Слепой князь

Глава 1

Вода была холодной.

Князь Владимир Святославич помнил это отчётливо — даже спустя годы, когда уже ничего не помнил, кроме голосов и шума реки. Холодная, солёная, чужая вода. Корсунь.

Его вели к купели греческие священники. Говорили что-то на своём языке — певуче, торжественно. Он не слушал. Он ждал.

Он был слеп уже третью неделю.

Греки сказали: это болезнь, богом насланная. Наказание? Испытание? Они не решились сказать прямо. Только переглядывались. А один, самый старый, прошептал на ухо переводчику: «Иногда господь отнимает глаза, чтобы открыть душу».

Князь тогда усмехнулся. Глаза ему были нужнее души. Без глаз не удержишь власть. Не увидишь, кто в глаза льстит, а за спиной нож точит. Но он согласился креститься. Не потому, что уверовал. А потому, что все варианты были хуже.

Ислам — нельзя пить. Иудаизм — слишком замкнут. Западное христианство — потянет за собой папу римского. Греки давали: веру, письменность, союз с самой сильной империей. И ещё — брак с царевной Анной. Порфирородной.

Ради такого можно было и ослепнуть. Временно.

Когда его погрузили в воду, он не вскрикнул. Священник трижды окунул его с головой. Князь задержал дыхание — старый воинский навык: под водой не паниковать, считать удары сердца. Раз. Два. Три.

Вынырнул. Отплевался.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — закончил священник и отступил.

Тишина.

Князь стоял по пояс в воде, мокрый, слепой. И ждал.

Ничего не происходило.

Тьма оставалась тьмой. Никакого света, никакого голоса, никакой руки, касающейся век.

— Ну? — спросил он у грека.

— Что — ну? — растерялся священник.

— Где чудо? Мне обещали прозрение.

— Я… я не обещал, князь. Я говорил, что господь может…

— Может, но не захотел.

Он выбрался из купели сам. Стоял голый и мокрый на каменном полу, и никто не знал, что сказать. Варяги переглядывались. Греки шептались. А князь вдруг рассмеялся — глухо, страшно, так, что эхо ударилось о своды.

— Ну что ж, — сказал он. — Будем жить с тем, что есть.

Меня зовут Предслава. Я — его дочь, не отданная ни в один дом, оставшаяся при нём. Он диктует, я записываю.

— Не обижайся на бога, — сказал он мне в первый раз. — Если он есть, у него есть причины. Если его нет — тем более не на кого обижаться.

— А ты веришь теперь?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Я верю в порядок. Если боги — часть порядка, пусть будут. Если нет — обойдусь.

В тот вечер он велел мне записать первое.

«Князь Владимир, сын Святослава, внук Игоря и Ольги, крестился в Корсуни. Чуда не случилось, я остался слепым. И решил: если боги молчат, значит, они либо не хотят говорить, либо не могут. И то и другое — повод не спешить».

В Киев он въехал на рассвете. Город ещё спал. Только стража на стенах перекликалась.

Доложили ему:

— Капища стоят. Никто их не трогал.

— Хорошо.

— А церкви?

— А церкви строить начнём. Не вместо капищ, а рядом.

Он не выбирает между верами. Он строит клетку, где все веры будут сидеть рядом, как звери в зверинце. А ключ — у него.

Через год он созвал послов всех земель. Грека, булгарина, хазарина, немца, волхвов.

Три дня они спорили. Кто громче, кто хитрее, кто с книгой, кто с амулетом. Он сидел на возвышении, слепой, положив руки на меч. Слушал.

На четвёртый день он сказал:

— Вы все хотите, чтобы я выбрал. Но когда я выбираю — вы требуете, чтобы я запретил другим. Значит, вы просите у меня не свободы, а войны.

Он поднялся.

— Вот мой ответ. На моей земле будет много вер. Все, кто не убивает и не крадёт во имя бога. Капища не жечь. Церкви не ломать. Мечети не трогать. А если кто поднимет руку на другого за веру — того накажу как убийцу.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Если богу нужна кровь — он не бог. А если не нужна — зачем вы её проливаете?

Никто не ответил.

После того дня он заставил их писать законы. Общие законы для всех — христиан, язычников, мусульман, иудеев.

Они ругались, хлопали дверями, жаловались. Но писали.

— Потому что, — сказал он мне, — если они будут писать вместе, им будет труднее резать друг друга. Перо острее меча, но оставляет меньше шрамов.

Так появилось «Уложение Владимира» — первый на Руси свод законов, не привязанный к одной религии. Тридцать статей. О вере и мире, о суде и наказаниях, о браке и семье.

Отец не дожил до того, как оно заработало в полную силу. Но он знал: зерно брошено.

Я часто спрашивала его по ночам, когда он не спал.

— Ты боишься, отец?

— Боюсь.

— Чего?

— Что после меня всё рухнет. Сыновья перессорятся. Жрецы передерутся. Книги сожгут. И скажут: «Владимир был слаб, потому и погибла его земля».

— Не погибнет.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Потому что ты посеял не веру. Ты посеял привычку. Люди уже привыкли, что рядом есть и церковь, и капище. Привыкли, что за драку за веру бьют плетьми. Привычку труднее вырвать, чем веру.

— Ты так думаешь?

— Я надеюсь.

— Надежда — плохой воин.

— Но хороший пастух. Она держит стадо вместе, когда волки рядом.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Ты права. Запиши это.

— Что именно?

— Что я, князь Владимир, слепой, боюсь. Но делаю. И буду делать, пока дышу. Потому что не делать — хуже.

Он умирал долго. С неделю. Лежал в своей опочивальне, слепой, худой, белый как пергамен. Я сидела рядом. Держала его руку.

— Ты записываешь?

— Записываю, отец.

— Тогда пиши. «Я, князь Владимир, сын Святослава, умираю. Не каюсь. Не боюсь. Не жалею».

— О чём не жалеешь?

— О всём. О том, что убил Ярополка. О том, что взял Рогнеду силой. О том, что крестился и не прозрел. О том, что не выбрал одной веры. Всё это — я. И я не хочу, чтобы кто-то переделывал меня после смерти.

— Придут попы. Будут требовать покаяния.

— Не пускай.

— Волхвы? Придут с жертвами.

— И их не пускай. И мулл, и раввинов. Все хотят получить мою душу после смерти. А души нет. Есть только тело. Похороните его так, как я скажу.

— Как?

— Тремя обрядами. Христианским — для греков. Языческим — для дружины. Иудейским — для рабби Аарона, он старый, ему будет приятно. Муслимов не зови, они своих не хоронят с чужими, но мулле Хасану пошли извинения, он поймёт.

Он закашлялся.

— И ещё… Предслава.

— Да, отец.

— Ты не вышла замуж. Ты не родила детей. Но ты родила книги. Это важнее. Береги их. Не дай сжечь.

Он закрыл глаза.

Я сидела рядом ещё час. Потом поняла, что он не дышит.

Князь Владимир, сын Святослава, умер в тишине. Без попа. Без покаяния. Без чуда.

Как жил.

Его похоронили трижды.

Сначала в церкви — Анастас служил панихиду. Потом у капища — Всеслав развёл огонь и бросил в костёр старый княжеский меч. Потом на иудейском кладбище — Аарон прочитал псалмы на иврите.

Три обряда. Одна смерть.

Никто не был доволен. Но никто не дрался.

Может быть, это и есть мир, которого он хотел.

Через семь лет я умираю. Но перед смертью успела написать последнее.

Многие спрашивают: зачем он всё это сделал? Зачем отказался от единой веры? Зачем разрешил всем молиться кому хочется? Зачем учил народ грамоте и спорам?

Я отвечаю.

Потому что он был слеп. И в этой слепоте увидел то, чего не видят зрячие: никто не знает истины. Все только догадываются. А раз так — зачем убивать за догадку?

Он не дал нам чуда. Он дал нам выбор.

И этим спас нас от величайшей глупости — войны за невидимое.

Если ты читаешь эти строки, неизвестный потомок, — знай: мы жили в странное время. Наши боги молчали. Наши князья спорили. Наши жрецы проклинали друг друга.

Но мы не убивали.

И это — его заслуга.

Спасибо тебе, слепой князь.

Ты был прав, отец.

Даже не зная этого.

---

Запись обрывается.

Найдено в архивах хоральной синагоги святого Владимира, Москва-на-Волге.