Следак Её Величества. Байки (сборник рассказов)

Байка 1. Как Генрих Цискаридзе русалку спасал

На горизонте пред Российскою Империей маячил 1990-й год. По традиции вся страна готовилась к этому событию задолго до наступления красивой цифры. Даже в мае судачили о грядущих празднествах, предвкушая имперский размах. Спрятаться от гигантомании Екатерины Третьей можно было разве что в глуши. Так и поступили.

Только представьте себе: чудесная погода, подмосковный лес, дорогие японские автомобили, рождённые для бездорожья. Наши герои, следователь Фёдор Иванов, начальник полицейского отделения Генрих Цискаридзе и адвокат Поль Смуглянский выбрались на охоту. Ушли в прошлое времена «царских загонов», когда погонять дичь собирались сотни участников.

Охота стала занятием камерным, почти семейным, и проходила в кругу близких друзей. Сначала — облачались в камуфляжные костюмы, водонепроницаемые сапоги, надевали перчатки без пальцев. Обильно орошали себя репеллентами, чтобы отогнать гнуса и клеща. Потом — доставали из автомобилей ружья с патронами, порох — и несли всё в сейф. Формальности соблюдены.

— Как уютно в домике лесника! — воскликнул Генрих. — Вот ведь здорово так, где-нибудь в Сибири, всю жизнь провести!

Цискаридзе, безусловно, горячился. Не знала глухая Сибирь подмосковного размаха, где домик лесника больше напоминал крупную гостиницу класса «люкс». Целый особняк с банным комплексом был к их услугам. Огромный обеденный зал с камином, экран во всю стену и видеомагнитофон с самыми свежими фильмами, финская парная и русская баня. Гостей ожидала купель, а уставший охотник мог отдохнуть на кровати с ортопедическим матрасом и электрическим массажем.

— Так бы всю жизнь тут и провёл! — продолжал Генрих нахваливать нехитрый быт, по его мнению — селянский. — В этом лесу, пил бы воду из ручья… А где же прислуга?

На этих словах будто из ниоткуда возник распорядитель, одетый в некое подобие бурки. Его, как и кухаря, как и банщика, как и охрану, выписали из Москвы. Подъехали остальные члены их небольшого охотничьего клуба. Набралась приличная компания — десять человек, сплошь люди уважаемые. Дворяне. Столовая ломилась от отборных кушаний. Выпили по первой — в ходу была самогонка на кедровом орехе.

— А в лес когда пойдём? — в недоумении спрашивал Эдуард Петров, имперский судья. Его сюда позвали впервые.

— Зачем? — искренне удивился Поль.

— Как зачем? Постреляем!

— Кто же на охоте стреляет? — примирительно сказал Фёдор. — Давайте уже поедим, как следует.

В тот раз ружья даже не зарядили. Расположились уютно в домике охотника, включив хорошую музыку. Она играла на фоне. Выпили по второй, раскраснелись, начали робко хохотать. Тем временем подали уху. Здесь, в лесу, позабыли поднять рюмку за Императрицу. Никто не горевал по этому поводу. После третьей начались байки.

— А расскажите тот случай в Крыму! — вдруг попросил Поль. — Вы уж два раза начинали, да так и не кончили.

— Ну нет… — усмехнулся Генрих. — Не заставите!

Фёдор понимал, что речь пойдёт про русалку. Он слышал эту байку единожды, но в силу своего состояния не запомнил деталей. Вроде как, речь шла о сексе на пляже. Или нет.

— Просим, просим! — принялся хлопать в ладоши Эдуард.

— Да за такое надо выпить! — прокричал ещё один член их закрытого клуба.

Так и поступили. Все мужчины хлопали в ладоши, позвали даже кухаря и распорядителя. Гул стоял такой, что звери приняли его за надвигающуюся бурю и устремились в чащу. Генрих для вида ещё немного повозмущался.

— Ладно, — картинно сдался Цискаридзе. — Слушайте про русалку. Только сперва — выпьем.

Наполнили рюмки. Чокнулись. Чудесная самогонка! Прозрачная, как слеза. Мягкая, будто перина. Не пьёшь, а дышишь!

— Был я молодой и худой, — начал Генрих. — Вот как Феденька.

— Это я худой? — возмутился Иванов. Конечно, в отличие от всех присутствующих он был строен, но не той болезненной худобой. Широкие плечи, накачанные бёдра, символический живот.

— Служил я в Судаке, — продолжал Цискаридзе, не обращая внимания на протесты следователя. — А там база — огромная. Ну, знаете ли, Черноморский флот, форпост на пути османов… Был я молодой и худой. Мы стояли шестой месяц, думая об родине. Армейская рутина, день за три. В ночи, совершая обход вдоль береговой линии, слышу — всплеск. И шум, будто некто пытается окопаться. Ну, думаю, лазутчики. От страха выронил фонарь — он разбился.

— Страшно-то как! — прошептал Поль.

— А ты выпей! — хохотнул Эдуард.

Так и поступили.

— Так вот, — Генрих не терял надежды рассказать свою байку до конца. — Дрожащими руками беру ружье. Вот так.

Генрих поднялся, прошёл к углу зала и взял со стола бильярдный кий, обхватив его своими толстыми пальцами. Разумеется, после шестой рюмки настоящее ружьё лучше в руки не брать. А у Цискаридзе оно модное, с прицелом, с тепловизором…

— Вдруг из-за туч на секунду показалась луна. Гляжу — русалка! Кожа белая, волосы длинные, чёрные. И сама, знаете ли, крупная. Эдакая, русская русалка, с мощным тылом. А темень стоит… Плачет, значится. Лежит на берегу и плачет.

Генрих сделал театральную паузу. Мужчины вспомнили, что стол ломится от закусок. Тут же в их бездонные желудки отправились рулетики из свинины с черносливом, тарталетки с лисичками, блинчики с осестром. Внесли горячее.

— Итак, русалка… — продолжил Цискаридзе.

— Русалка! — буркнул Эдуард. Он слышал эту байку впервые. — А леший не пытался за периметр проникнуть?

— Ты дальше слушай, — оборвал его Цискаридзе. — Крадусь. Подхожу. Щупаю. Темно. Волосы, значит, длинные, все в морской воде, спутались. А кожа — гладенькая. И плачет. Ну, думаю, конец русалке. Умирает она, значит. А мы женщин-то не знали уже полгода! Злобный у нас был старшина, не отпускал в дом терпимости. Да и денег особо не имели.

Повисла тишина. Генрих, который вынужден был использовать рот для байки, истолковал эту паузу в свою пользу. Он тут же отрезал толстый кусок от стейка из благородного оленя, обильно приправил его русским хреном — и бросил в бездонную глотку. Запил морсом.

— Хорошо! — выдохнул он. — Так вот. Я и думаю: чем русалка не женщина? Изнываю от голода любовного, значит. Повторюсь, в дом терпимости нас не пускали. Мало ли, мол, насморк французский принесёте?

— Мало ли? — поддакнул Поль.

— А голосок у русалочки такой красивый, — говорил Генрих. — Тоненький, слезливый, будто просит о ласке. Тут же во мне мужские желания и взыграли на всю катушку, знаете ли.

— Действительно, — вставил Поль. — На безрыбье и жопа ананас.

Никто не понял эту шутку. Никто не рассмеялся.

— Стал я думать… — продолжал свой рассказ Генрих. — А как её — того? В темноте, значит, пытаюсь понять… И так, и эдак. И с фронта зайти, и с тыла. Темно, хоть глаз коли. А фонарь я разбил. И тут…

— Господа! — произнес распорядитель. — Будете ль вы собираться на посты или велеть топить баню?

— Баню! — вскричали разгорячённые мужики.

— А к баням звать ли…

— Фей? — уточнил Фёдор. — Ежели санитарные билеты у них имеются, то всенепременно…

— Обожаете, господин полицейский! — картинно обиделся распорядитель. — Такие феи, что мигом все ваши желания исполнят!

Вновь наполнили рюмки. Пошли разговоры за жизнь. Цискаридзе похвастался, что раскрываемость преступлений в его отделе стремится к заветной сотне процентов. До дела дважды убитой оставалось чуть больше месяца… Фёдор рассказал Полю, что освоил совершенно новые методы допроса. Благодаря особой тактике он научился буквально проникать в мысли подследственных.

— И теперь у вас никаких шансов обмануть суд и присяжных, — хохотнул Иванов.

— Это мы ещё поглядим! — горячился Поль.

Мужчины разбились на группы по интересам. Кто-то даже примерялся к бильярду, а кто-то — читал вслух названия видеофильмов. Были разные.

— Так что с русалкой? — не выдержал Эдуард. Ему не терпелось отправиться в бани. Тело требовало пара, а душа — развлечений.

— Так вот! — сказал Генрих. — Вдруг — включается свет. Прожектор, значит зажгли. Ибо я не отзывался на позывные. И тут лежит… Дельфин! Самочка, юная совсем В сетях запуталась. Именно их я в темноте принял за волосы. Они накрутились на голове нашей красавицы. Ну я штаны незаметно и застегнул. Хорошо, что от теории к практике перейти не успел!

Смех. Гогот. Все хлопали по плечу Генриха. Вот ведь байка! А под самогоночку как зашла, как зашла! Но вдруг… Раздался возглас недовольства. Эдуард нервничал. Эдуард быковал! Императорский судья вдруг посчитал, что Её Величества полицейский его обманывает.

— Минуточку! — крикнул судья. — Не бывает так! Не бывает такого.

И — ударил кулаком по столу. Кушанья взлетели в воздух. Хорошо, что ружья в сейфе! Ключ был у Феди Иванова: он пьянел медленнее всех.

— А я ждал, ждал этого вопроса! — просиял Генрих. — У меня и доказательства имеются. Как вы пишете в своих приговорах, господин судья — неопровержимые улики.

Полицейский снял один из значков, которые всегда брал на охоту, и протянул Эдуарду. Тот сощурился и растерянным голосом прочитал вслух:

— За спасение афалины…

И Цискаридзе вспомнил, как в ту ночь он вместе с десятком военных копал непослушный песок на берегу. Поливал дельфина водой, чтобы самочка не отдала богу душу раньше времени. Как спустя три часа непрерывной работы удалось выпроводить лазутчика в родные просторы. И об этом забавном случае написали в газетах. Правда, о своём порыве попробовать млекопитающее на вкус Генрих никому не рассказывал.

Отправились в бани. Ну а что было там, дорогой читатель, предмет отдельного разговора. Прибережём эту историю на другой раз. В тот вечер ни один зверёк в Подмосковном лесу не пострадал. Разве что, перебравшего Эдуарда желала навестить белочка — но обошлось. Распорядитель вовремя снабдил его нужными таблетками, что усиливают функцию печени.

А мораль? Держите фонарь крепко, дабы тот не выпал и не стал причиной досадной ошибки и на службе, и в быту. Выпьем, господа!

Байка 2. Пли! Часть 1

Май 1989-го года в Москве был чудесен. Расцвела сирень. В такие дни действительно хотелось жить. Вслед за зимою без объявления войны наступило лето: с ларями мороженщиков, поцелуями у мостовой, отдыхом у набережной. Женщины и мужчины сбросили с себя одежды и жадно поглощали первые жаркие солнечные лучи.

Огромные машины ежечасно поливали асфальт, дабы тот не оплавился, и после них воздух был наполнен влажностью и прохладой. Фёдор и Генрих отказались от автомобиля и решились на прогулку. Они проследовали с пол версты до их любимого ресторана с поэтическим названием — «Республика». Кители были сменены на великолепные костюмы. Белые рубашки, аккуратные запонки, вместо галстуков — шёлковые платки.

— Какая выдающаяся погода, — сказал Генрих Цискаридзе, начальник Её Величества Центрального полицейского управления.

— Прекрасная, — согласился Фёдор Иванов, старший следователь, его подчинённый и близкий друг.

— Давеча анекдот был, — говорил начальник. Он был полноват, но не лишён обаяния. — Меня навестил некто Чтец Лопов — сие есть его псевдоним. Документалист, и, как у них модно именоваться — расследователь. Эксперт по общественным отношениям нашего государства. Лопов.

— Вот ведь, люди творческие, — усмехнулся Фёдор. — Рас-следователь, два-следователь.

— Отличный каламбур. Этот замечательный господин готовит документальный фильм, — продолжал Генрих. — О событиях 1979-года. Он… Фёдор, ты слушаешь?

Следователь отчего-то сжал зубы. Чудесная погода поздней весны уже не действовала на него столь умиротворяющим образом. Женщины, что загорали в белье, показались вульгарными. Мужчины — полными и неопрятными. Мороженщик — гадом. В миг настроение испортилось.

Он сразу понял, о каких событиях идёт речь. Ну разумеется! Впрочем, не стоило рушить пятничный вечер. Не так часто они выбирались в «Республику», чтобы выпить прекрасного коньяка и закусить его великолепнейшим шашлыком. Такой, что даёт сок от лёгкого нажатия. Да с сальцем, мм…

— Так вот, — продолжал Генрих. — Сей три-следователь. Можешь ли себе представить… От моей незначительной шутки об коммунистах сей господин разошёлся — не на шутку. Видишь, я тоже в каламбуры играть умею. Так вот, господин кричал, рвал на себе рубаху. Ей богу, я собирался дежурных звать! Выгнал его к чёртовой бабушке… Чтец Жопов!

Цискаридзе расхохотался. К Фёдору возвращалось хорошее настроение. От ходьбы под тёплым солнцем в пиджаках джентльмены немного взопрели. На территорию «Республики» так просто было не пройти. Всех посторонних охранники сей же час мягко выпроваживали за периметр.

Услужливый метрдотель буквально бросился к ним на перерез, неся в руках бокалы с прохладным шампанским. Узнал постоянных гостей, потомственных дворян, да с безупречной репутацией. Выпили приветственную, пожали метрдотелю холёную руку. Прошли к столам. Воздух наполнял аромат шашлыка: запах весны, запах жизни.

— Могу ли я спросить тебя, Федя, — сказал Генрих, когда они шли к своим местам. — Почему у тебя всегда так лицо меняется? Когда я вспоминаю про 1979-й?

Иванов против силы улыбнулся. Начальнику не понять. Как и Чтецу. Как и большинству его друзей и товарищей. Следователь пожал плечами и осмотрелся. Шикарный ресторан. Прекрасный вечер. Дамы в вечерних платьях смотрят на его модные усы. Взгляды некоторых из них весьма многообещающи. И голодны. Сей голод не утолит ни коньяком, ни шашлыком. Жажда любви.

— Ну-с, к столу! — скомандовал Цискаридзе.

Они проводили пятничный вечер узким кругом. За одним столом собрались полицейские, а ещё — имперский судья Эдуард Петров и преуспевающий адвокат Поль Смуглянский. Не просто дворяне, а отборнейшие аристократы. Именно на таких зиждилось благополучие Империи. Они широким жестом простили свои друзьям опоздание, благо, скучать не пришлось. Судья уже наворачивал свою любимую рульку, а Поль — аккуратнейшим образом разделывал запечённую утку.

— Какие гости! — воскликнул адвокат, поднимаясь из-за стола. — Отрада очей моих!

Судья лишь сдержанно кивнул и пожал руки, не вставая. В негласной иерархии чинов и званий он располагался выше всех.

«Вот ведь, какой хирург, — поражался Фёдор, глядя на результат разделки утки. — Косточки отдельно, кожа — отдельно. Ни капельки жира на льняном пиджаке. Не адвокат, а патологоанатом».

Присели. Фёдору и Генриху подали закуски. Рулетики из красной рыбы с нежнейшим сыром. Грибы, фаршированные итальянской колбасой и спаржей. Тончайшие японские блинчики. После прибыл коньяк в запотевшем графине. Первый тост говорил Цискаридзе по праву старшего по возрасту, по праву лидера.

— Дорогие друзья, — сказал он торжественно. — Сегодня, прогуливаясь по проспекту с моим верным товарищем и подчинённым — но больше товарищем Феденькой, мы вспомнили 1979-й год… Да-да, те самые события. Когда страну вероломно пытались бросить через голову и положить на лопатку. Я хочу сказать, что Россия выстоит. Россия сдюжит. И наша славная Империя под мудрым руководством Екатерины Третьей, многие ей лета, воссияет ещё ярче, ещё жарче!

Раздались аплодисменты с соседних столиков. Генрих смущённо кивнул. Чокнулись. Выпили до дна и стоя — так полагалось, всё же, за Императрицу. Но увы, аппетит Фёдора был безнадёжно испорчен. Даже симпатичные женщины, что улыбались следователю, не могли улучшить его настроение. Иванов пытался переключить свои мысли. Погружался в музыку струнного квартета, что так приятно услаждала слух. Внимал байкам Эдуарда о судейской жизни.

— Значит, приводят ко мне, — говорил он. — Вор, ворюга, клейма негде ставить. Десяток судимостей, господа! Читает прокурор заключение, а подсудимый — ни в какую. Не я, говорит, кошелёк украл. А — повторюсь — клейма ставить негде. Но не он.

— Не он? — спросил Поль. — Но вы ведь выслушали доводы сего подданного о его невиновности?

— Да погоди ты, — нетерпеливо махнул рукой судья. — Говорит, к даме подходил, за задницу, пардон, трогал, понравилась. Видная задница. А кошелёк — не воровал. А я говорю — опишите женщину. Опишите! Что понравилось — опишите.

Все улыбнулись, нетерпеливо ожидая комедийную развязку.

— Молчит, — продолжал судья. — Мямлит что-то, а про бюст — ни слова. А ведь это особая примета! Ибо у ней молочные железы — верите ли вы? — седьмого размера! Седьмого! Ну просто дыньки, ммм… А всё почему?

— Почему? — спросил смущённый Поль.

— Он по сторонам смотрел, — объяснил Эдуард. — Дабы его действия не были обнаружены. Карманник! На бюст — ноль внимания. Ибо жертва ничего не заподозрила…

Мужчины похлопали, удивившись проницательности опытного судьи. Но адвокат не отступал:

— А вы — откуда знали про её… Бюст?

— Сие было отражено в полицейском отчёте, — произнёс Эдуард, уже успев поднести ко рту кусочек заливного. — Ибо пройти мимо такой достопримечательности было решительно невозможно! Ежели ты не на работе, разумеется.

Вновь смех. Все вчетвером они были большими любителями женщин. Несмотря на то, что каждый имел супругу — за исключением Фёдора. Он был самым молодым. Холостяцкий быт его не тяготил.

— Созрел тост, — произнёс судья. — Вы, дорогой офицер, вспомнили и 79-й, и Империю. Так выпьем же за человека, что с оружием в руках стоял на защите нашего государства! Выпьем за того, кто не испугался, не дрогнул — и стрелял!

Фёдор тут же дёрнулся. Этот тост застал его врасплох. Сколько лет он пытался забыть эту историю! Но нет, всегда найдётся доброжелатель, который напомнит всё в мельчайших подробностях.

— Выпьем за человека, который не просто стоял за страну, а стрелял за державу, — сказал судья.

Сохранять самообладание Фёдору становилось всё сложнее и сложнее. Он улыбнулся сквозь силу, но пить рюмку не стал. Даже женщины за соседним столиком боле не казались такими приятными.

*

Август 1979-го года. Погода стояла жаркая, а в один день в сетипо ошибке подали загрязнённую воду. Пить её было невозможно — смердела жидкость знатно. Даже не болотом, а настоящей канализацией. На всех улицах Москвы выстроились огромные очереди к водовозам, колодцам, скважинам. Наполняли всякую тару: и бутылки, и банки, и тазы. Наполняли и катили на тележках, тащили волоком по земле.

В воздухе витало напряжение. Давеча работники «Автомобильного московского общества» устроили забастовку, требуя вернуть пенсии. Ещё с тридцатых годов всякому сотруднику предприятия, отработавшему десятилетие, полагалась финансовая поддержка на старость лет.

Совсем копейки: рублей около тридцати. Эдмонд Рябушкин, унаследовавший завод, эту привилегию решил отменить. Подсчитав количество рабочих, что уже не приносили пользы предприятию, но и отказывались умирать, он пришёл в ужас от «необоснованных трат». Чем совершил стратегическую ошибку, ибо против него ополчились все сотрудники: и бывшие, и нынешние, и даже будущие.

— Мы требуем пенсионную гарантию! — скандировали работники.

Выступление Рябушкиным было проигнорировано. К московским автомобилистам неожиданно присоединились мытищинские трактористы. Тем пенсии не платили никогда, но они посчитали это хорошей идеей. Затем — подольские сталевары. А после идея гарантированной пенсии и политической свободы принялась блуждать по России. Тут и там проходили демонстрации: разумеется, несогласованные, но на удивление мирные.

Фёдор в тот год только сменил военную форму на китель полицейского стажёра. Двухлетняя служба в рядах Имперской армии — священный долг всякого подданного, особенно дворянина. К счастью для Иванова, даже мощнейшая муштра не сказалась на его остром аналитическом уме и желании служить закону. Он получил назначение в полицейский отдел и был прикомандирован к опытнейшему следователю — Ване Драгуну.

— Вот что, Фёдор, — сказал он. — Есть у меня поручение, вполне тебе по силам. Проезд по Златоглавой, как тебе известно, затруднён. Однако, истекают сроки расследования в отношении Гринёва. Помнишь такого? Тот, что свою жёнушку вместе с её полюбовником зарезал. Как казак капусту порубил.

Стол Драгуна был завален папками. Он умудрялся расследовать по десять дел одновременно, всё держа в памяти. Иванов ему в этом отношении уступал и немного завидовал. Что за Гринёв? Какой ещё полюбовник? Причём тут капуста? Но стажёр Федя на всякий случай кивнул.

— Отправляйся в Бутырку, — напутствовал Драгун. — Ознакомь нашего героя с обвинительным заключением. Допроси ещё раз, а лучше — оформи отказ от дачи показаний. Справишься?

Молодой Федя ещё не вырастил свои фирменные усы. На лбу его не было глубокой морщины, а глаза полнились особым оптимизмом, что доступен только юности. Была пятница. Протестующие вышли на улицы, перекрыли дороги. Сколько их тут было? Новый китель сидел безобразно, но Иванов ещё не научился требовать от казённых портных аккуратности.

— Гляди-ка, лягавый шагает! — крикнул кто-то в спину.

Фёдор обернулся и посмотрел на острослова, не мигая. Тот стушевался. Тогда Фёдор развернулся и продолжить свой путь. Иванов не боялся толпы. Он был самонадеян и наивен. А требования, тем временем, уже касались отнюдь не только пенсий и зарплат. Метро ходило без задержек, поэтому попасть в Бутырку труда не составляло.

— Земли! — скандировала толпа.

— Воды! — кричали люди, собравшиеся у водовоза.

— Свободы! –доносилось откуда-то сверху.

Империя бурлила. Давеча Её Величества особый полицейский отдел задержал смутьянов, которые требовали немедля приступить к реформе управления. Одиннадцать человек были заключены под стражу. И лозунги толпы уже не отличались миролюбием. Во время езды в вагоне, Фёдор достал свой блокнот и карандашик. Он сочинял стихи. Настоящие! Именно в вагоне его часто настигало вдохновение. Он улыбнулся и начал писать…

Вся жизнь моя — ценою меди,

И даже целая душа,

Не стоит битого гроша,

Что драма мне? Давай комедий!

*

— Федя! — вскричал захмелевший Генрих. — Федя, ты что, спишь?

Начальник уже был изрядно пьян. В такие моменты полицейский был готов к самым отвязным приключениям. В их компании его вернейшим компаньоном являлся именно Иванов. Несмотря на разницу в возрасте и в званиях, несмотря на субординацию. Они оба обожали охотку, рыбалку и… женщин.

— Я требую немедля приступить к танцам! — продолжал Цискаридзе. — Ты у нас самый молодой и обаятельный. Ты просто обязан выбрать самых приятных, самых свободных женщин. Я жажду танцев, Феденька!

Иванов улыбнулся. Знакомиться с прекрасным полом у него действительно получалось неплохо. Его излюбленный приём — прочитать стихи. Знал он их немало: Лермонтов, Пушкин, Блок. Ежели женщине не нравилась поэзия, то душа её черства и непробиваема. На таких время тратить не стоили. А ежели нравилась, после нескольких трогательных строк она — вся твоя.

Иванов встал и вышел на охоту. Пред ним возникли две русские красавицы: брюнетка и блондинка. Обе — аккуратные, точёные русские женщины. Выразительные черты лица, уверенность, грация. Фёдору сразу же приглянулась брюнетка: она бросала в его сторону лукавые взгляды. Он подошёл к ним с улыбкой и произнёс со всей возможною галантностью:

— Милые дамы! У меня есть ощущение, что мы с вами знакомы. Смею ли я пожелать вам приятного вечера?

— Не припоминаю нашего знакомства, сударь, — взяла на себя инициативу брюнетка. — Но это не беда. Почему бы нам не устранить сию оплошность?

Они назвали свои имена, которые тут же вылетели у Фёдора из головы. Он сказал, что за знакомство необходимо выпить, и вот услужливый, но неопытный официант уже нёс им шампанское в ведёрке со льдом. Походкой льва, вобрав в себя большую часть огромного пуза, приблизился Цискаридзе.

— Добрый вечер, милые барышни, — произнёс он. — Белый цвет — цвет невинности, начала, добрых помыслов. Разве нет, дорогой мой Феденька? Белый — мой любимый цвет. Белый.

Фёдор кивнул. У официанта всё никак не получалось открыть бутылку. Иванов аккуратно принял её из чужих рук — и мигом извлёк пробку. Раздался хлопок.

— Какой выстрел! — обрадовалась брюнетка. — Гусаркий! И пена, пена…

Она подставила свой бокал, наполнила его пеной — и аккуратно слизала её с краёв. Лукаво улыбнулась. Иванов понял: вечер обещал быть интересным.

*

Бутырский тюремный замок. Каким-то неведомым образом всей Белокаменной стало известно, что смутьянов, задержанных накануне, доставили именно сюда. Демонстранты стекались отовсюду. Ближайшая станция метро оказалась закрытой, пришлось проделать немалый путь до пункта назначения. Фёдор прошёл мимо толпы — пока она ещё была редкой, постучал кулаком в металлическую дверь. Дежурный сей же момент отодвинул засов от смотрового окна, поглядел на визитёра.

— Ксиву, — потребовал он.

Иванов достал свой жетон. В те уже легендарные времена его ещё никто не узнавал. Стальная дверь распахнулась, и Фёдора буквально втащили внутрь. Несколько дюжих полицейских тут же принялись бороться с толпой. За Ивановым попыталось прорваться внутрь сразу несколько человек! Правоохранители умело вытолкнули их, а самый ретивый получил смачный удар по заднице.

— Мы на осадном положении! — улыбнулся старшина. — Ежели б Ваня не позвонил, то и тебя бы ни по чём не пропустили.

Ваню тут уважали. Прошли первый и второй периметр. Да, такой бастион с наскока не взять. Федю через длинные, тоскливые коридоры провели в следственный кабинет: тесную каморку два на два метра. Только и места здесь для двух лавок и стола. У двери снизу, у ног — аварийная кнопка. Её полагалось нажать, ежели жизни следователя угрожала опасность. Как дотянуться до неё — инструкция умалчивала.

— Присаживайтесь, — буркнул конвоир. — Сейчас приведём Гринёва.

Пришлось ждать добрых двадцать минут. Никто не догадался спросить у Феди про дворянское звание, а потому его не отвели в особые кабинеты для знати. Впрочем, Иванов в те годы решительно не хотел «отрываться от народа». В Крыму он служил в одном взводе с мещанами, было даже несколько крестьянских детей. Ему казалось романтичным не злоупотреблять аристократическими привилегиями.

Байка 2. Пли! Часть 2

— Свободы! Свободы! — доносились из-за двух периметров приглушённые крики.

Даже сюда долетали лозунги толпы, что окружила Бутырский тюремный замок. Иванов не скучал: он пытался написать стихи, но ничего путного в голову не лезло. Потом — рисовал карандашом замок. Получилось отвратительно.

— Михаил Гринёв, — объявил конвоир. — Закончите допрос — зовите.

Полицейский закрыл дверь на засов снаружи. Обычная мера предосторожности. Людей здесь никогда не хватало, а текучесть кадров была чрезмерной. Полицейские уходили постоянно: либо на повышение, либо в другие подразделения, либо на гражданскую жизнь. Фёдор представился, разрешил присесть и протянул подследственному обвинительное заключение. Тот пробежался глазами — и подписал. Вздохнул.

— Что мне светит, сударь? — спросил Гринёв.

— Пожизненная каторга, — пожал плечами Иванов и вздохнул. — Лишение дворянского звания. Придётся осваивать дальние рубежи Империи…

— Вот так раз, — буркнул Михаил. — Я хоть и обедневший, но дворянин. Честь имею, как говорится! А эти негодяи не выдали мне ни револьвера, ни пилюли с ядом. Дабы мне погибнуть в звании, а не без оного.

— Что же вы малодушничаете, — пожурил его Фёдор. — Ваша жизнь продолжается. А вот у вашей бывшей супруги и её ухажёра — нет. Показания давать будете? Ежели не хотите, я оформлю отказ. Что тут сказать нового? Вас Драгун уж допросил неоднократно…

— Пишите, как удобно, — махнул рукой Гринёв. — Мне всё равно. Я, верите ли, смерти хочу. Простой смерти.

Фёдор посмотрел на лицо своего визави. Серая кожа, мешки под глазами. На фоне бледноты чернели волоски, неаккуратно сбритые. Видимо, с бритьём тут тоже проблема. Заполнил бланк, протянул расписаться. У Фёдора была модная и дорогая авторучка. Он ощутил, что передавать её опустившемуся арестанту несколько жалко.

— А давайте вы меня застрелите? — вдруг предложил Михаил. — Я, допустим, сделаю вид, что напал. А вы — якобы как при нападении. Вам же медаль дадут!

— Прекратите пороть чушь, — попросил Иванов, вставая. Ему вдруг стало не по себе, находиться в тесной каморке с двойным убийцей было некомфортно. — Формальности окончены. Вас сей же момент уведут в камеру. Ждите доставки в суд и молитесь о своей душе. В течение месяца Фемида скажет своё слово…

— Мы не договорили! — продолжал Гринёв. — Вы — моя последняя надежда. Вот сколько вам лет? Лерочка для меня была всем. Всем! Я прихожу домой — а она на кровати. Извините за выражение, членом чужим балуется. Застрелите меня, прошу!

— Прекратите.

Фёдор поднялся с тесной лавки, подошёл к двери и постучал по ней ногой.

— Умоляю! — прокричал Михаил. — Она так и стоит у меня перед глазами, верите? С членом во рту. Тьфу.

— Замолчите немедленно, — потребовал Иванов и вновь постучал ногой в туфлях по двери. Про себя отметил, что кожа на обуви запылилась. Надо бы почистить.

— Постойте, — сказал Гринёв, и в миг очутился рядом. Схватил стажёра следователя за руку. — Я вот уже напал, видите? Стреляйте. Стреляйте!

Возникла пауза. Фёдор рефлекторно сунул руку под китель. Пусто. Пистолет у него забрали между первым и вторым периметров. А подследственный не отставал. Он всё что-то шептал, говорил, рыдал. Иванов снова постучал по металлу. Голова закружилась. Он растерялся. Вдруг — дверь распахнулась. Конвоир крутил пальцем у виска.

— Кнопка ж есть! — сказал он. — Чегой ногой стучать, а? И чему вас в ентих университетах учат?

Фёдор посмотрел вниз. Красная кнопка. В суматохе вылетело из головы. Вышли в душный, но широкий коридор. Толпа на улице так и требовала свободы. Гринёв рыдал. Он стал лицом к стене, повернулся спиной к конвоиру и покорно предоставил свои запястья для наручников.

— А почему один? — осведомился Иванов. — Особо опасное преступление, между прочим.

— У коменданта спроси, — буркнул конвоир. — Дорогу сам найдёшь? Бывай. Я тут до победы, видать.

Ощущение было очень странным. Фёдор двинулся вдоль тоскливых коридоров в обратном направлении. Двери открывались изнутри, а снаружи — нет. Это было забавно: войти сложнее, чем выйти. Решётки на окнах — в три ряда. Масляная краска. Тоска и уныние, которая возможна только в тюрьме. И — тишина. Лишь приглушённые лозунги вдалеке. Когда Иванов подошёл к очередной двери, послышался звук ключа. Её открывали снаружи.

— Рядовой? — строго вопросил мужчина в походном кителе. Погоны подполковника.

— Никак нет, — ответил Фёдор. — Уволен в звании старшего лейтенанта. Прохожу следственную практику. Звания не имею.

— Отлично! — рявкнул подполковник. — Айда за мной, старлей!

— Разрешите осведомиться… — спросил Иванов, памятуя армейские порядки. — Что произошло?

— Гарнизон сбежал, — горько сказал полицейский. — У меня в наличии лишь девятнадцать стрелков… Ты будешь двадцатым, старлей. А двадцать — это уже малая группа. Отобьёмся.

— Как вас зовут? — говорил Фёдор, едва поспевая за подполковником.

— Рустам Золотов, — ответил мужчина. — Я комендант сего заведения. Нас осаждают, но сдаваться без боя я не намерен.

*

И адвокат, и судья неодобрительно наблюдали за поведением Фёдора и Генриха. Чего там! Жёны у них строгие, не забалуешь. Иванов был холост, а Цискаридзе позволял себе вольности в браке. Главное его правило было — никогда не признавать своих ошибок. Стоять на своём. Не сдаваться.

— Всё отрицай, — поучал он Иванова. — Даже если застигнут тебя в гостиничном номере, возлежащем на тонюсенькой нимфе — отрицай. Говори, что подставили. Оговорили, обманули. Никогда не признавайся, слышишь? Так, только так ты брак сохранишь.

Фёдор усмехался в усы. Для себя он считал, что ежели женится, то тогда уж распростится с разгульной жизнью. А до того момента Иванов никому не давал никаких клятв. И ежели б его застигли в гостиничном номере, ласкающим пальчики на ножке очаровательной нимфы — он бы просто потребовал закрыть дверь. А ежели б его требование было понято неверно…

— Созрел тост! — произнёс Генрих. — Давайте выпьем лучшего шампанского… За красоту русских женщин. Я объехал весь мир. Как и все дворяне, посетил каждую империю. Только у нас хорошо, душевно. Но краше россиянок не встречал никого.

Мужчины поднялись и выпили стоя. Фёдор лишь пригубил свою рюмку. Он общался с брюнеткой, которая не уставала посылать ему знаки внимания. Улыбалась, демонстрируя безупречные зубы. И стать её, и осанка — всё говорило о благородстве. Прекрасные манеры, блестящая речь.

— О, вы такой… Породистый, — похвалила она Иванова. — Сразу виден русский генофонд. Достояние Короны.

— Вы мне льстите, — улыбнулся Фёдор, но таким комплиментом был растроган.

Он тоже отметил блестящий вкус своей случайно знакомой. На ней было надето изысканное платье, лёгкие, почти невесомые туфельки. Прекрасная причёска, неброский макияж. Сидеть в компании очаровательной брюнетки было волнительно. Цискаридзе же полностью переключился на блондинку и не обращал ни на что внимания.

Танцевали, после — прогулялись по территории «Республики». Ближе к ночи обнимались, как старые знакомые. Брюнетка поцеловала Феденьку в щёку — как бы невзначай. И получила ответный поцелуй. Улыбнулась ещё шире и положила свой очаровательный пальчик на его губу.

— Оближи, — потребовала она.– Меня это заводит.

*

В караульном помещении царило уныние. Из девятнадцати стрелков лишь два человека сохраняли присутствие духа. Остальные дрожали.

— Ну ты подумай! — никак не мог успокоиться один из полицейских, толстенький и рыжий. — Ушли северным ходом! И заглушили его. Заглушили! Отыне с двух сторон не открыть.

— Отставить дискуссии, — потребовал Рустам. — Быстро разобрали ружья, патроны. Готовиться к бою.

— Сколько патронов брать, господин комендант? — спросил рыжий полицейский, подобрав пузо.

— Сколько унесёшь, — буркнул подполковник. — Там их сотни. Ежели не тысячи. Они осаждают южную стену. Займёте посты, один раз шмальнёте в воздух. Отпугнём… А там и помощь подойдёт.

Фёдор выбрал одно из ружей. Отвратительное состояние. Видно, что ствол давно не чистили и не смазывали. Курок ослаб. Иванов проверил затвор — исправен. Ну, несколько выстрелов точно сделает. А дальше… Взял коробку патронов и положил во внутренний карман. Куда же папку пристроить?

— Господин комендант, — обратился он к подполковнику. — Я свою папку тут оставлю, ежели не возражаете. Помещение запирается? Здесь — важные документы.

— А как же… — вздохнул комендант. И, понизив голос, сказал Фёдору: — Если выживем, я тебе к папке ещё и кожаный чехол подарю.

Строем отправились к южной стене. Иванову чужое уныние не передалось. Напротив, крики толпы действовали на него возбуждающе. Волоски на теле встали дыбом. Он чувствовал, как его естество приподнимается. Комендант указал, кому и какое положение на стене занять. Выставили стволы. Фёдор вышел на стену и взглянул вперёд через смотровое окошку.

Мать честная! Сколько же народу собралось? Тысячи человек… Толпа простиралась до горизонта. Столько людей в одном месте он не видел никогда. Ни на футбольных матчах, ни на церковных празднествах… Впрочем, Иванов понимал, что на самом деле народу не так уж много. Тысяч десять или двадцать. А их — двадцать. Двадцать стрелков. Но есть и преимущество: мощная стена.

— Вы запросили поддержку? — осведомился он у коменданта.

— Так точно, — хохотнул подполковник. — Военных видишь?

Фёдор всмотрелся. Всюду — разношерстная людская толпа. Ни танков, ни зелёной формы. Ни звуков артиллерии. Внезапно стало тихо. К импровизированной сцене у ворот тюремного замка вышел низенький мужчина. На голове его была кепка. Он взял в руки мегафон.

— Товарищи! — вскричал он, несколько картавя, и толпа разразилась рёвом. Мужчина подождал, покуда крики стихнут. — Вы только посмотрите на оскал режима. Этот звериный рык империализма!

Он взмахнул в сторону ворот. Фёдор почувствовал, как в его сторону посмотрели сотни глаз. Неприятное ощущение.

— Против нас, мирных людей, выставили стрелков, — говорил мужчина. — Но там, внутри, наши товарищи. И долг велит их вызволить.

Слова зачинщика передавались по толпе, как импульсы по электрическим сетям. Прошло не больше минуты, как все люди начали скандировать — выпускай. Выпускай! Выпускай! Иванов заметил, как у стрелков стали дрожать руки.

— Смутьяны! — вдруг раздался другой голос. Тембр его был неясен из-за низкого качества мегафона. — Рррразойтись!

Подполковник был смел. Руки его не дрожали, равно как и голос. Некоторое время требование коменданта раздавалось по толпе. Сначала раздались смешки. А потом — гулкий и заливистый смех. Толпа смеялась! Стрелки были обескуражены.

— Заряжай! — приказал комендант. — Наводи!

— Стены рухнут! — крикнул мужичок. — Надо поднажать, товарищи! Рухнут стены.

И тут стало совсем тихо. Феде в голову вдруг пришла прекрасная мысль. Он вытащил блокнотик и решил записать стихи. Быть может, последние в его жизни.

Сгустилась тьма, заполнила пространство.

И кажется, что мы внутри тюрьмы.

Что мы — внутри аидового царства.

Кто рухнет раньше — стены или мы?

Достать меня, стоящего на вышке –

Над этим бьются лучшие умы.

Я видел всё: и темноту, и вспышку.

Кто рухнет раньше — стены или мы?

Господь, ты годы дал, и расстоянья!

Так дай ещё денёк, прошу, взаймы.

Мы агнецы, готовые к закланью!

Всё рухнет. Даже стены. Но не мы.

И вдруг толпа стала кричать то же самое. Стены рухнут! Стены рухнут! Но это не было единственной проблемой. Мирная, безоружная толпа начала… Стрелять. Иванов явственно слышал звуки выстрелов, ощущал запах пороха. А дальше — Федя видел это своими глазами, низенький толстый полицейский вдруг стал бешено палить — прицельно, с фантастической скоростью стрельбы.

*

После ресторана всё было как в тумане. Поездка, парадный подъезд, подъём по лестнице, хохот. Прошли внутрь, не зажигая свет. Страстно целовались. Слуг не слышно, быть может, они занимают отдельные комнаты. Девушке здесь всё было знакомо, а Иванов шёл ощупью. Чувствовал, как нетерпеливые пальцы брюнетки борются с его пуговицами, запонками, своими собственными ленточками…

— Ох, какова порода, — шептала она. — Каков ген…

Она нащупала важнейший орган Иванова и быстро привела его в рабочее состояние. Водила его руками по своему телу. Федя ласкал соски, гладил кожу — нежнейшую, похожую на дорогую шёлковую ткань. Нашёл губы и припал к ним. А потом они слились в одно, и это продолжалось неприлично долго. Иванов всё никак не мог насытиться. Остановиться.

— Какова порода, — хвалила брюнетка. — Глубже. Глубже! Сильнее, прошу! Шире, ну!

Он вонзал в неё свой мужской инструмент, будто хотел проткнуть насквозь, приводя случайную знакомую в неописуемый восторг. Она стонала и извивалась под его напором. Конвульсии сотрясали очаровательное тело, а Фёдор всё не мог остановиться. Всё не мог достичь той точки, после которой наступает разрядка.

— О, да… — шептала она. — Ты мой кавалерист. Пли! Пли!

Иванов дёрнулся и отлип от очаровательного тела. По щеке его почему-то бежала слеза. Дама, впрочем, истолковала по-своему.

— Выстрелил? — улыбнулась она. — Не бойся, милый офицер. Я на таблетках.

Зажгла свет. Обнажённая она выглядела ещё лучше, чем в своём шикарном платье. Обстановка комнаты — под стать хозяйке. Такой шикарный интерьер сделал бы честь человеку с высоким вкусом в любом мегаполисе света, будь то Париж, Дели или Нью-Йорк. Она улыбалась и одобрительно кивала: смог. По его щеке всё так и текла слеза.

В ту ночь у Феди отчего-то развязался язык. Он хотел рассказать ей всё. Про толпу, про военных, про ружья. О том, как раздали патроны… Как лежали на мостовой изувеченные тела. Иванов произнёс всего несколько слов — как женщина его оборвала, не слушая.

— Тебе пора, мой дорогой рыцарь, — сказала она игриво. — Скоро муж придёт.

Ну разумеется! У любой очаровательной женщины, которая понравилась Фёдору, всегда был муж. Куда без этого! Ему было стыдно, ему было неловко, что он вот так, походя, вторгся в чужую жизнь, наследив там. Но не того ли желала русская красавица? Брюнетка его чмокнула на прощание и погладила по плечу. Вышел за дверь. Чёрное такси так и ожидало его возвращения. Феде осталось лишь назвать свой адрес.

*

Стрелки успели перезарядить свои ружья не больше трёх раз. Через несколько минут вся площадь перед тюремным замком обезлюдела. Лежали застреленные, но таковых было немного. Куда больше — затоптанных, раздавленных обезумевшим народом. У самой стены лежало тело мужчины. Мегафон зажат в руке. Кепочка слетела.

— Мой, — похвастался комендант, демонстрируя револьвер. — С пятидесяти метров сбил!

Подполковник засмеялся. Стрелки так и продолжали сжимать в руках ружья. Фёдор посмотрел на свои руки и отметил их неестественную бледность. Прошло ещё не меньше трёх часов, прежде чем на площади появились военные. Развернули полевой госпиталь и штаб.

Люди в форме деловито отделяли умерших подданных от тех, кто подавал признаки жизни. Переписывали имущество горожан. Складывали скарб убиенных и пострадавших в отдельные холщовые мешочки.

Иванов с трудом помнил дальнейшие события того дня. Как вместе с комендантом пили водку в его кабинете. Просто так, из бутылки, передавая её друг другу. Подполковник что-то говорил и подбадривал его. А Федя — нелепо улыбался и кивал. Как комендант вернул ему, захмелевшему, папку. И подарил чехол для удостоверения — как и обещал. Им Иванов пользовался следующие десять лет.

Фёдору, как и всем «Защитникам Бутырки», выдали медаль. Протест пошёл на убыль. Высочайшим повелением Екатерина Третья распорядилась провести пенсионную реформу. Отныне рабочий, ремесленник, крестьянин или учитель мог вносить взносы в одну из компаний — частных или государственных. Дабы на старости лет не остаться без копейки в кармане.

Отравленная вода тоже закончилась в скором времени — и вместо неё потекла чистая. События у Бутырского тюремного замка прозвали «Августовским расстрелом». Поначалу многие призывали к ответу, призывали к суду. Однако независимая комиссия постановила, что и комендант, и его подчинённые, и случайно оказавшийся на месте событий Иванов действовали в соответствии с нормами закона.

— Наличие пулевых отверстий на крепостных стенах явственно указывает на попытку установить силовой контроль над замком, — сказал перед Парламентом и Императрицей господин Шувалов, возглавивший независимую комиссию. — И в таких условиях применение огнестрельного оружия явилось разумным. Тем паче, количество застреленных насмерть — лишь пятнадцать человек. Все прочие были раздавлены обезумевшей толпой… Можно сказать, за что боролись, на то и напоролись.

Несколько раз Фёдору угрожали из-за тех событий, но чаще — хвалили. И в его личном деле «Оборона Бутырки» была прописана отдельной строчкой. С тех пор ему приходилось стрелять в людей, и не раз. Но то были преступники. Сам он за годы службы не получил ни ранения, ни царапины. Счастливчик!

*

Занималось утро субботы. Не доезжая нескольких сотен метров до дома, Фёдор попросил таксиста остановиться. Брёл вдоль живых изгородей, вдоль кустов, вдыхал ароматы цветов, запахи весны. Наслаждался пением ранних птиц. Вот и его коттедж. Отпер дверь своим ключом — прислуга спит. Поднялся в кабинет. Сел за стол, перечитал стихи.

— Чушь какая, — произнёс трезвеющий Фёдор. — Глупость несусветная.

Достал из сейфа Браунинг. Разобрал, смазал, почистил. Собрал. Осечки быть не должно. Взял коробочку с патронами. Наполнил магазин, взвёл курок… Дышал часто-часто. Успокоился. Посидел и подумал, аккуратно опустил курок. Опустошил магазин. Сложил патроны обратно в коробочку. Вдруг — хлопнул по столу и заорал, что есть мочи:

— Я не стрелял!

И добавил, но уже тихо: я — не стрелял.