Шестая эпоха

Глава 1

Рабов вели в коллекторы. Прямо сейчас между мной и ними, словно трещина по чёрным обсидиановым плитам, ложилась грань. Бессмертие – смерть. Безмолвная река тёмных силуэтов, согнанных из ближайших деревень, у зеркал разделилась на пять ручьёв, огибая главную пирамиду. Ягуары знали своё дело отменно - никто не выбился из строя, никто не осмелился даже застонать. Рабам – смерть.

Бессмертие – мне по праву рождения. Я переступил с ноги на ногу; каменные плиты, раскалившиеся за день, теперь норовили изжарить стопы даже сквозь толстые подошвы сандалий. Увы, бессмертие не спасает от таких досадных неприятностей. Я не обязан был находиться здесь, но это моё дитя. Совершенный до линии комплекс, укутанный дрожащим маревом. Скоро всё свершится, и я должен видеть – как.

Первый ряд рабов, склонив головы, ушёл под землю, и я со скупой улыбкой поставил знак ночи на пергаменте. Потом ещё один, и ещё. Простые подсчёты – справился бы и обычный клерк – но я не хочу делиться. Ни с кем, разве…

– Папочка, там мама? – трепетные пальцы, лежавшие на моём предплечье, вздрогнули.

Золотая Пчёлка вглядывалась в ряды рабов, стоя на цыпочках. Её сандалии были совсем тонкие, и кожа на пятках наверняка покраснела.

– Папочка?

Пчёлка нетерпеливо теребила мою руку, и я отвёл взгляд от её профиля. Почти как в зеркале, только линии тоньше, нежнее, чуть вздёрнут кончик носа – как у матери. Та тоже была красива, даже по меркам бессмертных. Не то что теперь.

Четвёртый ряд. Пятый. Я нашёл её глазами: сухая, согбенная, с обвислыми щеками. Для Пчёлки – ещё мама, для меня – отвратительная рабыня, одна из тех, кого завтра утром уже не увидят красные глаза неба.

– Да, моя драгоценная, там твоя мать.

Ещё один знак ночи лёг на пергамент, когда коллектор поглотил новый ряд смертных. Почти мёртвых.

– Жалко… – вздох такой лёгкий, что не шелохнулось бы даже перо. – Я думала, ты сохранишь её.

– Зачем? – спросил, не отрывая взгляда от растущего списка. – У меня есть ты.

Да, она гораздо лучше. Не этой старухи, конечно же, а той недавней – недавней же? – девушки, которую не стыдно было взять в любовницы даже самому Кими.

– Да, папочка, – и она прижалась ко мне, трепетная. С тонкими косточками, торопливым смертным сердечком в груди, – есть. Пока ещё есть.

“Недолго”. Она вся звучала этим словом – недолго. И, в унисон, точно кривым лезвием ритуального ножа, пронзило грудь. Я уже давно не боялся терять, а Золотая Пчёлка заставила вспомнить, что это приносит боль. Почти подменившую гремевший внутри триумф – ритуал свершится уже скоро, и всё изменится навсегда.

– А что с ней… С ними станет, папочка? – Пчёлка вскинула руку в указующем жесте, будто я и так не понимал, о ком она говорит. Звякнули сердоликовые бусины на её браслетах.

– Они станут силой, моя драгоценная.

Разве не прекрасно? Чистая сила, выменянная на тысячи никчёмных смертей.

– И эта сила будет твоей?

– Моей – тоже, – я не мог не улыбаться восхищению в её глазах. Тёмно-зелёных, словно воды реки под тенью мангры.

Я зажал между ладонями её тонкую тёплую кисть.

– А что ты с ней будешь делать? Что захочешь?

“Что будет нужно” – вот так правильнее, и я, конечно, не произнес этого вслух. Любые “хочу” уже сотни лет перестали быть важными, после того, как в небо поднялись крепости миротворцев с оружием, позволившим закончить все войны, не считая ничтожных стычек людей. Но на любую силу можно найти новую, пусть порой искать приходится долго. Линии уже легли. Могущество, с которым мы превзойдём других – не только трусливых миротворцев, которые боятся всего нового. Мы поднимемся выше неба, коснёмся самих звезд! И всё это могущество будет моим. Но… я по-прежнему не могу удержать в руках даже одну маленькую жизнь. Или…

Горячий неподвижный воздух колыхнулся едва уловимо, но я ощутил это движение. Услышал вкрадчивый шаг. Только одна женщина ходила так, со скользящим шорохом змеи – Иш-Чель. Кем она только не успела мне быть… Безответной возлюбленной, врагом, женой, преданной соратницей, любовницей, снова врагом и другом. Я узнал бы её дыхание, не то что шаг. Поэтому Иш-Чель не удалось застать меня врасплох вопросом:

– Какой ты, оказывается, затейник, Кими.

Я обернулся, Иш-Чель стояла прямая, точно выпь, только перья, украшавшие её длинный плащ, были не серенькими, а переливались радугой. Взгляд Иш-Чель, тёмный, острый – копьё, летящее в ночи, – нацелился на Пчёлку. Она не стала бы ненавидеть мою дочь от смертной: кто ненавидит муху? Но и не позволит мухе, точно равной, присутствовать на зрелище для богов.

– Решил подготовить девчонку заранее? Знаешь, это как-то жестоко. Даже на мой вкус, – Иш-Чель скривила рот, отчего идущая сквозь нос цепочка недовольно шевельнулась. Она, конечно же, всё понимала, но прямо не говорила никогда.

– Папочка, я уйду, – моя рука поймала пустоту, Пчёлка упорхнула быстрей, чем я успел остановить.

Осталось лишь смириться, чтобы Иш-Чель не решила, что моей дочери позволено слишком многое.

– Не смей приводить её сюда, Кими, или хотя бы не сейчас. Оставляй свои слабости в личных покоях. Мы слишком долго готовились, чтобы какая-то мелочь могла всё испортить. Надеюсь, ты не настолько глуп, иначе совет Города золота обо всём узнает.

– Я глупец не более, чем любой из нас, – и я усмехнулся.

Ночь уже расцвела звёздами, коллекторы были наполнены. Я ощущал, как подо мной тысячи людей готовились к смерти. Столько силы для всего Города золота… Её хватит на то, чтобы создать наш новый мир. Даже с избытком. Так может, я имею право оставить немного этой силы только для себя?

Воздушный корабль, бесшумно опускавшийся на площадку перед главной пирамидой, был прекрасен. Тончайшие пластинки обсидиановой рамы пылали священными символами, перья на четырёх крыльях переливались изумрудом и пурпуром, восемь алых глаз ощупывали лес, пирамиды… нас. Воздушный корабль был прекрасен – и я его ненавидел.

Миротворцы. Проверяющие.

Человек с жалким топором мог бы раздолбать эту птицу – но только на земле, а в воздухе до неё не доставала ни примитивная стрела, ни наше оружие. Зато они – убивали, о, да. Никаких войн, кроме малых, ничего не решающих стычек. Дуэлей вполсилы. Мир, стабильность – так называли это миротворцы. Застой – так называю это я. Но скоро всё изменится, и нам больше не придётся прятаться, не придётся скрывать исследования и топтаться на месте.

Я склонил голову перед чтимым посланником, степенно шагающим по красной плетёной дорожке, и только выпрямляясь, почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Чужой, пахнущий ветром и звёздами, свежий и чистый, как небо, в котором плыли обсидиановые птицы. Я ненавидел их всех - и приятно улыбнулся, запахивая накидку плотнее, несмотря на дневную жару. Мужчина - высокий, рослый, с ожерельями из зубов ягуара на груди – улыбнулся тоже, по виду - вполне искренне. Но этим искусством овладевали все, не успев пережить и второе поколение смертных, и стоило оно меньше кофейного боба. В посольской свите - меньше маисовой шелухи с первого ряда колосьев.

- Интересный комплекс.

В его голосе, глубоком, чистом, не прозвучало ничего, кроме вежливого любопытства, но взгляд - о, этот взгляд касался только того, что было действительно важно.

Углы стёса камней, сложенные пока что зеркала, прикрытые тканью - вроде бы и спрятано, но не совсем, - маленькие пирамидки, скрывающие входы в коллекторы. Самое опасное. Убрать их полностью мы не могли - излишки энергии требовалось отводить, и форму отводов замаскировать было нечем - любая надстройка мешала выбросам. Именно на них эти серые, почти прозрачные глаза и остановились - с тем же лёгким налётом небрежного любопытства.

- Занятная форма. Я так понимаю, зеркала - для…

- Максимального сбора, правильно, - нетерпеливо перебил я. Играть роль раздражительного учёного было проще всего. - Всё в пределах уложений.

Мой тон, казалось, ничуть его не задел. Словно не зиял в десяти перегонах чёрный выжженный с небес кратер на месте города, который четыре поколения назад решил, что правила - не для него. Там до сих пор не росла даже трава. С нами такого не случится. Четыре эпохи завершались гибелью мира от земли, ветра, огня и воды. Пятую закончим мы, объединив солнце и смерть, а в шестой - станем править.

Посол меж тем бросил ещё один взгляд на зеркала и медленно кивнул.

- Верю. И в самом деле, чистая солнечная энергия, никому не мешает, ничего не нарушает. А вот эти необычные башенки…

Я равнодушно пожал плечами.

- Исключительно для красоты. Местные выработали новую догму - пять звёзд созвездия Нкала, что-то вроде того. Расход материалов невелик, так почему бы не ублажить. Войн не было уже давно, люди скучают.

И попробуй проверь. Я сам проектировал плиты, которые закрывали люки - до поры.

- И верно, - он неторопливо кивнул. - Ваш клан славится тем, что близко сошёлся с людьми.

Я внутренне насторожился. Странная фраза, даже нелепая. Ни о чём, но если он как-то проведал о плане, то издевка вполне в духе… но небесный шпион, чьего имени я так и не удосужился узнать, уже смотрел не на пирамидки, а мне за плечо.

Оборачиваться я не спешил, но взгляд моего собеседника становился всё более заинтересованным, а поза – кичливой. Так меняется мужчина, увидев красивую женщину. Самой красивой среди нас была Иш-Чель, но ей незачем сюда являться, а потому я всё же посмотрел назад.

Пчёлка шла к нам мягкими маленькими шагами, и оранжевую поверхность сока в чашах не трогала рябь. Она улыбалась мне и смотрела лишь на меня, как и подобает хорошей дочери или хорошей прислуге. И всё же она источала ту прелесть и женственность, что взывала ко всему миру. Кричала о её красоте, зрелости, желании поклонения пусть не божественного, но сиюминутного.

И посол с удовольствием откликнулся, шагнул вперёд, чтобы раньше меня принять угощение, заставить Пчёлку взглянуть на себя.

Она не посмела смотреть в глаза, но её ресницы трепетнули, а губы тронула кроткая улыбка. О, я знал, как это действует! И хотел отослать Пчёлку, но представитель воздушного клана, внимательно изучив её лицо, вдруг переметнул взгляд на меня:

– Да, определённо, слухи о вашей близости с людьми не лгут.

– Разве результат того не стоит? – я беспечно улыбнулся, представляя, как вонзаю раскалённые иглы в его глазницы.

Усмешка, безразличие, ведь Пчёлка не может значить хоть сколь-нибудь для меня.

– Должен признать, вышло неплохо, – в тон мне ответил посланник.

Мою ярость сдерживала лишь мысль о том, что ритуал уже завтра. Завтра мне не придётся ему улыбаться.

– Пришлите мне её вечером, – между тем, всё с той же безмятежностью, произнёс посланник. – Гляжу, вы во многом преуспели, может, и нам стоит что-нибудь у вас почерпнуть.

– Нет.

О, стоило это сказать, чтобы увидеть, как его расслабленное лицо, привычное ко лжи, исказилось, взлетели вверх брови. Как приятно отказывать человеку, не знавшему отказа, пусть потом это и будет стоить неудовольствия клана. И всё же я знал – моё торжество будет недолгим. Пока Пчёлка лишь человек, она не в безопасности. Ни от старости и уродства, ни от посягательств других, ни от смерти. И я вновь задумался...

– Ваше гостеприимство оставляет желать лучшего, – наконец, справившись с собой, ответил посол.

– Пчёлка, иди к себе, – велел я и проследил за досадливым взглядом гостя, проводившим мою дочь.

Когда же он вновь посмотрел мне в глаза, я выглядел самым радушным хозяином.

– Будьте уверены, вы найдёте у нас множество других развлечений. И самое главное из них – завтра. Ритуал.

Я улыбался, и на этот раз – искренне.

Для вечных неведомо лишь одно чувство – ужас, наполняющий до краёв, когда подступает смерть. И сейчас я с жадностью вбирал эхо чужого страха. Рабов были тысячи, и даже песчинки от каждого хватало, чтобы моё тело содрогалось от волны священной дрожи.

– Папочка, а умирать – больно?

Я тронул руку Пчёлки, чтобы вернуться из смерти в жизнь. И тут же остро кольнуло грудь очином пера – она умрёт, исчезнет, сотрётся из памяти мира, а потом и из моей. И чувство потери стало стократ сильней, чем страх сонмов умирающих в коллекторах рабов. Умирающих медленно, неторопливо. Сейчас пока что вода доходит едва до бёдер. Сильнее её пустят только следующей ночью, и чувства, сила пронесутся по тоннелям, возведённым по моим планам - полностью, от и до, с одним маленьким изменением, добавленным в последнюю минуту.

– Откуда мне знать, моя драгоценная.

Мы шли в тишине меж плавно изгибающимися стенами полированного обсидиана, и рядом скользили изломанные, вытянутые отражения, перетекая через зелёные матовые рёбра усилителей. Неидеальные копии идеальных тел - словно преддверие смертного ужаса завтрашнего дня. Словно предвестник взломанного мира, в котором небесные крепости падут на землю раскалёнными обломками. Словно намёк на законы, которые я собирался нарушить для себя. Что такое это мелкое нарушение перед величием ритуала? Вскоре освободится много мест среди бессмертных.

Я улыбнулся отражению, получив в ответ кривую зубастую усмешку. Тоннель изгибался ровной дугой, чтобы встретиться с другим в центре и снова разойтись восьмёркой, которая вскоре разгонит потоки до скорости, позволяющей связать смерть со светом. И там, где длинные змеи сходились второй раз, ждала камера с установленным камнем Солнца. Плавильня силы.

Сюда не было ходу никому, кроме тщательно отобранных рабочих и высшего совета, но...

Пчёлке хотелось посмотреть пирамиду, а мне не хотелось, чтобы дочь оставалась одна там, где её может встретить посланник. Кроме того была и ещё одна причина. Требовалось проверить, как идёт работа над моим крошечным дополнением к проекту – и Пчёлке тоже стоило его увидеть. В конце концов, всё это было ради неё.

– Я бы тоже не хотела знать… – Пчёлка произнесла это так тихо, что я, наверняка, не должен был услышать, но я услышал, конечно, ведь ничто не может быть здесь сокрытым от меня. – Как ты думаешь, мама уже умерла?

– Тебе жаль её, моя драгоценная?

– Как можно… Это же великая честь, влиться в Силу.

Заученные слова, которые знал и чувствовал каждый человек, каждый раб. Но Золотая Пчёлка не чувствовала, только знала правильные слова.

– Не бойся, тебе не придётся смотреть, как она умрёт, – утешил я её. – Всё произойдёт в коллекторах.

– Я не боюсь, папочка. С тобой – ничего не боюсь, – она привстала на цыпочки, будто хотела рассказать секрет, или… Её нежное личико, светлое отражение моего, оказалось так близко. Распахнутые глаза, приоткрытые губы. – даже… Я хотела бы знать всё. И это… То, что должно произойти, часть этого всего, разве нет?

– Главная часть, – наши взгляды и выдохи смешались на миг. – Но это не то, что я хотел бы показывать тебе.

Ещё одно мгновение на вдохе и… Она отстранилась – не резко, а так, словно благоухающий цветок сник к дождю. О, эти игры, пока ещё детские, но, когда моя девочка станет старше…

Хотя и не мог обмануться её жестами, я всё же ощутил горечь, сожаление – в жаркий полдень поманили прохладой, и унесли чашу воды, позволив лишь дотронуться губами до влажной кромки.

Значит, она хотела бы знать всё? Что ж, завтра Пчёлка поняла бы и так, но… я улыбнулся. Что ж, у неё будет шанс показать, достойна ли подняться выше, или останется лишь красивой куклой.

- Идём, - я протянул руку, и она вложила мягкие, пахнущие сандалом пальчики в мою ладонь. - Осталось недалеко.

Шум, с которым рабочие шлифовали камень, всё нарастал, и я уже едва разбирал, что спрашивает меня дочь.

А почему оно изгибается? А рёбра из жадеита потому, что он притягивает души? А я думала, что работы уже закончены? А ты покажешь главную камеру? Это ведь там всё?.. Ой, а что это за странная дыра в стене?

Рядом со входом в комнатку стоял обсидиановый щит размером точно с дверной проём. Последнее изменение в планах. Пока он стоит вровень со стеной, ритуал работает, как работает. Но стоит чуть наклонить – не больше, чем на пять градусов, чтобы образовалась лишь малая щель, – и поток срежется о край, как в трубочке флейты. И тогда толика силы, что между жизнью и смертью – небольшая, крошечная, в рамках погрешности инструментов – попадёт внутрь. Мой план внутри плана.

Я заглянул в комнатку первым. Двое рабочих с замотанными тканью лицами полировали маленькую ритуальную плиту с символами. После я сам оботру её, чтобы Пчёлка не порезала босые стопы о забытый этими ничтожествами осколок камня.

– Красиво… – моя любопытная Пчёлка потеснила меня, чтобы тоже заглянуть. Прижалась плечом к моей руке. – Что здесь будет?

– Тайна, – я склонился к ней и улыбкой дал понять, что этот секрет касается и её тоже. – Тайна, которую не должен узнать никто. Понимаешь?

Конечно, она играла с чертежами, и уже тогда я предупреждал, что нельзя об этом говорить, но напоминание - не помешает. В конце концов, она - всего лишь человек.

– А они? – спросила Пчёлка, ничуть не понизив голос. Будто говорила вовсе не о рабочих, стоявших в трёх шагах от нас, а о горстке золы, которую утром не вычистила прислуга. – Они знают.

– Это лишь руки, которые делают то, что им неведомо.

– И языки, способные рассказать, что эти руки делают, – в тон мне ответила она. – Рассказать тем, кому ведомо.

Рабочие старались не оглядываться на нас, я читал в их позах страшное усилие – делать вид, что занимаются своим делом, не слыша разговора. Но они слышали. И теперь, даже если не мыслили рассказывать, зерно, посаженное моей дочерью в их головы, прорастёт так или иначе. На миг вспыхнуло раздражение такой нелепой тратой ценных обученных работников, но потом я понял - и на смену злости пришло одобрение. Пчёлке было просто всё равно, так же, как и нам. Не это ли я хотел проверить? Глупо злиться на то, что собственный план работает успешнее, чем предполагалось, и я невольно улыбнулся, подхватывая дочь под руку.

- Завтра я приведу тебя сюда перед тем, как солнце поднимется над пирамидой, и раскроются зеркала. Перед тем, как пустят воду. Ты встанешь на камень, оставив плиту приоткрытой, и символы защитят твоё тело, трансформируют. Видишь последовательность? Я писал её сам, встроив твоё и только твоё имя. И когда настанет новая эра, толика силы, столь малая, что никто и не заметит, достанется тебе, моя драгоценная. Ты изменишься.

– Изменюсь?.. Папочка, а этой толики точно хватит, чтобы стать такой, как…

Один из рабочих, в чёрной набедренной повязке, дёрнулся, оглянулся, и я понял, что Пчёлка была права. Неужели я мог не замечать людей настолько, что начал доверять им, как какому-то молотку или телескопу? Инструменты не должны говорить, и я сложил пальцы в знак бабочки. Бабочка легковесна, как ложь, и так же красива. Ради неё порой стоит умереть. От неё порой не оторваться, чтобы жить. Я не знал, что видели, слышали и чувствовали покрытые каменной пылью мужчины, но умирали они с улыбкой. Выглядело не так зрелищно, как плети Иш-Чель или огонь Тилека, но такой уж дар мне достался, и, правду сказать, вполне устраивал.

На предплечьях и спине зудели, никак не желая утихать, татуировки, словно хотели продолжения. Слишком редко я пользуюсь даром. Слишком часто приходится считать, чертить, думать, лишь иногда вспоминая о том, какое это удовольствие.

Один из безликих закрыл телом край плиты. Я столкнул его ногой и только потом вновь взглянул на Пчёлку. Поняла ли, что случилось? Наверняка поняла, я читал это в её взгляде, устремлённом на мёртвые тела, в выражении лица. Тень страха, но и твёрдость, и почти жадное любопытство. Даже немного восторга – когда Пчёлка подняла глаза на меня.

– Ты просто велел им и?..

– Не просто, драгоценная моя, но теперь наша тайна в безопасности.

Она обошла комнатку по кругу, явно стараясь не коснуться тел, присела возле плиты и огладила её полированную поверхность кончиками пальцев. Очертила символы медленно-тягучим движением, искоса поглядывая на меня, будто ласка предназначалась вовсе не камню.

Я молча следовал взглядом за её пальцами, и в тишине ещё оглушительные звучала агония из недр пирамиды. Распалённые сладким убийством татуировки множили ощущения, пропуская токи жизни сквозь меня – до дрожи. И в этой паутине вдруг зазвенела требовательно ещё одна нить. Тугая, сильная, которую не оборвать. Кто-то двигался к нам коридорами. Ближе и ближе.

Пчёлка приоткрыла рот, заметив тревогу на моём лице, но я приложил палец к губам и она смолчала. Я прислушался – тихо, но я точно знал, что кто-то идёт. А столь бесшумно могла двигаться лишь одна Иш-Чель, и ей точно не стоило знать ни об этой комнате, ни, тем более, о том, что я привёл сюда Пчёлку.

– Будь тише звёзд, моя драгоценная.

Я выскользнул в коридор и скрыл дверной проём за обсидиановым щитом, надеясь, что Пчёлка поняла и не испугается. Медленным раздумчивым шагом двинулся я вперёд, навстречу Иш-Чель, но эта встреча состоялась быстрее, чем я хотел. Не удалось уйти достаточно далеко от спрятанной Пчёлки. Иш-Чель смотрела сурово и недовольно:

– Я стоптала сандалии, пока искала тебя. Почему ты здесь?

– Мне следует быть польщённым, что ты не пожалела ради меня сандалий? – я пожал плечом, давая понять, что не ощущаю за собой вины.

Хотя наверняка дело срочное, раз она не стала дожидаться, а сама обошла пирамиды в поисках меня. Прислуге запрещено входить сюда.

– Совет собрался, и тебя там тоже ждут, – Иш-Чель прошествовала мимо меня, изучая стены, и я не мог её остановить. – Этот посол на диво пронырлив, и наши почтенные трусят. Как всегда. Нужно снова гладить по шёрстке и в сотый раз объяснять, почему всё, что мы сделали, не открыть, если не спуститься вниз и не пощупать руками.

– Тогда передай, что я немедленно буду.

Я видел, как она щурит глаза, изучая каменную крошку на полу. Её внимательный взгляд скользил по щелям в стене, отмечая всё, чего никак не должно здесь быть. Наш проект она знала так же хорошо, как и я – до линии.

– “Передай”? Говори так со своей девчонкой. Что здесь происходит?

– А что ты видишь? – я не хотел выдать себя объяснением, хотя она была умна и не стоило даже надеяться, что не поняла хотя бы части замысла..

– Я вижу, что ты обманываешь нас, Кими, и не вижу причин покрывать тебя перед советом. Зачем тебе отток силы?

Я не ошибся в ней, конечно же. Иш-Чель не догадалась лишь о том, о чём никак не могла. Конструкцию же распознала безошибочно.

– Хочу немного силы для себя.

Она, кажется, не ждала, что я признаюсь. Особенно – в таком, и я видел, как по её лицу змеёй ползёт тень недоверия, ожидание подвоха. Может, ей даже хотелось бы услышать подходящую ложь и удовольствоваться ей.

– Я придумал ритуал, не они – я. Мы с тобой создали всё это, – я окинул взглядом безупречный обсидиановый коридор. – Почему я должен отдавать всё, не получив ничего для себя?

– Потому что ты получаешь, – ощерилась Иш-Чель. – Получаешь, как и все мы. Победу, величие. Разве этого мало? Я всё расскажу совету, мы не позво…

– И откажешься от всего? – я улыбнулся, и улыбка стала ещё шире, когда я увидел в её глазах осознание истины. – Без меня ритуала не будет, или ты примешь как данность, или никто ничего не получит.

Я звучал убедительно и знал это, не позволяя тоненьким побегам страха пробиться наружу. Действительно ли Иш-Чель не сможет справиться без меня? Не найдёт ли совет на меня управу, если она расскажет им всё? Тогда я добавил толику мёда:

– Мы создали, Иш-Чель, мы вместе. Я хочу силы для себя, но её можно взять и для двоих…

И я тронул её подбородок, как делал когда-то очень и очень давно. Прикосновением, голосом, даром я потянулся к её памяти. Иш-Чель отвернула лицо – недовольно или с забытым трепетом, я не успел разобрать.

– Они уже собрались, Кими. Убери эту пыль и не заставляй их ждать, – голос Иш-Чель звучал так обыденно, будто разоблачение ему лишь привиделось. Она это умела. – Не думай, что тебе всё сошло с рук. Мы ещё поговорим с тобой. Позже.

Конечно, не привиделось. И даже ничего не решено… Но отложено. И сейчас – это лучшее, что могло произойти. Иш-Чель устремилась прочь, и я слышал, как шлёпали по плитам подошвы её сандалий.

– Пчёлка?

Я откатил щит, и она кинулась ко мне, вжимаясь лицом в плечо. Тоненькая и трепещущая. Неужели боялась, что я замурую её тут заживо? Я обнял Пчёлку, вдыхая тепло и сандал, любовь и бесконечное желание не отпускать её от себя. Никогда.

– Почему ты не убил её? – спросила Пчёлка, подняв лицо и щекотнув мочку моего уха дыханием.

– Кого?

– Иш-Чель…

– Зачем мне убивать Иш-Чель? – я тронул переплетённые пряди волос Пчёлки. Такие мягкие.

– Потому что она тоже знает секрет.

– О, не весь. Ты ведь слышала нас, моя драгоценная? Иш-Чель не знает главного – о тебе.

– Но она всё равно может рассказать, может помешать, может догадаться…

Я не позволил ей договорить, накрыл ладонью её затылок, прижал голову Пчёлки к себе.

– Тише, моя драгоценная. Тише. Это не твои заботы. Завтра всё будет, как мы и хотели.

Уже завтра.

Это утро должно было подвести итог работы длиной в несколько лет. Этим утром мне следовало отвести Пчёлку вниз, аккуратно прикрыть щит, а затем гордо встать на вершине пирамиды под лёгким тканым пологом рядом с чтимым глашатаем, наблюдая за тем, как растут уровни. Два плана в одном, миг абсолютного счастья, полного удовлетворения.

Проклиная член и влагалище Кайо, бога, который был и мужчиной, и женщиной, я вытер со лба пот грязной повязкой и из-под ладони взглянул на солнце. До ритуала оставалось не больше двух часов, а Иш-Чель, да пожрут её подземные демоны, не пришла! И вместо неё корячиться на верхних ярусах, карабкаться по высоким ступеням, проверяя в последний раз углы, шлифовку, приказывая рабам убрать принесённые господином Ночным ветром листья, пришлось мне! В первые полчаса я думал, что она просто занята записями - накануне совет затянулся в ночь. В следующий час - что это просто месть за вчера вдобавок к обещанию энергии, которую я и не собирался отдавать, потому что её не было.

Спокойствия не добавлял и посланник, ходивший хвостом с самого утра, и исчезнувший только полчаса назад. Его довольная, словно у лесного кота, улыбка беспокоила меня тоже. Не с чего ему было так радоваться. Неужели нашёл лазейку вниз? Без кодов никто не открыл бы двери, но вдруг? Будь проклята Иш-Чель с её мелочностью! Так я бы, не торопясь, обошёл прохладные коридоры подземного уровня и точно знал бы, что они пусты и запечатаны!

Я зло хлопнул ладонью по камню. Влажный отпечаток тут же испарился, и я с угрюмой улыбкой поставил последний значок на таблицу. Сколько трудов стоило убедить совет выбрать камень именно такого оттенка! Любой чёрный впитает свет, говорили они. Даже с прожилками сгодится, говорили они. Но мы с Иш-Чель знали лучше. Требовался не просто свет, а определённая его часть, та, что пройдёт глубже, попадёт на тончайшие листы из серебряного сплава и пойдёт по спирали вниз, заполняя драгоценные хранилища. Определённая часть света. Определённая часть смерти.

И Иш-Чель не могла вот так бросить своё детище - сейчас я понял это отчётливо. Что-то было не так. Верно, нас очень тяжело убить, ещё тяжелее сделать это незаметно, но этот посланник… как лучше всего остановить проект, не показывая, что ты о нём знаешь? Убери тех, кто его ведёт.

Поспешно спускаясь вниз с тяжёлыми табличками в руках, я снова ругал свою бывшую любовницу, любовь и друга. Ну что ей стоило встроить хоть одну дверь где-то кроме первого уровня?

Прохлада внутренних покоев жгла кожу, впитавшую жар солнца и камня. От тишины звенело в ушах – за последнее время я слишком часто её слушал. Но в пирамиде тишина звучала покоем и правильностью, здесь же – тревогой. Члены совета уже наверняка ждали начала ритуала и вряд ли тревожились об отсутствии Иш-Чель. Она должна была быть со мной, но её не было.

Проверить личные покои – самое простое и самое безнадёжное, но что мне оставалось? Никто не открыл, когда я позвал, и я вошёл внутрь, в просторные голубые с золотом комнаты. Иш-Чель терпеть не могла тесноту.

Дар подсказывал слабое присутствие – в спальне? Всё в той же тишине я шагнул сквозь радужный полог из тончайших перьев. На нефритовой столешнице лежали свитки с чертежами – не ровными горками, а так, будто кто-то хотел оставить их в видимости порядка, но ничего не знал о вкусах Иш-Чель. Я бросил взгляд на широкое ложе под тонким балдахином. Иш-Чель лежала там. В неестественной тяжёлой позе, бледная и неподвижная. Если бы не дар, я решил бы, что бессмертная мертва.

– Иш-Чель? – я приподнимал её вялые руки, хлестал по щекам, но лишь цепочки, продетые сквозь ноздри, отвечали мне тонким звоном.

И всё же она дышала – едва-едва. Будто спала так глубоко, что забыла, как жить. Иш-Чель не могла этого сделать с собой сама. Нет, только не она и не сейчас. Даже после нашего вчерашнего разговора. Особенно после нашего разговора.

И мне не хотелось думать о том, кто мог.

Линии на моём теле разгорелись, ожидая, когда я вновь пущу в ход силу, чтобы попытаться пробудить Иш-Чель, но привычное безмолвие вдруг нарушилось. Возня, шёпот, срывавшийся на громкие ноты. Я смирил дыхание, чтобы не выдать себя, прислушался. Может сейчас мне откроется…

Крик. Испуганный, отчаянный – и его я не мог не узнать.

Моя Пчёлка.

Я оказался в общих покоях быстрей, чем взвиваются и падают плети Иш-Чель.

– Замолчи! – шипение Посланника.

Пчёлка дёрнулась в его хватке. Он рванул на себя, так, что её негодующее лицо почти коснулось его – разъярённого.

– А вчера ты была разговорчивей, когда подлизывалась… Ты, маленькая сука, не знающая своего места!

Меня оглушила кровь, прянувшая к барабанным перепонкам. В ней хлестала, рвалась, гремела чистая ярость. Я больше не слышал ни Пчёлкиного дерзкого ответа, ни новых слов посланника.

Он посмел её коснуться!

Кожа вспыхнула укусами тысяч огненных муравьёв, одевая меня в панцирь лжи, вкладывая в руки меч обмана. Чего стоит придуманная рана? Всего, если в неё верят, а этот ублюдок!.. Я взглянул ему в глаза. Выбросил вперёд руку, в которой и был меч, и не было. Рука удлинялась, растягивая жёлтую мозаику стен в размытые полосы.

Коридора нет, есть пространство, и есть меч, и... Дар взвыл. Я резко повернулся, не понимая. Посланник только что был там, передо мной. А теперь оказался за спиной. Удар его голой руки отбил мой меч, и тот рассыпался искрами. На коже посланника тоже горели знаки – чёрные, жуткие, обращающиеся к сторонам света, к здесь и сейчас. Как?.. На пол вместе с искрами осыпались смуглые хлопья. Краска, на коже, поверх?..

Думать стало некогда. Если бы не дар, всё закончилось бы одним ударом. А так - я чувствовал, знал, понимал всё - но просто не успевал. Удар словно раскалённым железом ожёг челюсть, хрустнули рёбра, подогнулось подбитое колено. Казалось, посланнику не нужно было ни видеть, ни слышать, ни чувствовать.

"Меня здесь нет!" - выплеснул ему в глаза мой дар - и получил в ответ удар ноги, от которого я, задохнувшись, отлетел к стене.

Ударить в ответ, хоть раз - неужели прошу так много? На глазах у Пчёлки?! Дворец поплыл маревом, рассыпался на мозаику, заплясал вокруг, и посланник впервые споткнулся, протянул руку, хватаясь за стену. Давно я не тратил столько сил, слишком давно не включал дар на полную мощность, как... да. Как на войне. Страшно было затеряться, перейти грань, за которой сам не отличаешь видений от реальности. Упоительно подойти к грани - и я сделал шаг, ударил, с удовольствием глядя, как по груди посланника из глубокой раны течёт алая кровь.

А затем мир разлетелся на осколки.

Перед глазами – лишь высокий потолок и лицо посла, нависающего надо мной. Проклятая сила миротворцев. Я не попытался встать – тело подсказывало, что не выйдет. Выглядеть жалко, точно барахтающийся в воде жук, я не собирался. Не перед ним, не перед Пчёлкой. Пусть. Его победа обесценится ещё до полудня.

Пчёлка упала мне на грудь:

– Папочка! Он...

– Вы слабее, – посол дёрнул носом, точно разговаривал с вонючими людьми, – Смирись, Кими.

Только когда он отдалился шагов на десять, я ощутил, как силы вернулись в тело. Пчёлка нырнула мне под руку, желая поддержать, но я встал сам. Без усилий и её помощи, конечно.

– Что ты здесь делала? Людям запрещено, ты же знаешь.

– Я искала тебя… – растерянно и испуганно проговорила она.

– Ладно, некогда выяснять. Время… Его совсем нет, моя драгоценная. Прямо сейчас нужно отвести тебя к плите и сейчас же нужно быть на наблюдательной площадке, проклятье!

Как бы мне пригодился дар ублюдка посла – в одно мгновение оказываться в другом месте.

– Не тревожься, – Пчёлка погладила моё плечо, – я доберусь. Я запомнила путь.

– Я должен проверить, объяснить ещё раз…

– Иди к ним! Ты ведь делаешь это для меня, папочка. Я не ошибусь, я всё запомнила, клянусь тебе!

И мне пришлось её отпустить. Под жалобный скулёж тысячи сомнений, но отпустить. Если она заступит на символы, если повернёт лицо не к той стороне света, если…

Значит, не достойна. Вот и всё.

Но она не ошибётся.

Труднее всего было не обращать внимания на тени в небе, высоко, над тонкими, как перья, облаками. Их было не видно, но все знали - миротворцы там, наблюдают, ждут. И всё, вероятно, из-за того, что случилось утром. Я взглянул на застывшие ряды бессмертных во главе с глашатаем, на берегущего бок посланника и еле сдержал усмешку, несмотря на то, что все мышцы в теле болели до сих пор.

Потом глазеть по сторонам стало некогда. Солнце поднималось к зениту, и я махнул рукой, давая рабам знак разворачивать зеркала. Показуха. Почти все батареи были уже заполнены, оставалось буквально чуть-чуть, но сверху всё должно казаться нормальным. Сверху - и отсюда, с небольшой площадки напротив главной пирамиды.

И когда с полированных пластин убрали ткань, комплекс вспыхнул так, что пришлось долго моргать, смахивая слёзы. Как не вовремя! И такая мелочь…

На бронзовой плите постепенно разгорались и теплели камни - кварц, изумруды, топазы. Трубки, проложенные от пирамиды, коллекторов, сходились именно здесь, передо мной. По углам, словно просто оттеняя, мрачно мерцали под солнцем кусочки оникса - их время ещё не пришло. Но и прочего хватало с лихвой, а я понимал небесную часть ритуала вовсе не так хорошо, как Иш-Чель. Предполагалось, что именно она будет следить за тем, ровно ли растут уровни, не нужно ли перенаправить зеркала на другие участки. Нас тут должно было стоять двое!

И не отпускали мысли о Пчёлке. Добралась ли она? Смогла ли прикрыть дверь именно так, как я показывал? Наконец, верны ли расчёты? Я не учёл тех двух рабочих, но их смерть не должна была повлиять. Несущественно. Да и блуждать было негде. Как ни иди, а рано или поздно обойдёшь всё. Времени хватало, а Пчёлка всегда быстро бегала, так что я волновался зря. И всё-таки что-то грызло, что-то на самой границе сознания, о чём просто некогда было подумать. Но мысль ухватить никак не удавалось.

Сосредоточившись на кристаллах, я не услышал шагов. Впрочем, я не уловил бы невесомую поступь Иш-Чель, даже если бы прислушивался специально. Подойдя, она тяжело опёрлась на край плиты.

- Яд из манцинеллы, мескаля и ещё какой-то дряни. Если бы не устала так, ни за что не пропустила бы даже в крепком вине.

Я кивнул, не скрывая облегчения:

- Интересно, на что этот ублюдок надеялся? Понятно же, что даже такое не выключит одного из нас надолго.

Губы Иш-Чель изогнулись в хищной улыбке, и она наклонилась ближе, вглядываясь в ряд равномерно мерцающих изумрудов.

- Дури других, любовь моя. Знаешь, это не очень изящно – травить меня после того, как я узнала твой секрет. Да ещё и беспорядок в бумагах устроил.

“Бумаги! Вот что!..”

- Я не…

“Травил и не трогал бумаг” – хотел было ответить, но кто тогда? Послу с его силой и безнаказанностью глупо было бы использовать яд, а чертежи он бы просто забрал - вместе с нами. А раз так… В эти дни людей наверх почти не допускали. Свои всё знали и так. Оставался только один ответ. Но зачем Пчёлке изучать чертежи Иш-Чель? Мою часть я даже не скрывал, но дочь ведь просто разглядывала красивые многослойные линии? Трёхмерные карты, проложенные рёбрами и металлическими трубками за стенами, действительно были красивы… Я так думал.

“А ты покажешь главную камеру?”

“А этой толики точно хватит?”

Невинные вопросы. Неужели она хотела большего? Поперёк меня, моей воли откусить кусок, который не способна не то что прожевать – осмыслить, обозреть… Дура!

- О, неужели тебе стыдно? Или… Постой прикрываешь кого-то? Её, – Иш-Чель сощурила глаза.

Мне было не до её ярости. В худшем случае, если Пчёлке действительно хватит ума пробраться в камеру, она просто сгорит. Но это-то как раз понятно даже идиоту. А мне? Камень солнца тесали так, чтобы он сливал потоки воедино. А если на огромную резную плиту встанет босыми ногами наглая девчонка?

Чуть не застонав, я выхватил у раба чистый лист бумаги и потянулся за стилом - но пальцы сомкнулись в воздухе.

Посланник. Только его не хватало. И совет начал шевелиться, словно почуяв, что что-то идёт не так.

Огромный мужчина протянул мне стило.

- Доигрались?

Краем глаза я заметил, как пальцы Иш-Чель засветились тёмным и облизал губы. Рано. Слишком рано. А Пчёлка была обречена. Я не мог остановить ритуал, и оставалось только ждать - и тянуть время. Совсем немножко.

Легко было понять, когда именно внизу открылись шлюзы, затапливая камеры с обречёнными людьми. Ониксы сверкнули, и посланник отступил на шаг, скривившись, словно у него болела голова - хотя каменные стены направляли, толкали страх, отчаяние, боль и смерть – по восьмёрке, не выпуская наружу. Он не мог ничего почувствовать здесь. Я – тоже, и всё же слышал стоны, бульканье, словно дар решил подшутить. А потом площадь под ногами вздрогнула, будто сдвинулись горы, и я понял - всё.

Посланник резким движением вскинул руку, призывая свою птицу. Она не прилетела, как и не отозвались его сородичи с небес. Я позволил себе улыбку. Лёгкую, но губы сами собой растянулись шире, торжествующим оскалом. Теперь стало можно.

- Кими!

Резкий оклик Иш-Чель оборвал радость. Её палец указывал на контрольную плиту, где один за другим гасли огни. Невозможно. Сейчас всё должно было просто светиться, потому что солнечный камень - ключ, который превращал весь комплекс - весь город! - в оружие и не только. Все расчёты показывали один и тот же результат…

И не учитывали того, что могла сотворить глупая девчонка, которая хотела слишком многого.

Посланник схватил меня за накидку и ударил о стену, как тряпичную куклу.

- Что. Вы. Сделали?! Эти крики в голове!..

- Мы не уверены, - Иш-Чель говорила неожиданно мягко, и я поймал себя на том, что киваю.

- Но узнаем. Этот твой дар может переносить других? Я покажу, куда.

За спиной протестующе вскрикнул глашатай, но я уже схватил Иш-Чель за руку, посланника - за плечо, перебарывая дрожь отвращения, и представил…

Базальтовый круг, вытесанный в горах и до последней точки покрытый резьбой, был огромен, пяти шагов в диаметре и высотой до бедра. Он лежал в центре семиугольной пирамиды со сходящимся в точку потолком, под зеленоватыми пластинами горного кварца. Солнце всё ещё светило там, далеко наверху, но защёлки уже закрылись, отсекая лишние лучи, и в ритуальной комнате царил полумрак. Смотреть это не мешало, совсем. Я мог разглядеть всё до малейшей детали.

В самом центре плиты разинул жадный клыкастый рот солнечный бог, вернее его мрачный двойник – солнце трансформирующее.

Лицо окружали символы четырёх сгинувших эпох, а над пастью, над тянущимся вверх змеиным языком, раздвинув ноги, стояла Пчёлка, обнажённая, как и требовал ритуал, повернувшись лицом туда, где сходились тоннели. К единственной двери. К нам. Лицо её выражало полную безмятежность, а глаза смотрели - сквозь. Дар дёрнулся, пытаясь нащупать - не Пчёлку, себя. Словно убедиться, что я - ещё существую в мире, где есть лишь она. Возможно, так чувствовали себя люди.

Всё, что мы послали с неба и из-под земли, оставило лишь тёмную тень на коже и сияние в глазах. Невозможно. Камень был пуст, камера заблокирована, значит, всё оказалось в ней. Больше просто негде. И тогда... В памяти всплывали числа, расчёты – разум пытался найти утешение в невозможности того, что видели глаза.

Посланник оправился первым – ему не надо было сравнивать мою Пчёлку с… этим. А назначение ритуальной комнаты он не мог не понять, едва её увидев. Посол шагнул вперёд, снимая с пояса короткий кривой меч.

- Именно потому мы и следим за вами! Неужели просто мира – мало? Мало не умирать?! Вас, - он махнул рукой, не оглядываясь, - я заберу наверх. Вечность в камерах. Я не слышал, чтобы кто-то выдерживал там дольше года. А эту двуличную самку я просто раздавлю, как…

Я хотел его остановить - и не мог. Только смотрел в глаза Пчёлки, которые чуть двинулись, на уголки её губ, поднявшиеся в улыбке. На миг пришла безумная надежда – теперь она совсем такая же, как я! Будет со мной, вечность.

Посланник легко вспрыгнул на край плиты, потянулся к Пчёлке. Я так и не узнал, что он собирался сделать: погладить или нанести удар. В зеленоватом полумраке что-то сверкнуло - так быстро, что я едва заметил, - и кисть посланника упала на плиту. Следом - рука до локтя, плечо.

Пчёлка проводила падающее тело взглядом мутно-зелёных, как болотная ряска, глаз, а затем посмотрела на меня.

– Знаешь, папочка, я так боялась, что ты поступишь со мной, как с мамой. Потом, когда появятся морщины. Ведь стареют и опускаются под землю все, верно? Все, кроме вас.

Её голос – почти прежний, но она сама… Кто передо мной? Ровные срезы на теле посланника чернели, гнили, плоть растекалась по впадинам камня. Невозможно. Бессмертные не умирают так, словно их выпили досуха.

– Убьём её! - шепот Иш-Чель едва коснулся слуха. - Прикрой. Как бывало.

Пчёлка нахмурилась, приложила пальчик к губам. Наклонила голову, глядя на меня, на Иш-Чель.

- Я всего лишь хотела не бояться. Хотела силы. Хотела быть, как вы. Но теперь… теперь мне хочется чего-то другого. Странного.

Мои руки горели даром, который рвался на волю. Убедить, солгать так, чтобы никто, даже я сам не почувствовал лжи. Жить! Но я не чувствовал Пчёлку. Вообще. Передо мной стояла пустота, которая была - мир, и крылья бабочек осыпались пеплом. А Иш-Чель не стала ждать. Иш-Чель так и не поняла.

Чёрная, гудящая от силы плеть рассекла воздух, лизнула кожу на шее девушки, обвилась, готовая душить и рвать - и застыла.

“Ну! Давай же!”

Пчёлка, не замечая плеть, спрыгнула с камня. Посмотрела в лицо Иш-Чель снизу вверх.

- Ты мне никогда не нравилась. Всегда была против нас. Хотела, чтобы я умерла. Но сейчас в тебе есть что-то… приятное?

Я сделал шаг назад, проклиная свой бесполезный дар. В сознание били чувства бессмертной: изумление, недоверие, гнев на предательство тела, отказывающего подчиниться. Просьба. Мольба. Как у людей. Ещё шаг.

Пчёлка провела язычком по предплечью Иш-Чель, и меня передёрнуло. Дар хлопнул, сводя пространство в кокон из крыльев. Меня нет. Иллюзия. На самом деле я - был, и чувствовал вместе с Иш-Чель первый укус, жгучий, почти приятный. Чувствовал утекающую жизнь, по крупице и капле. Шаг.

И когда Пчёлка с лёгкой улыбкой привычным жестом аккуратно вытерла губы, я повернулся и побежал, оставляя за спиной смех и новый, созданными нами мир. Знакомый до камня коридор изгибался плавной дугой. Выход у коллектора, и где-то там посланник оставил небесную машину. Смогу ли я обмануть её, прикинувшись хозяином? Нет. Другой вопрос был важнее.

“Смогу ли улететь достаточно далеко?”

Пол под ногами подрагивал, и я знал, что это значит, видел пылающие крепости, падающие на землю, чувствовал слишком много ужаса, слишком много смерти. А ещё – обречённость. Всё менялось слишком сильно – и менялось не так, как я хотел. Никакой свободы, никакого развития не будет. Не будет вообще ничего.

Миг – передо мной лежали пирамиды и трупы небесных птиц. Миг – и я снова стою перед базальтовым кругом. Как?

За спиной вдруг раздался смешок. Меня обняли маленькие руки, заползли под накидку, тронули золотое ожерелье.

– Не убегай, папочка, нет. Ты останешься со мной, в моём новом мире. Навсегда.

И я понял, что пятая эпоха воистину закончилась.