия.

— Значит, ушли мимо нас? — спросил Ростовцев.

— Есть другой ход, не нанесённый на схему, — ответил Андрей. — Иначе одежда у парохода не имела смысла. Ремезов мог пройти сюда после Архангельска только вратами или заранее подготовил людей. Скорее второе.

— Вы опять занимаетесь следствием, — сказал Оболенский.

— Рассматриваю пути отхода.

— Этим занимаетесь правильно.

Левая галерея привела в жилое помещение. Вдоль стен стояли восемь коек, железная печь и длинный стол. На столе — две миски с застывшей кашей, кружки, хлеб, раскрытая пачка дешёвых папирос. В печи ещё тлели угли. Один стул лежал на боку.

Люди ушли недавно и торопились.

Карпов проверил золу.

— Часа четыре. Не больше шести.

— До того, как мы нашли дверь, — сказал Ростовцев.

— Они могли видеть сигналы на берегу, — ответил Оболенский. — Осмотреть без касаний.

В шкафчиках остались рабочие рубахи, дешёвое бельё, пачки писем и два флакона лекарства. Деньги забрали. Документы тоже. На стене висел календарь, где двадцать четвёртое октября было обведено красным. Под датой написано: «смена рам, группа Б».

У дальней койки Андрей заметил морскую пуговицу. Не пришитую — лежащую под ножкой. Карпов поднял щипцами. На обратной стороне была царапина в виде креста.

— Базовая, — сказал боцман. — Такие выдают всем нижним чинам флотилии.

— Могла попасть с одеждой или от пленного, — произнёс Оболенский. — В пакет.

Под матрасом нашли бинт с засохшей кровью. На ткани сохранился запах медицинского спирта и тот же сладкий след сонного состава, что был на игле Ремезова. Рядом — хлебные крошки и деревянная ложка, ручка которой была обломана, чтобы край стал острым. Кто-то пытался сделать оружие.

Карпов долго смотрел на койку.

— Чесноков бы попытался.

— Не только он, — сказал Андрей. — Но человек здесь лежал не добровольно.

В соседней комнате обнаружили железную решётку, прислонённую к стене, и кольца в полу. Решётку сняли с дверного проёма совсем недавно. За ней находился узкий вентиляционный ход. Пыль у входа была сметена коленями и ладонями.

— Выбрались? — спросил Дробышев.

Андрей посветил в ход. Через три метра тот уходил вниз и становился слишком узким для взрослого мужчины.

— Или пытались. Следы только к отверстию. Обратных не видно.

Кулешов позвал ещё раз. Из глубины вентиляции пришёл долгий стон, похожий на человеческий.

Дробышев шагнул ближе.

Тучкова схватила его за ремень.

— Не человек. Слушайте повтор.

Стон возник снова через восемь секунд, совершенно одинаковый. Потом ещё раз. Это воздух проходил через погнутую решётку в глубине, превращая ритм насосов в голос.

— Вот ваш крик снаружи, — сказала она.

Оболенский ничего не ответил. Он вошёл из-за этого звука и теперь понимал, что основание оказалось ложным. Но приказ Гребнева разрешал искать людей, и следы плена были настоящими.

— Жилое осмотрено, — сказал лейтенант. — Идём к насосной. Нижнюю штольню пока не открывать.

В коридоре Андрей остановился у бочки с песком. Она стояла под табличкой «ПРИ ПЕРЕГРЕВЕ ЗАСЫПАТЬ КАНАЛ», но была наполовину пуста. Совок валялся рядом. На холодной трубе иней стал толще.

— Температура меняется, — сообщил он.

Тучкова приложила к трубе пластину.

— По ней отводят остаточный внешний поток. Чем больше инея, тем сильнее нагрузка.

— При нормальной работе?

— До пальца толщиной за сутки. Здесь уже два.

— Значит, установка разгоняется.

— Или кто-то перекрыл выход.

Они ускорились.

Насосная занимала старый зал с низкими сводами. Четыре машины стояли на каменных фундаментах. Каждая имела паровой привод, но вместо привычного цилиндра рядом вращалась клетка из медных колец. Трубы уходили не только в стены, но и в пол. Стрелки манометров дрожали у красной отметки. В воздухе висел металлический привкус.

На рабочем месте лежал раскрытый журнал. Верхние страницы вырвали, нижние залили чернилами. В печке для бумаг тлела куча листов. Кто-то бросил их слишком много разом: огонь задохнулся, края обуглились, середина могла сохраниться.

Тучкова не позволила доставать бумаги.

— Сначала безопасность. Архив никуда не убежит.

— Люди думали иначе, — сказал Андрей.

На столе стоял чайник. Вода была тёплой. Рядом валялась перчатка с обожжёнными пальцами и кровь — несколько капель, ведущих к правому проходу. След обрывался у медной полосы в полу.

Оболенский отправил Кулешова проверить проход на десять шагов. Боцманмат вернулся: дальше закрытая дверь, за ней тишина.

— Никого, — доложил он.

— Оставляем метку. Главный зал где? — спросил лейтенант.

Тучкова указала вниз.

— Рамы под нами. Насосы не качают вещество. Они гонят поле по контуру через раствор в трубах. Четыре линии сходятся ниже.

Андрей обошёл первую машину, не приближаясь к кольцам. Паровой привод работал неровно. На регуляторе частоты стоял рычаг, притянутый проволокой в верхнем положении. Предохранительный клапан был закреплён деревянным клином.

— Кто обслуживал, хотел максимальную мощность, — сказал он.

— Перед уходом могли форсировать, чтобы закончить опыт, — предположил Ростовцев.

— Тогда сняли бы клин, когда уходили. И не оставили бы пар. Здесь людей нет, а машины работают на красной отметке.

Оболенский подошёл.

— Саботаж?

— Похоже на оставленный утюг, только утюг размером с дом. Они знали, что мы войдём. Бумаги жгли, людей вывели, регуляторы закрепили. Ждут, что всё разнесёт и спишут на аварию.

— Уверены?

— В намерении — нет. В состоянии техники — да. Нормальный механик так не оставляет даже машину, которую ненавидит.

Карпов проверил второй привод.

— Здесь тоже клин. И питательная вода открыта полностью.

— Если просто перекрыть пар? — спросил Оболенский.

Тучкова покачала головой.

— Поле уже циркулирует. Резкая остановка насосов даст обратный удар по накопителям. Именно это могло иметься в предупреждении Долгорукова. Нужен последовательный сброс: сначала развести рамы, потом опустить плотность, затем глушить приводы.

— Сколько времени?

— Если система стандартная — час. Она не стандартная.

Стрелка первого манометра поднялась ещё

— У нас может не быть часа, — сказал Андрей.

Тучкова посмотрела на него.

— Поэтому идём к рамам и выясняем, что они сделали.

Оболенский оставил Кулешова у насосной с сигнальной линией. Остальные спустились по железной лестнице. С каждым пролётом гул становился не громче, а глубже. Его уже ощущали зубы. Свет ламп вытягивался в тонкие белые полосы, когда человек поворачивал голову.

На нижней площадке Ростовцев поднял руку.

— Тень.

Его тень падала вправо, хотя лампа висела справа от плеча.

Тучкова проверила прибор и провела ножом в воздухе. Тень дрогнула, вернулась на место.

— Отражение соседнего объёма. Не наступайте туда, где была голова тени.

В каменном полу на этом месте открывалась узкая трещина. Из неё тянуло солёным холодом.

— Море под нами? — спросил Дробышев.

— По глубине — нет, — ответил Карпов. — До воды ещё саженей десять.

— Значит, не наше море, — сказала Тучкова.

Никто не пошутил.

Главный зал был высотой в два этажа. Старые каменные опоры окружали круглую выемку в центре. Над ней стояли четыре резонансные рамы — медные прямоугольники, вложенные один в другой и подвешенные на изоляторах. От рам к стенам расходились трубки, провода и серебряные цепи. По полу шли канавки с чёрной жидкостью. Жидкость двигалась против уклона.

В центре выемки находилась трещина.

Не в камне. В воздухе.

Сначала Андрей видел только белую вертикальную линию длиной около двух метров. Потом линия раскрылась на толщину пальца, и внутри показалась темнота с редкими зелёными вспышками. Края не стояли на месте: они дрожали, раздваивались, иногда уходили в сторону, не меняя положения самой трещины.

— Естественный разлом, — тихо сказала Тучкова. — Рамы заставляют его держать форму.

— Он ведёт куда-то? — спросил Ростовцев.

— Любая трещина ведёт куда-то. Вопрос — сколько времени путь остаётся тем же.

Оболенский приказал выставить охранение. Дробышев занял левую опору, Карпов — правую. Ростовцев остался у лестницы. Андрей проверил боковые галереи. Одна была завалена старым камнем, вторая закрыта решётчатой дверью. За дверью виднелись ещё помещения и рельсовый путь, уходящий вниз.

На дальней стене висела доска управления. Десятки рубильников, поворотных дисков и рунических пластин. Часть подписей была по-русски: «сведение», «фаза», «внешний отвод», «ручной сброс». Несколько — по-немецки. На одной шкале стояли японские цифры.

— Международная наука, — сказал Андрей.

— Или международное преступление, — ответил Оболенский.

Тучкова ходила вдоль рам, снимая показания. Чем ближе подходила к трещине, тем медленнее двигалась. Воздух давил на тело, как вода на глубине. Андрей чувствовал старые шрамы: колено, бок, ключицу, место последнего ранения. Боль не усиливалась, но каждый участок вдруг становился отдельным и отчётливым.

— Фон семь и три внутри контура, — сказала Тучкова. — Снаружи экран скрывает большую часть. Накопители питают рамы, насосы возвращают утечку. Если ничего не делать, система перегреется. Если выключить неправильно, разлом получит весь запас сразу.

— Возможен безопасный порядок? — спросил Оболенский.

— Возможен менее опасный. Нужно разомкнуть внешние пары рам на четверть, открыть отвод и только потом снизить насосы. Для первого шага требуются двое: я у доски, человек у механического фиксатора.

— Я пойду.

— У вас металлическая школа. При срыве рамы она потянет ваш контур как заземление.

— Кто тогда?

Тучкова посмотрела на Андрея.

— Он.

Оболенский ответил мгновенно:

— Нет.

— У него нет оформленного внешнего контура, а внутренний слаб. Для машины он почти изолятор.

— Почти — плохое слово.

— Лучшего у нас нет. Карпов и Дробышев имеют устойчивый внутренний путь, Ростовцев обучен барьерной основе. Вы — худший выбор после меня.

— Плеханов не обучен работе с механизмом.

— Фиксатор механический. Повернуть колесо по метке и удерживать.

Андрей подошёл, остановившись за внешней границей контура.

— Покажите без включения.

— Я ещё не приказал, — сказал Оболенский.

— Поэтому не трогаю.

Лейтенант сжал рукоять револьвера, потом заставил руку расслабиться.

— Сначала оценим отход. Ростовцев, связь с Кулешовым. Дробышев, проверить решётчатую галерею с места. Карпов, путь к лестнице свободен?

Приказы были правильными. Андрей не торопил.

Связь с насосной держалась по переносному проводу. Кулешов доложил: давление продолжает расти, из правого прохода дважды слышались шаги, но дверь не открывалась. Ростовцев передал ему порядок возможного отхода. Дробышев увидел за решёткой склад ящиков и ещё одну лестницу вниз. Карпов проверил ступени и отметил места, где тень могла обмануть.

Только после этого Оболенский разрешил подготовку сброса.

Тучкова объяснила фиксатор. Большое бронзовое колесо управляло расстоянием между двумя рамами. Красная метка означала рабочее сведение, жёлтая — четверть сброса, белая — полное разведение. Колесо следовало повернуть плавно за четыре оборота и удерживать, пока она меняет фазу на доске. Если оно рванётся назад, отпустить и отойти — не пытаться удержать телом.

— Услышали последнее? — спросила она.

— Да.

— Мужчины вашего склада часто считают, что приказ отпустить относится к другим.

— У меня нет желания победить механизм в рукопашной.

— Это обнадёживает.

Андрей снял рюкзак. Автомат остался в чехле у правой опоры рядом с Карповым. Винтовку он поставил так, чтобы взять одним движением. Перчатки не снимал.

Оболенский занял место между ним и трещиной. Серые линии на пальцах лейтенанта стали ярче. Из нагрудника вышли две тонкие металлические пластины, развернулись и зависли перед ним щитом.

— При угрозе я закрываю вас, — сказал он. — Команду отхода выполняете сразу.

— Принято.

— Тучкова?

— Готова.

Андрей взялся за колесо.

Бронза была тёплой. Под ладонями шла мелкая дрожь. Он проверил положение ног, путь назад и людей: Дробышев слева, Карпов справа, Ростовцев у лестницы, Оболенский впереди. Каждый видел свой сектор.

— Начали, — приказал лейтенант.

Первый оборот дался легко. Рамы разошлись на несколько миллиметров. Белая трещина в центре стала уже.

Тучкова повернула три диска. Рунические пластины на доске загорелись янтарным.

— Ровно. Второй.

На втором обороте сопротивление выросло. Андрей не ускорялся. Машина хотела вернуть колесо, но пока силы хватало без внутреннего отклика.

— Фаза уходит вправо, — сказала Тучкова. — Стойте.

Он удержал.

В глубине решётчатой галереи что-то упало.

Дробышев повернул винтовку.

— Движение!

— Не покидать пост, — приказал Оболенский. — Цель назвать.

За решёткой никого не было. Потом между ящиками прошла тень — низкая, слишком быстрая. Ещё одна появилась на стене, хотя предмета, который её отбрасывал, Андрей не видел.

Тучкова не отрывалась от доски.

— Пространственный карман в боковой галерее. Разведение рам сдвигает край.

— Прекратить? — спросил Оболенский.

— Нельзя резко. Ещё пол-оборота, потом зафиксирую.