Шляпа Сердца

1. Обвиняется

…Илья Ковалев, он же Эли Коби, он же Илия Лемберг, обвинялся…

Судья читает вводную часть приговора ровно, как диктор читает прогноз погоды: по голосу не понять, будет дождь или солнце. Кондиционер над скамьёй гудит на одной ноте, а прохлады от него никакой; рубашка липнет к спине, в зале пахнет мастикой для паркета и чужим одеколоном. Чтобы не уснуть, я считаю лампы на потолке. Ламп двенадцать. Обвинений больше.

За столом обвинения сидит прокурор - молодой, сухой, в очках без оправы. За два года процесса он ни разу не посмотрел мне в глаза. Он требовал расстрела - по закону, который мы писали сами и, надо признать, написали хорошо. Чем кончится это чтение, я не знаю. Для меня это новость: я всю жизнь старался знать заранее.

В третьем ряду сидит Яэль. Она не смотрит на меня - она смотрит на судью, как смотрят на результаты анализов. Рядом с ней мама, с огромной сумкой, в которой наверняка контрабандой лежит что-то съедобное: мама не верит ни в суды, ни в приговоры, только в то, что человека нужно кормить. В последнем ряду, в штатском, сидит комбат: его очередь следующая. Он пришёл посмотреть, как это делается.

Какая чушь. Можно подумать, я террорист, который прячется от властей за десятком фиктивных личностей.

Личность у меня одна. Имён действительно несколько, но это не злой умысел, а подарок биографии.

В эту страну меня привезли маленьким, из Белоруссии, с чемоданом, перетянутым ремнём, и записали по фамилии отчима: для садика, для школы, для всех бумаг. Меня ни кто не спрашивал. В шестнадцать я отстоял очередь в министерстве внутренних дел и взял фамилию отца. Почему - не для протокола.

Ковалев. На иврите звучит смешно: «кова лев» - шляпа сердца. Школа ржала три года. Я дрался, потом перестал драться и научился смеяться первым: это работает лучше. В армии фамилию сократили без меня, по-солдатски, и получилось Коби. А имя, данное при рождении, - Илья; на иврите - Элиягу; для друзей и командиров - Эли.

Про Лемберга скажу только, что прокурор ставит ударение не на тот слог, и я не собираюсь его поправлять.

Адвокат наклоняется к моему уху:

- Эли, не ухмыляйся.

- Я не ухмыляюсь. У меня такое лицо.

- С таким лицом тебя и посадят.

Судья читает дальше. «…в организации убийств… в превышении должностных полномочий… в нецелевом расходовании денежных средств…» Бред какой. Себе я не присвоил ни копейки. А полномочия мои ничем не были ограничены, так что превысить их было физически нечем.

Да, убивал. Да, пытал. Совершал и другие поступки, которые ангелам не к лицу. Не раскаиваюсь ни на миг. По-другому было нельзя.

Два года меня здесь спрашивают, кто дал мне право решать за других. Никто не давал. В ту весну такое право не выдавали - его брали, как берут автомат из пирамиды: первым, кто дотянулся.

Но в этом зале такое не объяснишь. Здесь не помнят, как пахли те дни - порохом и цветущими апельсинами - и каким простым тогда казался мир: польза государству и справедливость, и больше ничего. Чтобы понять, как я оказался на этой скамье, придётся вернуться в ночь на пятое нисана.

2. Ночь на пятое нисана

Когда четыре подполковника, которым никогда не светило стать полковниками, решили взять страну в свои руки, я служил срочную и командовал отделением.

Потом, уже из-за границы, нам станут рассказывать, что нас обманули, что мы просто выполняли приказы и не понимали, во что ввязываемся. Полный абсурд. Никто не станет из-под палки участвовать в государственном перевороте: для этого нужна палка совсем другого размера. А нас никто не бил.

Нас построили на плацу, под лампами, облепленными ночной мошкой. Рядом цвела цитрусовая роща, и весь лагерь пах апельсиновым цветом, оружейной смазкой и остывшим боцем - так мы называем турецкий кофе с гущей: «боц», «грязь». Телефоны велели сдать. Их бросали в армейский ящик из-под патронов, и ящик наполнялся с глухим стуком, как копилка. Идан, мой пулемётчик, поцеловал свой аппарат, словно талисман, прежде чем отпустить.

- Мама решит, что меня убили, - сказал он.

- Мама включит телевизор и увидит, что нет.

Комбат взобрался на тот же ящик - не из любви к пафосу, а потому что иначе его не было бы видно. Говорил минут десять, без бумажки. Назвал фамилии. Назвал суммы. Рассказал, кто кого купил, за что и на чьи деньги. Потом упомянул подвал в здании ШАБАК - службы внутренней безопасности - и то, что там делают с детьми. Никто не возразил. Мы и сами не слепые: видели, что творится.

- План простой, - сказал он. - Четыре точки: генштаб, ШАБАК, телецентр, авиабаза. Всё одновременно. Если до рассвета мы держим эти четыре точки, к обеду армия проснётся в другой стране. Кто не хочет с нами - шаг назад. Никаких последствий. Слово офицера.

Шагнули девятнадцать человек из ста двадцати. Они стояли на свету, а мы - в темноте, и они смотрели в землю; очкарь из третьей роты - дольше остальных. Им выдали по стакану сладкого боца и отвели в сторонку. Не знаю до сих пор, кто из них был трусом, а кто просто осторожнее нас.

В моём отделении не шагнул никто.

- Командир, - тихо сказал Димка. Он всё это время точил ножом яблоко, и яблоко стало вдвое меньше, чем положено. - А если мы ошибаемся?

- Тогда нас расстреляют. Ты даже не успеешь расстроиться.

- Спасибо, командир. Успокоил.

Он доел яблоко. По-моему, вместе с косточками.

* * *

Охрану в здании ШАБАК сняли тихо. Остальное вышло громче: на третьем этаже кто-то нажал тревогу, и часть сотрудников забаррикадировалась в торце коридора - шкафами, сейфами на колёсиках, перевёрнутыми столами. В коридоре под потолком мигала лампа дневного света, а из-за баррикады спокойный голос, не верящий в происходящее, повторял: «Вы понимаете, что делаете?»

Идана ранило в бедро, когда он выглянул из-за угла на секунду дольше, чем нужно. Он сел у стены, зажав ногу руками, и посмотрел на меня с обидой, а не с болью.

- Эли, нога на месте?

- На месте. Обе.

- Тогда чего ты бледный?

- Я из Белоруссии. Мы все такие.

Я затянул жгут так, что он охнул. Кровь пахла медью, штукатурка - сыростью и порохом.

Голос за баррикадой всё ещё спрашивал, понимаем ли мы, что делаем. Я понимал. Я выстрелил на звук - один раз, не целясь, - и голос замолчал. Это была самая тихая минута той ночи.

С остальными, теми, кто стрелял в моего солдата, мы не стали играть в войнушку. Сапёр, пожилой резервист с усталыми глазами бухгалтера, сказал «отойдите» тоном человека, который просит не топтать клумбу. Стена в торце коридора вздохнула и просела внутрь. В проём полетели гранаты. Потом была тишина. Потом - кашель.

Выжившие вышли с поднятыми руками, серые от пыли, как мельники, с кровью из ушей. Грозные теневые хозяева страны оказались хлипкими, как мокрый картон. Кто-то заплакал. Я смотрел на них и не чувствовал ничего - и это тоже запомнилось: ничего.

Бумаги они уничтожить не успели. В кабинете на втором этаже остывал кофе, на мониторе мигала заставка, а в шредере застрял лист, перемолотый ровно наполовину. Уцелела верхняя половина: фамилия, номер дела и графа «возраст». Цифру я принял за опечатку. Там стояло: четырнадцать.

Я постоял над листом. Вот она, подумал я, вся их власть: недожёванная бумага. Номер дела я запомнил, хотя не собирался: бывают числа, которые прилипают сами. Фамилия прилипла вместе с ним. Я знал, что этажом ниже пытали детей, - теперь знал не только со слов комбата. Выше этого знания жалость подняться не могла.

Идана выносили на плащ-палатке. Мокрый, серый, он всё ещё пытался шутить:

- Мама меня убьёт. Я же телефон сдал.

Руки затряслись у меня на лестнице, когда всё уже кончилось. Мне потом объяснили: так и должно быть. Бояться положено после.

3. Кирия

К рассвету нас бросили к Кирии - комплексу генерального штаба. По дороге рассказали то, что следовало знать с вечера: здание взято, начальник штаба и несколько министров заперты внутри, а разведрота генштаба, сто двадцать лучших бойцов страны, решила отбить своих и пошла на штурм.

Про эту роту в армии говорили вполголоса, как говорят о родне, которая хорошо устроилась. На отбор туда не записывались - туда приглашали, и приглашения из года в год находили одни и те же адреса: киббуцы, где в столовой висят портреты основателей; профессорские квартиры в Рехавии; виллы в Савьоне, где голосовали за левых, а за ужином спорили о правах человека и о том, в какой университет сын поедет после армии. Мальчики из этих домов знали друг друга с детского сада, служили вместе, а потом вместе сидели в банках, судах и редакциях. В нашем классе приглашение получил один Ноам, сын профессора. Он полгода ходил с загадочным лицом и ни с кем об этом не говорил, что тоже входило в программу.

Мы приехали к концу. Штурм кончился, не начавшись: когда разведчики ворвались на территорию, им в тыл, в единственный проход, встал танковый взвод, который ночью присягнул нам, а до этого десять лет присягал им. Танкисты сидели в открытых люках и не целились - они просто ждали, когда разведчики вспомнят, что умеют считать.

Они вспомнили. Сто двадцать лучших бойцов страны сидели вдоль бетонной стены, сняв шлемы, и вынимали магазины из автоматов с таким видом, будто разбирали оружие на занятии по технике безопасности. Над ними ходил молодой майор, их командир, и говорил громко, чтобы слышали все:

- Никому не вставать. Никому не стрелять. Они свои.

Я шёл мимо, и сержант-разведчик, мой ровесник, спросил, не поднимая головы:

- У тебя в батальоне Рон Шалев?

- В первом отделении.

- Это мой брат. Скажи, что я жив.

- Он знает, - сказал я, хотя не знал.

Потом, в Отделе, мне попались бюджеты генштаба, и я из любопытства посчитал. Каждый, кто сидел в то утро вдоль стены, обходился стране как взвод обычной пехоты: семь лет подготовки, лучшие инструкторы, прыжки, языки, учения за границей. Ни в кого старая власть не вкладывала столько, сколько в этих мальчиков, - в своих мальчиков, из своих домов. Защищать её до конца они не стали. Изнутри им было виднее.

Мы не выиграли этот бой. Мы просто опоздали к нему и оказались на стороне победителей.

4. Авиабаза

К рассвету нас бросили к Кирии - комплексу генерального штаба. По дороге рассказали то, что следовало знать с вечера: здание взято, начальник штаба и несколько министров заперты внутри, а разведрота генштаба, сто двадцать лучших бойцов страны, решила отбить своих и пошла на штурм.

Про эту роту в армии говорили вполголоса, как говорят о родне, которая хорошо устроилась. На отбор туда не записывались - туда приглашали, и приглашения из года в год находили одни и те же адреса: киббуцы, где в столовой висят портреты основателей; профессорские квартиры в Рехавии; виллы в Савьоне, где голосовали за левых, а за ужином спорили о правах человека и о том, в какой университет сын поедет после армии. Мальчики из этих домов знали друг друга с детского сада, служили вместе, а потом вместе сидели в банках, судах и редакциях. В нашем классе приглашение получил один Ноам, сын профессора. Он полгода ходил с загадочным лицом и ни с кем об этом не говорил, что тоже входило в программу.

Мы приехали к концу. Штурм кончился, не начавшись: когда разведчики ворвались на территорию, им в тыл, в единственный проход, встал танковый взвод, который ночью присягнул нам, а до этого десять лет присягал им. Танкисты сидели в открытых люках и не целились - они просто ждали, когда разведчики вспомнят, что умеют считать.

Они вспомнили. Сто двадцать лучших бойцов страны сидели вдоль бетонной стены, сняв шлемы, и вынимали магазины из автоматов с таким видом, будто разбирали оружие на занятии по технике безопасности. Над ними ходил молодой майор, их командир, и говорил громко, чтобы слышали все:

- Никому не вставать. Никому не стрелять. Они свои.

Я шёл мимо, и сержант-разведчик, мой ровесник, спросил, не поднимая головы:

- У тебя в батальоне Рон Шалев?

- В первом отделении.

- Это мой брат. Скажи, что я жив.

- Он знает, - сказал я, хотя не знал.

Потом, в Отделе, мне попались бюджеты генштаба, и я из любопытства посчитал. Каждый, кто сидел в то утро вдоль стены, обходился стране как взвод обычной пехоты: семь лет подготовки, лучшие инструкторы, прыжки, языки, учения за границей. Ни в кого старая власть не вкладывала столько, сколько в этих мальчиков, - в своих мальчиков, из своих домов. Защищать её до конца они не стали. Изнутри им было виднее.

Мы не выиграли этот бой. Мы просто опоздали к нему и оказались на стороне победителей.

5. Суп с кнейдлах

В больнице пахло хлоркой, варёными овощами и страхом, который здесь никто не называл по имени. Руку собрали по частям - штифтами и швами, рёбра стянули эластичной повязкой. Идан лежал на соседней койке с ногой на вытяжке, и мы часами смотрели в телевизор под потолком. Там показывали меня - перебинтованного, бледного, с таким лицом, будто мне выдали капитана и забыли объяснить, что с ним делать. Звук был выключен. Мне не требовалось слышать.

- Герой, - сказал Идан. - Передай соль.

Потом в студии появился адвокат - влажные внимательные глаза, спокойные руки; бегущая строка называла его: «Адвокат Дуду Вакнин». Он говорил долго и, судя по губам, часто повторял слово «процедура». Мне стало скучно, и я переключил на мультфильмы.

Мама пришла на второй день. У палаты, вытянувшись, стояла охрана - мои бывшие ребята.

- Гверет, без пропуска нельзя.

- Какой пропуск? Я его мать!

- Гверет, без…

- Я его без всякого пропуска на свет произвела, и ничего, обошлось.

Охрана расступилась. Против неё не устояли бы ни ШАБАК, ни армия.

Она вошла с огромной сумкой, из которой тянуло куриным бульоном и укропом, поставила её на тумбочку и только потом посмотрела на меня. Мама никогда не плачет сразу. Сначала она готовит.

- Ты говорил - сборы, - сказала она. - «Обычные сборы, мам». Я три дня звонила, телефон выключен! Я в больницы звонила, в морги…

- Мам.

- И вдруг включаю телевизор - а там мой сын с рукой, как у куклы, и с каким-то подполковником!

- Он не…

- Мне всё равно, с кем! - Она дёрнула меня за ухо: осторожно, как за ухо раненого, но дёрнула. - Руку покажи. Пальцами пошевели. Больно? Конечно, больно, ты же мой сын, у тебя вечно всё болит, а ты молчишь.

- Меня повысили, - сказал я. - Теперь я капитан.

- Ещё позавчера ты был сержантом. За два дня только простуда приходит, а не звание.

- Это не совсем настоящее звание, мам. Это для телевизора.

- Для телевизора у людей рук не простреливают. - Она помолчала. - И почему по телевизору «Коби»? Какой ещё Коби?

- Это я, мам. Так проще для эфира.

- Проще, - повторила она, и я понял, что сказал лишнее: в нашем доме это слово когда-то принадлежало другому человеку.

Она кормила меня с ложки, хотя я мог и левой. Я не спорил. Бульон был таким, каким бывал в детстве: золотой, с кружками жира и ломтиками моркови, с кнейдлах из мацовой муки - приближался Песах, а Песах у мамы дело серьёзное, хоть война, хоть революция. С каждой ложкой во мне что-то размыкалось, о чём я и не подозревал, словно из меня одну за другой вынимали проволоки. Только тут я понял, что трое суток жил на армейских пайках и злости.

- Ешь, ешь, - говорила мама. - А потом объяснишь, зачем ты это сделал.

- Надо было, мам.

Она вздохнула тем самым вздохом, которым в детстве встречала мои школьные драки, но ответить не успела.

- Это вы мама Эли? - спросили от двери.

Там стояла мать Идана с кастрюлей, которая была больше неё самой.

- Мой Идан сказал, что ваш сын вынес его на плаще.

- Вынес, - сказала мама. - Теперь пусть ест.

- У меня фаршированная рыба.

- У меня бульон с кнейдлах.

- На мацовой муке?

- Конечно, на мацовой. Мы не дикари.

Они посмотрели друг на друга, как два генерала перед боем за одну и ту же высоту. Идан закрыл глаза и сказал потолку:

- Хочу обратно в бой.

Через полчаса они сидели у окна, пробовали друг у друга и спорили, кладут ли в рыбу сахар, - так спорят об этом только еврейки из-под Минска с еврейками из-под Лодзи: насмерть и с удовольствием. Нас с Иданом кормили по очереди, не спрашивая, голодны ли мы. Мы не возражали. Возражать было бесполезно и, честно говоря, незачем.

Вечером, когда обе кастрюли опустели и мать Идана уехала, мама осталась у окна и сказала, не оборачиваясь:

- «Надо». Мой отец тоже говорил «надо». Орден получил и шрам на руке. А мне потом всю жизнь слушать, как рука у него на погоду ноет.

Она долго поправляла штору, которая в этом не нуждалась.

На девятый день после той ночи за окном дымили костры: накануне Песаха страна жгла хамец - всё квасное, чему нельзя оставаться в доме. На пустырях и во дворах мальчишки тащили поддоны, женщины бросали в огонь корки и последние крошки, и вся больница пахла жжёным хлебом. Я стоял у окна с рукой на перевязи и думал, что за эти дни город успел пахнуть порохом, апельсинами, хлоркой и горелым хлебом - и что я, кажется, начинаю различать, какой из этих запахов - запах дома.

6. Рука

Когда в палате перестали каждый час менять повязку, я наконец остался наедине с собственной рукой.

Правая - та, которой я писал, ел и стрелял, - лежала поверх одеяла чужая и тяжёлая, как варёное мясо. Врач объяснил то, что я уже понял и сам: нерв задет, мышцы будут работать вполсилы, а насколько вполсилы - покажет время. Я кивал. С десяти лет, с парада на День независимости, я хотел быть боевым командиром. Я прошёл отбор, получил отделение, до офицерских курсов оставалось полгода. И вот меня, как ребёнка, угостили конфетой и тут же отобрали, не дав развернуть фантик.

По ночам я пробовал. Сжимал кулак - пальцы слушались через раз. Пытался коснуться большим пальцем мизинца - не выходило. Брал с тумбочки кружку и держал на весу, считая до десяти; на седьмой секунде рука начинала мелко и противно дрожать. Днём я прятал её под одеяло или клал на колено, чтобы никто не видел. Мама не замечала, потому что смотрела на еду. Идан замечал и молчал - единственный раз за всю нашу службу.

- Попроси у медсестры теннисный мячик, - сказал он наконец, не поворачивая головы. - Скажешь, для моей ноги. Она не будет спрашивать.

Мячик я сжимал по сто раз в день, под одеялом, как школьник - шпаргалку. Физиотерапевт, женщина лет шестидесяти с лицом отставного сержанта, окунала мою кисть в тёплый парафин, а потом разминала её так, что я видел звёзды.

- Больно?

- Нет.

- Врёте. Хорошо: значит, воля есть.

Каждое утро я собирал со стола десять монет. В первую неделю - три. К концу месяца - девять. Десятая падала всегда. К вечеру рука уставала раньше меня и начинала дрожать сама по себе; про это врачи ничего не обещали.

Через два месяца я упросил комбата дать мне пострелять. На стрельбище, в стороне от всех, я лёг на коврик и попробовал по-старому. Правая лежала на рукоятке, но спуск не слушала: пальцы только нервно подрагивали. Тогда я переложил автомат под левую. До мишени было двадцать пять метров. Раньше я клал туда пулю в пулю. Инструктор посмотрел на листок с моей группой и сказал тоном врача, сообщающего диагноз:

- Кучность дерева, капитан.

- Я не капитан.

- Тем более.

Я отошёл за обваловку и пнул пустую бочку из-под мусора. Бочка оказалась не пустой. Следующие десять минут я сидел на земле, держась за ушибленную ногу, и ругался вполголоса на двух языках, потому что на одном выходило недостаточно.

* * *

Через неделю меня вызвал комбат. В приёмной дежурный вскочил, вытянулся и сказал:

- Господин капитан!

Он не улыбнулся. Я ждал улыбки - по привычке, с тех школьных лет, когда любое произнесённое вслух «Ковалев» кончалось смешком. Улыбки не было. Был вытянувшийся парень, который смотрел на меня снизу вверх, потому что так положено. Слово «капитан» я слышал уже и в больнице, и на лётном поле, и на стрельбище, но только здесь оно впервые не прозвучало как шутка. Я не стал себя обманывать: мне понравилось.

На двери кабинета теперь висела табличка с генеральским званием. Над диваном ещё светлел прямоугольник - след портрета прежнего хозяина. В углу урчала новая кофемашина, из тех, что сами мелют зёрна; комбат к ней не притронулся. Он налил из термоса две чашки боца, подтолкнул одну ко мне и некоторое время просто смотрел на мою руку.

- Вот что, Эли, - сказал он наконец. - Подвижность руки полностью не восстановится. Боец спецназа из тебя теперь никакой. Выходов очевидных два: идти командовать ротой тыловиков и по ходу подтягивать образование - или демобилизоваться по ранению.

Он хитро прищурился.

- Но есть и третий. При управлении контрразведки генштаба создан особый отдел - контролировать деятельность спецслужб. Мне нужны там надёжные люди. Лучше - без друзей в старой системе: кто знает, как всё было устроено, слишком хорошо знает, кого можно не трогать. Зарплата полковничья. Ответственность - огромная. Читать будешь чужое, подписывать - своё. Привыкай к ручке.

- Я не умею быть полковником.

- Научишься. Трудно только первую неделю, потом привыкаешь к ощущению, что тебе все вокруг врут. - Он придвинул чашку ближе. - И учти: ты будешь самым нелюбимым человеком в любой комнате, куда зайдёшь.

- Переживу.

- Знаю. Потому и зову. Над тобой в школе смеялись?

- Три года.

- Значит, в комнату, где тебя не ждут, ты входить умеешь. Боц допей, остынет.

Я согласился, не допив. Заманчиво было оказаться в гуще: страна переворачивалась, как матрас, и мне хотелось быть среди тех, кто держит край, - и среди тех, перед кем встают.

7. Лихорадка

Страну лихорадило, и у лихорадки были свои запахи.

Первым был запах денег - сладковатый, бумажный, с примесью пота. Он стоял у обменников на Алленби, где табло перерисовывали по два раза в день: доллар вырос в шесть раз. Хозяин одной из будок плакал прямо у окошка, не вытирая лица, и никто не мог бы сказать, от счастья или от страха, что счастье кончится.

Мама приходила из магазина с чеком, как с повесткой.

- Эличка, посмотри. Это килограмм помидоров?

- Мам, это курица.

- Тем более!

Европейцы и многие другие страны объявили нам бойкот. Первыми из магазинов исчезли французские сыры, и страна впервые узнала, что способна пережить жизнь без камамбера. Шутили, что бойкот - лучший диетолог. Шутили вполголоса: в очередях шутки не любят. Крупнейшие банки национализировали за одну ночь; наутро клерки в тех же галстуках сидели под теми же лампами, и только вывески переклеили. Следом в государственные руки перешли некоторые монополии, газеты, телеканалы.

Потом началась всеобщая забастовка. Мусор не вывозили, и город на жаре тихо гнил изнутри. На Дизенгоф прохожие шли, прижимая платки к носам; коты за неделю разжирели до неприличия. Лидеры забастовки говорили с трибун о правах трудящихся, пока мы не опубликовали их декларации и счета: у одного нашлась вилла, у другого - квартиры на трёх континентах. Страна выслушала молча, и забастовка закончилась сама. Лидеров арестовали. На экранах в те дни без устали рассуждал адвокат Вакнин, тот самый, из больничного телевизора: он не защищал забастовщиков и не защищал нас, он «защищал презумпцию». Хвалили его и те и другие, что само по себе должно было насторожить. Нас оно не насторожило. Чиновников сократили вдвое и продолжали сокращать; таблички с дверей снимали аккуратно, по одной.

Левые киббуцы, наши местные колхозы-старожилы, десятилетиями жившие на государственные дотации, решили заморить страну голодом. Красивый жест: цистерны с молоком опрокидывали в придорожные канавы, на камеры. Молоко пахло детством - а через час, на жаре, прокисшим детством, так, что хотелось зажать нос и закрыть глаза. Через месяц треть таких хозяйств разогнали и продали за долги. Остальных, финансово более состоятельных, пригласили на беседу.

Я стоял у двери. Чиновник в дешёвом костюме положил на стол папку.

- Здесь многолетние государственные дотации, - сказал он секретарю киббуца. - Многомиллионные. Мы можем востребовать их обратно, а можем не вспоминать.

Секретарь посмотрел на папку, на меня, снова на папку.

- Мы подумаем, - сказал он.

- Конечно. У вас есть до утра.

Утром они начали сотрудничать.

Безработица выросла скачком. В очередях в службу занятости теперь стояли те, кто ещё недавно сидел в приёмных; один, в хорошем пиджаке, держал номерок обеими руками, как билет на тот свет.

8. Небо откр ыли

Когда воздушное пространство открыли, из страны хлынули люди. Больше ста тысяч человек: обеспеченные, участники ультралевых организаций, артисты, журналисты, профессора-гуманитарии - все, кто в одночасье лишился многолетней государственной кормушки. Я стоял в Бен-Гурионе по делам Отдела, сверял списки и не мог избавиться от ощущения, что наблюдаю не отъезд, а эвакуацию из дома, в котором уже решено делать ремонт.

В зале вылета стоял сплошной гул. Женщина с седой стрижкой прижимала к груди переноску с котом, и кот выл не переставая. Молодой отец держал на плечах девочку, и та махала кому-то невидимому. Очереди к стойкам уходили за горизонт.

Тех, кого я провожал без сожаления, было много. Но уезжали и другие - инженеры, учителя, врачи, люди, которым просто надоело бояться завтрашнего дня.

- Эли? - окликнул меня мужчина в светлом плаще.

Наш бывший семейный врач, доктор Лернер, тот самый, что в детстве ставил мне уколы и всегда давал потом конфету. Чемодан у него был старый, перетянутый ремнём. Такие я знал: с таким меня когда-то привезли сюда.

- Здравствуйте, доктор.

- Я думал, ты… - Он не договорил: посмотрел на мои капитанские погоны. Я ещё не привык к этому слову - капитан - и носил его, как чужую куртку.

- Вам пора на посадку, доктор. Рейс ждать не будет.

- Ты сейчас сверяешь списки, - сказал он. - Список - удобная вещь, Эли: в него можно вписать кого угодно. Я лечил детей, у меня глаз намётан. Сначала всегда «временно». «Только сегодня болит». «Только на время».

Я хотел ответить шуткой. Смеяться первым у меня всегда получалось. Не получилось.

- Мы вернёмся, - сказал он. - Когда всё закончится.

- Дай бог.

Я не знал, чего хотел больше: чтобы он вернулся или чтобы я мог остановить его прямо сейчас. Доктор поправил чемодан, и в этом жесте было столько стариковской беспомощности, что я отвернулся и стал разглядывать табло вылетов.

Через полгода в почтовом ящике оказалась открытка с видом на какой-то канал под дождём. «Эли, привет. Ем здесь плохо, зато никто не стреляет. Помнишь, ты в детстве закусывал губу, когда врал? Надеюсь, привычка осталась. Лернер».

Я прочитал её три раза и поймал себя на том, что закусываю губу.

9. Бумаги

Каждый день публиковали новые разоблачительные документы, и страна по вечерам садилась к телевизорам, как на сериал. «Кто сегодня? Судья? Министр?» - переспрашивали на лестничных клетках и смеялись нервным смехом людей, которые не уверены, что завтра не окажутся в следующей серии. Вскрывались все ниточки, за которые кучка проходимцев дёргала страну. Опубликовали и истинные источники финансирования многочисленных левых организаций и партий. Многие судьи и деятели прокуратуры сами оказались за решёткой, и конвойный по привычке ещё неделю называл бывшего судью «господин судья».

Кнессет разогнали. В ночь, когда в зале выключили свет, старый уборщик, единственный, кто остался на посту, спросил у солдата в дверях:

- Завтра полы мыть?

Солдат растерялся.

- Мойте, - сказал он.

Нам передали это через час, и мы смеялись весь вечер. Парламент разогнали, а полы там мыли исправно.

Руководители переворота гарантировали народу новые выборы не позже чем через полгода. Временный закон разрешал голосовать и баллотироваться только тем, кто отслужил - воинскую или альтернативную службу. Остальным предлагалось подождать.

Арабские города и ультрарелигиозные кварталы взвыли. Там, где летели камни и коктейли Молотова, отвечали свинцом. Свинец не спрашивает, кто бросал камень, а кто просто шёл за хлебом. Религиозных демонстрантов хватали сотнями, грузили в армейские грузовики, а к вечеру отпускали, обязав оплатить ущерб, причинённый городскому имуществу. Парень в чёрной шляпе долго читал квитанцию.

- Светофор - четыре тысячи триста?

- Дорогая вещь, - сказал сержант. - Государственная.

В те же недели «от шальных пуль» погибли несколько иностранных журналистов - тех самых, что много лет, за хорошие деньги, обливали нас грязью и ставили перед камерой «преступления сионистской военщины». Слово «шальных» все произносили с кавычками, слышными на расстоянии. «Хотели преступлений - получили», - сказал кто-то в Отделе, и все сделали вид, что не расслышали.

Новые лидеры пообещали: каждая семья в течение двух лет получит собственное жильё. Как это выглядело вблизи, я увидел на первой показательной конфискации - меня позвали «для порядка», хотя бояться там было нечего, кроме пыли. Квартиры, хозяева которых без уважительной причины не жили в них более полугода, отходили государству. Эта пахла нафталином и чужой, непрожитой жизнью: хозяин купил её, как покупают акции, и ни разу не зажёг в ней света. На кухне стоял новенький холодильник с заводской наклейкой, не включённый в розетку.

Молодая пара, которой выдали ключи, стояла посреди гостиной и не решалась шагнуть на паркет в обуви. Жена провела ладонью по стене, как гладят чужую собаку.

- Здесь можно что-нибудь трогать? - спросил муж.

- Здесь можно всё, - сказал чиновник. - Теперь это ваше.

Муж заплакал. Я отвернулся и стал разглядывать подоконник: плакать при посторонних мужчинам неловко, и я тоже умею делать вид.

Хаим из третьего подъезда, хозяин трёх квартир, пришёл к маме пить кофе и жаловаться. Мама слушала, подливала и в конце сказала:

- Одна квартира - тоже квартира.

Хаим посмотрел на неё как на предателя.

Закон, правильный на бумаге, вблизи оказывался правильным не всегда. На третьей неделе он привёл ко мне женщину с папкой. Её муж, офицер, умер в заграничной клинике; она прожила там с ним полгода, вернулась - а квартиру уже опечатали. Я прочитал папку до конца и позвонил по номеру, который стоял на первой странице. Через час квартиру распечатали. Это был мой первый звонок такого рода, и я даже не встал из-за стола. Прокурор потом нашёл его в журнале.

В архивах ШАБАК я просидел три ночи. Там было холодно, как в погребе, и работать приходилось в респираторе. Номер дела я помнил со второго этажа, с перемолотого наполовину листа. Нашёл. Лист был целый, без шредера: фамилия, графа «возраст» - четырнадцать. Это было единственное дело, которое я прочитал до конца, не пропуская страниц.

В графе «примечания» следователь писал: «Работал до утра». Я понял, что это значит, на третьем протоколе. На пятом следователь предлагал сделку: подпись под признанием и под показаниями на друга - и армия; без подписи армии ему не видать никогда. Мальчик хотел в армию, следователь это знал и записал, как записывают группу крови. Подписи под протоколами не было. Ни под одним.

К последнему протоколу была подколота школьная тетрадь в клетку - «образец почерка», как значилось в описи. Уравнения, дроби, проценты, ровный почерк отличника. Три страницы мальчик решал всё правильно. Последней шла задача про автобус: в автобусе ехали пассажиры; на первой остановке вышла треть, на второй - ещё четверо, на третьей вошли семеро, и пассажиров стало двадцать три; сколько их было вначале? Под условием стояло «Пусть x -» и больше ничего.

Больше дел до конца я не читал. Хватило. Когда по ночам мне снилось, что я сомневаюсь, я вспоминал эту тетрадь. Помогало.

10. Отдел

Отдел занимал второй этаж старого здания в Кирии, где раньше сидел отдел кадров. На стенах светлели квадраты от вынесенных аттестатов, в коридоре гудел чужой кулер, а кофемашину прежние хозяева увезли с собой; нам досталась банка растворимого, по вкусу напоминавшего горелую резину. Первые две недели я не мог найти туалет - а когда нашёл, выяснил, что стеснялся спросить не один я.

Приказ о моём звании подписали через четыре месяца - когда нашлось кому подписывать и когда отменить назначение стало дороже, чем утвердить. К тому времени я привык и к должности, и к новой подписи. Правая держала ручку, но линию вела по-своему: подпись у меня стала ломаной, как у человека, которого толкают в спину. Вечерние бумаги я подписывал, придерживая запястье левой. Бумагам это не мешало.

Работы навалилось море. Почти весь генералитет новое правительство отправило в отставку, и нужно было прошерстить их связи, настоящее имущество, доходы. Мне положили на стол тридцать четыре папки. Мы сидели над ними ночами, пили растворимое и с каждым днём удивлялись всё меньше. Каково же было наше возмущение, когда половина генералитета оказалась шпионами.

Не Джеймсами Бондами. Тот полковник, что в своё время обменивал секреты на наркотики, был на их фоне гением конспирации. Эти были платными агентами влияния: за ужины, поездки, места для детей. Один генерал, у которого мы провели обыск в шесть утра, не прятал ничего - ни денег в матрасе, ни тайников. В шкафу стояли аккуратные папки, где каждый платёж был записан его собственной рукой. Бухгалтерию своей измены он вёл так, как привык вести хозяйство полка: педантично, с копиями расписок.

- Зачем вы всё записывали? - спросил я.

- Порядок, - ответил он, искренне удивившись вопросу. - Без порядка нельзя.

Сажать таких сразу было некуда: тюрьмы и без того трещали от судей и прокуроров. Генералов сажали дома. Режим домашнего ареста комбат поручил писать мне, и я написал его за ночь: список посетителей, утверждённый судом; караул у двери; журнал, куда записывают каждого, кого в списке нет; зачёт - день в день, кроме дней нарушения режима. Генералы звонили из дому старым друзьям, принимали гостей в саду и искренне считали, что домашний арест - это прежде всего дом. Последнюю строчку я придумал за десять минут и гордился ею неделю. Потом её почти без правки перенесли в закон о зачёте.

Не все папки были про измену. Моше Шварц, сорок лет в министерстве финансов, не взял ни шекеля мимо. Он требовал три подписи там, где мы требовали одну, и два дня проверял платёж, который должен был уйти за час. Я сидел напротив, злой, как школьник, и понимал: передо мной человек, которого нельзя ни купить, ни сломать, и именно поэтому его придётся убрать.

- Вы можете меня расстрелять, - сказал Шварц, - но печать вы получите завтра.

- Завтра у нас может не быть страны, господин Шварц.

- Тогда это будет страна без печати. Надеюсь, вы будете в ней счастливы.

Его перевели в архив. Он ушёл, аккуратно сложив карандаши в стакан. Потом я долго ловил себя на желании проверить, всё ли у него там хорошо, и ни разу не проверил.

Всплыли и другие неприятные, унизительные факты. Пересказывать их не буду. Скажу только, что на седьмой неделе я перестал удивляться - и это было хуже всего.

В тот вечер, в Кирии, мне принесли бумагу. Строка бюджета: четыре дробь семнадцать. Ни названия, ни ведомства - только сумма и место для подписи. Расшифровка лежала в приложении, мелким шрифтом, как всегда; я прочитал первую графу, «добровольные организации», и дальше не пошёл. Референт держал папку за самый край, как держат горячее.

- Кто подписывал раньше?

- Никто, господин капитан. Строка новая. Нужно имя. Любое, для бухгалтерии.

У меня было три имени. Отцовское я взял в шестнадцать лет - не для протокола; армейское сочинили для эфира. Обоими можно было представляться людям. Для бумаг у меня оставалось третье - то самое, которое «так проще». Я взял ручку и расписался: «И. Лемберг». Ударение пусть ставят где хотят.

Рука не дрожала. Я проверил.

Бумага легла в папку ровно, углы сошлись. Порядок, подумал я. Без порядка нельзя.

11. Шутки кончились

Вскоре пришлось переключиться на дела арабские. В отличие от наших европейских «партнёров», арабские соседи на смену власти практически не отреагировали. Они смотрели на нас через забор, как смотрят на нового жильца, - с любопытством и без восторга.

По просьбе саудовских шейхов из тюрем выпустили много террористов - жест, которым новая власть ещё надеялась купить хоть чьё-то одобрение. Среди выпущенных оказались и те, кто повинен в убийствах. За ними не уследили. Естественно, «в благодарность» начались теракты. Первый случился в пятницу, перед самым наступлением субботы, на рынке: запах свежей выпечки смешался с запахом горелой проводки. Мне позвонили, когда огонь ещё не потушили.

На другой день ввели закон о смертной казни. Текст в ту ночь правил я: комбат требовал «чётко». Из проекта я вычеркнул одну строчку - «за исключением должностных лиц, действовавших в пределах полномочий». Чётко - значит без исключений, а мы, подумал я, ни при каких обстоятельствах не окажемся на той скамье.

Ранее выпущенных арестовали - большинство успело вновь отметиться. «По совокупности подвигов» им вынесли смертные приговоры. Никто особенно не испугался: подобное случалось и раньше, а приговоры потом «спускали на тормозах». Пока в одно утро не поставили к стенке сто пятьдесят человек.

Я не присутствовал: меня не приглашали, а проситься я не стал. Мой участок был скромнее - проверить по бумагам, что всё прошло по закону. Я проверил. Список совпал с приговорами, фамилии - с документами, процедура - со статьями. На последней странице я поставил свою ломаную подпись под единственной строчкой: «Нарушений не выявлено».

Утро было ясное. Я сидел в кабинете и пил кофе, и кофе имел вкус железа. Часов в десять зашёл комбат, положил на стол лист бумаги и посмотрел на меня.

- Все поняли, - сказал он. - Шутки кончились.

Кофе я после этого не пил месяц.

Вечером я поехал к маме. Она накрыла на стол, как накрывала всегда: суп, котлеты, салат, хлеб. На третьем куске хлеба она отложила вилку.

- Скажи мне только одно. Ты хорошо спишь?

- Как младенец.

Я улыбнулся. Она не улыбнулась. Она смотрела на меня внимательно и немного издалека - так смотрят на человека, в котором появилось что-то, чего раньше не было, - и я не нашёл шутки. Ни одной. Ложка стала тяжёлой.

- Это-то меня и пугает, - сказала мама и подвинула мне тарелку с котлетами.

12. Суд: акт

Через восемь лет, на третьем месяце процесса, прокурор поднялся, держа в руке лист так, будто тот мог укусить.

- Обвинение представляет акт проверки, подписанный капитаном Коби в день первых казней. Позвольте зачитать последнюю строку: «Нарушений не выявлено».

В зале зашуршали. Яэль не шевельнулась. Мама достала из сумки платок - не для слёз, на всякий случай.

- Подсудимый подписал этот акт, не читая приложений, - продолжал прокурор.

- Я читал приложения, - сказал я.

Адвокат ударил меня носком ботинка по щиколотке: говорить без разрешения мне было нельзя. Я замолчал.

- Подсудимый читал. - Прокурор выдержал паузу, достаточную для театра. - Тогда прошу обратить внимание на подпись. Она ломаная, как у человека в сильном волнении.

Адвокат вскочил:

- Ваша честь, моего доверителя ранили в правую руку. Это подтверждено медицинскими документами.

- Вы приобщаете к делу подпись или травму? - спросил судья.

- Обе, ваша честь.

В зале впервые за день засмеялись. Смех прокурору не понравился. Он знал, что акт ничего не даёт: акт проверки - не приказ, на казнях я не присутствовал, а приказов, которые можно подшить к делу, не отдавал никогда. Он знал, что я это знаю. Ему нужно было другое - чтобы слово «казнь» прозвучало в этом зале его голосом и легло в протокол. Оно прозвучит ещё не раз.

В коридоре, на перерыве, адвокат прижал меня к подоконнику.

- Ещё раз скажешь «я читал» - сам тебя посажу.

- Я читал.

- Знаю, что читал. - Он вздохнул. - В этом и проблема.

13. Выборы

Внутри страны обстановка складывалась совсем не радужная. Через полгода после переворота наши командиры, как и обещали, провели выборы. Избирать и быть избранным мог только отслуживший: тот, кто не отдал долг Родине, не мог попасть ни в парламент, ни в совет жилого дома, ни в профсоюз; более того, он не имел права работать в государственных и общественных организациях, а после национализации этот сектор экономики стал огромным. На первых выборах электоральное влияние ультраортодоксов и арабов стремилось к нулю.

Массовое движение началось позже: тысячи тридцати- и сорокалетних пошли добровольцами в армию на полгода, чтобы не потерять работу и полный пакет социальных гарантий. Я как-то заехал на один из сборных пунктов. Дядьки с животами стояли в шеренге в новых ботинках, которые жали, и форма сидела на них, как скатерть на комоде. Девятнадцатилетний сержант шёл вдоль строя.

- Фамилия?

- Гольдштейн. Бухгалтер.

- Бухгалтер, - задумчиво повторил сержант. - Отжимайся, бухгалтер.

Гольдштейн отжался четыре раза, на пятом лёг щекой на асфальт и сказал в него, что у него дети и ипотека.

- Это тоже аргумент, - сказал сержант. - Ещё один.

Подействовало.

Избирательная система напоминала британскую: победитель в округе получал всё, а избиратели - право отозвать своего кандидата, не дожидаясь следующих выборов. Округа «нарезали» аккуратно, как повар режет лук, - со слезами, но ровно. Недовольство просевшим уровнем жизни влияло. Вал критики из-за рубежа тоже действовал на избирателей. И всё же с помощью административного ресурса созданная нами партия - мы назвали её «Партией демократии», посидев над названием минут десять и не заметив в нём ничего смешного, - получила большинство голосов во вновь созванном парламенте.

Забавно было наблюдать, как вчерашние ультралевые журналисты в одну ночь превратились в ура-патриотов. Мы с коллегой смотрели вечерние новости. Известный ведущий стоял в студии, и на лацкане у него красовался флажок.

- Вчера он называл нас хунтой, - сказал коллега.

- Цены растут, - сказал я.

- Хуже. Рейтинги.

Возглавил правительство опытный политик «старой» формации, не запятнавший себя ни предательством, ни коррупцией. Седой, как сугроб, и такой же чистый: по крайней мере, мы не нашли, чем его запачкать. Мы искали. Бывшие подполковники-путчисты возглавили министерства обороны и внутренних дел. Мой комбат возглавил только что созданное объединённое бюро расследований, в котором слили воедино государственную безопасность, контрразведку, антикоррупционный комитет, управление внутренних расследований в армии и полиции и борьбу с организованной преступностью. Остряки тут же окрестили его «оброком»: сокращённо выходило ОБР. Четвёртый герой революции пятого нисана возглавил государственный холдинг - в котором, как выяснилось позже, были не только заводы.

14. Конституция

Новое правительство приняло первую в истории страны конституцию. Провозгласили нерушимость границ, социальные гарантии, свободу слова и совести, права личности, независимость и выборность суда - и так далее, и тому подобное. Кроме того, ввели ограничения, не позволявшие менять Основной закон простым большинством голосов парламента. Население теперь делилось на три категории: обыватели, имеющие право жить и работать; граждане, отслужившие военную или альтернативную службу, с пакетом социальной защиты; и полные граждане - отслужившие и платящие налоги выше минимального уровня, единственные, кто вправе избирать и быть избранным. Временный закон, по которому мы голосовали в первый раз, превратился в вечный.

Маме я объяснял это на кухне, над тарелкой драников со сметаной. Она слушала, не донеся вилку до рта.

- То есть я - обыватель?

- Мам, ты в первую очередь моя мама.

- Я сюда приехала с чемоданом и с тобой за руку! Я налоги платила! А теперь я обыватель?

- Ты и раньше была обывателем. Просто теперь у этого есть печать.

Она посмотрела на меня так, как смотрела, когда мне было десять и я принёс двойку: долго, не мигая. Потом положила мне ещё один драник.

- Ешь, - сказала она. - Умник.

Через неделю я увидел её в очереди в поликлинику, куда раньше пускали всех подряд. В руке у неё была бумажка с напечатанной категорией, и она держала её лицевой стороной вниз, как держат двойку.

Количество министерств сократили вчетверо. Чиновников стало в разы меньше, главным образом за счёт политических «прилипал»; всё, что только было возможно, передали в руки частных компаний. Тихо и без помпы почил государственный раввинат - везде, кроме армии. Кошерных продуктов на полках меньше не стало – рынок диктует свои законы строже чиновников.

Сильно обновился и судейский корпус: многие судьи, не посаженные ранее за коррупцию, не выдержали свободной конкуренции с более молодыми и энергичными коллегами. Тысячи полицейских уволили за незнание законов, отсутствие образования и слабые профессиональные навыки. Один из уволенных, двадцать лет задерживавший людей, так и не смог объяснить мне, по какой статье.

Ещё сильнее изменилось министерство образования. Часть чиновников и учителей разогнали, остальным серьёзно повысили зарплаты. По всей стране открыли сеть бесплатных школ для талантливых детей. По вечерам в окнах этих школ горел свет; я проезжал мимо и ловил себя на том, что смотрю слишком долго.

15. Лемберг

К тому времени я давно перестал быть капитаном из Отдела. Звания в революцию растут быстрее цен: майора мне дали через год, подполковника - ещё через полгода. А когда комбат, возглавив Бюро, выделил из Отдела управление специальных операций - то, где работали люди, которых не существовало, и для тех, кого не существовало, - он назначил меня его начальником, и на плечи легли полковничьи погоны. Должность была генеральская; звание до неё не дотягивало, и это устраивало всех. Генералов у нас теперь проверяли. Полковников - реже.

- Почему я? - спросил я в который раз.

- Потому что время смутное, а ты не воруешь, - сказал комбат. - Потому что остальным я не верю, а тебе верю, хотя ты мне и не нравишься. И потому что ты до сих пор единственный в этом здании, у кого нет старых связей.

Приказ я подписал левой: правая к вечеру не годилась. Подпись вышла хуже обычной, и никто не заметил.

Мама, узнав, долго молчала в трубку.

- Полковник, - сказала она наконец. - Позавчера ты был сержантом.

- Мам, это было два года назад.

- Для меня - позавчера. Приезжай ужинать. Полковнику тоже надо есть.

Димку я забрал к себе в управление. Стрелять за двоих теперь приходилось ему.

Управление занимало два этажа в здании без вывески; допросные были в подвале, и лампочек над их дверями не вешали. Утро начиналось в половине седьмого: мама звонила и спрашивала, поел ли я. Ровно в семь я открывал красную папку, и в ней лежала ночь - сводки, перехваты, шифровки, короткие записки от людей, которые рискуют жизнью ради двух строк. До девяти я решал, что из этого пойдёт наверх, что нужно перепроверить, что сжечь. К десяти кофе заканчивался, и начиналась вторая половина дня, в которой всё это превращалось в приказы.

Яэль я впервые увидел на явке в Бат-Яме - съёмной квартире с вечно включённым вентилятором и холодильником, гудевшим, как больной. Её дело мне передали вместе с группой. Дело было тонким: тридцать лет, родилась в Хайфе в семье иракских евреев, арабский - родной. Агент управления, внедрена волонтёром в центр помощи при одной из «правозащитных» организаций, помогавших мусульманам переселяться на Запад. Деньги на такие центры шли по строке четыре дробь семнадцать, первая графа, «добровольные организации». Центр об этом не знал. Яэль знала: она была единственной в центре, кто знал, на чьи деньги живёт его благотворительность.

Она вошла без стука - высокая, жилистая, в простом платье, с чёрными волосами, заплетёнными так туго, будто их заставили. Шрам рассекал левую бровь. Глаза были из тех, что считают.

- Вы - Лемберг?

- Допустим.

- Допускать будете в другом месте. Здесь я хочу знать, с кем работаю.

- Вы работаете с Бюро.

- Бюро - это двенадцать этажей и один буфет. Я спрашиваю про вас.

- Мне двадцать четыре.

- Это не ответ.

- Это единственный, который у меня есть.

Она посмотрела на мою правую руку, на подпись внизу отчёта, который я держал, и впервые усмехнулась.

- Ломаная, - сказала она. - Видела в ваших приказах. Думала, у вас просто плохой почерк.

- У меня плохая рука.

- Теперь вижу. - Она села. - Ну, Лемберг. Рассказывайте, что вы хотите знать о людях, которым вы платите за то, чтобы они плакали.

Я хотел знать многое: кто в центре работает на Запад, кто на себя, кто просто делает свою работу и не подозревает, что делает её на нас. Она рассказывала сухо, как диктуют протокол. Только раз голос у неё споткнулся - когда речь зашла о женщине, приходившей накануне с четырьмя детьми и справкой, что в её доме больше нет электричества.

- Вы как-то называете это? - спросила Яэль. - Когда человек уезжает и благодарит.

- Я называю это операцией.

- Хорошо придумано, - сказала она. - И мерзко. Но хорошо.

Так мы проработали полгода: раз в две недели, по четвергам, в Бат-Яме. Она приходила с отчётами, я приходил с вопросами. Ни один из нас не называл это иначе.

* * *

Однажды она пришла на сорок минут раньше срока и без звонка. Я сидел над отчётом, и когда щёлкнул замок, правая рука сама дёрнулась к кобуре - к кобуре, которую я теперь носил слева, для вида.

- Свои, - сказала Яэль.

Она стояла в дверях, мокрая до нитки - на улице второй час лил ноябрьский дождь, - с лицом человека, который целый день улыбался тем, кто желает ему смерти.

- Они что-то заподозрили. Не меня - кого-то рядом. Я вышла через кухню центра и час шла пешком.

Я налил ей кофе. Она взяла чашку двумя руками; руки тряслись, и она смотрела на них с профессиональным интересом, как смотрят на чужую вещь.

- Первый раз, - сказала она. - Смешно. Я привыкла думать, что со мной такого не бывает.

- Вам страшно?

- Мне всегда страшно. Вы просто не замечаете: я хорошо улыбаюсь.

Она поставила чашку и посмотрела на мою правую руку: та лежала на отчёте и мелко подрагивала - к вечеру она всегда подрагивала.

- Болит?

- К дождю.

- Врёте. - Она обошла стол, взяла мою правую ладонь, положила себе на щёку и держала так, пока дрожь не стала тише.

- Лемберг, - сказала она. - Это ведь не ваша фамилия.

- Нет.

- А как вас зовут?

- Пока - Лемберг.

- Хорошо. - Она улыбнулась, и это была первая её улыбка за все месяцы, кривая, с одного края. - Мне так проще.

Она поцеловала меня сама. Рот у неё был горячий и горький от кофе, пальцы - ледяные от дождя. Пуговицы на моей рубашке она тоже расстегнула сама: я мог бы и сам, но не быстро, не левой и не так, чтобы она не заметила, как долго я целюсь в петлю. Она заметила и ничего не сказала. На шраме выше локтя она задержалась и провела по нему губами осторожно, как проверяют, закрыта ли дверь.

- От генерала?

- От генерала.

- Он целился хорошо.

Я засмеялся, и она засмеялась тоже, и смех постепенно перешёл в другое. Диван оказался узким, а я - неловким: правая не слушалась, левая слушалась слишком хорошо, и она, не открывая глаз, переставляла мои руки туда, куда ей было нужно, как переставляют фигуры на доске, и выдыхала мне в шею что-то по-арабски, чего я не понимал. Потом остались только её плечо под моей щекой и дождь, бивший в стекло.

Мы лежали и слушали холодильник.

- У тебя есть жена? - спросила она в потолок.

- Нет.

- Значит, потом проблем не будет.

- Потом?

- Потом будет «потом», Лемберг. - Она повернулась ко мне. - Я ничего не прошу. Я просто не люблю сюрпризов.

16. Арифметика

Автономия рухнула ещё в первый год. Оказалось, она держалась не на любви народа, а на нашем кошельке и наших КПП. Прекратить спонсировать, перестать пускать на работу - вот и всё, что потребовалось. Бывшим властителям было что терять. За годы правления многие нажили состояния, и попасть в руки своих «братьев» из Хамас им хотелось меньше всего. Лучше застрелиться.

Из деревень, примыкавших к нашим поселениям, участились нападения на граждан. Тогда пара таких деревень перестала существовать. Нет, мы их не бомбили и не выжигали напалмом. Всё было хуже и кровавее. Достаточно было намекнуть старейшинам враждующих кланов, добавить денег и оружия - и сотни вооружённых людей сами пошли мстить соседям за многовековые обиды. Высокоточные ракеты не ошибаются: укрепления атакуемых деревень перед самым штурмом взлетали на воздух. Арабы, жившие рядом с евреями, поняли намёк.

Это была всего лишь репетиция. Договор с Египтом о разделе сектора Газа подписали на веранде приморской виллы под Эль-Аришем, под шум прибоя. Египетский генерал - грузный, любезный, с массивным перстнем - спросил, не слишком ли хорошо мы всё продумали.

- Мы просто умеем считать, - сказал я. - Вы забираете юг, мы - север и восток. Люди - ваша забота. Наша - оплата.

Переводчик, молодой, с аккуратной бородкой, помолчал секунду дольше, чем нужно, прежде чем перевести слово «оплата». Генерал не заметил. Я заметил, а в отчёте потом написал: «перевод точен».

Генерал усмехнулся и поднял чашку.

- За хорошую арифметику.

Мы выпили. Кофе был такой крепкий, что к концу переговоров у меня дрожали пальцы, и я очень надеялся, что только от кофе.

Приказ о начале зачистки северной части сектора пришёл ко мне на подпись в половине двенадцатого ночи. Полковник из оперативного управления стоял у стола с красной папкой: списки населённых пунктов, часы, маршруты. Я читал.

Зазвонил телефон. Номер я знал наизусть.

- Эли, ты ел? Я приготовила на всю улицу. Зачем я столько нажарила, куда мне это, ты же знаешь, я не умею готовить на одного. Приезжай, заберёшь половину.

- Мам, я занят.

- Ты всегда занят. Положу тебе в контейнеры. Нет, лучше в два: в один не влезет.

- Мам, я подписываю документ.

- Так подпиши и приезжай.

Я подписал. Ручка скользила, линия шла рывками, как всегда. Полковник забрал папку и замешкался в дверях.

- Всё в порядке, командир?

- Мама нажарила слишком много, - сказал я. - Придётся спасать.

Через час я ехал по пустой дороге, на пассажирском сиденье стояли два тёплых контейнера, и я думал, что в следующий раз надо уговорить её готовить поменьше.

Начала наша армия. Она быстро зачистила восток и север сектора, выгоняя жителей вглубь. Потом подключились египтяне. Они шли медленно и кровавее. Выживших вывезли на Синай. Освободившиеся земли заселили египтяне из центра страны, в основном копты; не без нашей помощи они построили там современные посёлки, теплицы и опреснительные заводы. А мы платили Египту за каждого осуждённого за терроризм и отправленного в синайскую резервацию - по ставке, прописанной мелким шрифтом в приложении к договору.

С помощью нашего управления создали две «тайные» организации. Одна - наподобие американского Ку-клукс-клана - третировала левых активистов и арабов, не признавших государство. Действовала она максимально мягко и без смертельных случаев. Иногда её членов арестовывала полиция, и некоторые получали даже небольшие сроки: достоверность требовала жертв. Вторая объединила арабскую христианскую молодёжь и требовала вернуть «незаконно захваченное» у христиан имущество; полиция этой деятельности в упор не видела, а когда лига окрепла и вышла на территории, лидеры вооружённого сопротивления и их позиции перед каждой атакой случайно уничтожались - нами.

Такой оборот вызвал массовые протесты арабов, возникло множество новых террористических ячеек - большей частью даже без нашей помощи. Позже мы провели большую зачистку. Члены ячеек вместе с семьями отправились на Синай. Я не смотрел в окна автобусов. Эта привычка у меня с тех пор. Слух, к сожалению, не умеет отворачиваться: в одном из автобусов, проходивших мимо КПП, дети считали вслух - «семнадцать, восемнадцать, девятнадцать» - наверное, чтобы не бояться. Я записал в журнал: «Колонна прошла без происшествий». Формулы у меня получались всё лучше.

Тогда же развернулись по-настоящему общества по защите прав человека - те самые, из первой графы. Они помогали угнетаемому мусульманскому населению переезжать в западные страны и устраиваться там - на первое время. За годы их работы около миллиона бывших мусульманских граждан покинули государство.

Центр в Бат-Яме, где работала Яэль, к тому времени помог уехать тысячам. В очередной четверг она сказала мне, стоя у холодильника:

- Вчера наша главная, седая, с косой, поблагодарила власти за то, что не мешают. А потом посмотрела на меня и сказала: «Мне давно ясно, чьи это деньги. Я продолжаю, потому что иначе их вывезет кто-то другой».

- Не за что.

- Лемберг, - сказала она, и это прозвучало как подпись под выговором.

- Я не соврал. Платил не я. Платила бюджетная строка, у которой нет имени.

- Если эту строку найдут, - сказала Яэль, - имя ей придумают быстро. Обычно это имя человека.

Я промолчал. В одном она ошибалась: придумывать бы ничего не пришлось.

17. Отпуск

Оставалась проблема севера, и решить её было непросто. Наша страна не раз пыталась обезопасить себя от угрозы с ливанской территории, и каждый раз усилия давали либо временный, либо отрицательный результат. Поэтому начинать решили загодя и не с Ливана, превратившегося в государство Хезболлы, то есть в колонию Ирана, а с самого Ирана.

К этому годами готовили сети, о которых вслух не говорили. Одна из таких сетей работала на юге Ливана, и в ней была Яэль. Центр в Бат-Яме закрылся, когда уезжать стало почти некому, и её перевели на север: арабский у неё был родной, иракский выговор - тоже. В клинике приграничной деревни иракская медсестра-беженка перевязывала людей, которых лучше было не перевязывать, и запоминала то, что лучше было не слышать. Раз в две недели она выходила на связь, и я читал её сообщения раньше, чем собственные отчёты.

За три недели до назначенной даты связь оборвалась.

Дату знали шестеро. Я входил в эту шестёрку; Яэль - нет. На столе в тот вечер лежали две бумаги: приказ о предстоящем ударе по иранским центрам хранения и производства ядерного оружия и шифрограмма от нашего человека в Бейруте: «Её взяли. Держат на юге. Жива».

Комбат пришёл ко мне сам. Он никогда не приходил сам.

- Отменять ничего нельзя, - сказал он. - Любое движение вокруг неё - тревога для всей сети. Если они поймут, что мы заинтересовались деревней, они перенесут склад, а нам нужен этот склад. Мне жаль. Правда.

- Сколько у неё времени?

- Пока она молчит - неделя. Может, две.

- Она будет молчать.

- Знаю. - Он смотрел на меня как на человека, которому уже всё сказали и который всё равно спрашивает. - Потому-то и нельзя ничего делать. Пока она молчит, склад на месте.

- За неделю до ареста вы знали, что её подозревают.

Он не ответил. Это и был ответ. Вытащить её можно было за сутки до подвала - достаточно было вовремя позвонить. Но звонок мог встревожить склад, а склад был нужнее.

- Я иду, - сказал я.

- Нет.

- Тогда подпишите мне отпуск.

- Эли.

- Мне давно положено.

Он смотрел на меня долго, и я не был уверен, что он не прикажет меня арестовать. Потом достал ручку и написал на листке одно слово: «Согласовано». Подпись у него была ровная и красивая, и на секунду я ему позавидовал.

* * *

Хусейн водил грузовик маслодавильни, и грузовик этот был нашей лучшей ниточкой в деревне. Сорок лет, жена, двое детей, долг за дом и привычка рассказывать анекдоты с таким серьёзным лицом, что их приходилось объяснять. Он работал на нас за деньги и ради денег - честная причина, на которую можно положиться. Яэль он возил на рынок и в клинику, звал «сестрой Лейлой» и всегда оставлял ей на сиденье мандарин. Мы с Димкой встречались с ним дважды, по ночам, на заброшенной пасеке у самого забора, и оба раза он приносил термос сладкого чая с шалфеем и наливал нам, не спрашивая, хотим ли мы.

Через него мы узнали, где её держат: в подвале маслодавильни, на окраине деревни, в двух шагах от склада. Охраны - шесть-восемь человек. В подвале одна дверь. Нас было десять.

- А Хусейн? - спросил Димка, когда я объяснил план. Он сидел на ящике и разбирал затвор.

- Что Хусейн?

- Ты говорил, что он наш.

- Он наш ещё двенадцать часов.

Димка поднял глаза, но ничего не сказал.

Мы вышли в полночь, по сухому руслу, цепочкой, в темноте. Четыре километра. Луна была тонкая, как ноготь. Я шёл четвёртым и всю дорогу считал шаги - сбивался, начинал заново. Правая рука висела вдоль тела; левой я придерживал автомат.

В половине второго, пока мы лежали на краю деревни, у дальней её стороны вспыхнули огни. Час назад местной службе безопасности подбросили бумагу - расписку на имя Хусейна: кто, когда и сколько ему платил. Расписка была поддельной, а всё в ней было правдой. Подпись за Хусейна я поставил сам, накануне, левой рукой. Это оказалось нетрудно: так расписываются люди, которые редко держат ручку.

- Пошли, - сказал я.

Мы вошли по огородам. Собаки лаяли, но на лай никто не обращал внимания: в тот час они лаяли на любую машину. У маслодавильни остались двое охранников - остальных вызвали на другой край, к дому Хусейна. Первого Димка снял ножом, тихо и быстро, как делают то, что умеют. Второй успел вздохнуть, и на этом всё кончилось.

Дверь в подвал была железная, выкрашенная зелёным. Мы вошли в узкий коридор, и там, под низким потолком, меня настигло то, чего я боялся: правая рука. Пальцы свело судорогой, и автомат упал бы, если бы я не перехватил его левой.

- Эли? - шепнул Димка.

- Идём.

На лестнице нас ждали. Третий охранник вышел из-за поворота с автоматом, и я выстрелил - левой, как стрелял на стрельбище, плохо, в стену. Он выстрелил в ответ и попал бы мне в грудь, но Димка уже стоял между нами. Две очереди слились в одну. Охранник сел на ступени, словно устал, и больше не поднялся.

Внизу было темно и холодно. В углу у трубы сидела женщина. Руки у неё были стянуты проволокой за спиной, голова опущена, волосы слиплись. Я подошёл и опустился на колени. Луч фонаря упал ей на лицо, и она подняла голову медленно, как человек, давно отвыкший надеяться.

- Лемберг? - сказала Яэль. Голос у неё был хриплый и очень спокойный.

- Да.

- Ты опоздал на три дня.

Я разрезал проволоку. Её руки упали вперёд и остались лежать. Я поднял её - правая дрожала, но вес был небольшой, и дрожь стала неважной.

Мы вышли тем же путём. На улице уже стреляли: шум шёл с дальней стороны деревни, густой и злой, и там, у дома Хусейна, поднимался огонь. Сквозь грохот я различил один одиночный выстрел и после него - тишину, которая бывает после чего-то окончательного. Димка тоже её услышал. Он оглянулся, и я не стал отвечать на его взгляд.

Вертолёт ждал за хребтом, и мы бежали к нему вниз по склону, спотыкаясь о камни. Двое наших шли с боков; один хромал: пуля задела ему ногу. Яэль сказала мне в плечо:

- Не урони.

- Не уроню.

Правая рука отказывалась держать автомат, но держала её, и я решил, что этого достаточно.

В вертолёте Яэль спала, положив голову мне на колено. Медик возился с её руками, а я смотрел на её лицо в красноватом свете лампы и считал вдохи. Димка сидел напротив, рядом с раненым, и всё время что-то поправлял на нём - жгут, повязку, воротник. Когда оба наконец заснули, он поднял на меня глаза.

- Ты его сдал.

- Я купил ей двенадцать часов.

- Он нам чай наливал, Эли.

Я хотел ответить. Но в голову не приходило ничего: ни шутки, ни довода, ни формулы. Мы летели над тёмной землёй, я смотрел на его лицо, а он на моё, пока я не отвернулся первым.

18. Ночь, когда пошли самолёты

Яэль положили в госпиталь, на третий этаж, в палату с окном на стоянку. Ей рассказывали про состояние рук, про сон, про терпение; она кивала и спрашивала про еду. Я приходил по вечерам, садился у окна и молчал. Один раз принёс бульон: мама, едва услышав, что у меня появился «человек, которого надо кормить», приготовила на двоих и ни о чём не спросила.

- Кто это? - спросила Яэль, когда я поставил контейнер на тумбочку.

- Мама.

- Это не мама, это операция. - Она открыла крышку и вдохнула. - Господи. Кнейдлах.

Она ела молча, до дна, и в тот вечер я впервые увидел, что у неё есть лицо без шрама на брови.

* * *

Рейд на склад назначили на ту же ночь, что и удар по Ирану. Вечером я сам ставил задачу роте спецназа, которой предстояло туда идти: карта, снимки, схема маслодавильни - подвал на ней я зачем-то обвёл карандашом, хотя для операции он ничего не значил. Офицеры сидели полукругом, совсем мальчишки, и только один лейтенант был лет на пять старше остальных: седина в бороде, большая вязаная кипа. Лейтенантам столько не бывает. Я отметил это и забыл.

В ту ночь я не ушёл домой. Сидел в коридоре Кирии, под гудящей лампой, с остывшим кофе в руке; вкус у него был такой, что я запомнил его навсегда - как запоминают вкус перед дальней дорогой. К трём часам пришло то, чего мы ждали: самолёты над иранскими центрами хранения и производства ядерного оружия. Ракетно-бомбовый удар нанесли в нужный момент.

К четырём пришла сводка из Ливана. Склад, ради которого Яэль оставляли в подвале, взлетел на воздух со второго заряда; потерь нет. Сводку я прочитал стоя. Это был хороший склад. Ниже шли фамилии командиров групп. Третьей стояла та, которую я помнил с перемолотого наполовину листа.

Ответ был ожидаемым: Иран начал войну с нами руками Хезболлы и перебросил в Ливан тысячи своих солдат. На мирные города полетели тысячи ракет. Сирена в Кирии воет басом, а в центре страны - тонко, по-женски, и от этого тонкого воя у меня каждый раз сводило зубы. Люди бежали в убежища с термосами, одеялами и детьми, и там, в бетонной сырости, пахло потом и детским кремом.

Мама звонила из убежища, пока вокруг щёлкали семечки и вязали носки:

- Эли, ты ел?

- Мам, у нас война.

- Война войной, а суп остывает.

Я положил трубку и обнаружил, что вцепился левой рукой в край стола так, что побелели пальцы. Пока она говорила про суп, я не дышал.

* * *

Накануне выписки Яэль сказала:

- Я ухожу. Из службы. И от тебя тоже.

- Почему?

- Мне объяснили, что меня нельзя было вытаскивать. А ты вытащил. Это хорошо. - Она смотрела в окно. - Но я хочу понять, как они объяснили это тебе.

- Приказ был: ничего не делать.

- Они знали, Лемберг. Они знали заранее и оставили меня там. Я не злюсь. Просто я больше не могу работать на тех, кто так считает.

- А я?

Она долго молчала.

- Ты считаешь так же, - сказала она. - Только вслух у тебя получается лучше.

Яэль уехала к сестре в Хайфу. Я проводил её до такси; руки у меня дрожали, и я не мог сказать, к дождю ли это. Дождя не было.

19. Старый лейтенант

Некоторым нашим генералам до зуда хотелось взять столицу врага лихим кавалерийским наскоком и объявить о победе. Мы пошли по учебнику: предварительные артиллерийские обстрелы, обработка позиций авиацией, планомерное продвижение без рывков. Мирное население массово покидало зону боёв. Оставшихся шиитов отправляли в Египет с помощью «добровольных помощников» - тех самых, что стали хозяевами «освободившихся» арабских земель на «восточном берегу». Почему-то в последнюю тысячу лет мусульмане-сунниты плохо уживались с мусульманами-шиитами. Впрочем, это была не наша проблема. В присутствии международных представителей мы передали шейхам, возглавлявшим «помощников», деньги, лекарства и еду. Правда, помощники работали плохо, и многие из опекаемых «сбежали» по дороге.

Лейтенант из моей группы, Орен, принёс черновик сводки. В графе «судьба колонны» стояло «не доехали». Он смотрел не на меня, а на это слово.

- Господин полковник, это же неправда.

- Это неточность, - сказал я, вычеркнул «не доехали» и вписал: «сбежали по дороге». Я знал, как читаются такие формулы.

Орен забрал лист. Дверь он закрыл очень тихо, и это было хуже, чем если бы хлопнул.

* * *

Роту, ходившую на склад, через десять дней отвели на отдых, и я вызвал лейтенанта к себе.

Он вошёл, придержав дверь, чтобы не хлопнула. Вблизи седины в его бороде оказалось больше, чем я разглядел на инструктаже: целые пряди, как у человека вдвое старше. Пейсы, заправленные за уши, большая вязаная кипа, из нагрудного кармана торчал истрёпанный томик Теилим. Левую ногу он чуть подтягивал.

- Лейтенант Шилони, - сказал он. - Нетанэль.

- Садитесь. Сколько вам лет?

- Двадцать пять, господин полковник.

Мы были ровесники. Он сел на край стула, не касаясь спинки, и так и просидел весь разговор.

- Я читал ваше дело, - сказал я. - В архиве ШАБАК.

Он не удивился.

- Тогда вы знаете больше меня. Мне протоколов не показывали.

- Вы ничего не подписали.

- Не подписал. - Он пожал плечами. - Следователь знал, что я хочу в армию. Я с восьми лет ходил в военкомат спрашивать, когда можно. Он сказал: подпишешь признание и про Шмулика - пойдёшь служить. Не подпишешь - армии тебе не видать никогда. Шмулик был ни при чём. Я не подписал. В восемнадцать мне прислали отказ: по соображениям безопасности. Он своё слово сдержал.

Он сказал это без злости, как рассказывают о погоде, которая была в другом году.

- Через полгода после пятого нисана я пришёл в военкомат и сидел там каждый день, пока им не надоело. Призвали в двадцать один. На отборе все были на три года младше и на голову выше. Прошёл. Потом офицерский курс. Потом Газа - осколок в бедро, год по госпиталям. Вернулся. - Он развёл руками. - Вот. Старый лейтенант.

- Вы могли не возвращаться. С таким ранением вас бы никто не упрекнул.

- Меня один раз уже не пускали, господин полковник. Второй раз я сам себя не пущу?

Он улыбнулся впервые, и улыбка оказалась мальчишеская, моложе бороды.

Я спросил, как он живёт. Жил он с женой и тремя детьми в караване на холме, где по ночам отключали электричество; лейтенантское жалованье уходило на участок, на котором пока стоял только фундамент. Спал, по его словам, хорошо. Только при свете - для этого и держал генератор.

- А то, что мы делали потом? - спросил я. - Газа. Автобусы. Деревни.

- Я там был.

- И?

- Всё правильно, - сказал он просто. - По-другому было нельзя.

Я сам говорил это много лет - себе, комбату, маме, Яэль. Впервые я услышал эти слова, сказанные с такой уверенностью, от человека, которому они ничего не принесли: ни денег, ни здоровья, ни звания по возрасту. Звучали они у него иначе, и я не мог понять, лучше или хуже.

- Я могу перевести вас в штаб, - сказал я. - Или к себе, в управление. С вашей биографией…

- Не надо, господин полковник. - Он встал. - За меня один раз уже решили, где мне служить. Хватит.

У двери он обернулся.

- Тетрадь, - сказал он. - Она там, в деле? Её забрали прямо с урока.

- Там.

- Я думал, её давно выбросили. - Он помолчал. - Пусть лежит.

Про задачу я спрашивать не стал.

* * *

Это была кровавая и тяжёлая война. Большинство жертв составили мирные жители, попавшие под обстрелы с вражеской территории, - пока мы не оттеснили врага достаточно далеко от наших границ. Бейрут наши войска брать не стали. Мы подписали договор с «фалангистами», ливанскими правыми националистами, в основном христианами-маронитами, - и те довели до конца зачистку Ливана от боевиков Хезболлы, зачастую вместе с шиитским населением. Договор подписывали за кедровым столом; рука у фалангистского командира была сухая, крепкая и спокойная.

Что значило это «зачастую вместе», я старался не выяснять. Я умею выяснять. Именно поэтому не выяснял.

Таким образом, за эти годы мы обезопасили будущее наших детей. Я повторял эту фразу про себя, как таблицу умножения: чем чаще, тем меньше вопросов.

20. Дуду

После всех откровений последних лет ни один политик, стремящийся к популярности, не мог позволить себе открыто высказывать левые взгляды. Адвокат Дуду Вакнин и не пытался. Лицо его я помнил по больничному телевизору, где ему когда-то приходилось объяснять процедуру с выключенным звуком. Теперь звук включили, и выяснилось, что голос у него как тёплое молоко. Он повсюду заявлял, что полностью поддерживает курс нового правительства, - только предлагал меры решительнее и популярнее, ратовал против ущемления свобод и говорил о необходимости восстановить полноценные отношения с Европой. Безработным он обещал повышение пособий, низкооплачиваемым - повышение зарплат, высокооплачиваемым - снижение налогов. Всю его программу можно было уместить в одну фразу: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ». Вот только как это счастье достигается, он умалчивал.

На первых же выборах после переворота партия Дуду неожиданно взяла шесть округов, и он оказался в парламенте. Он поддержал правящую коалицию и возглавил законодательную комиссию. Успехи его в работе были более чем скромны, зато на трибуне ему не было равных; на экранах и в прессе он просто блистал.

Мои коллеги с нарастающим беспокойством следили за каждым его шагом. По вечерам, в столовой управления, мы смотрели его выступления так, как смотрят на фокусника, пытаясь поймать момент, когда карта уходит в рукав.

- Откуда у него деньги? - спросил кто-то.

- Из вполне респектабельных источников.

- Таких респектабельных, что у меня пальцы чешутся.

Но к нашему огромному удивлению, ничего незаконного за этим обаятельным болтуном не обнаружилось. Доказать подкуп СМИ тоже не удалось. Просто человек обладал незаурядным обаянием и умением вести себя перед камерами. Его ближайшие помощники были не столь белыми и пушистыми. Одного из них - пресс-секретаря Рони, который заведовал его отношениями с газетами и телеканалами, - мы взяли на сумме, которую он не смог объяснить.

Брать его пришлось по-новому. Одним из первых законов, прошедших через комиссию Дуду, был закон об обязательной записи допросов. Красные лампочки повесили даже у нас в подвале. Над дверью допросной такая горела с первой минуты до последней. Закон был хороший, и я это понимал. Это не помогало.

21. Плёнка

Допросную я знал с закрытыми глазами: стол, два стула, лампа в решётке и над дверью та самая красная. Рони сидел прямо. Он был из тех аккуратных людей, которые и в наручниках складывают руки так, будто никаких наручников нет.

- Я знаю свои права, господин полковник, - сказал он. - И знаю, что здесь пишут.

Лампочка горела. Я задавал вопросы, он отвечал на каждый одной и той же фразой с разными словами: «Не помню». «Обратитесь к моему адвокату». «Обычные рекламные расходы». Через два часа я понял две вещи: что он умнее меня и что он не боится. Это были два разных неприятных открытия.

Часов в семь вечера я вышел в коридор. Правая, как всегда к вечеру, начала дрожать, и я постоял у окна, дожидаясь, пока она успокоится. Она не успокоилась. Я вернулся. За стеклом, у пульта, сидел Орен - тот самый, что умел закрывать двери тихо. Я посмотрел на него, потом на красную лампочку. Писать я ничего не стал. Говорить - тоже. Я кивнул один раз.

Лампочка погасла.

Что было в следующие сорок минут, я пересказывать не буду - ни вам, ни суду. Скажу только, что кофе, который мне потом принесли, имел вкус железа, как в то ясное утро.

Когда лампочка загорелась снова, Рони сидел так же прямо. Только руки он больше не складывал.

- Строка четыре дробь семнадцать, - сказал он, глядя в стол. - Первая графа - «добровольные организации», это для вас. Вторая - «медиа». Это для меня. А на строке стоит подпись «Лемберг». Лембергом, оказывается, были вы.

Я не сразу понял. Потом понял сразу весь: и мелкий шрифт, и первую графу, и то, что вторую я не читал.

За стеклом Орен смотрел в пол.

Комбат принял меня в тот же час. Табличка на его двери стала длиннее, чашки остались прежними.

- Строка четыре дробь семнадцать, - сказал я. - Из неё платят Дуду.

Он не удивился. Он налил две чашки боца и подвинул одну ко мне.

- Кто ещё знает?

- Рони. Он в камере.

- Значит, никто.

Я ждал, что он скажет «разберёмся». Он сказал другое:

- Дуду наш, Эли. Нам нужен был человек, с которым Европа согласится разговаривать. Мы с тобой разговариваем коротко, они не привыкли. Он болтун. Болтуны безопасны.

- Он болтун на нашем содержании.

- Вот именно: на нашем. Значит, управляемый. Забудь. Так надо.

«Надо». Мамин отец говорил это слово и получил орден, шрам и руку, которая ныла на погоду. Я смотрел на чашку. Я умел выяснять всё: про генералов, про деньги, про чужие шкафы. Про собственную подпись - не выяснял, и теперь знал, почему.

- А Рони?

- Рони выпустят по состоянию здоровья. Он умный мальчик, поймёт.

Я допил боц до дна. «Ты будешь самым нелюбимым человеком в любой комнате», - говорил он когда-то. В этой комнате мне почему-то очень не хотелось им быть.

22. Морозилка

Дуду одним из первых громко осудил своего друга. С глазами, мокрыми ровно настолько, чтобы это попало в кадр, он заявил, что совесть не позволяет ему продолжать политическую карьеру. А в последнем чтении как раз обсуждался важный для правительства закон. Премьер лично просил Дуду вернуться. Нам пришлось официально заявить, что следствие не располагает данными, будто Дуду был замешан в грязных делишках подельника или хотя бы знал о них. Формально это была правда: данные лежали не в деле, а у меня в голове. Под заявлением стояла подпись «полковник Коби» - то самое имя для эфира.

Дуду позволил себя уговорить и вернулся. Ещё как вернулся. Любого другого такая история утопила бы; он вышел из неё с дополнительной известностью. На следующих выборах его партия получила втрое больше голосов. Она оставалась небольшой и слабой, но «большие политики» решили, что Дуду станет идеальной компромиссной фигурой, - тем более что седой премьер ушёл на покой по возрасту, - и популист занял кресло главы правительства в безупречном пиджаке. Министры и ведущие лидеры остались прежними, и Дуду пожинал плоды чужой долгой работы. Экономика росла, санкции, введённые против нас во время военной диктатуры, отменялись одна за другой.

Камнем преткновения стало требование наших новых европейских партнёров осудить главных деятелей переворота. Комбат вызвал меня и объяснил, как это будет устроено.

- Спектакль, - сказал он. - Европа хочет увидеть скамью. Скамья будет. Три-четыре лица, хорошо смотрящихся в кадре, мягкие приговоры, всё по договорённости. Ты пойдёшь первым. Фамилия у тебя для эфира - короткая. Слово офицера, Эли: отсидишь несколько дней.

Большинство министров понимали тягостную необходимость такого шага и поддержали это непопулярное решение; парламент проголосовал «за». И тогда Дуду внезапно заявил, что не позволит судить национальных героев, и ушёл в отставку, обрушив правительство менее чем через полтора года после его создания.

Я слушал его в машине, у светофора.

- Я не позволю судить национальных героев! - говорил он голосом, от которого водитель впереди забыл тронуться на зелёный.

Мне стало тепло. Я был растроган, и вспоминать это неприятно. Тогда я ещё не понимал, что он не защищает нас, а хранит: так хранят мясо в морозилке - до нужного дня.

На следующих выборах «честный, принципиальный политик», «человек, приведший страну к процветанию» и «истинный патриот» получил сорок процентов голосов, и самая крупная партия страны закономерно стала правящей. В новой каденции Дуду снял грим. Первым делом он уволил меня - после восьми лет на должностях, до которых мои погоны так и не дотянули, - и других деятелей, оказавшихся у власти в результате переворота. А потом отдал всех под суд - даже тех, к кому у наших «союзников» не было особых претензий. Спектакль теперь шёл без договорённостей, с настоящим прокурором и настоящим законом. Судить нас решили по очереди. Первым назначили меня - фамилия для эфира.

Он вызвал меня лично. В кабинете пахло деньгами, свежемолотым кофе и дорогим лосьоном после бритья. Рука у него была сухая, цепкая, тренированная для фотографий. На столе лежала распечатка журнала записи допроса Рони. Время начала, время конца и между ними одна лишняя строка - «19:41–20:21. Запись отключена».

- Сорок минут, - сказал Дуду. - Закон, который я писал для вас же, чтобы вы не стали такими, как раньше. Видите, как хорошо работает.

Я молчал.

- Ничего личного, Эли.

- Я знаю. С личным было бы честнее.

Он улыбнулся одним уголком рта - первая улыбка без камеры, которую я у него видел, короткая и настоящая.

- У каждого из нас есть имя для эфира, - сказал он. - Просто моё лучше продаётся.

Я не ударил его. Это было несложно: рука у меня всё равно плохо сжимается.

Так я оказался на скамье подсудимых. Через неделю у моего дома встал караул. Начальником караула оказался Димка.

23. Дом

Почти два года длился процесс, и всё это время я провёл под домашним арестом. Арестом это можно было назвать лишь условно. Охраняли меня бывшие подчинённые и коллеги: начальником караула был Димка, не расстававшийся с яблоком, в смене у него - Идан, который теперь ходил с палкой и называл её «третьей ногой». Первые недели они стояли у двери по уставу. Потом сидели на ступеньках. К концу первого года они ужинали на нашей кухне. Мама Идана приехала проверить, как с ним обращаются, и заодно сообщила мне, что телефон я ему так и не вернул. Я слушал и думал, что это самая мягкая тюрьма в истории человечества.

Режим был мой: восемь лет назад я писал его для генералов. Шестнадцать фамилий в списке, утверждённом судом. Караул у двери. Журнал. Димка завёл его в первый же вечер - толстую тетрадь в клеёнчатой обложке - и спросил, как правильно записывать: по фамилии или по должности.

- По фамилии, - сказал я. - Должности меняются.

В списке не было тех, кто ко мне ходил. Они приходили в сумерках, по одному, с папками и без: бывшие сослуживцы, нынешние заместители, однажды - заместитель министра, закутанный в шарф, хотя стояла весна. Спрашивали, как вести агентуру, которую никто не умел вести без моего чутья; как закрыть договор, который нельзя было закрыть без моей подписи на старой бумаге; что делать с людьми, судьбы которых лежали теперь в чужих папках. Я отвечал - иногда в саду, иногда по телефону: арест, как выяснилось, не отменяет телефона. Из дома меня никто не выпускал, но всё, что я знал, выходило беспрепятственно. Каждого, кого не было в списке, Димка записывал в журнал - честно, мелким почерком, потому что иначе не умел. Я не просил его не записывать. Он не предлагал.

Комбат ходил на заседания зрителем - ему назначили следующую очередь - и кивал мне в коридоре, как кивают соседу по лестничной клетке.

За время заключения я наконец написал и защитил диссертацию. На защиту меня привезли под конвоем, и комиссия задавала вопросы, поглядывая на конвой.

* * *

Яэль пришла в апреле. Просто позвонила в дверь, как почтальон.

- Её нет в списке, - сказал Димка, не открывая.

- Я знаю, что нет, - ответила она через дверь. Слышно было, как она перекладывает пакет из руки в руку. - Скажите ему, что я принесла продукты и не уйду, пока он не скажет «да».

- Эли?

- Пусть войдёт, - сказал я. Голос у меня сел. - Пиши: «знакомая».

Он записал.

Она вошла с двумя пакетами и поставила их на стол, не снимая плаща. Она стала суше и старше; на запястьях остались следы, которые она больше не прятала.

- Я не для тебя, - сказала она. - Я для себя. Ты остался один, а я терпеть не могу, когда с человеком, который меня вытащил, обращаются как с мусором. Это не любовь, Лемберг. Это принципы.

- Принципы тоже хорошо.

- Они у меня одни. - Она развернула пакеты. - Где у тебя сковородка?

Сковородку нашла она. Нашла яйца, помидоры, острый перец и ту смесь, от которой у меня всегда слезились глаза; через двадцать минут на столе дымилась шакшука, и Идан, дежуривший у двери, шумно сглотнул.

В тот же вечер газеты напечатали заявление прокурора с угрозой расстрела. Яэль поставила передо мной сковородку и спросила:

- Это ведь вы писали закон о смертной казни?

- Мы.

- Надо было писать аккуратнее.

Я вспомнил вычеркнутую строчку и засмеялся. Это был мой первый смех за три месяца. Она не засмеялась.

В другой вечер она задала тот же вопрос иначе. Я резал хлеб, она вытирала руки полотенцем; мы говорили о её сестре и о том, что мама на прошлой неделе привезла три вида котлет.

- Как его звали?

- Кого?

- Того, кого ты отдал за меня.

Нож остановился. Я смотрел на хлеб.

- Хусейн.

- Сколько у него было детей?

- Двое.

- Ты знал.

- Знал.

Я искал, чем ответить. У меня всегда было чем: шутка, формула, ссылка на приказ, довод про склад и про сеть. Я перебирал их по очереди, и ни один не подходил. Я стоял с ножом в руке и молчал. Яэль ждала. Потом положила полотенце на край раковины и сказала очень спокойно:

- Не отвечай. Я не прошу, чтобы ты каялся. Мне не нужно «так было необходимо». Мне нужно, чтобы ты помнил, как его звали.

- Хусейн, - повторил я, как будто это что-то меняло.

- Я знаю. Я просто хотела услышать, что ты знаешь.

Она ушла в комнату. Я дорезал хлеб - неровно, плохо: правая держала нож хуже левой. Потом вымыл нож, убрал его в ящик и ещё минуту посидел за столом. Про расписку я ей так и не сказал. Утром она не ушла.

Она проснулась раньше меня. Я проснулся от того, что она водила пальцем по моему шраму, как по карте.

- Болит?

- К дождю.

- Дождя нет.

- Тогда просто так.

Она улыбнулась и придвинулась. Теперь мы не торопились. За дверью спальни кто-то из караула сделал вид, что внезапно оглох, и очень старательно зашуршал газетой. Она положила мою правую руку себе на бедро и накрыла своей - тёплой, сухой, уверенной - и держала так, пока я не перестал думать о дрожи и не начал думать о ней.

- Эли, - сказала она потом, как пробуют новое слово. - Тебе идёт.

- Что?

- Имя. Лемберг был удобнее. Но с Эли тебя можно держать за руку.

Позже мы спорили - тихо, на кухне, по утрам.

- Ты правда веришь, что всё это было необходимо? - спросила она однажды.

- Страну нужно было спасать.

- Я знаю. Я сама так думала, когда шла в службу. - Она смотрела, как закипает вода для кофе. - Я не спорю с тем, что нужно было что-то делать. Я спорю с тем, как легко вы решаете, чья цена.

- Это разные споры.

- Это один спор, Эли. Просто у тебя на него никогда не хватает времени.

Мы расписались прямо в моём «заточении», в гостиной, под взглядами людей, которые охраняли меня и не знали, как себя вести. Чиновник из регистрационной службы приехал с портфелем и очень старался не смотреть на пол. Свидетелями подписались двое из караула, один из них - Димка. Когда я расписывался, Яэль наклонилась над книгой и посмотрела на мою ломаную подпись.

- Я бы узнала её где угодно, - сказала она тихо.

- Подпись у меня плохая.

- Вот именно.

Димка потом, на ступеньках, закуривая, сказал:

- Я подписал не потому, что одобряю. Я подписал, потому что ты бы подписал за меня.

- Подписал бы.

- Вот поэтому и подписал.

Мама приехала с четырьмя контейнерами и надела платье, которого я не видел с детства. Она села во главе стола, долго смотрела на Яэль и наконец спросила:

- Ты знаешь, чем занимается мой сын?

- Знаю, - сказала Яэль.

- И замуж идёшь?

- Иду.

- Тогда ешь, - сказала мама и придвинула ей тарелку. Думаю, это далось ей труднее, чем она показала.

24. Скамья

По ночам я не спал. Строка четыре дробь семнадцать лежала в голове, как камешек в ботинке. Рони «по состоянию здоровья» вышел и исчез. Дуду улыбался с экранов. Я умею выяснять. Я просто несколько лет не выяснял.

Однажды утром я позвонил Орену - он служил теперь в частной конторе и по-прежнему закрывал двери тихо, - потом нескольким людям, которым когда-то оказывал мелкие услуги и которые умели читать банковские выписки. Они приходили по вечерам, и каждого Димка записывал в журнал. За три месяца мы собрали всё: переводы из холдинга, проводки по «добровольным организациям», расходы партии Дуду. Всё сходилось так красиво, что я дважды проверял, не придумал ли сам. На каждой странице, как водяной знак, стояло «Лемберг».

Яэль читала через моё плечо.

- Ну вот, - сказала она. - Имя нашлось.

- Оно не терялось.

Я мог бы отдать это в газету без имени. Бумага без имени - мой любимый жанр. Но на этот раз я отправил её в три редакции, подписав своей фамилией: «Илья Ковалев». Той самой, из-за которой школа ржала три года. Подписывал я вечером, и рука, как всегда к вечеру, дрожала. Подпись вышла кривая. Узнать её было нетрудно.

Через неделю у Дуду разбежались фракции. Через месяц избиратели начали отзывать его депутатов одного за другим, как лампочки. Комбату после моего письма перестали обещать условный срок; Четвёртому герою пришлось расстаться с холдингом. Я не стал спрашивать, что они потеряли ещё. Мои бумаги легли на стол прокурору. В деле появилось то, чего ему не хватало для третьего обвинения. Я знал об этом, когда отправлял.

* * *

Защита вызвала Лернера. Он вернулся незадолго до процесса, когда правительство Дуду смягчило въезд для уехавших «по политическим мотивам». Плащ у него был тот же, светлый; он оставил его в коридоре.

- Господин Лернер, - спросил адвокат, - вы знакомы с подсудимым?

- Я знаю его с шести лет.

- Что вы можете о нём сказать?

- Он не плакал на уколах. - В зале засмеялись, и Лернер подождал, пока смех стихнет. - Я не шучу. Дети плачут на уколах, это нормально, и я всегда думал, что с теми, кто не плачет, что-то не так. Я ошибался. Он просто считал, что плакать при взрослых нельзя.

Прокурор поднялся:

- Это имеет отношение к делу?

- Меня спросили, каким он был. Я отвечаю.

- Тогда скажите о его действиях.

Лернер снял очки, протёр их платком и надел снова.

- Когда я уезжал, я считал, что они разрушают страну. Через год понял, что она не разрушена: она работает. Я вернулся. И я не простил ни одного из тех решений, о которых читал в газетах. Эти два факта живут у меня в голове вместе, и я не знаю, как их развести. - Он помолчал. - Я сорок лет лечил детей, ваша честь. Без согласия родителей я не сделал ни одного укола. Даже того, который спасал жизнь. Особенно того.

Он посмотрел на меня.

- Он проводил меня до самой стойки и не спросил, зачем я еду. Это единственное, что я могу сказать о нём наверняка.

Я сидел и закусывал губу.

* * *

В перерыве того заседания я стоял у автомата с водой. Идан демонстративно отвернулся к окну: отворачиваться он научился у меня. Подошёл прокурор. Он налил воды, не стал пить и сказал, не поворачивая головы:

- Третья рота. Ночь на пятое нисана. Я был в числе тех девятнадцати.

Я вспомнил очки без оправы и взгляд в землю.

- Вам выдали боц.

- Выдали. Сладкий. Я с тех пор пью без сахара. - Он поставил стаканчик на автомат. - Я читал дело с цифрой «четырнадцать». Читал тетрадь. Вы не принесли её в суд.

- Не принёс.

- И автора не вызвали. А он бы приехал.

- Приехал бы. В форме. И сказал бы, что всё было правильно.

- Вот и хорошо, что не вызвали. Он бы вас оправдал - в разговоре, не в суде. Но тогда мне пришлось бы спросить, где вторая тетрадь.

- Какая вторая?

- Та, что едет в автобусе.

Я хотел ответить шуткой. Смеяться первым у меня всегда получалось. Не получилось.

- Мне не хватало бумаги, - сказал прокурор. - У вас везде «сбежали по дороге» и «не присутствовал». Вы очень хорошо писали отчёты, полковник. Одну настоящую бумагу мне принесли вы сами. Спасибо за подпись.

Он ушёл. Воду он оставил. Я допил её - она была тёплая и ничем не пахла.

* * *

Адвокат весь процесс повторял мне, что домашний арест - почти два года, их зачтут, и за решёткой останется пара дней. Я кивал: я слышал это от него двадцать раз. На последнем заседании прокурор положил на стол журнал в клеёнчатой обложке.

- Обвинение просит приобщить журнал караула. В нём зафиксированы нарушения режима: посетители, не включённые в список, консультации, встречи в саду. Сорок три дня.

В зале зашуршали. Я посмотрел на Димку: он сидел в конце зала, в гражданском, и смотрел в пол.

25. Приговор

Судья дочитывает. Я встаю, потому что надо встать. В третьем ряду Яэль смотрит на меня уже не как на анализы, а как на живого человека; мама достаёт из сумки что-то в фольге и тут же, под взглядом пристава, прячет обратно.

«…по обвинению в организации убийств - оправдать за недоказанностью: подсудимый на казнях не присутствовал, письменных приказов не отдавал…»

Слово «недоказанность» судья произносит бережно, как берут в руки чужую вещь, которую подозревают в краже. Я знаю, чего стоила эта недоказанность. Я строил её сам - фразой за фразой, формулой за формулой. Я оправдан в том, в чём виновен.

«…по обвинениям в превышении должностных полномочий и в нецелевом расходовании средств - признать виновным».

И осуждён за две пустоты: за строку без имени и за сорок минут без записи.

«…Два года лишения свободы с зачётом времени домашнего ареста день в день, за вычетом дней нарушения режима. Сорок три дня, отмеченные в журнале караула, зачёту не подлежат: закон о зачёте рассчитан на добросовестного осуждённого. Семь лет условно. Лишить подсудимого званий, присвоенных после пятого нисана, и пенсии; перевести в категорию обывателей сроком на семь лет».

Закон о зачёте писал я. «День в день, кроме дней нарушения режима» - когда-то я неделю гордился этой строчкой. Она и сейчас хорошая.

- Сорок три, - повторяет адвокат шёпотом, и в голосе у него то, что я слышал у мамы, когда она сказала «это-то меня и пугает».

«Несколько дней», обещанные комбатом под слово офицера, обернулись сорока тремя. Комбат тут ни при чём. Эти дни я насчитал себе сам - своей строчкой и своими гостями; Димка их только записал.

- Сержант Ковалев, - говорит судья, - приговор вам понятен?

Сержант. Он произносит это без нажима, по документам, как называют адрес. Я привычно нащупываю плечо, на котором давно нет погон. Погоны у меня всю жизнь были чужие: на липучке - от писаря, капитанские - для эфира, полковничьи - под должность, до которой они не дотягивали. Сержантские я выслужил сам. Их мне и оставили.

Откуда-то из той самой тихой минуты спрашивает знакомый голос: «Вы понимаете, что делаете?»

- Понятен, - говорю я. Впервые за много лет я не уверен, что отвечаю на тот вопрос, который мне задали.

Прокурор собирает бумаги. Лист, подписанный «Ковалев», он складывает отдельно и убирает во внутренний карман. Потом впервые за два года смотрит мне в глаза. Взгляд короткий и ничего не обещает. В последнем ряду комбат поднимается первым и кивает мне - как соседу по лестничной клетке.

* * *

«Темница» встретила меня аплодисментами. Хлопали заключённые, хлопали надзиратели. Долгий публичный процесс, на котором открылись подробности многих секретных дел, и письмо за подписью «Ковалев», обрушившее Дуду, сделали из меня довольно популярную фигуру.

- Мы вам камеру получше подготовили, - сказал начальник блока, глядя куда-то мимо. - Матрас новый. Если что-то понадобится…

- Мне бы выспаться.

- Это у нас без проблем.

В тюрьме я много спал и занимался спортом. По утрам сжимал правой резиновый мячик, и к концу срока он перестал вылетать из ладони. Каждый день меня навещали представители разных партий и организаций, и каждый приносил передачу. Передач набиралось так много, что хватало и надзирателям, и заключённым соседних камер. Один термос пришёл без записки. Я знал, чей он: так крепко, до горечи, боц заваривал только комбат. Я выпил до дна. Вкус был обычный, и это было лучше, чем железо.

Сосед справа, парень с татуировкой на шее, попросил автограф.

- На чём?

- Да на чём угодно.

Я расписался на бумажной тарелке: «Ковалев».

- Не Коби? - удивился он. - У нас в блоке Коби пятеро. А Ковалев - это уже кто-то.

Он повесил тарелку над койкой, рядом с фотографией матери.

Димка пришёл в последнюю неделю. Он сел напротив, долго молчал, потом достал из кармана яблоко и положил на стол.

- С косточками? - спросил я.

- Я их теперь вынимаю. Привычка.

Мы смотрели на яблоко, и ни один из нас не брал его, пока Димка не вздохнул и не откусил первым.

- Я бы всё равно записал, - сказал он.

- Знаю.

- И мне всё равно жаль.

- Знаю.

26. Светофор

На сорок четвёртое утро ворота открылись. Утро пахло мокрым асфальтом и жареными семечками. За воротами ждали Яэль и мама, мама - с той самой сумкой. Я не помню, что мы сказали друг другу. Помню только, что в сумке оказался суп.

- Ешь, Илюша, - сказала мама прямо на тротуаре и протянула ложку.

Так меня называли до всех «он же». Я не стал её поправлять.

Пока я ел, она застегнула мне воротник, как перед школой, и оглядела с головы до ног.

- Руку покажи. Пальцами пошевели.

Я пошевелил. Пальцы слушались - не все и не сразу, но слушались: сорок три утра с резиновым мячиком.

- Ну вот, - сказала мама. - А говорили - не восстановится. - Она подумала и добавила: - Теперь мы с тобой в одной категории. Обыватели. Наконец-то в семье будет о чём поговорить.

Яэль отвернулась, чтобы мама не видела, что она смеётся. Мама видела.

- А теперь скажи, зачем ты тогда взял фамилию отца, - сказала она. - Для протокола.

- Для протокола? Мне надоело, что всё «так проще».

Она ничего не ответила. Она подлила мне супа.

Потом, пока они спорили, куда меня везти, я купил на углу кофе в бумажном стаканчике - чёрный, с кардамоном, густой, как нефть, - и выпил его стоя, глядя на светофор. Светофор был целым. Я проверил. Рука ныла к дождю, как у деда.

На светофоре остановился школьный автобус. Окна были опущены: жарко. Я смотрел на них и не отворачивался. Это оказалось труднее, чем звучит. Шея сама пыталась повернуться к вывеске аптеки. В третьем окне от конца мальчик лет четырнадцати держал на коленях тетрадь в клетку и шевелил губами: писал, зачёркивал, писал снова. Загорелся зелёный. Автобус дёрнулся и поехал. Сошлось ли у него, я не узнал.

На следующий день мне предложили работу руководителя частной охранной организации. Моё дело пересматривалось в высшем суде, и всё шло к снятию судимости. Я сказал, что подумаю. Впервые за много лет это была правда.