Сказки Черноморского проспекта

Глава 1

Сказки Черноморского Проспекта

Эпиграф:

«Hа беpегу пустынных волн,

Еще не сделанном куpоpтом,

Где - не чухонский вовсе - челн

Скользил, волны касаясь боpтом,

И пена, белая, как снег,

Hеведомый в сем дивном кpае,

Ласкала чеpномоpский бpег,

Hа солнце весело игpая,

Стоял он, в думу погpужен:

"Отсель гpозить мы будем... туpкам!

Здесь будет гоpод заложен

И наpечен Санкт-Петеpбуpгом.

Идти на севеp не pезон:

Hе все веpнее, что коpоче.

Пусть в Hаpве шведский гаpнизон

Дpожит во тьме поляpной ночи,

Пускай бояpская Москва

Лежит в снегу и тонет в луже,

Мы - не чухонцы да моpдва,

Чтоб вечно жить в гpязи и стуже!"

И вот, уйдя от лютых вьюг,

Покинув климат изувеpский,

Пеpемещается на юг

Центp упpавления импеpский.

Рукой великого цаpя

Испpавлена судьба деpжавы,

И благодатные моpя

Смягчают севеpные нpавы.

Кляня начальство и моpоз,

Hе хлещут офицеpы водку,

Hе создают цаpям угpоз

И не pаскачивают лодку.

Сpеди снегов, сpеди болот,

Где лютый климат - всем помеха,

Поpой pождается комплот,

Hо не имеет он успеха:

Едва московский эмиссаp

Пpимчится в пыльном экипаже,

Весь pеволюционный жаp

Выходит из него на пляже.

И импеpатоp, и коpнет

Здесь пьют целительные воды,

Больных фанатиков здесь нет.

Без спешки вводятся свободы.

И не кpопает здесь пиит

Цаpеубийственные оды,

И Геpцен безмятежно спит,

И на бомбистов нету моды...»

Ю.Нестеренко, История с географией.

Итак, означенный поворот истории произошел в 17…году.

Одержав безоговорочную победу в Азовско-Крымском походе, царь Петр основывает на берегу Черного моря новую столицу Российской империи – названный в честь святого Петра город Санкт-Петербург.

В данной ветви истории Петр Великий живет на десять лет дольше и оставляет законного наследника - Петра Петровича, приближенными советниками при котором до его совершеннолетия согласно завещанию императора состоят князь-регент Александр Меньшиков и гетман Малороссии Кочубей. Смягченные благодатным климатом нравы действительно дают о себе знать. Российская империя избегает бироновщины, пугачевского бунта и восстания декабристов. Расширение границ происходит в основном в восточном направлении, и в состав Российской империи еще в конце XVIII века включаются Бухарское, Хивинское и Кокандское ханства, в покорении которых участвуют запорожские и яицкие казаки.

А город Санкт-Петербург строится, ширится и растет. Быстро увеличивается народонаселение новой столицы, шумный Вавилон различных кровей, сплавляющий разноплеменников великорусских, малоросских, немецких, греческих, французских, греческих, польских, еврейских, молдаванских кровей в единый, по-южному шумный, кипящий страстями народ под общим гордым именем – петербуржец, с его веселым, отважным и жизнерадостным характером, главные черты которого – смеяться над бедой и шагать к победе. В Южную Пальмиру стремятся талантливые архитекторы и ученые. Закладывают величественные здания дворцов и соборов великие архитекторы Растрелли, Воронихин и Монферран. На кафедре Петербургского университета читают лекции приглашенные корифеи науки Юстус Либих и Майкл Фарадей, а на верфях Санкт-Петербурга строятся сперва парусные, а затем паровые суда торгового флота и военные корабли.

И красивейшей улицею новой столицы и жители, и многочисленные гости столицы единодушно считают гордость города - Черноморский проспект.

О, этот Черноморский проспект!

Коварный и обольстительный, простой и таинственный, прямой как стрела, с одного края завершающийся огромной белокаменной лестницей до самого Черного моря. Сколько мудрецов и талантов бывали здесь, прогуливались по этому проспекту, любуясь домами дивной архитектуры либо споря между собой за столиками модных кофеен «Фанкони» или «Лярошель». Проспект помнит как добрых друзей Пушкина и Крылова, Кукольника и Гоголя, Глинку и Тургенева. Он насмешничает и издевается над чужаками, порой заставляя их беспомощно блуждать в поисках нужного адреса, оглушенных величественностью домов, красотой фасадов и насмешливым шелестом листвы пирамидальных тополей по краям мостовой. Но если уж вы признали его правоту, если вам после прогулки по Черноморскому снова захочется сюда вернуться – то это значит только одно: вы взаимно полюбили друг друга, и вам найдется что друг другу рассказать.

Исследователей альтернативных ветвей истории однажды заинтересовала русская литература, существующая в этой реальности.

Вот часть того, что они сумели получить.

Фрагменты рукописей, которые удалось отсканировать нанороботу-исследователю параллельных миров в редакциях «Отечественных записок», «Южной пчелы» и «Петербургского альманаха».

Преступление и наказание (фрагмент романа)

…..

…В Петербурге буйствовала белая акация.

Волшебный аромат смешивался с запахами конского навоза, вина «Изабелла» и жареной скумбрии, он заполнял собой улицы и невольно заставлял радоваться жизни – какой бы она ни была. Теплый ветер разносил цветочный запах по городу, шаловливо забирался под юбки прекрасных легкомысленных петербурженок, раздувал фалды фраков фланирующих по Черноморскому проспекту бездельников и почтительно обдувал важных сановников в вицмундирах, которые спешили в свои департаменты – вершить судьбы Отечества к вящей пользе оного и ради собственного продвижения по службе.

Родион Раскольников, студент факультета правоведения Петербургского Университета, тем не менее был откровенно невесел в этот день. Он ловко поймал чуть не похищенное шалуном-ветром соломенное канотье, надвинул его поглубже и ушел с солнечной стороны Черноморского проспекта в тень.

«Решайся, болван, - мрачно подумал он. – Так дальше жить нельзя. Тебе пора выходить в Наполеоны, иначе – жалкая жизнь неудачника и ничтожества.».

Жизнь последнее время не баловала семью Раскольниковых. Денег вечно не хватало, мать болела, нужно было вносить плату за обучение – а самым противным была задача найти для сестры приданое.

Как справиться со всем этим, Раскольников решительно не понимал. Бедность, проклятая бедность угнетала, давила, зудела и не давала покоя.

В печальных раздумьях студент сам не заметил, как дошел до края проспекта, до самой Потемкинской лестницы. Море сверкало под солнцем и слегка штормило – волны взбаламутили дно, и с высоты на нем виднелись три разноцветных фрагмента: мутно-желтый у берега, светло-зеленый чуть дальше и насыщенно ультрамариновый вдалеке. По-кошачьему мяукали чайки, которые парили над головой.

- Бички, бички! – кричала старуха, сидящая на деревянном ящике. Возле нее зевал усатый монументальный городовой.

- Я тебе говорю, старая, - лениво говорил он, - тикай отсюда. Иди на привоз. Здесь приличные люди ходят, а мне тебя в участок лень тащить. Имей ко мне понимание.

- Гришенька, да я ж ненадолго!

- Не положено.

- Гришенька, да почему же нельзя? Это ж не бички, это ж золото! На, попробуй…

Городовой Гриша принял из морщинистых рук старухи засушенного крупного бычка и начал его флегматично чистить.

- Вкусно, - говорил он, двигая тяжелой челюстью, - не пересоленные. У рыбаков Ставридиса берешь? А все равно не положено…

Раскольников усмехнулся и зашагал по набережной.

«Это Петербург, - думал он. – Жизненный принцип прост – умей жить и давай жить другому. А почему у меня не получается? Что, черт возьми, делать?» Он покачал головой – в голове всплыло название нашумевшего скучного романа знаменитого демократического публициста Чернышевского, который цензура все время то разрешала, то запрещала.

Студент дошел до пересечения набережной с улицей Де-Рибаса. На углу находился небезызвестный духан со странным названием «И без жен посидим». Хозяин-армянин понаставил на тротуаре штук семь столиков, за которыми сидели и пили вино разномастные посетители. Одиноко сидевший с краю пожилой мужчина восточной наружности в потертом чиновничьем мундире чиновника 12-го класса уставился на Раскольникова.

- Господин студент! – воскликнул он. – Пожалуйте ко мне!

- Благодарю вас, - рассеянно отвечал Раскольников, - мне недосуг!

- Не обижайте! – попросил мужчина. – По стаканчику кахетинского – и гуляйте по своим делам. Я угощаю! Позвольте представиться – бывший счетовод департамента путей сообщения, Иван Спиридонович Мармеладзе.

Раскольников, поколебавшись, присел к нему за стол. На край стола, чирикая, приземлились два воробья. Раскольников беззлобно шуганул их движением руки.

Мармеладзе тут же набулькал ему из полупустой бутылки вина в стакан.

- Предлагаю выпить, - сказал он, - за доброту и открытость людей! Каковая открывает сердца и облегчает течение жизни! Ваше здоровье!

Раскольников выпил. Вино было откровенно так себе.

- Что отмечаете, почтенный Иван Спиридонович? – спросил он из вежливости.

- Тссс! – Мармеладзе сделал большие глаза. – Меня не оценили в департаменте. Но они горько пожалеют! Я изобрел… Только молчите… Новый способ передвижения по железной дороге-с! Принцип его таков…

- Ванька-а-а! – послышался где-то сбоку внушительный женский голос. – Вот ты где, паршивец!

Господин Мармеладзе забегал глазками. К столику уже подходила лейб-гвардейского роста дама, чьи глаза метали молнии. Дама была в зеленом платье и бордовой шляпке местного пошива.

- Душенька, - промямлил экс-чиновник, - я только…

- Сколько можно искать тебя, босяк? – закричала женщина. – Юноша, здрасьте! Он вам тут уже наплел своей ахинеи? Ой, Вано, я тебе дома задам!

- М-мадам, - гордо сказал Мармеладзе, - вы сильно не правы! И вообще, давайте заберем господина студента посидеть у нас, я хочу его познакомить с нашей Соной…

- Не сегодня, - решительно сказала женщина и за шиворот сдернула супруга со стула. – Прощайтесь, господа хорошие, и мы идем домой.

- Его надо познакомить с нашей Соночкой! – настаивал бывший чиновник, покачиваясь на ветру. – Он передовой человек. Соночка тоже у нас эмансипе, все кругом дураки, она одна умная…

- Не сегодня! – отрезала супруга и сделала Раскольникову страшные глаза. Родион понимающе улыбнулся и встал.

- Может, таки помочь вам его доставить? – спросил он.

- Управлюсь,- ответила женщина. – Не впервой. Адью, почтеннейший!

- Ришельевская, двадцать! – проорал в спину Раскольникову увлекаемый в лоно семьи Мармеладзе. – Заходите, когда захочете!

Раскольников постоял у чугунного парапета набережной. Случайная встреча внесла какую-то новую мысль в привычный поток его сознания. «Вот мое будущее, - подумал он, - если я поверю, как это он говорил, в доброту и открытость людей. Тупик. Нищета при собственном бессильном благодушии. Нет, не хочу. Я способен на большее, черт возьми! Наметил жертву – хватай ее когтями, как хищная птица, и строй свою судьбу сам!».

Он прощупал под полой пиджака пришитые давеча прочные матерчатые петли. Топор свободно помещался в них, и его можно было бы выхватить одним движением правой руки. Раскольников вчера тренировался весь вечер.

Намеченная в жертвы старая ростовщица Алена Ивановна проживала на Гороховой улице, 25.

****

Раскольников подошел к обшарпанной двери с привинченным к ней номером 46 и дернул за шворочку. Внутри квартиры зазвонил колокольчик. Дверь со скрипом распахнулась, старушонка в сером платке недоверчиво посмотрела на Раскольникова, поджала губы и кивком головы позвала его за собой. Студент вытер ноги об половик и зашел, захлопнув за собой дверь.

- Алена Ивановна, - медовым голосом сказал Раскольников, - мое почтение!

- Родечка, бонжур! – насмешливо ответила старуха. - Вы таки не забыли старую больную женщину?

-Ой, да шоб вы были здоровы! Я ж принес, что вчера обещал – помните?

- Мосье Раскольников, я еще не свихнулась! Но вы ж в курсе, я краденое в заклад не беру.

- Мадам, вы меня ранили в душу и даже глубже! Какие кражи? Я ж таки студент, а не форточник, имейте хоть каплю сострадания!

- Юноша, я вас уважаю, но вы ж видите, как упали нравы! Так шо вы принесли?

- Серебряная папиросочница, старинная работа, первый сорт!

- А шо вы так сильно ее замотали, юноша? Ой, так она ж легкая, как не знаю шо… Фуфло впариваете, я извиняюсь? И шо это у вас торчит под пиджаком – я опять извиняюсь, носильно похожее на топор?

- Какой топор, мадам?Имейте совесть, как вы могли такое за меня подумать?

- Ой, Родечка, а шо мине думать? Сейчас убивают за пару пустяков. Покажите, будьте любезны! Ой, а это ж таки топор! Или вы таки полный идиёт, чтоб убить бедную старую женщину за пару сотен рублей? Ну чтоб мне поцеловать коня Медного всадника в заднее место, вы мине очень разочаровали! Что бы сказала ваша мамочка, если бы знала, что ее сын стал такой шлемазл!

- Мадам, - разъярился Раскольников, - вы меня раскрыли, так шо отдайте все по-хорошему, а то будет плохо!

- Родечка, вы таки потеряли последний глузд! Боже ж мой, ну разве ж так дела делаются! Если бы вы ко мне пришли по-хорошему, с букетом хоть ворованных на чужой клумбе, но цветов, поговорили по-человечески – вы думаете, я вам не дала бы взаймы за хорошие условия? Вы меня просто убили в переносном смысле – убивайте в прямом, но когда старший следователь Порфирий Петрович с уголовки вас таки расколет, вы ж будете посмешищем на всю Молдаванку! И каждый хлопец заслуженно вам скажет – мосье Раскольников, вы жлоб, вы дешевый мокрушник, вы не имели права родиться – за паршивые сто карбованцев лишили жизни бабушку Алю с Гороховой улицы, и решили, шо уже взяли Бога за бороду? Мне не интересно с вами ходить по одному Петербургу, тьфу!

- Мадам, вы говорите обидно!

- А вы хотите сказать, шо вам самим не стыдно?

- Таки да, стыдно! Не буду отрицать, бес попутал, и я уже мысленно рыдаю от своей глупости. Но вы же гляньте на себя! Кругом творится нищета и беззаконие, приличных людей не имеют шо кушать, а вы в это самое время как самая последняя дерете людоедские проценты с неимущих и говорите, шо это так и надо! Вы бессовестная старуха, и вместо сердца у вас корявый шматок ракушняка.

- Родечка, ну я не ангел, но вы ж таки не делайте с меня чудовище! Я одинокая старая женщина, еще сестра – адиётка на моей шее, дай боже ей здоровья. А тут еще и грабят ближние и дальние! Пристав Семенов приходит – дай, околоточный приходит – не откажешь… А тут еще старая змея Фира Гершкович кинула меня на десять тысяч, как брошенную гимназистку!

-Да шо вы говорите?Какой кошмар!

- Да я вам клянусь! Задурила мне голову, наобещала комиссионные с гешефта и теперь задается на макароны! Черт меня дернул не взять расписку, и никто не поможет…

- А я?

- Что – я?

- А я вам, Алена Ивановна, помогу. Это даже интересно. Но – не бесплатно.

- Не смешите меня! А впрочем… Вы это серьезно?

- А какой процент?

- Ой, вы меня все-таки решились ограбить… Десять устроит?

- Двадцать!

- Ой, боже ж мой… Пятнадцать! Но только ж без жертв!

- Согласен. Но пугану я ее – это будет неслыханно, и весь Петербург будет за нее говорить!

- Родечка, вот я вам пишу адрес этой змеюки. Когда что-то получится, я вас очень жду! Но только ради Бога выкиньте свой топор, не смешите людей. Вот вам из моего заклада хороший карманный пистолет Лефоше. Порох и пули, если что, достанете сам. На всякий случай. И будьте бдительный – от нее всего можно ждать, вы ее не знаете!

……

Шинель.

Старый ребе Израиль протер бархатной тряпочкой серебряный семисвечник и сказал мне:

- Все пройдет, и все суета, молодой человек! Мы гонимся за счастьем, а находим пару пустяков, или большой гембель на наши бедные головы. И так было, и так будет.

Я вам расскажу историю одного человека, и вы таки поймете, что я прав.

В департаменте…каком же, дай бог памяти? – не помню! - служил бедный чиновник. Звали его Акакий Акакиевич…да, из греков, фамилия ему была Сандалиади. Старый холостяк. Был он тихий, божий человек, никого не обижал, хотя с него иногда смеялись, и была у него мечта – купить себе новую шинель и с форсом пройтись по Дерибасовской. Он копил, старался, подрабатывал, писал прошения за копейку – и накопил средства.

Он пошил эту шинель у портного Менделя с Арнаутской улицы – а Мендель был таки мастер! А дело было зимой, он шел домой ночью – и нарвался на мазуриков с Молдаванки. И знаете, они его раздели! День не поносил шинели, это ж таки обидно!

И бедный Акакий Акакиевич сначала с горя пошел в полицию. Само собой, там на него посмотрели как на шлемазла и вежливо попросили ночью по Молдаванке не гулять. Он сказал, что найдет на них управу, и пошел к полицмейстеру. Полицмейстер Авалиани был тогда сильно не в духе и на него просто наорал. И что? Бедный чиновник тринадцатого класса решает, шо жизнь кончилась, и как самый последний ложится умирать! И он лежит в постели день, два, и никого не хочет видеть. А на третий таки встает, одевает старое пальто, идет в свой департамент и подает в отставку.

Что с ним было потом?

Потом было интересно. Он пошел до купца первой гильдии Цукерштейна и попросился к нему в приказчики. А старый Цукерштейн посмотрел на него и сказал:

- Мосье Сандалиади, вы пожилой человек, и вы идете на должность мальчика на побегушках, но я вижу в вас злость на жизнь – и я вас таки возьму, а там посмотрим, шо с этого выйдет.

И что же было дальше, спросите вы?

А дальше получилось еще интереснее.

Акакий Акакиевич начал работать у Цукерштейна. Он с грехом пополам выучил французский язык. Он начал ездить с образцами товара в Лодзь и в Нижний Новгород. Он работал целый день, а ночью еще проверял конторские книги, и ругался с другими приказчиками, и иногда ошибался и получал по шапке – но он таки научился торговому делу и стал у Цукерштейна доверенным лицом. Он стал зарабатывать хорошие деньги и скоро купил себе очень приличный домик на Французском бульваре.

При этом жил он очень скромно, и кроме работы вроде бы ничем не интересовался. Но однажды он познакомился с очень хорошей женщиной, вдовой, мадам Деспиной Ксидиас. Я был с ней немножко знаком. И вот однажды она остановила меня на Меньшиковской улице и рассказала вот такую вещь.

- Ребе Израиль, - сказала она. – Я вас давно знаю, и вы мой хороший знакомый – а главное, что я за вас знаю, так то что вы все правильно понимаете. Слушайте сюда. Я бывала в гостях у Акакия Акакиевича, и не один раз. Не подумайте неприличного – мы просто пили с ним чай и говорили за жизнь. И вот что меня удивило. В его доме было четыре комнаты, но одна стояла все время закрытой. И вот однажды – ну, вы же знаете женщин, мы ж таки любопытные – я пристала к нему и попросила сказать, а что там такое? И Акакий Акакиевич сначала отпирался, отказывался, ломался, не хотел – а потом сдался, вытащил из халата ключ и повел меня туда.

Он открыл эту комнату. И что же я там увидела?

Она была пустая. А посреди ее на венской вешалке висела шинель. Очень сильно поношенная, но видно, что добротного сукна.

- Вот, мадам Ксидиас, - сказал мне Акакий Акакиевич, - это та самая шинель, которую с меня сняли на Молдаванке, и через которую я очень сильно поменял свою жизнь. Когда я уже въехал в этот дом, я нанял пару надежных хлопцев, и они за скромное вознаграждение сумели мне ее найти. Конечно, она уже не первой молодости. Но я просто повесил ее здесь, как память. И вы знаете, что я вам скажу? У меня сейчас есть деньги, и я могу сейчас пошить себе хоть десять таких шинелей, но мне этого совершенно не хочется. И я отчего-то думаю, что как ты не поверни свою судьбу, но счастье добыть очень трудно. А может статься, что и совсем нельзя.

И что вы думаете я сделала? Я обняла его и поцеловала. И я ни о чем теперь не жалею.

Так что, молодой человек, все пройдет в этом мире – но мы никогда не узнаем, в чем счастье человеческое, и почему женщины иногда могут нас полюбить.