Сбойные

Перенос

Я очнулся на бетонном полу. Голый. Кромешная темнота. Холодно. Пахло старой резиной и маслянистой грязью. И пылью.

В темноте и тишине я встал и зашарил руками вокруг. Стена бетонная. В полу яма. Стол у стены в углу. Железные ворота. Это пустой гараж. Как у отца. Стол по левой от ворот стены, стеллаж с банками у короткой стены. Машину продали на металлолом. Дедова еще машина. Сгнила.

Стол-верстак, полки и подпол.

Я осторожно прошел вдоль стены к воротам и поискал выключатель. Свет ударил по глазам. Я зажмурился.

Гараж. Как отцовский. Верстак пустой. Хлам какой-то. Какая-то ветошь. Стеллаж с банками на месте. Люк в подпол закрыт досками и старой телогрейкой.

Я замёрз. Одежды в гараже не было. Только какие-то старые половики и эта фуфайка над подполом. Я накинул на себя все, что нашел, залез на верстак и стал греться.

Гараж заперт снаружи. Как я сюда попал?

Последнее, что я помнил — журнал, который я заполнял за столом на смене. И сильный удар сверху. Только это было за тысячу километров от старого отцова гаража.

Я сидел на верстаке, кутаясь в старое тряпье и фуфайку, и пытался думать. Смена. Я сижу у телефона, заполняю журнал. Над нами демонтировали старый бункер.

И вот я здесь. В городке, откуда уехал больше десяти лет назад. В гараже, который отец построил ещё при Брежневе. Я в этом гараже больше и не был, даже когда приезжал.

Может это не отцов гараж. Гаражи строили по СССР примерно одинаково? Может я не в родном городе, а в том, где работал и жил последние десять с лишним лет? Я погиб на работе? Почему я живой и здоровый в гараже голый сижу?

Как я сюда попал? Я не помню ни дороги, ни скорой. Ничего. Только удар. И темнота. Может, меня привезли? Кто-то. Бессознательного. Голого. И оставили здесь. Но зачем? И кто? У меня нет таких врагов. Обычная жизнь. Работа, квартира, жена, мелкие... . Труп на производстве скрыть? Может, меня хотели скрыть? Но я живой. И здоровый. Не сходится. Я живой и здоровый.

Может, это сон? Я ущипнул себя за руку. Больно. Настоящая боль. Не сон.

Может, я сошёл с ума? Может, у меня была травма головы, и я брежу? Сижу в психушке, а мне кажется, что я в гараже? Но бетон под ногами холодный и настоящий. Пыль пахнет пылью. Фуфайка трет и воняет. Всё слишком реально для бреда.

Я слез с верстака. Прошёлся по гаражу. Ещё раз. Медленно. Внимательно. Ворота. Заперты. Замок снаружи. Я подёргал — не поддаётся. Вентиляция — труба с кулак. Заткнул тряпьем, что бы тепло не вытягивало.

Люк в подпол закрыт досками, телогрейка лежала сверху. Я приподнял доски. Внизу темно. Пахнет сыростью и картошкой.

Я вернулся на верстак. Сел. Обхватил колени руками.

Думай. Думай, Семён. Ты жив. Ты в гараже. Ты не знаешь, как сюда попал. Ты помнишь удар. И всё.

Может, это не мой город? Может, я в другом месте? В другом городе, где никогда не был? Но гараж — точь-в-точь отцовский. Стеллаж с банками — те же банки, те же полки. Может, это совпадение? Может, все гаражи такие? Нет. Так не бывает. Это его гараж. Отца.

Но я не был здесь больше десяти лет. Кто-то следил за ним. Кто-то закрыл подпол. Кто-то положил телогрейку. Кто-то запер ворота снаружи. Кто-то знает, что я здесь?

Или не знает. Может, это не связано со мной. Может, гараж продан. Может, здесь новые хозяева. Может, я просто... появился. В чужом гараже. Голый.

Я закрыл глаза. Попытался вспомнить что-то ещё. Что было до удара? Смена. Ночь. Телефон. Журнал. Ручка. Я пишу. Что я пишу? Числа. Обычные цифры. Потом — грохот. Над нами — бункер. Его демонтируют. Всё.

А после удара? Ничего. Пустота. До этого момента. До гаража. До холода. До света.

Может, меня убило? Бункер сорвался, упал. Завалило меня? И я умер? А потом что? Очнулся здесь? В отцовском гараже? За тысячу километров?

Это невозможно. Так не бывает. Люди не воскресают. Люди не перемещаются в пространстве так.

Но я здесь. Я дышу. Я чувствую холод. Я вижу свет. Я мыслю. Значит, я жив. Значит, это происходит. Со мной. Сейчас.

Я открыл глаза. Посмотрел на ворота. Заперты. Я один. Никто не придёт. Никто не откроет. Я заперт. В гараже. Голый. В чужом городе. Или в своём. Я не знаю.

Я лёг на верстак. Укрылся тряпьём. Закрыл глаза. Надо согреться. Надо думать. Надо ждать. Может, утром кто-то придёт. Может, утром всё прояснится. Еда в банках есть. Если не умру от переохлаждения...

Холод. Тишина. И я грею гараж собой и стоваттной лампочкой. Один.

***

В замок вошел ключ. Я вздрогнул. Открыл глаза.

Дверка в воротах открылась. В проём двери спиной вперед входил человек . В куртке с капюшоном и в штанах со светоотражающими полосами. Ботинки высокие, на толстой подошве. На спине — рюкзак. Необычно гладкое, тёмно-синее всё. Тащит что-то тяжёлое.

Он шагнул внутрь и втащил в гараж тело. Старое. В длинном пальто. Седые волосы. Лицо бледное, глаза закрыты. Руки безвольно болтаются. Он тащил его под мышки, волоком.

Молодой человек положил тело на пол. Выпрямился. Посмотрел на меня.

— Ты здесь, — сказал он. Голос спокойный, будто он знал, что я буду здесь. — Хорошо.

— Кто вы? — выдавил я.

Молодой человек снял рюкзак, бросил его на верстак рядом со мной.

— Я — тот, кто исправляет сбои, — сказал он. — Ты появился здесь. Когда он умер. Место удобное. Если нет такого места - сбой не происходит.

Он начал что-то доставать из рюкзака. Тонкое и плотное. Штаны, куртка, тонкие носки с подошвой.

— Одевайся. Надо уходить.

— А мертвый — это кто?

— Это ты, который жил здесь. Умер на пороге гаража. Недавно.

Я смотрел на труп. На "себя" немолодого лежащего на бетоне.

— Вас двое. Ты — молодой. И он — мёртвый. Так не должно быть.

Я посмотрел на него. В голове не укладывалось.

— Что теперь? — спросил я.

Молодой человек вздохнул.

— Теперь? — Он посмотрел на тело. Потом на меня. — Теперь я должен забрать тебя. Ты не должен быть здесь. Ты исчезнешь скоро сам.

— Исчезну? Как?

— Не знаю. Сбой. Тебе не надо наводить здесь беспорядок. Мы уйдем в безопасное место и поговорим о многом. А ему уже все равно.

Я одевался смотрел на себя мёртвого, и не знал, что еще спросить.

Новая одежда. Тонкая, тёплая, лёгкая. Я такую раньше не видел. Я провёл ладонью по рукаву — гладкая, будто вторая кожа.

— Кто вы? — спросил я снова. — Откуда?

— Потом, — отрезал он. — Сначала уйдём. Здесь нельзя оставаться.

Он поднял рюкзак. Посмотрел на тело. Подошёл, наклонился, вложил ключ старику в руку.

— Его найдут утром, — сказал он. — Соседи. Или родня. Приедут. Это не наша забота.

— Как не наша? — Я шагнул вперёд. — Это я? Это моя жизнь!

Молодой человек посмотрел на меня. В его глазах не было ни жалости, ни холода. Просто знание. Какое-то другое, усталое знание.

— Это не твоя жизнь, — сказал он. — Ты — сбой. Ошибка. Ты не должен был появиться здесь. Ты исчезнешь. Уйдёшь со мной - многое узнаешь. Останешься - многое испортишь.

Я посмотрел на тело.

— Ладно, — сказал я. — Идём.

Мы вышли из гаража. Молодой человек прикрыл дверку в воротах. Моросил дождь.

Я оглянулся. Гараж. Отцов. Мой. Того, кем я был. Того, кем я не стал.

— Не оглядывайся, — сказал молодой человек.

Я отвернулся. И пошёл за ним. В темноту. В новую жизнь, которой у меня не было. В которой я не должен был быть.

Будущее - 1 (город)

Я не оглянулся. Пошёл за ним. Стальные ворота с двух сторон. Лужи под ногами. Я не узнавал. Или узнавал? Что-то было иначе. Номера на гаражах. На некоторых — кодовые замки. Раньше таких не было.

В соседнем проезде стояла машина. Тёмно-серая. Шильдик незнакомый. Машина тихо щелкнула. Он открыл дверцу без ключа.

— Садись.

Я сел. Салон — кожа, светлые панели, экран на торпеде светится. Пахло чем-то чистым. Новым. Он сел за руль, нажал кнопку. Машина завелась. Без ключа.

Мы выехали из проезда. Ворота гаражного городка были открыты. Никакой охраны. Просто бетонный забор, ворота настежь, и за ними — улица.

Город. Мой город. Тут были старые бараки. Они и сейчас были. Темные. Нежилые.

Я смотрел в окно. Дождь размазывал огни. Фонари — белые, яркие, не такие, как раньше. Жёлтые лампы на столбах, помню, горели . Теперь — ровный белый свет. Магазины. Вывески. Стеклянные витрины. Раньше здесь был гастроном, серый. Теперь — супермаркет. Яркий, разноцветный, с парковкой. Но старый силуэт видно.

Мы проехали перекрёсток. Раньше был светофор с лампами. Теперь — новый, с электронным табло. Обратный отсчёт. Красный. Жёлтый. Зелёный.

Дома. Панельные пятиэтажки. Я помнил их решетчатые балконы. Теперь балконы обшиты. Окна почти все не такие - поменяны. Но есть дома темные.

Я смотрел и не узнавал. Городок изменился. Постарел. Или помолодел. Я не понимал.

— Узнаёшь? — спросил молодой человек, не поворачивая головы.

— Не всё, — сказал я.

— Много лет, — сказал он. — Многое изменилось.

Мы ехали дальше. Мимо рынка на окраине и стадиона. Свернули в район , где раньше было поле перед золоотвалом.

Я смотрел. Молчал. В горле стоял ком.

— Это мой город, — сказал я тихо.

— Был, — поправил молодой человек.

Я посмотрел на него.

— Что это значит?

Он не ответил. Просто вёл машину. Ровно, спокойно. Дворники мерно смахивали дождь со стекла. За окном проплывали огни. Чужие.

— Куда мы едем? — спросил я.

— В безопасное место, — сказал он. — Поговорим. Там всё объясню. Сбои надо исправлять.

Машина остановилась у шестиэтажнного дома незнакомого вида. Света в окнах редко где. Подъезд тёмный, крайний. Ни одно окно в подъезде не светится.

— Приехали, — сказал молодой человек. — Выходи.

Я открыл дверь. Дождь прошел. Я вышел в чужой город. Который был моим. Тридцать лет назад.

Мы вошли в подъезд. Тёмный, с облупленными стенами. Он шёл первым. Подъезд открылся , когда он приложил к косяку брелок. На первом этаже он остановился у двери, достал из кармана ключ. Обычный, железный. Дверь открылась.

Квартира занимала весь этаж подъезда. Коридор, комнаты, кухня одна. У входа. Обжитая. Стол. Два стула. Кушетка. Электрочайник. На окне — плотные шторы. На столе — ноутбук. Тонкий. Большой.

— Садись.

Я сел на стул. Молодой человек закрыл дверь. Щёлкнул замок. Включил чайник. Сел напротив.

— Итак, — сказал он. — Ты хочешь знать, что происходит.

— Да, — сказал я. — Хочу.

Он кивнул. Помолчал. Будто собирался с мыслями.

— Ты умер, — сказал он. - Помнишь как?

— На смене. Бункер сорвался. Меня завалило. - Я смотрел на него. Внутри что-то сжалось.— Но я жив. Я здесь. Дышу.

— Ты — сбой, — сказал он. — Ошибка реальности. Когда человек умирает, его жизнь заканчивается. Но иногда... что-то идёт не так. В момент смерти образуется... дыра. Разрыв.

—Я копия? — спросил я.

— Не совсем. Ты — тот же человек. С той же памятью. Ты — как бы продолжение. Но не в своем месте. А в чужом. В том месте, где ты оказался.

— В гараже отца.

— Да.

Я молчал. Чайник щёлкнул, выключился. Молодой человек встал, налил кипяток в две кружки. Поставил одну передо мной. Сел.

— А тот... мёртвый? — спросил я. — Старый?

— Это ты, — сказал он. — Тот, кто жил здесь.

— Я уехал. Он не уехал.

— Он остался. Прожил жизнь. Умер сегодня. На пороге гаража. Сердце.

— И что теперь? — спросил я. — Я должен... занять его место?

— Нет, — сказал он. — Ты не должен был появляться. Это сбой. Ошибка. Ты не вписываешься. Ты — сбойный.

Слово царапнуло.

— Лишний, — сказал я.

— Да. В этой реальности уже есть один ты. Мёртвый. И есть его жизнь. Его родные. Ты — чужой. Ты не должен с ними пересекаться.

— Но я пересекся.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Нет, — сказал он. — Тебя увидят. И даже узнают. Но не поверят. Если ты вмешаешься в жизнь, которая не твоя... тебя отменят. А потом ты сам перестанешь в свою историю верить.

— Что со мной будет? — спросил я. — Я исчезну?

— Со временем. Да. Сбой затягивается. Ты пробудешь здесь день. А может, два года. По разному бывает.

Я отпил чай. Руки дрожали. Чай был горячий, крепкий. Настоящий.

— А если я не хочу исчезать? — сказал я.

Молодой человек вздохнул.

— Мы изучаем сбои. Что бы сбои не искажали реальность, вас, сбойных изолируют. Ты можешь жить. Здесь. В этом мире. Пока не исчезнешь.

— Уйду в другой мир?

— Я не знаю. Я работаю изолятором. Я из этого мира. Скажи свои паспортные данные. Что помнишь...

Я проговорил о себе всё, что вспомнил. Я думал о старике, лежащем в гараже. О себе. Молодом. Живом. Чужом. Изолятор вбивал в ноутбуке.

— А если я откажусь изолироваться? — спросил я. — Если я пойду по тем, кого помню?

— Зачем? — сказал он. — Те, кто тебя узнает - не поверят. Ты — сбой. Сбой сам исправится здесь, никого не тревожа.

Он замолчал. Чай остывал.

— Не выходи отсюда, — сказал он. — Никуда. Я буду с тобой. Утром пойдем смотреть и слушать тебя. А пока ложись спать.

Он вышел из кухни с ноутбуком и ушел по коридору. Я остался один. В чужой квартире. В чужом городе. В чужой жизни. С чашкой чая и выбором, которого не должно было быть.

Будущее - 1.1 (история)

Я проснулся на кушетке. Свет пробивался сквозь плотные шторы — серый, ранний. В квартире пахло кофе. В коридоре стучали шаги. Молодой человек — "изолятор" — вошёл уже одетый, в той же куртке. В руках — две кружки.

— Проснулся. Хорошо. — Он поставил кружки на стол. — Пей. Потом завтракать и говорить.

Я взял. Кофе был горячий, крепкий. Я сделал глоток. Он сел напротив.

— Для начала. Ты помнишь вчерашний день? До гаража? Что было?

— Писал в журнал. Удар. Потом — гараж. Темнота. Холод.

— А до этого? Дом? Жена? Что-нибудь?

Я задумался. Вспомнил квартиру. Работу. Халтуры. Жену. Мелких. Я погиб в тридцать?

— Я не помню точно, сколько мне было, — сказал я. — Там. В той жизни.

— Это нормально, — сказал он. — Сбой стирает края. Ты помнишь главное. Остальное — как в тумане.

— Я помню жену. Работы. А здесь? В этой реальности? Ты знаешь, кем я был здесь?

— Старик. Тот, мёртвый. Я еще не смотрел ориентировку. По лицу и отпечаткам не всех сразу пробивают. По твоим данным проверить проще. Но это будет утром. Только завтра. Ты не должен с ними встречаться. С родными и знакомыми, — сказал изолятор.

— Почему?

— Потому что они знают, что Семён Игнатьевич умер. Сегодня утром его найдут. Или уже нашли. Они будут хоронить. Скорбеть. А ты — молодой. Чужой. Если ты придёшь и скажешь: «Я — это он. Я моложе себя» — что будет?

— Они не поверят.

— Не поверят. А если поверят — сломаются.

— А если я просто посмотрю? Со стороны? На похороны?

— Ты уже смотришь, — сказал он. — В окно. На город. Который мог быть твоим. Но не стал.

Я посмотрел в щель между штор. Улица. Деревья. Люди шли. Обычные люди. Утро. Они не знали, что в этом доме сидит человек, который умер. И не умер. И смотрит на них.

— Что со мной будет? — спросил я. — Ты сказал: день. Или два года. По-разному. А точнее?

— Не знаю, — сказал он. — Сбои разные. Некоторые исчезают через сутки. Некоторые живут годами. Потом — раз. И нету.

— Больно?

— Нет. Просто их нет. И всё.

Я допил кофе. Стало горько. Или это не кофе.

— Я хочу увидеть — сказал я.

— Нельзя.

— Я не подойду. Я просто посмотрю. Издалека. На похоронах. Я должен.

— Хорошо, — сказал он. — На похоронах можно. Там все незнакомые стоят и смотрят.

— Понял.

— Мы должны многое узнать.

— Что?

— В этой реальности ты не уехал. Ты остался. Ты пришел из другой реальности. Расскажи, что там отличается от той, что здесь. Посмотри на планшете.

Он встал. Забрал кружки. Пошёл на кухню. Я остался сидеть. Смотреть в планшет. Новости и интернет реальности, которая стала моей. Тридцать лет назад.

Я взял планшет. Тонкий, лёгкий, почти невесомый. Экран загорелся сам, будто почувствовал пальцы. Новости. Лента. Заголовки.

— Какая война??!!?!

Я читал. Медленно. Сначала не всё понимал. Холод полз по спине.

«43 года после инцидентов: ликвидация последствий в Центральной Европе продолжается»

«Зоны отчуждения в Германии: уровень радиации снижен, но доступ запрещён»

«Першинги и Пионеры: хроника катастрофы. Вспоминают очевидцы»

«СССР и США: переговоры о СНВ и РСМД. Очередной раунд в Женеве»

Я смотрел на даты. 1983. Сбитый «Боинг». Обмен ударами. "Першинги". "Пионеры". Европа в руинах. Сорок три года прошло. И всё ещё — последствия.

В моей реальности этого не было. В моей реальности «Боинг» сбили, но войны не случилось. Была разрядка. Потом перестройка. Я закончил институт и распределился. Союз распался. Работал, пока не завалилило. Здесь — всё иначе.

— Читаешь? — спросил изолятор.

Я не ответил. Читал дальше.

«Уральский промышленный район: эвакуированные предприятия работают в штатном режиме»

«Ленинград: восстановление порта завершено. Судоходство ограничено»

Ленинград. В моей реальности Ленинграда нет. В этой реальности я не уехал на Урал. Или вернулся до призыва. Мы были в колхозе, когда сбили южнокорейский "Боинг". А до и после этого каждый день нас тревожили "Першингами" и "Томагавками" в Европе. А еще я помню того офицера, который отменил пуск межконтинентальных баллистических ракет, когда система обнаружения пусков ошибочно подняла тревогу.

Я смотрел в планшете фотографии. Руины. Люди в защитных костюмах. Карты зон отчуждения. Европа — вся в пятнах. Германия, Польша, Чехословакия — зоны. Франция, Англия, Бельгия, Украина, Белоруссия — точки, Мир стал другим.

— Какая война?! — вырвалось у меня. — Я не понимаю. В моей реальности ничего этого не было.

— Здесь было, — сказал изолятор. — Ты пришёл из другой ветки реальности. Где обошлось. Здесь — не обошлось.

Я отложил планшет. Руки дрожали. Кофе остыл. Утро стало серым. Или это не утро. Это был новый мир. Который я не знал.

— Спрашивай, — сказал он. — Вижу, что не отпустит.

— Война, — сказал я. — Всё, что я прочитал. Это... это не укладывается. В моей реальности был сбит «Боинг», но войны не случилось. Разрядка. Перестройка. Союз развалился. А здесь?

— Здесь не развалился, — сказал он. — И война случилась. В сентябре восемьдесят третьего. После «Боинга» — обмен ударами. "Першинги" и "Пионеры". Средняя дальность. Штабы отменяли приказы на пуски, но не все получили отмену пусков. Стратегические установки почти все прервали. Средней и меньшей дальности почти никого не прервали. Ходят разные слухи про то, кто первым выстрелил. Точно никто не знает.

— У нас рассекретили, что наш офицер отменил тревогу и что это было ложное срабатывание тревоги на ложное обнаружение пусков с той стороны.

— У нас такое не сообщали.

— Сколько людей погибло?

— Точно не знают. Цифры разные. От двадцати до сорока миллионов. За первые сутки. Потом — радиация. Болезни. Голод. Ещё столько же. Может, больше.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом ответил:

— Павел.

— Павел, — повторил я. — А фамилия?

— Не важно, — сказал он. — Фамилия тебе ничего не даст.

— Ты — изолятор. Как ты им стал? Как вас вербуют?

Он откинулся на стуле. Скрестил руки. Молчал. Потом заговорил. Негромко. Спокойно. Будто рассказывал в сотый раз.

— Я не вербовался, — сказал он. — Я родился в этом. Мой отец был ликвидатором. После войны. Убирал последствия. В Европе. Зона отчуждения. Он умер от рака, когда мне было десять. Мать ушла раньше. Воспитывал дед. Его отец. Дед уже тогда был изолятором.

— Изолятором, как ты?

— Да. Тем, кто работает со сбойными. С такими, как ты. Тех, кто появляется. Из других веток. Из других реальностей. Мы их находим. Изолируем. И... ждем.

— Ждете? Зачем?

— Смотрим. Слушаем. Учимся. А потом — они исчезают. Сами. Или с нашей помощью. Некоторые не выдерживают ожидания.

Я смотрел на него. Молодой. Двадцать пять. Может, меньше. В глазах — усталость. Не его. Отцовская. Дедова. Того, кто был до него. Он не выбирал. Он родился в этом. В мире, где сбои — реальность. Где люди появляются из ниоткуда. И исчезают в никуда.

— Ты убивал? — спросил я. — Сбойных?

Он не помолчал. Долго. Потом сказал:

— Я не убиваю. Я изолирую. Но иногда... они не хотят оставаться. Не хотят жить в изоляции. Хотят вернуться. К своим. К той жизни. Которой у них нет. И тогда... .

— Тогда?

— Тогда они исчезают. Я не знаю, как. Это не моя работа. Моя — найти. Изолировать. Остальное — не моё.

— Что мне теперь делать? — спросил я.

— Жить, — сказал он. — Пока можешь. Узнавать. Смотреть. Не вмешиваться. Рассказывать нам.

— А если я хочу вернуться? В свою реальность? Можно?

— Неизвестно, — сказал он. — Ты — сбой. У тебя ценная информация о том, чего не было.

— А потом?

— Потом — как пойдёт. Может, день. Может, год. Я буду рядом. Пока ты не исчезнешь. Исчезнувшие не возвращаются.

Он встал. Забрал кружки и ушел. Где-то в глубине этажа я слышал голос. Павел разговаривал по мобильной связи.

Я остался один. С планшетом. С новостями. С войной, которой в моей памяти не было. С миром, в котором я не жил. Но в котором умер. Стариком. На пороге гаража.

Входная дверь открылась и закрылась. Потом снова хлопнула. Павел вернулся с улицы с пакетом. Разогрел в микроволновке две коробки с едой. Поставил их на стол перед нами.

— Ешь. Ты забыл, что голодный. Это бывает.

Я взял коробку с едой и начал есть. Гречка с тушенкой и овощами.

Павел взял коробку, прожевал из ложки и продолжил:

— Сбойные были всегда, Просто раньше их считали больными. — Он помолчал. — После войны, — он махнул рукой в сторону окна, — там, где были удары, где погибли миллионы, появлялись здоровые, ничего не понимающие. Там, где не было шансов остаться здоровыми. За них взялись всерьез.

— И вы их ловите, — сказал я. — Как меня.

— Да.

— Как ты меня нашёл? — спросил я. — Я очнулся в гараже. Кто знал, что я там? Дверь заперта снаружи. Как ты узнал, что я там?

Павел помахал вилкой и сказал:

— Позавчера пришла ориентировка. Время и место было указано. Я поехал в этот город и подготовил помещение. Оставалось дождаться тебя. Как командование узнаёт эти сведения, до нас не доводят.

— Ты сказал: "Я пришел из другой реальности". А еще из каких реальностей приходят?

Он откинулся на стуле. Помолчал. Будто вспоминал. Потом заговорил. Медленно. Перечисляя. Как будто читал статью.

— Мы думаем, что это от нас в другие реальности в основном и ушли те, кого убило в войне. Судя по тому, кто приходит к нам — это те, кто погиб внезапно и безвременно. И приходят он на место тех, кто погиб внезапно, но не безвременно. Большая часть сбойных приходят из таких реальностей, как твоя — из мира, где не было войны с термоядерным оружием. Я встречал только таких. В Европе появлялись всякие. Так там и людей больше. И жило и погибло. Чем сильнее отличие реальностей, тем выше вероятность, что сбойный исчезнет быстрее. Так получается по статистике опросов. Но это не строгое правило. Нас обучают задавать правильные вопросы, что бы опознать тех, кто пришел из далекой от нашей реальности. Для тебя этот навык не пригодился.

Я прервал его:

- Я тут подумал, если вы выяснили, как возникают условия сбоя - кто-то мог попробовать убить старика и отловить молодого, который сбойнул. Кто-то мог и попробовать. Но надо, что бы сбойный из другой реальности погиб внезапно и безвременно?

Павел замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он отложил её. Медленно. Посмотрел на меня. Взгляд стал другим — не усталым, а острым. Как у человека, который услышал то, что давно ждал, но надеялся не услышать.

— Ты быстро соображаешь, — сказал он. — Для сбойного. Обычно они сначала паникуют. Потом ищут выход. Потом смиряются. А ты — думаешь.

— Это не ответ.

— Нет. Не ответ.

Он откинулся на стуле. Скрестил руки. Помолчал. Потом сказал:

— Изолируют и отменяют за меньшее.

Будущее - 1.2 (подробности)

— Тогда еще про войну объясни. Как она не раскрутилась до конца. Почему затухла.

— Версий много, — начал Павел. — Кто знает точно, что произошло в те часы, знает только свой участок. Есть свидетельства, документы. Но больше слухи и домыслы. Советские и американские системы предупреждения сработали почти одновременно. Но не так, как ожидалось. Спутники засекли пуски. Не все были настоящие. Штабы получили данные. Неполные. Противоречивые. Кто-то видел сто ракет. Кто-то — десять. Кто-то — ни одной. Системы связи работали с перебоями. Потом были частично повреждены. На обоих сторонах отказались. Потребовали подтверждения. «Данные противоречат. Проверьте». Приказ на ответный удар межконтинентальными не был отдан. Или был отдан, но не дошёл. Или дошёл, но был отменён.

— Но если главные отдали приказ сверху...?

— Наверху тоже нашлись те, кто не хотел. Андропов — он был генсеком тогда — не хотел. Или боялся. Или понимал, что это конец. Рейган — тоже. Они говорили по телефону. Горячая линия. Или через посредников. Мы не знаем точно. Но они договорились. Остановиться. Не наносить полный удар. Ограничиться тем, что уже случилось. Средняя дальность — да. Стратегические — нет. Это было решение. Политическое. Не военное. И оно спасло.

Павел усмехнулся и продолжил:

— Ну и самая простая и понятная версия, которая очень популярна: «Всё это — миф. Войны не было. Был обмен ударами средней дальности. Европа пострадала. А это русские с американцами договорились и смели с доски Европу.»

Павел замялся:

- Еще есть то, что обсуждаем мы, изоляторы: Кто-то вмешался. Извне. Не мы. Не они. Кто-то третий. Может, сбойные. Может, те, кто пришёл из других реальностей без сбоя - умеет этими приходами управлять. Может, те, кто знал, что будет. И остановил. Мы не знаем. Доказательств нет. Слишком много совпадений. Слишком много случайностей. Слишком много «повезло». Так не бывает. Или бывает... Война не затухла. Она продолжается. Просто в другой форме. Не ракетами. Экономикой. Информацией. Технологиями. Мы живём в мире, который всё ещё воюет. Просто не так, как раньше. Не так, как в моей реальности. Не так, как ты помнишь. Война стала тихой. Но она не кончилась. И не кончится. Пока есть "мы" и "они".

— А ты? — спросил я. — Ты в какую веришь?

Павел замолчал. Посмотрел на меня. Долго. Отпил кофе. Медленно. Потом ответил:

— Я верю в людей. В тех, кто отказался. В тех, кто засомневался. В тех, кто не нажал. Это не самая красивая версия. Не самая героическая. Но она — самая человеческая. И, может быть, поэтому — самая правдивая. Ну и самое главное - в отличие от первых двух мировых войн, сорок три года назад обе стороны не желали вот прямо "воевать-воевать". У них не было тех, кто жаждал именно войны и поставил именно на войну, а не на перманентную подготовку к ней. "Советы - это противник. Враг - это флот ". И кто-то "выполнил приказ". И был, "который не стрелял".

Он встал. Забрал кружки и коробки. Ушёл на кухню. Я остался один. С планшетом. С новостями. С войной. Которая не раскрутилась. Которая затухла. Которая, может быть, продолжается. Просто не так. Не здесь. Не сейчас.

***

Павел вернулся через час.

- Одевайся во вчерашнее. Пойдем тебя экипировать. Твои показатели в норме. Сегодня ты точно не пропадешь. На кладбище надо идти прилично одетым.

— А что не так с этой одеждой? — спросил я. — Куртка. Штаны. Ботинки. Нормальные вещи.

— Нормальные, — согласился Павел. — Но не для кладбища. И не для города. Ты в них как... Как беженец. Как человек без документов. А нам надо, чтобы ты выглядел как обычный. Как местный. Как свой.

— Зачем?

— Затем, что на кладбище будут люди. Родные. Знакомые. Соседи. Они смотрят. Они узнают. Многие родственники и встречаются только на похоронах. Если ты стоишь в стороне в чужой одежде — это одно. А если ты в нормальной, местной, советской — это другое. Ты сливаешься. Тебя не замечают.

— Я и так не хочу, чтобы меня замечали.

— Правильно. Но чтобы не замечали, надо быть как все. А во вчерашней ты будешь не как все. У тебя еще нет документов. Нет прописки. Если кто-то спросит — ты кто? Откуда? Почему не работаешь? Что ты скажешь? А в обычной одежде зачем спрашивать?

Я молчал. Он был прав.

— Вот поэтому, — продолжил Павел, — мы пойдём в торговый центр. Там есть где сделать фото на документы. Ты их потерял.

— Документы? Настоящие?

— Настоящие. Советские. Сделают. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Прописка. Всё как надо. Но это завтра. Надо будет фото твое переслать по интернету наверх.

— И что мне делать с документами?

— Жить. Пока не исчезнешь. Пока ты здесь — ты должен быть кем-то. Человеком. С именем. С бумагой. С историей.

Я встал. Подошёл к шкафу. Достал то, что носил, когда ехал сюда. В квартире я сидел в халатах на голое тело. Халатов было много.

— Подберем получше. Для кладбища. Для улицы. Для жизни.

Мы вышли из подъезда. Машина Павла стояла на против, закрытая прозрачным жестким чехлом. В торговый центр мы пошли пешком. До рынка у стадиона недалеко.

Мда. Торговый центр явно видел некоторое дерьмо. Место рынка, перед стадионом, занимала парковка, а торговый центр, незатейливо именующийся "Центральный", возвышался над стадионом, заняв все пространство над входом на капитальную трибуну. Павел говорил, что в моем городе бывает редко. Вряд ли он помнит, как такое сооружение выросло. Можно не спрашивать.

Перед центральным входом, сбоку, сидела толпа. Именно сидела и именно толпа. Пожилые люди и подростки. Опрятно одетые. На раскладных стульях в основном. Не торговали, как я сначала подумал по своему опыту, а именно сидели. Общались, читали книги, заполняли журналы кроссвордов, Подростки втыкали в большие для смартфонов внушительного размера девайсы. Для планшетов толстоватые.

- Куда очередь? - спросил я Павла, решив проверить свою догадку.

Павел остановился. Посмотрел на толпу. Потом на меня. Усмехнулся.

— Это не совсем очередь, — сказал он. — Это еще и жизнь.

— Как это?

— Они сидят. Каждый день. С утра до вечера. Приходят. Садятся. И сидят. Общаются. Читают. Кроссворды. Внуки. Или просто так.

— Зачем?

Павел пожал плечами.

— Тепло. Светло. Люди. Дома — что? Одиноко. Телевизор. Стены. А здесь — жизнь. Но так-то все здесь пришли "отоварить БэПэшку". "Базовые потребности положенные по выслуге". Все можно сделать в интернете. Но там ушлые постоянно находят способы. Так что начальство электронное распределение не приветствует. Ну и поведение в очереди отсеивает неадекватов. Само распределение недолгое. Но бывает, что привозят новинки и возвращают не подошедшее. Старым интересно. Приходят заранее. Ну и посылают подростков за себя подержать очередь и удобные места. Как раньше на лавочке у подъезда. Только теперь — у торгового центра. И все сразу. Просто посидеть. Поговорить. Узнать новости. Обменяться сплетнями.

Я смотрел на них. Старики. Подростки. Они сидели. Группами. По двое. По трое. Некоторые — в одиночестве. Но и те — рядом с кем-то. Молча. Вместе.

***

Внутри торгового центра было пустовато. Одежда. Обувь. Телевизоры, Холодильники. Мебель. Широкая лестница на второй этаж. Ни продавцов. Ни кабинок для примерки. Ни сидений, ни столов для оформления. Ничего нет. Просторный склад. По проходам стоят и сидят люди в форменной одежде.

— Нам выше. Здесь «витрина доставки». БэПэшечное. — полупонятно пояснил Павел и мыподнялись на второй этаж.

Второй этаж — другой. Привычный. Здесь для «заслуженных». Тех, кто имеет боны. Тех, кто доказал. Тех, кто нужен. Здесь можно получить всё. Без регистрации. Без отметки. Без явного наблюдения. Но под надзором.

Павел повёл меня вдоль отгороженных стеклянной стеной с дверями привычных магазинчиков. Куртки, брюки, рубашки, свитера с капюшонами. Всё было разное. Советское., строгое. Или не советское. Пестрое. Даже прозрачное. Я не знал, что выбрать. Павел знал.

— Вот, — сказал он, останавливаясь у очередного магазинчика. — Смотри. Это годится. Строгий, молодой... Бери два комплекта. Выбери на манекенах, какие больше нравятся. Я вызову комплектовщика.

Он навел свой смартфон, как он его назвал - прямоугольный носимый экранчик на тех манекенов, которые я указал и начал тыкать пальцем по экрану.

По коридору к нам подъехала четырехколесная тележка с манипуляторами и камерами на двух штангах. Меня подсветило и потыкало щупом. Мимо прошла тетка в форме с жезлом и спросила , есть ли затруднения?

Павел не удостоил её ответом, только помотал головой и показал мне на подсветившиеся полки.

— Примерь, то, что на них.

Я взял пакеты с подсвеченных полок и пошёл в примерочную. Зеркало. Одноразовые трусы с майкой. Инструкция голосовая и видео на зеркале. Всё подошло. Я вышел во втором примеренном. Павел кивнул.

— Нормально. Теперь ты выглядишь как человек.

Он расплатился ткнув смартфоном на экран с инструкциями. Потом поставил меня напротив светлого пустого участка стены и щелкнул несколько раз наведенным на меня смартфоном.

— Надо распечатать фото на всякий случай. В милиции не всегда электродоки правильно обрабатывают. — пробурчал Павел и мы пошли на третий этаж.

***

На третьем было по другому. Не так, как внизу. . Больше света. Широкие окна. Музыка — негромкая, классическая. Что-то знакомое. Чайковский? Я не разбирался.

Вывеска над лестницей «Эстетическая галерея». Здесь окормляли искусством. Картины. Скульптуры. Фотографии. Книги. Видео на большом экране. Кабинки с экранами и креслами.

Павел повёл меня мимо пейзажей. Леса. Реки. Горы. Советские. Реалистичные. И не только. Абстракции. Цветные пятна. Формы. Что-то непонятное. Но красивое. Или не красивое. Я не разбирался.

Павел зашел в закуток у полок с художественными альбомами. Чёрно-белые портреты. Люди. Старики. Дети. Женщины. Лица. Спортивные костюмы. Обнаженные тела.

— Здесь напечатают. — сказал Павел.

На полу стоял внушительный агрегат. Большой. Советский. «Электроника». Подошел парень. Джинсы. Футболка. Нашивка на груди какая-то. Я не разобрал.

— Помощь обязательна, — сказал он.

— Фото на документы. Комплект. С девайса. — сказал Павел. — Матовые. Чёрно-белые.

Парень кивнул. Достал картонку с полосками. Павел поднес смартфон к полоскам. Потом потыкал в экран смартфона пальцами. Агрегат загудел. Из щели выполз лист плотной бумаги. Парень посмотрел результат. Протянул Павлу. Павел ткнул смартфоном в подставленный парнем планшет. Лист с моими фото Павел сунул в прозрачный пластиковый конверт, который печатник достал из настенного стенда.

— Теперь пойдем предаваться чревоугодию и прочим излишествам. — сказал Павел и мы покинули «Центральный».

***

До центра чревоугодия мы прошли три квартала. Двухэтажные восьмиквартирные щитовые дома сменились капитальными трехэтажными домами первых жителей города. Я помнил это место. Мы почти дошли до гаражей, откуда меня увез вчера Павел.

- Если в незнакомом городе хочешь вкусно поесть - иди к управлению внутренних дел. - сказал он. - Милиция направо , а нам налево. Направо пойдем за документами завтра.

— Пиво бы. Наше. Пивзаводовское. Купим? — спросил я.

— В столовой пиво нельзя. А пивзавод вроде закрыли. Как сменили область, так здесь ничего местного и не оставили.

Мы пообедали и пошли через центральную площадь обратно на квартиру.

Я не был в родном городе сколько лет? Три года, как я помню или тридцать три, как выходит по календарю.

-— Как — сменили область? - вспомнил и переспросил я.

— В восемьдесят четвёртом. После войны перекраивали по производству. Твой город отделили. Тут ведь ветка желехнодорожная электрофицированная была одна на всю область. До моего города. Вот по ней и отделили. К моему городу присоединили. А его, ну мой город, областным сделали. Пивзавод здесь закрыли. Теперь пиво возят от нас.

Памятник Ленину на старом месте. Рядом танк. Нет. Мотолыга это. Причем химразведки.

Дома вокруг площади. Старые. Трёхэтажные. ДК, гостиница, управление комбината..

Дальше пошли хрущевки. Мы прошли мимо кафе.

— Выпить хочешь? — спросил Павел.

— Уже нет, - ответил я.

Мы прошли мимо больничного городка и дошагали до "нашего" дома. Шестиэтажного. Такие строили, когда я уже уехал.

Квартира-этаж. Павла - изолятора. Где я провёл ночь. Где буду жить. Пока не исчезну.

— Пришли, — сказал Павел. — Заходи.

Подъезд тёмный. Лестница. Первый этаж. Дверь. Ключ. Щелчок. Квартира. Кушетка. Стол. Два стула. Шкаф. Пустой. Я повесил свой второй комплект одежды. Сел на кушетку. Павел — на стул. Посмотрел на меня.

— Устал?

— Не знаю. Наверное.

— Отдыхай. Завтра — милиция. Документы. Когда будут похороны, пока непонятно. Милиция будет смотреть на криминал.

Я кивнул. Внутри сжалось. Похороны.

— Павел, — сказал я.

— Что?

— Сколько я здесь пробуду?

— В этой реальности?

— Да.

Павел молчал. Долго. Потом сказал:

— Это мы как раз и исследуем. Пока найдём тебе дело. Хочешь, отправим куда-нибудь?

Я промолчал. Павел встал. Пошёл на кухню. Включил чайник. Я остался один. На кушетке. В чужой квартире. В родном чужом городе. В чужой жизни. Которая теперь будет, пока я не исчезну.

— Иди, сделай себе, что хочешь. Я пошел работать. — прокричал с кухни Павел.

Я сходил на кухню, заварил себе растворимый кофе с молоком, вернулся к себе на кушетку и взял планшет. Экран загорелся. Файл уже был открыт. Или его открыли. Для меня. Я не понял.

Я начал читать.

ПРОТОКОЛ НАБЛЮДЕНИЯ

Объект: Сбойный, мужского пола, визуальный возраст 30 лет.

Дата: [сегодня]

Место: город [название], квартира-изолятор.

Изолятор: Павел [фамилия не указана].

I. Стабильность

Цель: Определить уровень стабильности объекта. Время нахождения в реальности. Способность к самостоятельному существованию.

Методы:

Ежедневный осмотр.Измерение показателей. Тесты.Опрос. Вопросы. Ответы.Наблюдение. Реакции. Поведение.

Ожидаемые результаты:

Стабилен. Может существовать неограниченно долго.Нестабилен. Исчезнет в течение суток. Недели. Месяца.Промежуточный. Требует дальнейшего наблюдения.

Примечание: Объект — первый сбойный в этом городе, не исчезнувший в первые сутки. Наблюдение продолжается.

II. Память

Цель: Изучить память объекта. Содержание. Объём. Точность. Отличия от реальности.

Методы:

Запись. Всё, что объект помнит. О жизни. О мире. О себе.Сравнение. С нашей реальностью. С нашей историей. С нашими данными.Анализ. Различия. Сходства. Аномалии.

Ожидаемые результаты:

Полная картина. Понимание. Как формируется память сбойного.

Примечание: Объект помнит свою смерть.

III. Связь с реальностью

Цель: Определить, что связывает объект с нашей реальностью. Что удерживает. Что отталкивает.

Методы:

Наблюдение. За реакциями. На людей. На места. На вещи.Эксперимент. Контакт. С людьми. С родными. С знакомыми. С незнакомыми.Анализ. Что притягивает. Что отталкивает.

Ожидаемые результаты:

Понимание. Как сбойный взаимодействует с реальностью.Возможность. Управлять. Направлять. Использовать.

Примечание: Объект возсожно имеет родственников в этом городе. Контакт не рекомендован. Но возможен. Под наблюдением.

IV. Перспективы

Цель: Определить дальнейшую судьбу объекта.

Варианты:

Исчезновение. Естественное. Или принудительное.Изоляция. Постоянная. Пожизненная.Интеграция. В общество. Под наблюдением.Использование. Как источник. Как инструмент.Примечание: Решение будет принято по результатам наблюдения. Срок — не определён.

Я дочитал. Экран погас. Или я его погасил. Я не помнил. Я сидел. Смотрел в стену. Внутри — пустота. Или не пустота. Что-то другое. Что-то, что не имело названия.

Павел вернулся. Сел напротив. Посмотрел на меня. На планшет. Потом снова на меня.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Понял?

— Не всё.

— Что не понял?

— Что со мной будет. Ты сказал: день. Или год. А здесь — неопределённо. Ничего не сказано. Просто — наблюдение. И всё.

— Так и есть, — сказал Павел. — Мы не знаем. Никто не знает. Мы будем смотреть. Ждать. Изучать. А потом — решать.

— А если я не хочу, чтобы меня изучали?

— Тогда — исчезнешь. Рано или поздно. И всё. Никаких исследований. Никаких ответов. Никакой жизни. Просто — нет. И всё.

Я молчал. В комнате было тихо. Часы на стене отсчитывали время. Моё время. Здесь. В этом мире. Который был не мой. Но который стал моим.

— Ладно, — сказал я. — Изучайте. Пока я не исчезну.

Будущее - 1.3 (космос)

Сон не планировался. Я снова взял планшет. Пальцы ткнули в новости. Политика. Экономика. Культура. Наука. Космос.

Я остановился. Космос. Я читал про космос все, что попадалось на глаза. В детстве. В юности. В той жизни. Гагарин. Леонов. Армстронг. Луна. Марс. Я читал журналы. «Техника — молодёжи». «Знание — сила». «Наука и жизнь». Смотрел передачи. По телевизору. Чёрно-белому. Потом цветному. Я видел в ночном небе яркую точку и светлый круг вокруг нее в ночном небе, когда на полярную орбиту с космодрома взлетал спутник. Хотел я быть космонавтом? Точно нет. Это же как летчик, только труднее.

Я открывал всё, что отбиралось по космосу и понимал, что в этой реальности не до космонавтов.

…с космодрома Плесецк произведён успешный запуск аппарата «Космос-4187». Спутник предназначен для исследования околоземного пространства. Аппарат выведен на расчётную орбиту. Все системы функционируют в расчетном режиме.

… с космодрома Байконур выведен на орбиту спутник «Космос-4189». Спутник предназначен для обеспечения связи с удаленными районами СССР.

…в рамках программы «Инспекция доверия» проведены очередные испытания спутника-инспектора… Программа проходит под совместным контролем Министерства обороны СССР и Министерства войны США.

…общее число действующих на околоземной орбите спутников превысило 4000 единиц. Большинство спутников имеют исключительно военное назначение.

Я читал и не верил прочитанному.

В моей реальности была орбитальная станция.Запускали межпланетные зонды. «Веги». «Фобосы». Полёты к комете Галлея. К Венере. К Марсу. Я помнил. Я читал. Смотрел фото. Ждал новостей. А здесь — только военное. Только спутники. Только контроль. Только противостояние. Никаких «Вег». Никаких «Фобосов». Никаких полётов к другим планетам. Только орбита. Только война.

— Что смотришь? — спросил Павел. Он вернулся.

— Космос, — сказал я.

— Интересно?

— Нет. Странно.

— Что странно?

— Всё. Спутники. Космонавтов и станций нет. Всё — военное.

Я отложил планшет. Посмотрел на Павла.

— У нас были «Веги». Две. К Венере и к комете Галлея. В восемьдесят четвёртом. Я помню. Читал. Ждал. Первый снимок кометы вблизи. Аэростат в атмосфере Венеры. И «Фобосы» к Марсу. Провал. В восемьдесят восьмом. Шаттлы. Тоже помню. Анекдоты про взрыв "Челенджера". Зонд на орбите Юпитера. Комету снимал, которая в Юпитер врезалась. Планы. Схемы. Мечты. Станция «Мир». А здесь — ничего похожего вообщ нет. Почему?

Павел сел напротив.

— Потому что была война, — сказал он. — Настоящая. Горячая. После восемьдесят третьего, когда Европа легла в руинах, всё изменилось. И космос стал не для мечты. Для дела. Для войны. Для контроля.

— И что?

— Мы не бросили. Не отступили. Мы продолжили. Для обороны. Для разведки. Для контроля. Всё — на орбите. Всё — в тайне. Всё — в тишине. Пилотируемых полётов нет. «Салют-7» — последний пилотируемый долговременный. Сошёл с орбиты через два года. Без подъёма орбиты там только вниз. Шаттлы летали для военных. Катастрофы. «Челленджер», потом «Атлантис», потом «Колумбия». Закрыли программу. Все теперь запускают только автоматические спутники на том, что отработано. Мы и они. Еще Япония. Телевидение, телефония, интернет. Потому что война. Потому что деньги. Потому что люди. Потому что всё. Не сейчас. Может, потом. Может, никогда.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Ты говоришь про «Веги». Про «Фобосы». Я читал. В отчётах. Из других реальностей. Тех, кто приходил. Как ты. Они рассказывали. Про полёты. Про станции. Про Марс. В отчётах, которые я читал, есть рассказы о реальности, где война не случилась. Там «Мир» летал После "Салюта-7". «Галилео» добрался до Юпитера. «Кассини» к Сатурну запустили.

Павел запнулся, но продолжил:

— Был еще отчет, где «Буран» летал регулярно. Где «Веги» и «Фобосы» выполнили программу. Где люди снова ходили по Луне. Где готовились к Марсу. Где «Энергия» выводила на орбиту модули. Где ни один «Шаттл» не погиб. Где… . Но этот отчет отмечает, что опрашиваемый путается в подробностях и признан недостоверным рассказчиком.

— «Буран» я помню. Один полет. — сказал я.

— Вот именно. Ты помнишь. А большинство не помнят. И не знали никогда. Не интересовались. Пропускали мимо глаз и ушей. Всё это было там, в других реальностях. Здесь только ваши разрозненные воспоминания. О самом важном для каждого сбойного. Может быть, когда-нибудь… -

Павел замолчал, потом запустил на планшете опросник, отдал мне планшет и ушел.