Сибирский Песец

Часть 3. Сибирский песец

К началу августа Владивосток превратился в столицу полумира, центр политической жизни бассейна Тихого океана, оставив в тени Пекин, Шанхай и Сингапур. Сюда потянулись правители союзных государств и новые вассалы Сибирского царя, дипломаты европейских держав и посланники трепещущих от ужаса азиатов. Разве что царь-жрец Японии (титул Императора как-то мгновенно исчез из дипломатической практики после падения Токио) не явился, тщательно охраняемый казаками в своём священном дворце, но и прибытия испанского адмирала Серверы [1] и короля Сиама [2], хана Сацумского с сыном и князей Хоккайдо, Рюкю и Цусимы, а затем и кучи дипломатов разного ранга хватило, чтобы поставить совершенно не готовый к этому городок на уши. Полная немощь городских властей и портовых служб стала совершено очевидной, адмирал Дубасов пребывал в состоянии перманентного бешенства и предлагал цесаревичу Николаю перенести резиденцию хотя бы в Нагасаки, но тот из каких-то политических соображений отказался. Приходилось мучиться с тем что есть, разве что отправляя совсем уж проштрафившихся чиновников на каторгу — благо Сахалин был совсем рядом.

Если бы Николай оказался здесь просто со свитой, проездом на несколько дней, то может быть, всё сошло бы и так. Прибытие в начале июля устроившего первоочередные японские дела цесаревича было встречено всеобщим ликованием, стократно усиленным только что одержанной викторией. Вместе с Высочайшим гостем прибыл на «Кастилье» [3] и испанский капитан Сервера, принимавший участие в штурме Токио и по результатам его пожалованный своей королевой в адмиралы. Однако с почётным гостем дело чуть не кончилось скандалом — собираясь сходить вместе с цесаревичем в бухту Посьет, испанцы, по своему обыкновению [4], засадили его крейсер на камни у острова Русский. Что характерно, и более крупные русские фрегаты, и торговые суда проходили по тому же месту неоднократно безо всяких последствий. Спасти корабль удалось только неимоверными усилиями русских моряков, чинить же его оказалось негде, равно как и размещать вымокшего и огорчённого Серверу-и-Топете. Адмирала в конце концов приютил сам цесаревич на «Мономахе» - на берегу подходящих апартаментов не нашлось. Адмиральские же помещения «Нахимова», как и роскошная каюта на «Памяти Азова», в боях с японцами оказались полностью разрушены. В адмиральский салон «Мономаха» при штурме Токио тоже влетел крупнокалиберный снаряд с береговой батареи, но по счастью не разорвался, и эскадренные остряки изощрялись в остроумии по поводу столь нелепой череды совпадений. Некоторые даже припоминали в этой же связи крушение царского поезда в 1888 году и злополучное покушение в Оцу — на цесаревича как будто охотилась смерть, но постоянно промахивалась, не могла вцепиться как следует, и когти её соскальзывали. О таком, впрочем, говорили только самые отъявленные либералы, и только в самом узком кругу доверенных людей — которых на Эскадре и полукаторжном Дальнем Востоке было совсем немного.

[1] Паскуаль Сервера-и-Топете, 52 года, капитан дель навио (капитан I ранга) испанского флота, после взятия Токио произведён в контр-адмиралы, флаг-капитан королевы-регента Марии Кристины. Аристократического происхождения, в молодости принимал участие в контрпартизанских действиях в Марокко, на Филиппинах и Кубе, в ходе карлистских войн оборонял Караккский арсенал от федералистов.

[2] Чулалонгкорн (Рама V, Пхра Пхутта Чао Луанг), 38 лет, король Сиама с 1868 года, реформатор, западник и либерал

[3] «Кастилья», небронированный композитный (железный набор, деревянная обшивка) крейсер Испанской Армады, флагман в водах Тихого океана. 3800 тонн водоизмещения, 14 узлов хода, 72 метра длины, 3 мачты, 2 трубы. 4 орудия по 15 см., 2 по 12 см., 2 торпедных аппарата, 6 противоминных орудий, 10 пулемётов

[4] Испанский флот, по непонятному капризу судьбы, терял в навигационных авариях гораздо больше кораблей, чем любой другой. Некоторые скалы, на которых испанцы разбивали свои корабли, остаются не найденными до сих пор

Проблему размещения собственной персоны и иностранных гостей Николай попробовал разрешить наутро после катастрофы испанского крейсера, однако же поначалу ничего не получилось. Военный губернатор Приморья Унтербергер [1] был весьма дельным военным инженером, большим специалистом в фортификации, провёл большую часть жизни в Восточной Сибири, и даже пользовался уважением во вверенном ему три года назад крае — но почему-то оказалось, что в августейшем присутствии генерал-майор полностью утрачивает свои качества, и не в состоянии сделать почти ничего, кроме как смотреть как заворожённый на пересекающие лицо цесаревича багровые рубцы. Николай в какой-то мере уже привык к действию, которое его новое лицо производит на окружающих, однако поведение Павла Фёдоровича всё-таки выходило за рамки приемлемого, и оставило неприятное впечатление даже у остальных присутствовавших.

Раздражённый столь нелепыми обстоятельствами Николай, однако, проявил присущую ему мягкость, всего лишь деликатно попросив Дубасова обсудить проблему с генералом Унтербергером и городским головой приватно. Фёдор Васильевич, разумеется, не подвёл, и с блеском разрешил возникшую глупейшую ситуацию: уже через два часа на берегу застучали топоры плотницких бригад привлечённого по рекомендации головы местного подрядчика, подкреплённых командированными с эскадры мастерами деревянных дел. Вместо занимающего прорву времени кирпичного или каменного строительства, было решено возвести деревянные терема в древнерусском стиле. Задумка более чем удалась, постройку по мере необходимости расширяли, начавшие вскоре прибывать иностранные гости были впечатлены экзотическими, но весьма приятными условиями размещения, а получившийся в результате дипломатический квартал свыше двух десятков лет служил украшением города, покуда не погиб в пожаре.

Казус с испанцами, однако, имел своё продолжение. Царь Сибирский и наместник Востока был неприятно поражён, что русский флот, посылающий корабли в воды Тихого океана уже четыре десятка лет, не имеет в собственных владениях вообще практически никакой ремонтной базы. Фрегаты Эскадры Тихого океана чинились до сих пор исключительно в Нагасаки, иногда при необходимости в Иокоско [2] или Йокогаме — то есть на территории чужого государства, в одночасье ставшего было враждебным России. Это привело к выяснению сопутствующих обстоятельств, оказавшихся ещё более неприглядными.

В частности, оказалось, что единственный к востоку от Енисея железоделательный завод уже несколько лет пребывает на грани разорения, а подвоза металла с него в Приморье не бывало отродясь. Вся сталь во Владивостоке была привозной из-за океана, как и уголь… как и почти всё остальное. Как в таких условиях можно было бы воевать с кем-либо вообще, случись такое несчастье — было совершенно непонятно. В Японскую кампанию всё спасла исключительно её кратковременность, слабость боевых сил врага, и благорасположенность властей Шанхая. Дальний Восток был почти совершенно беззащитен перед любым серьёзным противником, по сути его защищали не войска, а неизведанная дикость мест и невероятные расстояния. Главная же его опора — флот — не имел возможности восстановить боеспособность в родных водах. Беда была даже не в оснащении — созданные стараниями местных флотских властей мастерские были недурно укомплектованы… но работать в них было некому. Это было, разумеется, совершенно нетерпимо.

[1] Павел Фёдорович (Пауль Симон) Унтербергер, 49 лет, инженер-генерал-майор, военный губернатор Приморской области, наказной атаман Уссурийского казачьего войска. Сын пожалованного в дворянство ветеринара, лютеранского вероисповедания. Участник боевых действий в Туркестане, исследователь, военный географ и строитель в Восточной Сибири

[2] Иокоско - принятое в XIX веке написание порта Йокосука.

Не откладывая более, Николай наконец выполнил возложенные на него батюшкой церемониальные обязанности: формальную закладку Транссибирской железной дороги и сухого дока во Владивостоке, тут же велев работы всемерно ускорить. Генерал-губернатор и военный губернатор обещали приложить все усилия… Благими намерениями вымощена дорога в ад: вечером цесаревичу пришлось случайно услышать сказанную между двумя офицерами фразу: «Богоспасаемый Государь Наследник, Царь и Наместник изволили приказать строительство дороги и дока-то ускорить-с, а средств на то ни один из них не выделил-с!». Офицеры посмеялись над непроходимой наивностью августейшего путешественника и разошлись, а Николай сначала до глубины души обиделся (от неприятнейшего разговора офицеров спасла лишь его нелюбовь к сценам), и к себе на «Мономаха» прибыл в сквернейшем расположении духа. Бесстрашный Дубасов, пришедший по каким-то своим вопросам, застал цесаревича мрачно засаживающим залпом полстакана коньяку, и не постарался улизнуть потихоньку, как поступил бы любой нормальный царедворец, а вызвал своего государя на разговор. Выслушав по-детски оскорблённого в лучших чувствах Николая, Фёдор Васильевич без обиняков заявил:

- Ничего удивительного, Ваше Высочество… Если я, к примеру, велю комендорам «Мономаха» потопить какую-нибудь посудину, а в бомбовых погребах между тем пусто — то они обо мне ещё и не так скажут… Док и тем более дорогу выстроить — это не бутылку коньяку из буфета взять, а ведь и на бутылку средства сами по себе не появятся. Однако же и для офицеров не дело так рассуждать о своём государе, и мы с Павлом Фёдоровичем разберёмся, что это за вольнодумцы такие у него завелись.

Это стало первым деловым уроком для цесаревича в области политической экономии, науки ещё более суровой, чем практическая политика, и тем более чем простое и честное военно-морское искусство.

Слегка отошедший за ночь Николай утром прибыл на намеченное открытие памятника адмиралу Невельскому [1] в относительно благодушном настроении — однако на обратном пути с церемонии Дубасов посвятил его в некоторые обстоятельства деятельности Невельского. Оказалось, что лишь личное участие августейшего прадеда Николая, государя Николая Павловича, спасло в ту пору ещё капитана Невельского от суда за самовольное исследование и присоединение к России устья Амура. Петербургскому чиновничеству, включая Морское министерство и Министерство иностранных дел, земли по Амуру и Уссури были вовсе не нужны. С охраной же морских рубежей на Курилах и Камчатке от хищничавших там японцев, американцев и канадских британцев дело и по сю пору обстояло ровно никак. На приказ послать туда клипера и канонерки Дубасов ответил:

- Я-то пошлю, Ваше Высочество, но на Камчатке даже угольной станции нет, и корабли по приходе встанут без движения…

Николай глубоко задумался, а через час в офицерском собрании ему представили горного инженера Дмитрия Львовича Иванова, вскрывшего три года назад пласты бездымного и коксующегося угля в бассейне реки Сучан. По крайней мере одна из проблем, насущнейшая для Эскадры, имела шанс в будущем разрешиться на месте. Наученный опытом, Николай не стал требовать от местных властей «ускорить работы» и организовать добычу угля, а вместо этого отправил телеграмму батюшке. Дубасов по своей линии отписал о том же в Морское министерство, упирая на соображения будущей экономии - «священной коровы» петербургского чиновничества.

[1] Геннадий Иванович Невельской (1813 — 1876), адмирал, русский мореплаватель и исследователь Сибири. В молодости подчинённый адм. Литке, фактический воспитатель В.к. Константина Николаевича (сын Николая I, брат Александра II, генерал-адмирал). С 1847 года на Дальнем Востоке. Первооткрыватель устья Амура, кроме того доказал, что Сахалин является островом. Известен также по ряду громких скандалов

Дело как будто налаживалось, строительство «испанской слободы», как прозвали новый квартал местные, шло вовсю, под «Кастилию» подвели кессон и начали потихоньку её ремонт, на «Памяти Азова» тоже начали внутреннюю отделку выгоревших помещений. У ожидавшего скорого прибытия вассалов и союзника — короля Сиама Чулалонгкорна — Николая появилось свободное время, и он, неожиданно для свиты, начал посвящать его пешим прогулкам.

Виной тому тоже оказался Дубасов. Фёдор Васильевич и без того был редкий мизантроп, во Владивостоке же его раздражало вообще решительно всё, а люди в особенности. Чтобы успокоить взвинченные нервы и не срываться ежеминутно (в присутствии цесаревича это было несколько неудобно), адмирал взял за правило брать в свободный час ялик, на котором матросы вывозили его в наиболее безлюдные места в окрестностях, где он просто гулял в одиночестве по берегу или звериным тропкам, проходя в иной день до восемнадцати вёрст. По возвращении ему удавалось терпеть чужую бестолковость, неорганизованность и безответственность какое-то время, не впадая в ярость.

Николай с некоторых пор тоже начал тяготиться обществом большинства людей… слишком многие уделяли чересчур большое внимание его шрамам. Давно известно, что взгляд человеческий в первую очередь всегда привлекает наиболее яркий объект, а затем - всё, что отличается от нормального, в том числе и уродство. Однако же самому оказаться в фокусе подобного внимания было чрезвычайно неприятно... Заметив, как Дубасов в очередной раз садится в ялик, Николай спросил Цывинского, куда тот направляется. Генрих Фаддеевич в шутку сказал, что адмирал едет принимать лекарство от бешенства, и Николай неожиданно этим заинтересовался. Когда на следующий день Дубасову вновь подали шлюпку, возле неё его уже ждал цесаревич, попросивший по-дружески взять его с собой. Отказать сформулированной подобным образом просьбе было, разумеется, никак невозможно.

Дубасов не желал видеть во время прогулок решительно никого, и ожидал, что отдых будет испорчен, однако цесаревич не слишком ему докучал. Пройдя версту или полторы молча по берегу вместе с адмиралом (поспеть за которым было вовсе не просто), он опустился на возвышавшийся над прибоем валун, и попросил забрать его на обратном пути. В следующих выездах он, бывало, или подобным образом оставался где-нибудь в уединении, или шёл чуть позади, предоставляя Фёдору Васильевичу выбор пути и не докучая ему разговорами. С подобной компанией Дубасов был готов пожалуй даже смириться, тем более что с цесаревичем у него после этих прогулок наладилось полное согласие, и во время совещаний на берегу они, бывало, понимали друг друга вовсе без слов, по одному взгляду, или движению век или угла рта.

В очередной выезд они направились на приглянувшееся обоим местечко на острове Русский, где можно было просто погулять по высокому светлому лесу, любуясь густыми папоротниками, вымахавшими выше человеческого роста, и местными цветами. В какой-то момент Дубасов чуть задержался, разглядывая пару белок, повздоривших из-за куска непонятной дряни, и Николай вышел вперёд, поигрывая ставшей его неизменным атрибутом той самой тростью и покуривая манильскую сигару из приобретённого на Филиппинах запаса. Привычку курить папиросы цесаревич как-то незаметно для себя оставил за те недели, когда ему это запрещали доктора, и возобновлять не стал, а вот тамошние лёгкие сигары во время визита на острова неожиданно пришлись ему по душе.

Внезапно в зарослях папоротника раздался треск, густые ветви его зашевелились, и из них выломились два низкорослых азиата в европейских костюмах. От неожиданности на мгновение цесаревич замер. Японцы, а это явно были они, вскинули недлинные прямые мечи, и бросились в атаку. Позади дважды щёлкнул взведённый курок смит-вессона, а один из японцев издал низкий горловой рык, прекрасно памятный Николаю. От вспыхнувшей вдруг ярости и ненависти его как будто покинуло сознание.

Когда оно вернулось, в ушах звенело, на земле лежало два тела, а из кустов захлопали сухие выстрелы. Что-то с силой ударило Николая в грудь, рвануло за воротник, и котелок слетел с его головы. Загрохотал смит-вессон Дубасова, в кустах пронзительно завопили, оглушительно ударил выстрел из ружья, и затопотали шаги — кто-то утекал прочь, не разбирая дороги. Адмирал пробежал мимо, вломился в папоротники, чисто по-флотски выматерился там в пять или шесть этажей, и немедленно вернулся обратно:

- Один сбежал, добив своего же… Вы живы, Ваше Высочество?

- Кажется, да… - Николай пощупал голову, разорванный воротник, откинул полу пиджака — крови на груди не было. Проверив нагрудный карман пиджака, он извлёк оттуда массивную серебряную сигарочницу с чеканным изображением галеона, подарок адмирала Серверы, смятую двумя застрявшими в ней небольшого калибра пулями [1]: - Однако же…

- Господь не без милости! – Дубасов широко перекрестился, и склонился над лежащими телами: - Лихо же Вы его…

Цесаревич пригляделся без особого желания. Действительно, если один из японцев, очевидно, получив пулю в живот от Дубасова, ещё скрёб ногтями землю в агонии, то второй лежал неподвижно на спине, и лицо и голова его несли явственные следы воздействия набалдашника и подтока трости. Сам Николай абсолютно ничего не помнил. Адмирал покачал головой и выпрямился:

- Простите, Ваше Высочество, негодяй укрывался от моего выстрела за Вашей фигурой, и я ничего не мог поделать с ним.

- Я всё равно ваш должник по гроб жизни. Правда, боюсь, если подобные приключения будут продолжаться, этот гроб найдёт меня довольно скоро… Скажите, Фёдор Васильевич, вы даёте уроки практической стрельбы из револьвера? Думаю, мне это вполне пригодится…

- Почту за честь, Ваше Высочество! С пушкой Вы управляетесь отменно, государь, и с винтовкой, как я слышал, тоже — думаю, и за револьвером дело не станет.

- Вот и отлично, начнём завтра же. Просто стрелять я умею, и призы за меткость брать доводилось, но в настоящем деле, похоже, важно и многое другое, о чём я представления не имею. И, Фёдор Васильевич, окажите мне милость, называйте меня впредь по имени и отчеству, как я вас… считайте это Высочайше дарованной за моё спасение привилегией.

[1] Револьверы «велодог» калибра 5,75 мм со скрытым курком и складывающимся спуском были популярны среди велосипедистов, путешественников и тайных агентов

Скандал, разумеется, разразился невероятный. Японскую диаспору Владивостока, насчитывавшую несколько сотен человек, спасло от погрома только личное вмешательство цесаревича, вышедшего к толпе и воспретившего трогать невиновных. Среди спасённых от избиения, и в первую голову от разграбления имущества, японцев нашлось несколько, явившихся следом в полицию и рассказавших, что покушавшиеся давно известны среди своих, как агенты японской разведки. Вместе с ними выдали и ряд их пособников - русских чиновников, один из которых служил в губернаторской канцелярии, а второй в управлении военного порта.

Бежавший с места нападения преступник нашёлся тут же: пытаясь покинуть остров, он наткнулся на шедший по своим делам катер с «Нахимова» и, когда тот сблизился с его лодкой, в панике не нашёл лучше чем выпалить по нему из ружья. Управлявший катером подбоцман таранил лодку, а в извлечённом из воды теле местная полиция не без труда опознала сахалинского каторжника, три года назад отпущенного с острова с билетом на заработки на материк, и с тех пор занимавшегося бродяжничеством и, по слухам, кормившегося мелким разбоем. Видимо, он был нанят японскими шпионами как проводник.

Узнавший об этих обстоятельствах Николай был поражён до глубины души. Тот факт, что с каторги вообще можно быть отпущенным на заработки за её пределы, показался ему невероятным. Тем не менее, такова была многолетняя практика, в Уссурийском крае таких отпускников были десятки, если не сотни, большинство из них «зарабатывало» разбоем или в лучшем случае воровством, местный губернатор ничего не мог с этим поделать, а сахалинские власти упирали на то, что иначе этих каторжников придётся содержать за счёт казны. Экономия — при этом слове Николай уже начинал приходить в бешенство, не хуже Дубасова.

С женским каторжным элементом дело обстояло ещё интереснее — до каторги они практически никогда не доезжали. Дефицит женской прислуги на Дальнем Востоке был таков, что всех ссыльно-каторжных женщин, кроме самых отпетых, разбирали в няньки и кухарки военные и гражданские чиновники ещё в Благовещенске и Хабаровcке. Если уж какая баба и попадала к месту ссылки, то это должен был быть натуральный Кудеяр [1] в женском обличье. Дубасов прокоментировал всю эту нелепицу в своём стиле:

- Суровость законов российских, как известно, умеряется необязательностью их исполнения…

Дело происходило за партией домино в кают-компании «Мономаха», куда Фёдора Васильевича начали всё-таки приглашать, не без лёгкого нажима на офицеров со стороны цесаревича. Николай аккуратно положил на стол костяшку, пыхнул сигарой и приподнял неповреждённую левую бровь:

- Слова, вероятно, Михаила Евграфовича [2]?..

Кто-то из офицеров поддакнул, но адмирал тоже выдохнул сигарный дым и отрицательно покачал головой:

- Нигде в его опубликованных трудах мне этой фразы не попадалось. Вероятно, это парафраз мадам де Сталь: «Самое развращающее сочетание — это сочетание кровавого закона с благодушным исполнением».

Абсурдность подобного отношения к отбыванию самого сурового наказания в Империи, не считая повешения, была очевидна. Николай распорядился отпуск с каторги прекратить, всех отпущенников сыскать и возвернуть к месту ссылки, либо же, если они будут признаны благонадёжными и исправившимися, помиловать (амнистия по случаю посещения цесаревичем Дальнего Востока и так была запланирована свыше). Все чиновники же, причастные к отпуску злосчастного соучастника покушения, по приговору чрезвычайного трибунала сами сменили мундиры на каторжанские робы. Пособничество при покушении на августейшую особу — не шутка…

[1] Знаменитый своей безжалостностью полумифический разбойник

[2] М. Е. Салтыков-Щедрин стал автором множества афоризмов в подобном стиле, и почти любую ироническую фразу в адрес российской действительности или властей рано или поздно начинают приписывать ему

К началу августа Владивосток оказался переполнен иностранцами. Дипломатический статус Царства Сибирского, возрождённого юношескими выкрутасами Николая и подстёгнутой алкоголем волей и фантазией его отца, оставался во многом спорным и непонятным, однако же опоздать к дележу японского пирога (или оказаться поделенным подобно Японии) никому не хотелось. Послы корейского «императора» приползли первыми, обогнав даже новых вассальных князей с островов, за ними явились и дипломаты императрицы Цыси, завуалировав свой статус тысячей китайских условностей и оговорок. Король Сиама вертелся как уж на сковородке, пытаясь показать начавшим прибывать европейским консулам с одной стороны — свой статус независимого правителя, а с другой, в особенности точащим зубы на его владения французам — то, что он состоит под покровительством великого государя Севера. Получалось, по причине отсутствия привычки к европейской политике, неважно. Идея привлечь его в антияпонскую коалицию принадлежала самому Николаю: пока Дубасов заключал солашение с султаном Брунея, от которого требовалось посредничество и поддержка в переговорах с мусульманами-моро, цесаревич вспомнил о своём посещении Бангкока и связался с Чулалонгкорном лично по телеграфу. Каково же было изумление Фёдора Васильевича, когда к вышедшему для штурма Токио русско-испанскому флоту, волокущему за собой бесконечные вереницы пиратских лодок, присоединились три сиамские канонерки и пароходы с батальоном королевской гвардии...

Николай тоже ещё только учился политическому искусству, однако ему было гораздо проще, чем сиамскому королю. Отсутствие профессиональных дипломатов с Певческого моста даже играло в какой-то мере ему на руку, позволяя свободно импровизировать, списывая ошибки на молодость, и ей же обосновывая неожиданные удачные ходы. Ухтомский и Дубасов составили его личный «международный» штаб, первый — как какой-никакой, но всё-таки дипломат, а второй — как изворотливейший политикан. Про Фёдора Васильевича вообще на флоте давно говорили, что когда он окажется в аду, то и там сможет убедить сатану, что черти со своими обязанностями не справляются, и это им надлежит вариться в котле, а не ему. Оппоненты резонно возражали, что Дубасов в аду никогда не окажется — ему и минуты хватит, чтобы убедить апостола Петра [1], что его место исключительно в раю. При этом никто не смог бы сказать, что Фёдор Васильевич в чём-то хоть каплю неискренен, просто неизменно, что бы ни случилось [2], оказывалось, что он — рыцарь в сияющей броне и на белом коне, а его оппоненты — ретрограды, казнокрады, а то и вообще педерасты. Имея такого наставника в ораторском искусстве и политике, Николаю было гораздо проще маневрировать на международной арене.

Когда наконец собрались представители Великих и просто европейских (и некоторых американских) держав, им в присутствии международной прессы было объявлено, что хан Сацумский [3] и князья Хоккайдо, Рюкю и Цусимы принесли вассальную присягу Царю Сибирскому как своему новому сюзерену, и тем территориальные притязания России исчерпываются. Испания, также пострадавшая от японского коварства и внесшая весомый вклад в победу, получала остров Сикоку на правах автономии в составе Филиппинского вице-королевства - по заключённому хитроумным Дубасовым соглашению, остров стал своего рода выкупом за смягчение политики Мадрида на Филиппинах, позволившее высвободить пару полков и привлечь к десанту головорезов-моро. Кроме того, Россия и Испания забирали себе казённые военные заводы Японии, подлежавшие демонтажу и вывозу - производство вооружений и военное кораблестроение в Японии отныне воспрещались. Греческая и черногорская короны, король Сиама и султан Брунея, пославшие на войну с японскими мятежниками свой флот, войска или подданных, получали контрибуцию в денежной форме. Судьбу же остальной Японии (от которой фактически оставался только остров Хонсю) Царь Сибирский с союзниками выносили на обсуждение международной конференции, которую предполагалось провести в Женеве в следующем году. Там Николаем Александровичем должны были быть сделаны соответствующие предложения, учитывающие как интересы прогресса и цивилизации, так равно и заботу о мирном населении Японии. Также было гарантировано, что собственности иностранных подданных и граждан в Японии ничто не грозит, а все пострадавшие ранее получат полную компенсацию из средств японского бюджета.

С прессой была проведена соответствующая подготовка, и её представители утопили концовку речи Николая в овациях. Большинство корреспондентов были с ним знакомы ещё по встречам в Кобе или Шанхае. Из дипломатов Держав недоволен был, пожалуй, лишь британский консул, которому это полагалось по должности. Его внимание удалось переключить на другие проблемы, когда Дубасов чуть позже заявил, что фрегат «Адмирал Нахимов» (на рейде Владивостока отсутствовавший) закончил ремонт в Нагасаки, и готов к новым плаваниям. В частности, имеется приглашение законного президента Чили достопочтенного Хосе Мануэля Бальмаседы помочь в установлении мира и порядка в территориальных водах его страны, и этот вопрос в настоящее время рассматривается.

Это в переводе с дипломатического на обычный язык означало, что британские подданные рискуют лишиться колоссальных денег, вложенных в чилийскую горную промышленность и разработки гуано, поскольку гражданская война между президентом и парламентом Чили велась на деле как раз из-за вопроса о национализации собственности британских компаний. В итоге британский консул недовольства приобретениями Российской империи на Японских островах прямо не высказал, а впоследствии лишь испросил аудиенции у Царя Сибирского, на которой намекал, что значимых интересов у Сибири в Чили нет. Николай ответил в том смысле, что и Британии не о чем беспокоиться в Японии… В том, что даже и одного «Нахимова» достанет навести порядок во всей Латинской Америке, никто после бойни при Симоносеки не сомневался.

[1] Апостол Пётр в загробном мире, по популярному (хотя и неканоническому) поверью, определял, пойдёт ли душа новопреставившегося раба Божия в ад или в рай

[2] Например, отправься он на миноносце на рыбалку в финские шхеры, и разбей его там на камнях...

[3] Хан - традиционное наименование феодального княжества в Японии (синоним европейского "феод"). По созвучию с вассальным России Кокандским ханством и вследствие особого статуса вассальной присяги, принесённой сацумским князем Симадзу царю Сибирскому Николаю, сацумское владение также было названо в русских документах ханством, благо название это было прекрасно известно русским с XIII века

Наконец и международные дела были вчерне улажены, и настала пора Николаю отправляться в дальнейший путь. Однако же дела были улажены именно что вчерне - ситуация в Японии, где "на хозяйстве" остался князь Барятинский, требовала пристального внимания и твёрдой руки, да и на притязания других Великих держав, желающих получить свою долю японского пирога, нужно было как-то отвечать. После некоторых размышлений и консультаций Николай пришёл к заключению, что наилушим выходом будет назначить своим Наместником Фёдора Васильевича Дубасова. На мысль эту Царя Сибирского навели офицеры "Мономаха", подметившие, что после избиения японского флота и затем после филиппинских интриг невыносимый характер адмирала существенно смягчился. Во Владивостоке Фёдор Васильевич опять начал стервенеть, а испытывать на себе буйство его темперамента никому не хотелось - и кто-то из офицеров Эскадры придумал вновь занять его международными делами с помощью цесаревича.

Мысль была более чем здравая - невозможно было бы найти человека, способного лучше справиться с коварством азиатов, жадностью европейцев и русской провинциальной бестолковостью в условиях полной оторванности от России и чрезвычайной ограниченности сил и средств. Однако Николай начал уже немного разбираться в людях - и потому, прежде чем объявить о назначении, пригласил Фёдора Васильевича к себе и попросил дать слово, что тот научится держать себя в руках в общении с подчинёнными и не допустит более скандалов, подобных имевшему место на "Мономахе". Дубасов, безусловно, был редкий мизантроп и даже маньяк, смыслом жизни которого было истребление вражеских флотов, однако он также был и умным и наблюдательным человеком. Железные, поистине царские выдержка и самообладание Николая, нисколько не препятствующие тому действовать при нужде быстро и эффективно, успели произвести на Фёдора Васильевича глубокое впечатление - и он с охотой дал требуемое от него слово.

На следующий же день Дубасов был объявлен Наместником Востока (Николай посадил на слово "Дальний" преогромную кляксу и оно таким образом исчезло из текста рескрипта, а поправить это никто не решился), а ещё через день цесаревич наконец тронулся в путь. Офицеры Эскадры на руках пронесли его от порта, где он простился с кораблями, до дома губернатора, где ждали приготовленные коляски, а оттуда ещё десять вёрст провожали его верхом. Наконец на вершине последнего холма, с которого был виден Тихий океан, простились с офицерами и морем торжественно, с шампанским - и потекли бесконечные дни в дороге.

К концу первой недели пути Николай неожиданно для себя осознал причину, по которой Дубасов приходил в такое бешенство во Владивостоке. В любом селении, урочище, на самом захудалом сторожевом посту, где он останавливался на ночлег, была приготовлена для него и его свиты свежесрубленная, просторная, нарядно украшенная изба... и только в столице Приморья он до постройки дипломатического квартала ютился то на фрегате, то в комнатах губернаторского дома, хотя о его приезде было известно за несколько лет - хватило бы времени выстроить дворец. Не то, чтобы Николаю было неуютно в пробитой 17-сантиметровым снарядом каюте "Мономаха", ему и в выстроенных крестьянами избах было вполне комфортно... просто крестьяне и казаки позаботились о том, где и как они будут принимать своего будущего царя, причём, насколько удалось выяснить, безо всякого приказа свыше... а вот владивостокское чиновничество и горожане даже не задумались об этом. Безинициативность и полное нежелание думать и учиться - вот что раздражало Фёдора Васильевича сильнее всего. Любой матрос, пришедший на флот полным неумехой из какой-нибудь пермской глуши, но проявляющий рвение и желание выучиться, встречал у Дубасова полную поддержку и всяческое пооощрение. Однако образованные люди на важных постах, не желающие шевельнуться без приказа свыше и использующие голову только чтобы в неё есть, приводили адмирала в ярость.

Эти наблюдения и обстоятельства в своём роде задали тон и настроение всему путешествию через Сибирь. Бескрайние просторы и таящиеся в них богатства изумляли даже повидавшего за последний год очень немало Николая. Искренний, почти детский восторг крестьян и казаков, неизменно сбегавшихся встречать своего будущего Государя, глубоко трогал его душу. Многие из сибирских инородцев и вовсе почитали его своим живым богом, и были готовы проехать и проплыть тысячи вёрст, чтобы лицезреть его и поднести ему самые дорогие в своём представлении дары, и образцы своего немудрящего быта. Однако, замечая всё это, Николай не упускал и попадавшихся ему не глаза неустройств и несообразностей - и, не устраивая из этого сцен, старался разузнать с помощью Волкова получше, обдумать и запомнить всё увиденное... а память у него была хорошая. Однако долго ли, коротко - а путь его подошёл к концу.

Россия встречала наследника рукоплесканиями — но Николай чувствовал в них оттенок фальши. Если в Сибири во многих местах, через которые довелось проезжать цесаревичу, не слышали не то что о победоносном завершении тридцатипятидневной войны, но и о том, что она вообще началась (а того чаще и о существовании Японии как таковой), то к западу от Урала всё обстояло совсем иначе. Здесь были железные дороги, люди читали газеты, а лицо Николая было известно им не по лубку, висящему в красном углу единственного на пятьсот вёрст кабака, а по фотографиям. Лицо… этой темы Николай предпочёл бы не касаться вовсе.

Закалённый невзгодами и повидавший всякое сибирский народ не обращал на увечья цесаревича особого внимания, и временами у него получалось даже вовсе забыть о них. В самом деле, разве можно удивить такой ерундой, как рассечённое от лба до нижней губы лицо, таёжного охотника или золотодобытчика с отмороженными ушами, сломанным носом, без пары пальцев и с дюжиной шрамов на самых неожиданных местах? Да он только улыбнётся, признавая в заезжем парне почти равного ему в доблести и безрассудстве. Пара инородческих красавиц, очарованных столь явным доказательством мужества, была готова на многое, и не будь остановка кратковременна, а сам Николай сдержан и скромен в отношениях с противоположным полом — успех был бы гарантирован, не хуже чем на Филиппинах… но в России всё обстояло совсем иначе.

Как-то нескладно получилось, но одним из впечатлений цесаревича в Москве стала мерзкая эпиграмма Гиляровского, которую распевали местные фрондирующие студиозусы. После атмосферы всеобщего обожания, царившей в Сибири и на Урале, контраст был разительный. Николай чувствовал себя, будто ему исподтишка «дали леща», но по своему обыкновению не стал устраивать сцены — однако, по новообретённому опыту, навёл через Волкова и других свитских офицеров справки. В результате посещение наследником университета, запланированное наутро, было отменено, а вызванный вместо этого ректор покинул губернаторский дворец, держась за сердце и смертельно бледный — полгода как назначенный московским генерал-губернатором Великий Князь Сергей Александрович [1] очень всерьёз воспринял нанесённую его племяннику обиду. Сам цесаревич тоже покинул Москву несколько ранее запланированного, едва отбыв неизбежные церемониальные обязанности, разобиженный и в донельзя мрачном настроении: финансируемые казной университеты, вместо того чтобы давать державе верноподданных чиновников и грамотных инженеров, оказались рассадником ереси и кублом инакомыслия.

Это была проблема куда похлеще, чем как выучить неграмотных матросов управляться с пушками, но рядом не было Дубасова или Цывинского, чтобы помочь найти решение: его предстояло отыскать самостоятельно. Николаю даже нравилось теперь, оттолкнувшись от пришедшей по наитию отправной мысли, разматывать далее клубок размышлений, приходя порой к весьма парадоксальным идеям… но, обжёгшись на договорах с Муцухито, он теперь предпочитал совершенствовать эти идеи внутренне, дополняя и поверяя их вновь поступающими сведениями, стремясь приблизить к реальности и убедиться в их исполнимости. Ужас был в том, что Николаю был известен лишь один человек, способный просто взять и сделать по слову своего государя даже то, что кажется невозможным. Во всех остальных нельзя было быть полностью уверенным, у каждого были какие-то ограничения или внутренний изъян, а то и вообще — как теперь стал замечать Николай, многие лишь притворялись верными и преданными слугами, втайне преследуя в лучшем случае корыстные интересы, а то и будучи скрытыми фрондёрами и потенциальными изменниками. И чем ближе к столицам, тем таких становилось больше. Интересно было бы поговорить об этом с Papa [2], но не было уверенности, что тот вообще когда-либо задумывался о подобных материях.

[1] Великий князь Сергей Александрович, 34 года, младший брат царствующего императора. Московский генерал-губернатор с февраля 1891 г. Участник русско-турецкой войны, кавалер ордена Св. Георгия

[2] Папа (фр.) — так обычно обращался Николай к своему отцу в личном общении. Ники называли его в ответ родители даже в телеграммах

В последние недели путешествия Николай уже не мог дождаться его окончания, истосковавшись по родным. Втайне он надеялся, что родители встретят его хотя бы в Москве, а то и в Рязани или даже Оренбурге, где уже была железная дорога… но они изволили выехать навстречу лишь до Тосно. Это было даже немного обидно, после всего приключившегося с ним, но обида без следа растворилась в радости долгожданной встречи. Было безумно приятно наконец увидеть Papa et Mama, младших брата и сестёр — только Георгий не прибыл, «заточённый» из-за обострения туберкулёза на осень и зиму в своём кавказском имении. Не заезжая в Петербург, отправились в милую сердцу Гатчину, о серьёзных вещах, не сговариваясь, даже не заговаривали, и снова потекли лёгкие и приятные, заполненные пустяковой вознёй дни, будто вернулось детство. Ники, поддавшись общему настроению, решил дать себе отдохнуть от дороги и ратных трудов — и родители, кажется, придерживались того же.

Через какое-то время на спектакле в дворцовом театре Ники увидел маленькую Кшесинскую, и мирно дремавшее во время всего путешествия чувство затлело вновь, пока ещё робко и ненавязчиво. Тем не менее, желание увидеться с ней не давало покоя. На второй день цесаревич отправился в Петербург, отыскав в недораспакованном багаже и прихватив с собой очень миленькую песцовую шубку — подношение тунгусских охотников. В столице Ники отдал шубку упаковать в один из модных магазинов подарков, купил в кондитерской шоколадных конфект, и зашёл в хорошо знакомый ему винный магазинчик взять бутылку мадеры — визит к сёстрам Кшесинским мог и затянуться, и прийти без угощения было бы неловко. Уже на выходе из магазина ему вдруг показались знакомыми фигура и лицо замершего на тротуаре казака-уральца. Ники задержал на нём взгляд — и правда, это был прекрасно памятный ему урядник [1], сопровождавший цесаревича по землям Оренбургского Войска. Мысли молодого человека были заняты вовсе другим, но и проигнорировать «знакомца» было бы невежливо, тем более что воспоминания он о себе оставил самые наилучшие. Ники подошёл к нему:

- День добрый, Евсей Карпович!

Обращаться к нижним чинам на «вы» и по имени-отчеству было в общем не принято, но казаки ценили именно такое обращение, и Ники хотелось сделать уральцу приятное. Урядник обнаружил явное желание бухнуться на колени и облобызать руку цесаревича, но то, что выглядело естественно за Уралом, на столичной улице было бы нелепо. Ники удержал его, вместо этого направив в сторону коляски:

- Вы меня славно провезли по степям, теперь прокатитесь со мной по столице…

У казака затряслись от волнения губы, и он, не в силах вымолвить ни слова, повиновался. Коляска тронулась, Ники запахнул поплотнее пальто: осенний ветер всё-таки был резковат для него, привыкшего за время путешествия к жаре, и с улыбкой на левой стороне лица спросил:

- Что привело вас в наши Палестины, Евсей Карпович?

Казак наконец справился с эмоциями, и выдохнул на одном дыхании:

- Спаси нас, Государь!..

В голосе урядника чувствовалось настоящее, неподдельное отчаяние. Ники почувствовал, будто на него вылили ушат ледяной воды, вся благодушная расслабленность разом испарилась, будто её и не было. Подданным Царя Сибирского грозила беда, и оставить их призыв о помощи без внимания было невозможно. Николай убрал с лица улыбку, выпрямился и повернулся к казаку всем телом:

- Рассказывайте…

[1] Урядник - унтер-офицер в казачьих войсках, командир взвода, примерно соответствует в плане звания современному сержанту, а в плане обязанностей - лейтенанту. Конвой цесаревича в пути составлялся из урядников

Ситуация сложилась препоганейшая, и власти всех уровней прилагали немыслимые усилия, чтобы её скрыть — на нижних уровнях порой даже активнее, чем на верхних. Всем казакам было категорически, под страхом разжалования и исключения из реестра, запрещено упоминать в присутствии посетившего Войско цесаревича о надвигающемся голоде — а между тем Войско неурожай задел лишь краем. Что-то, конечно, всё равно просочилось — но всей душой стремившийся к родным Николай просто не уделил дошедшим до него шепоткам и признакам особого внимания, а после не представилось случая спросить подробнее. На станциях по пути к Москве он замечал скопления отощавших мужиков, сидящих в стороне от путей, или пытающихся неуклюжей украдкой пробраться на отправляющийся товарный поезд, чтобы задарма доехать до ближайшего города, но это тоже не слишком отличалось от обычной картины, и потому не произвело впечатления.

Направленный же «опчеством» за помощью в столицу казак насмотрелся за время путешествия на всякое, и теперь вывалил на голову своему Высочайшему Атаману картину надвигающейся катастрофы, как она виделась снизу, «от сохи». Удар стихии, нанесённый Божьим попущением по Поволжью, был страшен, полоса неурожая протянулась от Архангельска до Оренбурга и Херсона. За ранней и бесснежной зимой в эти края пришла столь же ранняя весна, но в марте ударили заморозки, а снега так и не выпало — озимые погибли местами подчистую. В апреле установилась жара, и не спадала до самого августа. Там, где за лето хотя бы раз прошёл сильный дождь, урожай яровых мог оказаться приемлемым… ну или хотя бы достаточным, чтобы не умереть с голоду, но во многих местах дождя не прошло вовсе. Это означало уже полную катастрофу и верную смерть. В некоторых губерниях собрали по два пуда зерна на душу из четырнадцати потребных для прокормления на год — это в среднем, в иных деревнях не собрали абсолютно ничего.

На случай подобных ситуаций ещё со времён Матушки Екатерины и государя Николая Павловича на местах создавались зерновые запасы, но когда в июне пришлось выдавать первые зерновые ссуды крестьянам — оказалось, что склады заполнены в лучшем случае на шестую часть или вовсе пусты, а всё заложенное туда нечувствительным образом испарилось и было растрачено со времён последней реформы этой системы, состоявшейся уже при ныне царствующем Александре Миротворце. Земства начали пока робко бить тревогу, но правительство было ещё уверено, что всё хорошо. Наконец к середине августа зашевелилось и оно, запретив вывоз ржи за границу, а на днях анонсировав и запрет вывоза пшеницы. Все, у кого пшеница была, тут же ринулись срочно её вывозить, пока запрет не вступил в силу, а уже изрядно скакнувшие вверх цены на зерно моментально удвоились…

Выдохшийся казак наконец замолчал, а цесаревич задумался. Увидеться с милой Панни [1] было бы чудесно, но Господь явно посылал Земле Русской, а значит и её будущему повелителю, новое испытание. Оренбургское же Войско и подавно относилось к владениям Царя Сибирского [2], и Николай нёс полную ответственность за его благополучие уже сейчас. Решение, как обычно в последние месяцы, пришло наполовину по наитию, и он посмотрел в лицо уряднику:

- Где вы остановились, Евсей Карпович? Я заеду за вами в восьмом часу утра, и мы поедем в Гатчину, к Государю, соберитесь и будьте «при параде». Мне же пока потребуется навести справки…

- Так я с его высокопревосходительством генерал-адьютантом Тимашевым [3] приехал, у него и проживаю. Александр Егорович в себя приходят с дороги, а меня отправили по городу пройтись. А тут Вы навстречу, государь…

- Вот и отлично, едем к нему…

Николай снова призадумался. Тимашев был знаком ему с детства, и они виделись при посещении цесаревичем Оренбурга, двух недель не прошло. Наверняка у него остались связи как среди жандармов, так и в Министерстве Внутренних дел со времён его там командования, и вообще он человек заслуженный и авторитетный, взглядов самых наиохранительнейших, не либерал какой — Papa мог к нему и прислушаться… но полагаться только на его информацию и влияние было бы опрометчиво, требовалось прозондировать почву и в придворных кругах. Пожалуй, придётся «спустить с цепи» Волкова, успевшего уже поднатореть в подобных поручениях…

[1] Панни - обычное обращение цесаревича к Матильде Кшесинской в приватной обстановке

[2] В народе так и вообще, считали в то время Сибирью всё, что лежало за Волгой

[3] Александр Егорович Тимашев, 71 год, генерал-адьютант, генерал от кавалерии в отставке. Участник Кавказской и Крымской войн, Венгерского похода, герой нескольких сражений. Оренбургский помещик и дворянин. Во времена Александра II видный и популярный государственный деятель, в т.ч. начштаба Корпуса Жандармов и министр внутренних дел. Помимо этого ещё и талантливый скульптор

В начале одиннадцатого часа утра Николай вошёл в апартаменты своего отца, сопровождаемый Тимашевым и урядником Кузнецовым. Сейчас было, вроде бы, время Гирса [1], продолжительность приёма которого была непредсказуема, но выпитый только что кофе приятно бодрил и согревал — можно было надеяться дождаться его окончания, не уснув. Пройдя через анфиладу приёмных, они достигли Первой и наконец остановились. Просителей и докладчиков сегодня было немного, впрочем, как и обычно в Гатчине — попасть сюда на приём было куда сложнее, чем в Петербурге. Собственно, за это Papa Гатчину и любил. Цесаревич обвёл взглядом присутствовавших… на диванчике между окон мгновенно освободилось место, на которое Николай и Тимашев не торопясь уселись. Урядник встал рядом, пунцовый от смущения — среди блестящих офицеров и виц-мундирных чиновников он выглядел совершенной «белой вороной». Цесаревич с милостивой улыбкой на левой половине лица вновь обвёл присутствовавших взглядом. Явных идиотов здесь вроде бы не было, лишь опять явившийся не в свой черёд Победоносцев [2], на ханжеской роже которого читалось глубокое недовольство, внушал некоторые опасения… тем не менее, можно было надеяться попасть на приём к Papa сразу по выходе Гирса. Лезть к отцу вперёд почтенного и в сущности безобидного старика наследник не захотел — у того и так вечно были какие-нибудь сложности, а после разговора о голоде Papa наверняка будет в бешенстве… да и выпить кофе было совсем не лишним. Николай давно заметил, что если кофе с утра был выпит в спешке, то и весь день пойдёт наперекосяк.

Урядник у плеча стоял навытяжку, Тимашев, сам скульптор исключительного таланта, прикипел взглядом к висящей над дверью «Сцене в детской» кисти Эдельфельдта, тоже полотну выдающегося мастерства. Николай прикрыл глаза, чтобы не отвлекаться на кислую мину Победоносцева, и попытался спланировать предстоящий разговор с Papa - но, как назло, ничего путнего в башку не лезло [3].

Накануне вечером Волков сумел доставить к Николаю несколько человек из кругов, близких к правительству, но при этом достаточно молодых и независимых, чтобы не только иметь своё неофициальное мнение, но и осмелиться поделиться им с цесаревичем. Картина с их слов получалась пренеприятная. Реакция правительства и самого Государя на уже даже не угрозу, а реально наступавший голод была далека от разумной: самое слово «голод» было запрещено и беспощадно вымарывалось цензурой отовсюду, заменяемое корявым эвфемизмом «недород». Никаких мер к поставке зерна в «недородные» губернии не принималось, а потянувшиеся в пострадавшие местности добровольцы с благотворительной помощью из столиц беспощадно преследовались и изгонялись местными властями. Единственный пример здравой мысли подал вятский губернатор, вопреки прямым приказам сверху воспретивший вывоз зерна за её пределы ещё летом — и тем спасший подчинённых ему крестьян. Быстро, просто и совсем недорого. В целом же действия властей в отношении голодающих можно было назвать в лучшем случае безразличными, а скорее — просто бессовестными. Николай, выслушав всё это, просто не понимал, как может Papa столь странно обходиться с поистине обожающими его крестьянами… наверное, поэтому не удавалось и сообразить, что же ему сказать.

[1] Николай Карлович Гирс, 71 год, карьерный дипломат. Министр иностранных дел с 1882 года, единственный из министров, продержавшийся с момента формирования Александром III своего первого Кабинета. Приёмное время обыкновенно с 9 ½ или 10 часов утра

[2] Константин Петрович Победоносцев, 54 года, действительный тайный советник, обер-прокурор Священного Синода (представитель императора в управлении Православной церквью). Русский правовед, писатель, историк, философ. Один из главных идеологов и «серых кардиналов» эпохи Александра III

[3] Лексика во внутренней речи Николая приводится в соответствии с его дневниковыми записями

В приёмной тем временем возникло некое оживление: простучали мимо скорые шаги, и возле стола дежурного адъютанта раздался негромкий, но весьма энергичный голос. Николай открыл глаза. Чиновник не мелкого ранга, но явно приезжий из провинции, чуть ли не приплясывал от нетерпения возле входа в императорский кабинет, а отгороженный от него столом и высоким бюро адъютант довольно равнодушно предлагал ему пройти и подождать в одной из предшествующих приёмных, где уж там найдётся место — Государь без предварительного вызова не принимает. Быть может, ближе к ночи у него найдётся время для незваных просителей…

Присутствовавшие запереглядывались и кто-то даже захихикал, Победоносцев фыркнул, а Николай усмехнулся: ну-ну, посмотрим… Адъютант, осознав, что сморозил явную глупость, бросил на цесаревича извиняющийся взгляд: мол, Вы-то понимаете, что к Вам это не относится…

Чиновник, однако, вопреки здравому смыслу продолжал настаивать, постепенно повышая голос и сам, похоже, не замечая этого; наконец во всеуслышание донеслась его фраза:

- Да ведь голод же, крестьяне голодают!

Запрещённое слово немедля привлекло внимание присутствующих, и их взгляды скрестились на употребившем его нечестивце, как лучи боевых прожекторов на обнаруженном в ночном море миноносце. Кислая мина Победоносцева сменилась на выражение настоящего омерзения, а не замечающий ничего чиновник продолжал настаивать:

- Мне необходимо тотчас доложить Государю!

- Государю по вопросу недорода доложено неоднократно! - повысил голос и адъютант тоже: - Извольте покинуть приёмную и записаться установленным порядком!

- Значит, плохо доложено, чёрт вас раздери…

В этот момент дверь в кабинет императора отворилась, и на пороге появилась монументальная фигура самого Государя. Все находившиеся в приёмной дружно поднялись, а обернувшийся чиновник вынужден был сделать шаг назад, отступая перед надвигающейся на него глыбой, а затем и второй. В освободившийся дверной проём прошмыгнул Гирс, и двинулся к выходу не вполне уверенной старческой походкой, прижимая к груди толстую папку с дипломатическими бумагами. Император же обратил суровый взгляд на адъютанта и рявкнул:

- Что происходит?

Провинциальный чиновник обогнал офицера, затараторив:

- Ваше Императорское Величество, действительный…

- Что вам? - Государь перевёл глаза непосредственно на него, и провинциал присел под этим взглядом, как будто на плечи ему взвалили трёхпудовый мешок:

- Ваше Императорское Величество, я из Воронежской губернии! Крестьяне голодают…

- ГО-ЛО-ДА-ЮТ?!! - рёв императора надёжно перекрыл всё, что злосчастный чиновник мог бы сказать ещё: - Я же указал не употреблять этого слова! В отдельных губерниях имеет место быть некоторый не-до-род! Вышвырните вон этого каналью, и чтобы духу его больше не было ни здесь, ни вообще на службе, ё… его …!

Стоявшие у дверей кабинета гвардейцы подхватили ошеломлённого провинциала и поволокли прочь. Движение их было столь стремительно, что не успевший ещё дойти до двери Гирс принуждён был уступить им дорогу, и так и замер у последнего окна. Вслед выволакиваемому как напакостивший кутёнок уже бывшему чиновнику нёсся бурной горной рекой поток отборного Высочайшего мата. Николаю стало настолько неловко, что захотелось отвернуться. Сцена была не то чтобы из каждодневных, но и совершенно исключительной её назвать было нельзя — редкостная «сдержанность» и «обходительность» Papa были известны наследнику как мало кому ещё.

Государь тем временем замолчал и обвёл взглядом присутствовавших, заметив среди них и собственного сына:

- Ники, а ты зачем здесь?

Николай вдруг на мгновение почувствовал себя в гавани Кобе, снова стоящим на разбитом кормовом балконе «Азова», в облаке дыма и со звоном в ушах. Характер отца был ему отлично знаком; лучшим решением, подобные которому двадцать лет и принимал неизменно цесаревич, было бы отделаться какой-нибудь ерундой и просто ждать, пока мнение Papa поменяется само собой под влиянием внешних обстоятельств. Именно таким образом он уже полтора года ждал, пока тот вспомнит про их разговор об Алисе Гессенской… Но что-то настойчиво требовало принять иное решение — то же чувство, которое заставило его скомандовать «Огонь» тогда в гавани Кобе, а потом отдать приказ Дубасову сражаться до последнего японца. Как будто от этого зависела судьба России или самого Николая…

Рядом шевельнулся Тимашев, и Николай, опережая его, улыбнулся и ироничным голосом сказал:

- Да я, собственно, по этому же вопросу, Papa… о недороде и голоде… Недород, как известно, явление природное, а голод — явление социальное...

Интонация была подобрана идеально, в полном соответствии с манерой Дубасова, а в конце вычитанной где-то фразы Николай даже слегка развёл руками, словно приглашая Papa и всех присутствующих посмеяться над очевидным truism [1], а потом обсудить дело по-новой, уже с хорошим настроением. Примерно так нужно отнимать у ребёнка конфекту — с улыбкой говоря ему какую-нибудь ерунду весёлым голосом. Большинство просителей непроизвольно поддались и заулыбались, но воля Государя была куда сильнее, и его невозможно было сбить столь нелепым и пошлым трюком.

- Чтооо?!! - кулак самодержца с размаху опустился на крышку великолепного бюро красного дерева, и та треснула в ответ: - Учить меня будешь, щенок … ?

Новая порция мата понеслась по приёмной, а сам Государь двинулся вперёд, надвигаясь на наследника, как разъярённый медведь на не ко времени взбрехнувшего того самого щенка. Тело Николая, умудрившееся пережить две схватки с азиатскими мечниками, само шевельнулось, без участия разума вставая так, чтобы было легко скольжением вбок уклониться от захвата или удара, а потом перехватить льдом обжигавшую ладонь трость, и… тут разум, взглядом бывалого артиллериста оценив надвигающуюся угрозу, отдал команду «отставить». Удара не будет, и уклоняться не потребуется. Papa имел дурные манеры, но к рукоприкладству от непотребной брани не переходил никогда. Выждав ещё долю секунды для уверенности, Николай ответил на подобное подобным.

Можно бесконечно спорить о преимуществах родов русского оружия друг перед другом, но в одном каждый моряк бесконечно превосходит любого своего сухопутного соратника: в умении материться. У Николая за многие месяцы путешествия и боёв было вдоволь времени, чтобы учиться у лучших. Малый петровский загиб, мерным речитативом произносимый спокойным и негромким, но легко пробивающимся сквозь императорский рык голосом, произвёл поистине ошеломляющее действие на всех. Придворные, и без того боявшиеся дышать, обратились в соляные столпы, а Государь сбился на полуслове и остановился на месте. Николай лишь опустил заходы по матушке и по батюшке, для этого он слишком уважал своего покойного деда… в остальном же его речь текла легко и свободно, а подходящие к случаю слова и рифмы сами вставали на свои места. Даже боцман с «Мономаха», признанный знаток своего дела, не смог бы выразиться лучше.

Papa побагровел, помотал головой, словно стряхивая наваждение, набрал в грудь воздуха, собираясь достойно ответить сыну, глаза их встретились… и вдруг император неожиданно развернулся и, вбивая каблуки стоптанных старых сапог в драгоценный паркет, ринулся назад в кабинет. Содрогнулась захлопнутая дверь, загрохотала отлетевшая в сторону мебель, затрещало дерево и зазвенело стекло… никто в приёмной даже не шелохнулся. Николай сам подошёл к двери, открыл её и с порога посмотрел внутрь. Письменный стол отца был опрокинут, высокое и почти доходящее до пола окно выбито изнутри, и залетавшие в него капли моросившего снаружи дождя пятнали разлетевшиеся по полу бумаги.

Цесаревич повернулся в дверях и обвёл застывших придворных взглядом. Начавший было отмирать Победоносцев, встретившись с ним глазами, позеленел лицом и преглупым образом икнул, тут же рухнув в стоявшее позади него кресло.

- Господа, думаю, на сегодня приём у Государя закончен… а даже если и нет, я бы не советовал вам оставаться здесь, когда он вернётся. Предлагаю вам разойтись, - голос Николая оставался по-прежнему ровен и негромок: - И, надеюсь, мне не нужно объяснять никому, почему обо всём случившемся нельзя упоминать и единым словом.

- Безусловно, Ваше Высочество, никто из нас не проронит о происшедшем ни звука, - Гирс всё-таки не зря посвятил всю свою жизнь дипломатической службе, и сориентировался первым. Николай подошёл к нему и мягко пожал руку:

- Благодарю вас, Николай Карлович… - а потом наклонился вперёд и чуть слышно прошептал: - Если в перлюстрируемой переписке послов появятся упоминания об этом инциденте, прошу вас, дайте мне знать…

Гирс молча кивнул. Он, наверное, единственный из министров, не имел влиятельных родственников или не был чьим-то ставленником. Дипломатическая работа была для него всем, а министерское жалование — единственным источником средств к существованию, и потому он был безгранично предан Государю… и, пожалуй, его наследнику тоже.

Дипломат пошёл к двери, другие просители тоже выходили, странно поглядывая на цесаревича, только Победоносцев отвёл глаза. Тимашев с урядником остановились возле него, и Николай сказал, пожимая руку генерал-адъютанту:

- Езжайте домой, Александр Егорович, я переговорю с батюшкой сам, и пришлю за вами.

- Ваше Императорское Высочество, Вы уверены, что стоит затевать этот разговор снова?

- Ничего, наше дело правое — я знаю, Господь нас не оставит…

Просители разошлись, адъютант лихорадочно названивал по телефону, требуя от коммутатора соединить его со всё новыми абонентами. Николай со вздохом достал из внутреннего кармана пиджака сигарочницу, тот самый подарок Серверы, выправленный во владивостокских мастерских. Ароматный дым поплыл по приёмной, и цесаревич вновь открыл дверь кабинета и, пройдя по валяющимся на полу бумагам, вышел по следам своего отца в окно. Наверное, стоило отыскать его и попытаться поговорить вновь, без свидетелей — может быть, разговор получится более осмысленный.

[1] Тruism (англ.) - трюизм, труизм: банальность, избитая истина, самоочевидная и самодоказательная мысль

Встретиться с Papa так и не получилось — тот объявился лишь под вечер, в компании Черевина [1], пьяный в стельку, и немедленно заперся в своих комнатах. Николай, узнав об этом от позвонившего в его покои адъютанта, в сердцах поднял руку над головой и, резко опустив её, произнёс ставшую впоследствии знаменитой фразу: «Да и хрен с ним!» К несчастью, в этот момент в его кабинете находились Волков и двое из молодых детей князя Воронцова, прозванных «картофелем». От кого из них разошлись сведения об этом высказывании, не смогло достоверно установить ни жандармское управление, ни историки последующих времён.

Около пяти часов утра Николай был разбужен истеричным стуком в дверь, подобного чему на его памяти не случалось. Второпях натянув сорочку и штаны от попавшего под руку мундира, цесаревич открыл дверь. Стоявший на пороге новый, сменивший вчерашнего, адъютант императора был смертельно бледен и с поклоном, запинаясь на каждом слоге, попросил его проследовать за ним. Больше от него ничего добиться не удалось, бедолага явно пребывал на грани паники.

Спальня императора, куда он привёл Николая, представляла жуткое зрелище. На простой постели вытянулось сведённое судорогой грузное тело повелителя России, на иссиня-бледной коже его видны были крупные капли пота, а простыни и пол рядом с кроватью были покрыты пятнами рвоты. Среди них стояли или лежали на полу и постели не менее полудюжины бутылок водки, пустых или початых. В ногах кровати скорчился начальник охраны Государя генерал-адъютант Черевин, а возле него на коленях стоял придворный врач Гирш [2], скорбно качающий головой. В углу маленькой, почти по-мещански обставленной комнаты рыдала горничная, возле неё застыл замолчавший при появлении цесаревича камердинер. Что-то в этой картине неприятно кольнуло память, и через секунду Николай понял, в чём дело: примерно то же самое он видел десять с половиной лет назад. Anpapa [3] умирал, а никто из медиков даже не позаботился перетянуть его раздробленные взрывом бомбы ноги, покуда Государь истекал кровью. Врачи тогда суетились вокруг рыдающей Mama и теряющей сознание от ужаса княжны Долгорукой [4].

- Густав Иванович, что с Papa? - присутствовавшие в спальне впоследствии описывали тон Николая как любезный и даже сочувствующий, но встретивший взгляд цесаревича придворный доктор отшатнулся и упал на спину.

- Г-государь м-мёртв… - смог пролепетать Гирш, сделав над собой неимоверное усилие: - П-пётр Александрович также весьма п-плох, большая передозировка алк-коголя…

У Николая на мгновение закружилась голова, и он смог устоять, лишь опершись на ту самую трость, обжигающий руку холод набалдашника которой вдруг придал ему сил. Сердце сжалось и пропустило несколько тактов, нахлынули растерянность и страх… и вдруг исчезли, смытые ледяной волной злости и самообладания.

- Конвой! - Николай немного повысил голос и стукнул тростью в пол, резко ударил щелчок расколовшейся паркетной плашки. Кавалергарды, стоявшие у дверей императорских покоев, влетели в спальню бегом и застыли, едва переступив порог.

- Унесите генерала Черевина в лазарет, дежурному доктору, или кто там будет, скажите — опился водки. Выполняйте.

Гвардейцы на секунду замялись, не зная, как лучше взять своего начальника, но всё-таки подхватили его под мышки и рысью поволокли спиной вперёд к дверям. Каблуки сапог любимого собутыльника покойного императора скребли по полу. Адъютант бестолково переминался возле дверей, Николай обратил внимание на него:

- Господин капитан… Пётр Николаевич, - припомнить его имя и отчество удалось только через секунду, что было для прекрасно запоминавшего имена цесаревича нехарактерно: - Милостивый государь, возьмите себя в руки, будьте любезны… Отправляйтесь в кордегардию и пришлите сюда десяток с офицером, а сами ступайте отдыхать…

Про себя Николай сделал заметку в памяти, чтобы эту размазню отчислить от императорской штаб-квартиры и отправить куда-нибудь в Бердичев или Енотаевск. Не подозревающий ещё о полном крахе своей карьеры капитан ушёл, слегка пошатываясь. Гирш, у которого кавалергарды забрали пациента, наконец поднялся и пролепетал:

- В лазарете сейчас никого нет…

- Тогда отправляйтесь туда, Густав Иванович.

Цесаревич отвернулся от него и перевёл взгляд на камердинера, тот шикнул на горничную, прося замолчать, но это было бесполезно. Имена слуг память подсказала безотказно, но отчества их Николай никогда не знал. Впрочем, это и не требовалось:

- Павел, выведите Марию и отправьте её… в кордегардию, а сами принесите ведро воды и тряпку. Немедленно.

Влитое в последнее слово усилие воли заставило даже впавшую в истерику горничную опрометью выскочить из спальни. Цесаревич же поискал глазами и, не найдя ничего, повозился и всё-таки снял, оторвав пару пуговиц, с валявшейся в стороне подушки относительно чистую наволочку, и вытер ей предсмертный пот с лица отца. В глазах Papa застыли ужас и изумление, как будто что-то новое и чудовищно пугающее открылось императору в момент смерти, и Николай закрыл их, чувствуя, как с этим простым и одновременно страшным действием полностью меняется его жизнь.

Камердинер вернулся через несколько минут с неполным ведром и куском какой-то рванины, и был немедленно отправлен охранять вход в императорские комнаты до прибытия кавалергардов охраны, а им передать приказ не впускать никого, даже саму государыню императрицу. Николай же засучил рукава и окунул тряпку в ведро — невозможно было допустить, чтобы хоть кто-то увидел Papa и спальню в подобном состоянии. К моменту, когда в комнату ворвалась Mama, которую, конечно, не смогла остановить никакая охрана, пятна рвоты почти исчезли, бутылки были прибраны в тумбочку, и всё обрело хотя бы относительно пристойный вид.

В свои комнаты Николай вернулся уже в десятом часу утра. От усталости ужасно хотелось прилечь и хоть немного отдохнуть, но какая-то яркая, нарядно упакованная коробка на столе, которой не было накануне, привлекла его внимание. Николай разорвал упаковку… в коробке лежала песцовая шубка, которую он оставил позавчера в магазине подарков, чтобы её упаковали для Панни. От нелепости происходящего наследник рассмеялся.

[1] Пётр Александрович Черевин, 54 года, генерал-лейтенант от кавалерии, генерал-адъютант, товарищ министра внутренних дел, глава 3-го отделения Корпуса жандармов. Участник Крымской, Кавказской, русско-турецкой войн, подавления Польского мятежа. Начальник императорской охраны, друг и постоянный собутыльник императора Александра III

[2] Густав Иванович (Густав-Фридрих) Гирш, 63 года, тайный советник, лейб-медик, придворный врач семьи Александра III. Военный хирург, участник Крымской войны, подавления Польского мятежа, русско-турецкой войны 1877 года. Характер добрый, покладистый, не обидчив, но как врач мало состоятелен

[3] Анпапа (фр.) - дедушка, т. е. император Александр II, смертельно раненый взрывом бомбы террориста. Николай присутствовал при его последних минутах

[4] Княжна Екатерина Долгорукая была постоянной любовницей Александра II с 1866 года и до его смерти