Сашок

Предисловие

Сразу скажу: если бы королеве не захотелось покрасоваться в парадном платье перед своими подданными, то не случилось бы ничего из того, что случилось. Она, правда, мотивировала свои действия несколько иначе.

В тот день перед сном я зашёл в апартаменты королевы, чтобы, как обычно, пожелать ей спокойной ночи. Марина ещё не ложилась. Её горничная проводила меня на балкон, где королева наслаждалась вечерней прохладой.

Мы с ней сидели на небольшом диванчике, смотрели в ночное небо, слушали далёкий шум прибоя, и она рассказывала мне о последних событиях на острове.

— Побывал у меня местный католический епископ. Приехал представиться и познакомиться. Жаловался на то, что прихожане стали реже посещать церковь. Не говорил прямо, но мне показалось, что он обрадовался твоему исчезновению с острова.

— А какое отношение я могу иметь к посещаемости церкви?

— Ах, Малыш, я уже говорила, но ты верно не обратил внимания. Местные упорно считают тебя новым мессией. Они волнуются и чего-то ждут. Епископ полагает, что это ожидание отвращает прихожан от истиной веры. Что-то в этом роде. Так понятно?

— Честно говоря, не очень... Чего ждут? Что меня распнут на кресте, как Иисуса? Не очень-то приятная перспектива, ты не находишь?

— Трудно сказать, чего. Вряд ли чего-нибудь конкретного. Какого-нибудь чуда, как обычно. Чего ещё они могут ждать?... Кстати! Хорошо что мы об этом заговорили! В среду была у меня настоятельница местного женского монастыря. Упросила посетить их. Почтить, так сказать, вниманием. Уговорились назавтра. Хочешь поехать со мной? Вот она, наоборот, полна всяческих надежд в связи с твоим приходом в мир.

— А это далеко?

— Кристофер говорил, что по хорошей погоде часов пять езды...

— На чём? На лошадях? А ты умеешь верхом? Или карета будет? — засыпал я её вопросами.

— В карете, разумеется! Королеве неуместно скакать верхом. Только, если на охоте.

— Когда выезжаем? — загорелся я.

Мне действительно интересно было впервые в жизни прокатиться в настоящей карете, посмотреть на стражников дворца, о которых я до сих пор только слышал, увидеть окрестности острова. Ну и жизнь монастыря, особенно женского, меня тоже очень интересовала. Не видел я ничего подобного у нас в Советском Союзе, хотя Марина сказала, что и женские, и мужские монастыри у нас в стране имеются и даже функционируют.

Оказалось, что выезжать нужно рано, чтобы в дороге было не так жарко. Взять с собой Дельбар Марина мне не разрешила. Она сказала, что берёт с собой Лизу, и та будет прислуживать в том числе и мне. Лиза — это её горничная, которая, как я понял, за прошедшие недели успела стать её доверенным лицом. Видимо, неглупая девушка. Глупую Марина рядом с собой не потерпела бы.

Дельбар — так зовут мою служанку. Два месяца назад, когда Наставник впервые привёл меня во дворец, он подарил мне эту пятнадцатилетнюю девушку в качестве памятного подарка. Марине, когда я вызвал её во дворец, он объяснил свой поступок так:

— Нет лучшего подарка мужчине, чем юная, красивая девушка. В своей прошлой жизни Дельбар была дочерью персидского падишаха. Я выкупил её у Смерти и подарил Саше. Ей пятнадцать, она абсолютно здорова и относительно невинна, насколько невинной может быть пятнадцатилетняя девушка, выросшая в условиях большого гарема.

Вообще-то, он подарил её мне в качестве наложницы. Наложница — это почти жена. Дельбар разъяснила мне разницу между жёнами и наложницами. Сказала, что наложницей султана может стать любая хорошенькая простолюдинка, а в жёны её отец брал девушек из состоятельных и влиятельных семей. Да и дети, рождённые от наложниц, не имели права на наследство, если только султан перед своей смертью прямо не распорядится об этом.

Да, так вот, Дельбар должна была стать моей наложницей, но Марина, когда услышала про это, положила быстрый и решительный конец моему изумлению и осторожным планам. Закрыла, так сказать, открывшиеся передо мной сияющие перспективы. Единственное, что она ей разрешила, это прислуживать мне в качестве горничной и служанки. М-да, это, конечно, тоже интересно, но всё же несколько не то...

Марине тридцать четыре, а мне ещё нет двенадцати, но я надеюсь, что мы с ней когда-нибудь поженимся, если, конечно, она дождётся моего совершеннолетия. Я до сих пор в этом сомневаюсь, потому что очень уж она красива. Самая красивая и самая умная женщина нашего города! А может, и всего Советского Союза или даже всей Земли! Впрочем, это совершенно неважно — самая она красивая или нет. Она создана для меня — вот что самое главное. Кроме того, я обязан ей жизнью и сильно подозреваю, что произошедшие со мной в последние недели изменения также были инициированы ею. (1)

Знают о том, что я боготворю её, всего трое и первый из них мой Наставник. Он наблюдает за мной с той самой поры, когда я пошёл в первый класс. Узнал от одного из бесчисленных своих информаторов о том, что я умею простым прикосновением руки снимать головную и зубную боль, заподозрил неладное и примчался к нам в Магадан. Как он недавно сказал: «На всякий случай, Саша! Просто, чтобы быть рядом, когда ты осознаешь свою силу». До этого его резиденцией был особняк в окрестностях Неаполя. Там он известный аристократ и меценат — барон Рудольф фон Гуттенберг.

У нас в Магадане он появился в другом обличье. Сделал себе пятидесятилетнего клона, пришёл к директору нашей школы, рассказал легенду, в которой не было ни единого слова правды, подкрепив сказанное полным набором липовых документов, и устроился работать в нашей школе учителем труда. Мы, школьники, знали его пожилым, угрюмым и хромым на правую ногу дядькой, у которого к тому же на левой руке не хватало двух пальцев.

Он как-то признался, что пальцы потерял на дуэли. Ещё в средние века потерял. Его соперник оказался проворнее. Махнул мечом, и двух пальцев как не бывало. Впрочем, об этом знаю только я. Все прочие, включая и Марину, считают, что пальцы он потерял на фронте во время последней великой войны. Там же и охромел.

Ну ладно, о Наставнике как-нибудь в другой раз. Личность и в самом деле совершенно замечательная. Особенно если знать, что этому дядьке около четырёх с половиной тысяч лет. Неплохо он сохранился для столь почтенного возраста, следует признать!

О том, что я не сын Марины, знают в этом мире кроме него ещё двое. Кристофер и горничная Марины Лиза. Остальные считают меня её наследником. Для всех я — кронпринц!

Кристофер — он во дворце самый главный начальник над слугами. Домоправитель! Многочисленная челядь боится его, как огня, а он, в свою очередь, боится нас с Мариной. Впрочем, его страх носит религиозный характер. Меня он считает реинкарнацией Иисуса Христа, а за кого он держит Марину, мы с ней пока что не очень понимаем.

Личностью этот Кристоф тоже является в высшей степени примечательной. Наставник передал его Марине вместе с дворцом и с островом. Передал в качестве памятного подарка по случаю появления в мире нового Посвящённого. Посвящённый — это я. Что это такое, станет понятным немного позже.

---------

(1) — см. «Знакомство», глава: «Как я умирал»

Часть 1. Монастырь

Утро началось с неприятного происшествия. Дельбар разбудила меня и, после того как я привёл себя в порядок, одела меня в дорогу. По указанию королевы моя одежда была скромна и выдержана в тёмных тонах. Понятно! Чай не куда-нибудь, а в монастырь едем!

Чёрные брюки, чёрные же ботинки без всяких пряжек, белая рубашка с отделанной пышными воланами грудью и поверх неё коротенькая курточка, наподобие тех, которые надевают тореро, выходя на бой с быком. Ощущение усиливалось золотыми позументами по плечам и лацканам курточки. Я даже сбегал к зеркалу, посмотреть, как бы я выглядел на арене со шпагой и мулетой.

Шпагу мне тоже предложили, но, походив с ней пару минут по гардеробной, я быстро понял, что к ней нужна привычка, и отказался от неё. Она путалась в ногах. Без привычки можно просто споткнуться, упасть и расквасить нос.

Короче, всё очень скромно и достойно. Так сказала Дельбар, когда я, стоя у зеркала, показал на позументы и усомнился в том, что именно их имела в виду королева, говоря о скромности одежды.

— Пусть господин не сомневается! Всё очень скромно и со вкусом. И выдержано в тёмных тонах. Королева будет очень довольна!

Забегая вперёд скажу, что Марина не была так уж сильно довольна моей одеждой. Увидев меня, она поморщила носик, покачала головой и вздохнула. Слов при этом сказано не было, но и без них было понятно, что в моей одежде чего-то не хватает или, наоборот, имеется что-то лишнее.

Забегая вперёд ещё дальше, скажу, что покрасоваться в монастыре в этом одеянии мне не довелось. Но по порядку!

За завтраком прислуживала Белла, которая радостно улыбнулась, завидев меня впервые после долгого перерыва, но тут же опустила глаза, заметив, как грозно нахмурились брови Дельбар. Я ел, опустив глаза в тарелку, и раздумывал над словами Марины, говорившей о чуде, которого от меня ждут в монастыре. Очнулся я от яростного крика Дельбар.

— Не смей смотреть на господина своими бесстыжими глазами, мерзавка!

Я поднял глаза от тарелки как раз вовремя, чтобы увидеть, как она вскочила со своего стула, метнулась к служанке и отвесила той звучную пощёчину! Девушка отшатнулась и закрылась было руками, но тут же опустила их и замерла в поклоне. Я вскочил со своего места, сорвал с груди повязанную салфетку, бросил её на стол и медленно, с расстановкой сказал, обращаясь к Дельбар:

— Всё! С меня хватит! Марш к себе!

Дельбар метнула на меня яростный взгляд, но тем не менее поклонилась и выбежала с балкона. Я подошёл к Белле, поднял за подбородок её голову и оценил размер ущерба. Да, ловко она ей припечатала! На левой щеке девушки пламенели красные пятна, ещё хранящие форму четырёх пальцев.

— Найди мне управляющего и позови! Он должен быть где-то во дворе. Быстро!

Белла упорхнула, а я освободил на столе место, достал из кармана пять дублонов. Подумал немного и продублировал их. Получилось десять. Подумав ещё немного, я продублировал новую кучку. Получилось двадцать. Ладно, если не хватит, ещё добавим!

В дверь тихо постучали, и я крикнул:

— Входите!

Появился Кристофер, а следом за ним в спальню вошла Белла. Они вдвоём быстро прошли на балкон. Кристофер глубоко поклонился и сказал:

— Рад видеть вас в добром здравии, ваше высочество! Вы хотели меня видеть?

— Да! Здравствуйте, дядя Кристофер! Заберите, пожалуйста от меня Дельбар. Я больше не в состоянии выносить её скверный характер.

Кристофер поклонился:

— Я заберу Дельбар.

— Дядя Кристофер, может, можно будет выдать её замуж? Мне кажется, она бесится именно от того, что пришла её пора, а перспективы никакой не видит. Я тут приготовил немного золота в качестве приданого. Может, хоть это заставит её будущего мужа забыть о скверном характере молодой жены? И сотру из её памяти воспоминания последних полутора месяцев. Чтобы её не мучили раскаяние и сожаление, понимаете?

— Понимаю! Вы очень великодушны... Только... — Он остановил взгляд на расставленных на столе столбиках золотых монет. — Только этого чересчур много. Хватило бы за глаза и половины. С таким приданым я быстро найду для неё подходящего жениха. Можете не сомневаться...

Я кивнул, подошёл к столу и отодвинул в сторону два столбика по пять монет. Оставшиеся десять монет я передал Кристоферу. Взяв со стола ещё одну золотую монету, я подошёл к Белле и протянул ей.

— Вот, Белла, возьмите! Это моё извинение за то, что я не успел вмешаться. Простите Дельбар, пожалуйста. Она от ревности иногда делается невменяемой...

Девушка густо покраснела, приняла монету из моих рук и присела в глубоком поклоне. Я не выдержал и погладил её по голове. Сзади кашлянул Кристофер.

— Пора в путь, ваше высочество... Королева сейчас выйдет к карете. Негоже заставлять её ждать. — Он взглянул на Беллу и прибавил. — Если угодно, Изабель могла бы служить у вас горничной.

Я кивнул.

— Если она не против, то почему бы и нет?

— Благодарю вас, ваше высочество! — тихонько шепнула Белла, вновь склоняясь в поклоне.

***

Уже час мы мчались по пыльной дороге в раскачивающейся карете. Позади остались восторги начала путешествия. Королевская стража, состоящая из шести суровых на вид, усатых мужчин, в куртках из толстой кожи, начищенных медных шлемах, вооружённых мечами и кинжалами. Немного удивляло отсутствие щитов. Я почему-то считал, что наличие меча, предполагает также наличие и щита.

Охрана выстроилась в боевой порядок. Хотя, возможно, это был не боевой, а эскортный порядок. Трое всадников скакали впереди запряжённой четвёркой кареты, а ещё трое замыкали кавалькаду. Остро пахло лошадиным потом, кожей от курток стражи и упряжи.

Внутри карета была устроена очень удобно. По боковым сторонам располагались широкие диваны. В задней части откидное сиденье, на котором сейчас сидела Лиза, горничная Марины. Я посидел на обоих диванах. На одном даже полежал, а потом меня немного укачало. Я сполз на пол, прислонившись головой к коленям Марины. Её тёплая ладошка лежала у меня на макушке, и от этого я задремал.

Разбудил меня гром близкого выстрела, конское ржание, дикий крик множества глоток и резкое торможение кареты. Я вскочил на ноги и бросился к двери.

Ух ты! Настоящие разбойники! — успел подумать я, увидев чёрный зрачок дула пистолета, направленного мне в грудь. Зрачок дула исчез. На его месте вспыхнул красный огонь, всё окуталось клубом дыма и тяжёлая свинцовая пуля ударила мне в грудь, ломая рёбра и разрывая сердце. Всё тело пронзила острая боль, которая, к счастью, тут же прекратилась. Моё тело исчезло, растворившись в теле моего магаданского двойника. По случаю воскресенья он купался на острове с водопадом вместе со Светкой Сидоровой, которую в пионерском лагере все пацаны называли Золотой Рыбкой, (1) и её младшей сестрёнкой Иришкой. Я с ними обеими в последнее время крепко сдружился.

Я вновь появился на поле боя через долгих три секунды. Они мне понадобились, чтобы попытаться оценить обстановку. Это было нападение! Нападавших было восемь человек. Все заросшие по самые глаза бородами, грязные, оборванные, возбуждённые схваткой. Ещё не появившись за их спинами, я мгновенно снизил уровень жизненной энергии каждого из них ниже того уровня, после которого наступает обморок.

Первым упал тот, который в меня стрелял. Он ещё держал разряженный однозарядный пистолет в вытянутой руке и ошеломлённо смотрел на распахнутую настежь дверцу кареты, откуда я пару секунд назад исчез. Ноги у дядьки подломились, он упал на колени и так, с пистолетом в руке, рухнул в траву лицом. Остальные разбойники попадали секундами позже. Я оглядел поле боя, оценивая размер ущерба обеих сторон.

Одному из королевской охраны проломили голову кистенём — тяжёлым, утыканным тупыми шипами металлическим шаром. Шар этот болтается на короткой цепи, прикреплённой к толстой, деревянной рукоятке. Ему не помогла и его медная каска. Он лежал на земле лицом вниз. Судя по его позе, и по огромной вмятине на каске, из-под которой на землю медленно стекала густая, чёрная кровь, помочь ему было уже невозможно.

Ещё один лежал на спине, и из груди его торчал толстый черенок арбалетной стрелы с пёстрым оперением. Этот был жив, и я поспешил к нему.

Краем глаза я отметил, что из нападавших один валяется на обочине дороги. Хороший удар мечом лишил его всей верхней половины головы. Двое других, которых моя атака застала во время рукопашной схватки, катаются под копытами бешено пляшущих боевых коней и их, скорее всего, уже тоже не спасти.

Я перепрыгнул через ещё заваливающегося на бок арбалетчика, выпустившего из ослабевших рук уже снаряжённый для повторного выстрела арбалет, и помчался к лежавшему на спине, слабо шевелящему ногами стражнику.

Заорав на бегу уцелевшим стражникам, растерявшимся от внезапного окончания схватки: «Чего рты раззявили! Вяжите их! Они просто в обмороке!» — я подлетел к поражённому арбалетной стрелой бойцу и упал возле него на колени.

Мгновенно усыпив его, чтобы он не страдал от боли, я заглянул к нему внутрь. Остро заточенный металлический наконечник стрелы задел сердечную сумку снизу, проделав глубокий надрез. Именно его следовало заживить в первую очередь! Я положил ему обе руки на грудь и зажмурился. Через минуту края разреза срослись, не оставив на сердце даже шва.

Теперь следовало заняться самой стрелой. Я вспомнил, что правильное название у неё — болт. Арбалетный болт! Вытащить его наружу не было никакой возможности. Любая такая попытка убила бы парня. Остриё болта и так проделало глубокие разрезы в окружающих тканях, рассекло несколько кровеносных сосудов и насквозь пробило лёгкое.

Деваться было некуда, и я приступил к ликвидации наконечника прямо в теле умирающего. Миллиметр за миллиметром растворяя его металл, я тут же залечивал освобождающуюся рану. И только тогда, когда наконечник полностью исчез, я позволил себе разогнуться, вытереть со лба пот и чуть-чуть отдохнуть. Возле меня стоял, глядя на раненого сверху вниз, сам командир стражников. Неподалёку от нас его подчинённые стаскивали в кучу уже связанных, но всё ещё бесчувственных разбойников.

Выбралась из кареты и Марина. Она стояла в двух шагах и сочувственно смотрела на меня. Я подмигнул ей, мол, надежда ещё есть и вновь склонился над спящим парнем. Из уголка рта его бежала струйка крови, что неудивительно при ранении лёгкого, но я знал, что крови больше не будет.

Гладкое древко стрелы можно было вытаскивать, что я и проделал. Отбросив окровавленную деревяшку с оперением, я залечил входное отверстие и откачал из плевральной полости всю попавшую туда кровь. Спросил Марину, — мысленно, разумеется, — какое лекарство следует добавить в кровь парню, чтобы избежать заражения крови и получив мгновенный ответ, я захотел получить это лекарство, и оно образовалось у меня в руке.

Протянув к ней руку, я показал пузырёк с противостолбнячной сывороткой. Она молча кивнула, мысленно добавив, что весь объём загонять в кровь опасно. При такой массивной кровопотере может случиться медикаментозный шок. Порешили попробовать два миллилитра. Марина порекомендовала мне добавить в кровь пенициллину, и в моей левой возник второй пузырёк. Пенициллин был добавлен в кровь в объёме пяти миллилитров.

После этого я поднялся на ноги и обратился к начальнику стражи:

— Пошлите одного стражника в ближайшую деревню за подводой. С разбойниками оставьте двоих. Когда подвода прибудет, грузите их и отправляйте в город! Пусть их судит городской судья. Этого раненого грузите в карету. Сопровождать королеву будете вы сами! Всё поняли?

Дядька кивнул. Он выглядел озадаченным и немного смущённым.

«Странно?» — удивился я про себя. — «С чего бы это?»

Опустив глаза вниз, я ойкнул и прикрыл пах руками. Мой двойник воссоздал меня, взяв своё тело в качестве прототипа. В тот момент он голышом купался в море, поэтому и я получился мокрым и голым! Теперь к моей наготе добавилась и грязь!

— Что с ним, Спаситель? — Дядька кивнул на смертельно бледного стражника.

— Скорее всего, будет жить. Потерял много крови, но раны все залечены. Два ребра сломаны, там где их болт проломил, но они срастутся. Парень молодой, справится! Сейчас он спит. Нужно, чтобы он отлежался в спокойном месте. Может быть, монахини возьмут на себя заботу о нём?

Я быстро оглядел себя и спросил его:

— Не знаете, есть ли где-нибудь поблизости речка или озеро? Мне бы ополоснуться.

— Нет, Спаситель, поблизости ничего нет. До монастыря всего час езды. Может быть, потерпите?

Я кивнул.

— Потерплю. Приступайте к делу, нас уже в монастыре ждут...

Начальник стражи коротко поклонился и отошёл от нас, собирая возле себя оставшихся стражников. Марина заглянула в карету и подала мне свою шаль, в которую я смог завернуть бёдра.

------------

(1) — См. роман «Знакомство», глава: «В пионерском лагере»

Знакомство с Марией

Остаток дороги до монастыря я продремал полулёжа, сидя на полу у ног Марины и уложив голову к ней на колени. На противоположном диване, привязанный ремнями, спал раненый стражник. Лиза сидела на своём откидном сиденье и время от времени принималась молиться, благодаря Создателя за чудесное избавление.

Когда карета остановилась, я проснулся, но Марина велела мне в таком виде не показываться наружу. Грязный и полуголый — это не то впечатление, которое я должен был оставить у встречавших нас монахинь. Она пообещала, что поговорит с настоятельницей, и мне доставят какую-нибудь одежду.

Я, конечно, мог бы прямо из кареты переместиться во дворец ещё тогда, когда мы были в пути, но в этом случае обе женщины, Марина и Лиза остались бы под охраной одного начальника стражи. На толстого кучера, которого после боя пришлось долго и громко звать, надежды не было никакой. Оказалось, что места здесь не такие уж и мирные. Именно поэтому я и не рискнул исчезать на ходу.

Саму встречу я наблюдал из окошка. Карета остановилась возле расстеленной красной ковровой дорожки. К дверце тут же подбежали две молоденькие монашки и отворили её. Они же поддерживали Марину под локотки, пока она осторожно спускалась по узеньким, шатким ступенькам.

Ей было отчего осторожничать. Пышное платье, скрывавшее даже туфельки, искрилось от драгоценных камней. В волосах сияла на солнце бриллиантовая диадема, а грудь украшало такое же колье. В таком платье забраться в карету и выбраться из неё без посторонней помощи было сложно, но я понимал её желание покрасоваться в королевском наряде.

Встречало нас много народу. По обеим сторонам красной дорожки выстроились шеренгами монашки, а в паре метров от кареты на дорожке склонилась в глубоком поклоне высокая, худая женщина в монашеском одеянии. От остальных монашек её отличало небольшое украшение на золотой цепи. Я даже вспомнил, как это называется. Панагия!

Марина поприветствовала настоятельницу слегка склонив гордую головку и, когда та выпрямилась, что-то тихо сказала ей. Лицо женщины удивлённо вытянулось, но тут же расцвело в самой что ни на есть искренней улыбке. Она бросила взгляд на карету и увидела моё лицо в окошке. И тут эта тётка бухнулась на колени и замерла, упёршись лбом в ковёр.

Марина оглянулась на меня и сердито нахмурилась. Я быстро отлепился от окошка и вновь уселся на диван. Лиза выбралась наружу, затворив за собой дверь кареты. Мне стало скучно. Скорее всего придётся отправляться назад. Откуда они здесь в монастыре найдут мужскую одежду, тем более подходящую мне по размеру? Это утопия!

От разочарования я улёгся на диван и даже успел задремать, когда дверца вновь распахнулась, карета качнулась и внутрь пробралась Лиза. Она протянула мне что-то чёрное и с улыбкой сказала:

— Это ряса, ваше высочество. К сожалению, в монастыре нет мужской одежды. Надевайте это. Мужская ряса почти ничем не отличается от женской, так что вы вполне сойдёте за монашка.

— А что с раненым? — Я кивнул на спящего парня, принимая из рук девушки новое для меня облачение.

— О нём позаботятся. Настоятельница уже определила, куда его поместить. Кучер вместе с его отцом перенесут его.

— С отцом? — удивился я, крутя рясу в руках и пытаясь определить, где у неё перед, а где зад.

— Да, ваше высочество, с отцом. Лейтенант королевской стражи его отец. Нет, ваше высочество, наоборот! — хихикнула она, заметив, что рясу я надеваю задом наперёд.

Я чертыхнулся про себя и развернул этот чёрный мешок с рукавами на сто восемьдесят градусов. Когда ряса оказалась на месте, я попросил Лизу отвернуться, поднял подол, развязал прикрывавшую бёдра шаль и бросил её на диванчик. Лиза помогла мне застегнуть крохотные пуговки на левом плече и поправила рясу. Она отступила на шаг назад, критически осмотрела меня с ног до головы и с усмешкой кивнула.

— Ни дать, ни взять молоденькая девчонка послушница! Вам идёт, ваше высочество!

Сравнение с девчонкой мне не понравилось. Я насупился, но возразить на это было нечего. Мы покинули карету, возле которой действительно ожидал нас начальник стражи с кучером. Рядом с ними стояла немолодая, полная монашка. Я обратился к отцу:

— Ваш сын спит и будет спать до самого утра. Будить его не нужно, он сам проснётся. Не волнуйтесь, он будет жить. Сестра, которая будет за ним ухаживать должна наложить давящую перевязку на грудину. Всё-таки два рёбра у него сломаны.

Усатый дядька этот встал на колени и склонил голову.

— Благодарю вас, ваше высочество! Ещё больше будет благодарна вам его мать, когда узнает о случившемся. Мы — ваши преданные слуги!

— А как вас зовут?

— Рауль, ваше высочество.

— Мне нужно идти, дядя Рауль... Ещё помыться нужно...

— Конечно, ваше высочество! — Лейтенант королевской стражи вскочил на ноги и ещё раз глубоко поклонился.

Через небольшую калитку в монастырских воротах нас пропустили беспрепятственно. Лизу узнали, а по мне привратница только скользнула взглядом. Она при этом скептически поджала губы. Что ей не понравилось? — удивился я про себя.

Вопрос разъяснился, когда мы с Лизой шли через монастырский двор и я сказал, что в таком виде, грязный и потный, я не могу показаться на глаза королеве и настоятельнице.

Лиза обратилась к пробегавшей мимо нас молоденькой, миловидной девушке в полном монашеском облачении. Я даже посмотрел в Книгу и узнал, как называются её чёрно-белый головной убор, спадающий сзади на спину в виде короткого шлейфа. Апостольник — вот как!

— Прости, сестра, что отвлекаю тебя от дел!

— Здравствуй, сестра! — остановилась девушка и улыбнулась нам обоим.

— Мы только что с дороги. Где мы могли бы ополоснуться?

Девушка огорчилась.

— Ой, в мыльне и на кухне уже третий день нет воды. Сток засорился. Вон сёстры пытаются его прочистить... — Она кивнула себе за спину, где вдалеке, у самой монастырской стены три монашки ворочали длинной, тяжёлой палкой в каком-то колодце.

Я заинтересовался этим делом и мысленно осмотрелся в колодце. Сразу стало понятно, как он устроен. Он имел две входные трубы, которые с небольшим подъёмом уходили глубоко под землёй к двум помещениям одного длинного, трёхэтажного здания, и одна большая выходная труба, ведущая под монастырскую стену. Последняя была даже не трубой, а выложенным кирпичом отводным подземным каналом. Размер его был таков, что, при желании, в нём можно было бы передвигаться на четвереньках.

Причину затора я установил быстро. Примерно в трёх-четырёх метрах от начала отводного канала, обрушились две деревянные подпорки, которые располагались по всей длине прохода на расстоянии примерно метра друг от друга. Упавшие подпорки образовали что-то вроде косого креста, за который цеплялся мусор, очевидно из кухни и из прачечной.

Пробка была старой, накопленной, наверное за много-много лет. Такие заторы должны у них случаться часто. — думал я, направляясь в сторону колодца. Вдогонку мне прозвучал смешок монашки.

— Ты, сестрица, верно, недавно у нас? Не ходи без апостольника. Матушка настоятельница или мать экономка увидят, получишь розог по мягким частям!

Я обернулся, недоумённо поглядел на улыбающуюся девушку и снова отвернулся. Она что, за девочку меня приняла? Впрочем, я тут же забыл о ней. Мысли мои были заняты другим. Подойдя к группе работающих монашек, я вежливо поздоровался и громко сказал:

— Добрые женщины, ваши усилия напрасны. Действуя так, как вы действуете, вы можете повредить кирпичную кладку. Затор лежит на четыре метра дальше.

Я отошёл на то место, где начинался затор и топнул ногой.

— Вот где он начинается! Там две опоры упали, и с годами на них нацеплялось много мусора.

Женщины выпустили из рук свой инструмент. Это был очищенный от веток стволик молодой сосны длиной примерно метров пять. Все развернулись в мою сторону. Две из них были возрастом за сорок, а одна, крепкая и высокая тётка — около тридцати. Она, верно, и была у них основной ударной силой.

На этой жаре лица всех женщин покрылись потом и покраснели. Я предложил им:

— Давайте я уберу пробку? Я хотел бы помыться, а мне сказали, что из-за этого затора воды в мыльне и на кухне нет...

Молодая монашка, очищая на ходу руки от налипшей сосновой смолы и тонких чешуек коры, подошла к нам с Лизой поближе.

— Ты кто, сестра? Что-то я тебя не припоминаю. Ты из новеньких?

Я было собрался ответить, но тут вмешалась Лиза.

— Да, сестра, она новенькая. Только сегодня прибыла. Зовут Александрой. Матушка настоятельница собиралась представить её, но, видать, подзабыла или решила на вечерней молитве это сделать...

— А-а-а, понятно... — протянула монашка. — Ну и как же ты, Александра, собираешься затор убирать? И откуда знаешь, где он начинается?

Я пожал плечами.

— Как убрать? С божьей помощью, конечно! Я думаю, господь прислушается к моей просьбе...

Женщины дружно рассмеялись. Вместе с ними смеялась и Лиза. Пусть смеются! Как известно, хорошо смеётся последний.

— Вы палку эту уберите и отойдите от колодца. Сейчас пробка уйдёт и вода из мыльни и кухни может ударить вверх...

Недоверчиво улыбаясь, женщины тем не менее послушались. Стволик сосны был вытащен из колодца и уложен на землю. Все они отошли ко мне. Мне кажется женщины были рады неожиданному перерыву в тяжёлой работе и просто хотели немного передохнуть.

Я зажмурился, увидел эти две балки и захотел, чтобы они исчезли. Тут же вся масса грязи пришла в движение и с ускорением двинулась вперёд. В колодце раздались громкие булькающие, квакающие и чмокающие звуки. Заслышав их монашки испуганно отбежали ещё дальше. Я же, наоборот, подбежал к колодцу и с удовлетворением убедился, что уровень воды стремительно понижается.

Когда показались боковые подводящие трубы, стало видно сколько воды в них накопилось. Мутная вода из них била толстыми, мощными струями... Через пять минут дно колодца было сухим. Вот что значит божье слово, если сказано вовремя и правильным человеком!

Колодец окружили все женщины. Лиза тоже склонилась на ним. Удивление написанное на их лицах невозможно было передать словами. Я снова заглянул в то место отводного канала, где раньше лежали упавшие балки. Теперь, когда место очистилось, стало понятно, отчего они упали. Кирпичи, на которые они обе опирались лопнули и частично искрошились.

Балки или, как их называют шахтёры, крепи, поддерживали настеленные сверху другие толстые балки, удерживающие на себе слой земли. Крепи надлежало непременно вернуть на их исходные места, потому что потолочные балки уже начали проседать. Просели они там, где раньше их подпирали упавшие крепи.

Вся дальнейшая работа происходила скрытой от глаз зрительниц с опаской смотревших на меня. Замена лопнувших и искрошившихся кирпичей произошла быстро. На их место легли точно такого же размера камни, только сделанные из прочнейшего гранита.

Единственным свидетельством моей работы был громкий скрип дерева по дереву, прозвучавший дважды, когда новые балки распирались новыми встречными клиньями, возвращавшими просевшие потолочные балки на их исходные места. На этом работа была закончена, и я вытер со лба мнимый пот.

— Ну, а теперь-то можно будет помыться? — спросил я у самой старшей на вид монахини.

Она радостно кивнула.

— Побегу воду открывать! То-то сёстры обрадуются!

Другая сестра, которой на вид тоже было около сорока, высказала здравую мысль:

— Твои молитвы, юная сестра, быстро доходят до Господа! Вера твоя крепка. Или это была какая-то особенная молитва?

— Вера очень крепка, добрая женщина. Никакой особенной молитвой я не пользовалась. А где у вас здесь мыльня?

— Пойдём, провожу...

Я кинул взгляд на Лизу и, когда мы отошли подальше от самой молодой из монахинь, которая с грохотом устанавливала тяжёлую деревянную крышку на колодезный сруб, тихо сказал:

— Первой зайдёшь! Убедись, что в мыльне нет женщин. Может неудобно получиться...

Она кивнула и шёпотом ответила:

— Да, ваше высочество! Извините за тот обман, но матушка настоятельница не велела рассказывать кому-либо о вашем прибытии. Ей, верно, хочется лично объявить сёстрам об этом...

Монашка привела нас к дальнему крылу здания, в котором располагались мыльня и прачечная и придержала для нас дверь.

— Схожу к кастелянше. Полотенце и чистые панталончики для тебя подберу... — сказала добрая женщина напоследок и закрыла за нами дверь.

Мы с Лизой оказались в просторном помещении, служившем, очевидно, раздевалкой. Вдоль стен на уровне глаза были приколочены многочисленные деревянные вешалки для одежды, под которыми располагались лавки.

Лиза быстро сориентировалась и отыскала дверь в саму мыльню. В этот момент послышался шум воды по невидимым трубам и стало ясно, что женщина, которая отправилась открывать перекрытую ранее воду, добралась до своей цели.

Лиза уже пару раз видела меня голышом, поэтому я просто повернулся к ней спиной, расстегнул пуговички на плече и быстро содрал рясу через голову. Прикрываясь ладошкой, я проскользнул мимо неё в мыльню.

Следовало поторапливаться. Если воды не было несколько дней, то наверняка среди женщин найдутся желающие наскоро ополоснуться, как только станет известно о том, что воду дали! Такие слухи разносятся быстро.

В принципе, выглядела мыльня примерно так же, как выглядела общественная баня у нас в городе. Те же лавки, те же шайки — только деревянные, а не из оцинкованного железа, те же вделанные в стену большие бронзовые краны с водой. Отличие состояло в том, что из всех трёх кранов бежала холодная вода.

Набрав полную шайку, я с трудом поднял её над головой и опрокинул воду на себя. От ощущения обжигающего холода я заорал в полный голос. Дверь приоткрылась, и внутрь заглянула испуганная мордашка Лизы. Я махнул ей рукой, и она исчезла.

Вот теперь можно было мыться. Мыло я тоже нашёл. Выглядела эта густая, кашеобразная субстанция в большом тазу сомнительно и воняла гадостно, но не было сомнений, что это и в самом деле мыло.

Я в темпе намылился, начиная с головы и кончая пятками и опрокинул на себя подряд две шайки воды. Пришлось заорать ещё дважды, но на сей раз Лиза не стала проверять, кто меня тут режет.

Я уже подумал, что, кажется, успел, как вдруг услышал доносящиеся из-за двери женские голоса. Вот тут я по-настоящему перепугался. Ладно женская ряса на мальчишке — настоятельница сама велела выдать её мне. Ладно Лиза представила меня вновь прибывшей девчонкой послушницей — это тоже можно было бы стерпеть. Но застукать мальчишку в бане женского монастыря, это уже перебор!

Как бы меня в этом же монастыре на костре не спалили! Слышал я уже такие истории. Об этом я лихорадочно размышлял, стоя под дверью и не решаясь открыть её. Потом бросил взгляд на свой живот. От холодной воды писюлька сделалась настолько незначительной, что я вполне мог бы сойти за своего даже и в женской бане, но мошонка! Она выдавала меня с головой!

Недолго думая, я упрятал всё своё невеликое хозяйство между бёдер, зажал там и, на всякий случай прикрывая пах ладошкой, осмелился выйти в предбанник. Глаз от пола я на всякий случай тоже не поднимал. Мало ли! Вдруг кто-нибудь из женщин уже разделся.

Так, глядя в пол, я прошёл к тому месту, где повесил на крючке свою рясу. Здесь я с огорчением убедился, что мне не послышалось, что в раздевалке я не один, и Лизы рядом почему-то нет.

— Вытирайся быстрее, Александра! Вся пупырышками покрылась! — раздался знакомый, насмешливый голосок. — Сестра Аксинья встретила меня и просила тебе полотенце и панталончики передать. Заодно и сама помоюсь...

Оторвав глаза от пола, я увидел аккуратно сложенные на лавке полотенце и штанишки с завязками. Схватив полотенце, я повернулся к девушке спиной и пробормотал:

— Спасибо тебе, сестра...

— Мария. Меня зовут Марией.

— Ты очень добра, сестра Мария! Я этого не заслуживаю.

В темпе протерев волосы, я принялся протирать и всё остальное. Я не думал, что мне достанется полотенце, и был готов натянуть рясу прямо на мокрое тело. Бросив полотенце на лавку, я потянулся за ней, но меня остановили.

— Подожди, сестра! Куда ты так торопишься? Волосы ещё совсем мокрые. Дай-ка я тебе помогу.

На голову мне вновь легло влажное уже полотенце, и Мария принялась осторожно сушить мои волосы. Она хихикнула.

— Кто тебя стриг, сестра?

— Не знаю... Я не спросил, а она не представилась. — соврал я.

Не рассказывать же ей о том, что это Светкина младшая сестрёнка Иришка вызвалась подстричь меня, а я, будучи в меланхоличном состоянии духа, согласился. Когда потом увидел результаты её «работы» в зеркале, мою меланхолию как рукой сняло, и я воспылал жаждой немедленной мести. Гонялся за ней с ножницами вокруг обломков скал по всей бухте, и вопил, что ни за что не успокоюсь, пока не отрежу ей обе косички. Не догнал, к сожалению. Она ушла от меня морем. По-моему, первые метров двадцать она по воде «яко посуху» бежала, прежде чем нырнуть. Только пятки её незагорелые мелькали.

— Подожди, я немного подравняю. Узнаю руку сестры Марфы! — смешливо фыркнула Мария. — Садись на лавку...

Пришлось сесть. Я хотел было натянуть панталоны, но Мария и этого мне не разрешила. Сказала, что волосы могут попасть на них и бёдра после этого будут чесаться... Я сидел на лавке, зажмурив глаза, обхватив бёдра руками и наклонившись вперёд, а Мария что-то делала с моей головой.

«Пусть! — обречённо думал я. — Если совсем по-девчоночьи выглядеть будет, состригу к чёртовой матери все волосы! Похожу немного лысым. У меня волосы быстро растут».

— Сестра Аксинья рассказала нам, как тверда твоя вера, сестричка! — щебетала девушка. — Говорит, юная послушница произнесла тихое слово, тут же сверкнула молния и в колодце страшно забурлило, забулькало, оттуда донёсся жуткий вой и грозный голос! Она слов не разобрала, но сразу почувствовала вонь серы! И так понятно, отчего серой завоняло и чей это голос! Услышал Господь твоё слово, сестрица!

Я хмыкнул. Вот ведь фантазёрка эта Аксинья!

— А где твой апостольник, сестрица? Так и не нашла? Может быть, в доме для приезжих оставила? Твои маменька с папенькой, поди, там остановились?

— Нет у меня папеньки. — буркнул я. — Он умер давно.

— Сиротка, значит?... Сама в монастырь попросилась или маменька твоя так захотела?

Я подумал немного и решил, что Марина вполне может считаться моей маменькой. С формальной точки зрения я являюсь её наследником.

— Маменька захотела.

— А отчего? Ты что-то натворила или бедно живёте? Подними голову, мне с боков подравнять нужно.

— Блудница я, Мария! Блудница! Оттого маменька и заперла меня в монастыре! — Я начал злиться и от этого язвить.

Девушка ахнула.

— Да сколько же тебе лет, милая? У тебя ведь и фигурка, как у мальчишки. Ни груди не видно, ни бёдер. Личико, конечно, миленькое...

— Скоро тринадцать! — гордо сообщил я, довольный тем, что Мария обратила внимание на мою мужскую фигуру.

— И кто же на тебя такую тощенькую позарился?

— Я не тощенький, а жилистый!

Девушка хмыкнула.

— Странно ты выражаешься, сестра. Как будто ты не девочка, а юноша. Вы недавно на остров приехали?

— Да, всего два месяца, — подтвердил я.

— А откуда? — Любопытство девушки казалось неисчерпаемым.

— Из одной северной страны. Там всё время холодно.

— Понятно,... — задумчиво протянула Мария. — Ну-ка, подними голову.

Мария, склонившись внимательно разглядывала мою голову, а я разглядывал её лицо. Красивая девушка. Там, во дворе, я не разглядел её, а сейчас она сняла свой апостольник и широкий воротник, отчего её изящная шея полностью обнажилась, разбросала свои блестящие, пышные волосы цвета воронова крыла по плечам и стала выглядеть лесной нимфой. Странные они эти женщины. Это тело создано для любви, а Мария заперла его в монастыре. Впрочем, мысленно заглянув в Книгу, я понял, что привело её сюда...

— Ну, кажется, всё... — неуверенно произнесла она, выпрямляясь. — Во всяком случае гораздо лучше, чем было.

Я поблагодарил её.

— Спасибо, Мария. Может, и я когда-нибудь тебе помогу... Можно одеваться?

— Одевайся. Кстати, я не увидела твоих панталончиков. Ты их тоже потеряла?

Я покраснел. Врать мне решительно надоело! Будь что будет! Я поднялся с лавки, на которой сидел во время стрижки, отвернулся от Марии, разглядывая панталоны и решая задачу, где у них передняя часть. Наконец, решив, что перед это там, где завязки, я решительно сунул правую ногу в штанину и ответил:

— Нет, не потерял! Мне их не выдали, так же как и апостольник. Я приехал в монастырь в карете королевы. По дороге на нас напали разбойники, и нам пришлось сражаться. Моя собственная одежда пришла в негодность, и её пришлось выбросить. Я не девушка, Мария. Я мальчик! Извини, но эту историю про новую послушницу не я придумал. Мать настоятельница не хотела, чтобы вы узнали о моём приезде не от неё, поэтому горничная королевы, которую ты видела со мною вместе, и соврала, что я якобы новая послушница. Я не успел и слова вставить... А в мыльне я оказался от того, что во время боя и потом, когда лечил стражника, я сильно испачкался. Прости меня, если сможешь, за эту невольную ложь...

Завязав на бантик завязки панталон, я потянулся за рясой и, определившись, где у неё перед, натянул её на себя. После этого я повернулся лицом к ней. Она стояла с открытым от изумления ртом.

— Ты мальчик? — с трудом выдавила она из себя.

— Да, мальчик, которому срочно нужно было помыться... А ты красивая, Мария! Зачем ты ушла в монастырь? Могла бы сделать счастливым какого-нибудь мужчину и сама найти своё счастье.

— Ты сын королевы?

Похоже, она меня просто не услышала.

— Нет, я ей не сын. Но во дворце меня называют принцем. Это сложно объяснить.

— А как тебя зовут?

— Александром.

— Так значит это правда?

— Что именно? — рассеянно спросил я, пытаясь застегнуть маленькие пуговки на левом плече.

Мария шагнула ко мне и убрала мои руки.

— Люди говорят, что принц это новый мессия, пришедший наконец-то в наш мир.

В этом мире свои представления обо всём. Возражать или опровергать их не было никакого смысла. Марина считает, что то, что уже засело в головах у людей, невозможно выбить ничем. Скорее всего она права. По себе знаю.

— Не знаю, Мария... Я ещё ничего точно не знаю... Та сила, которая отличает меня от всех людей, проснулась во мне недавно. Всего два месяца тому назад. Мессия, это ведь человек, несущий людям какую-то идею, а какая идея может возникнуть в голове у двенадцатилетнего паренька? У меня ведь и опыта жизненного почти никакого нет... Чему я могу вас, взрослых, научить?... Все ждут от меня чего-то, а я даже не знаю, чего! — пожаловался я ей. — Для себя-то самого я остался обычным пареньком.

Мария молча опустилась передо мной на колени, сложила лодочкой руки перед грудью и склонила голову.

— Благослови меня?

Я тихо рассмеялся.

— Как же я могу тебя благословить? Благословить — значит одобрить. Ты уже третий год в этом монастыре, а образ Антонио так и не выходит у тебя из головы. Не далее как вчера ночью этот юноша вновь приходил к тебе во сне. Это твоя душа протестует против того, что ты заперла её здесь. И тело твоё мучается и протестует против того, что ты не можешь быть с ним рядом и дарить ему то, что он так мечтал от тебя получить... Ты убежала из дома, потому что твой папенька решил выдать тебя замуж за богатого торговца рыбой. Твоё решение принять постриг было не от сердца. Я не вправе тебя осуждать за это, но и одобрить твоё решение не могу. Это было бы нечестно, понимаешь?... Я мог бы заставить тебя забыть Антонио, но после этого твоя жизнь стала бы бесцветной. Я мог бы сделать так, чтобы ты понесла под сердцем ребёнка Антонио, то к чему ты неосознанно стремишься, но это принесло бы тебе только горе. Твоего ребёнка забрали бы у тебя и отдали в приют, и тогда ты сошла бы с ума от горя. А если бы решилась уйти с малышом из монастыря, то обрекла бы и его, и себя на нищету и скитания. Приняли бы тебя родители в дом с ребёнком на руках?

Мария молча слушала, по-прежнему стоя на коленях и глядя на меня снизу вверх, а из глаз её катились слёзы. Она покачала головой, услышав о родителях.

— Так что же мне делать? Скажи, Спаситель! — сквозь слёзы проговорила она.

— Попробуй занять свою голову чем-нибудь... — Я положил руку ей на голову и погладил её волосы. — Хочешь, я научу тебя рисовать? Дам тебе краски и холсты и научу рисовать? Ты сможешь выражать свои чувства в картинах...

— Матушка настоятельница не благословит... — с сомнением в голосе сказала девушка, но в глазах её загорелся огонёк.

— Пиши на религиозные темы, тогда она не будет против. Наоборот, когда твои картины начнут приносить монастырю доход, она на тебя молиться станет. Я с ней поговорю, чтобы она не препятствовала тебе в твоём увлечении. Не знаю, но мне кажется, она согласится...

— Лиза эта куда-то запропастилась! — сердито буркнул я, вспомнив о настоятельнице и о Марине. — Втянула меня в эту историю, а теперь ещё и исчезла...

— Зачем она тебе, Спаситель? — спросила Мария, поднимаясь на ноги и вытирая слёзы.

— Она должна была отвести меня к королеве. Ты не знаешь, где мать настоятельница её разместила?

— Они наверняка в зале для приёмов. Я провожу тебя туда. Идём!... — девушка взяла меня за руку и решительно потащила к выходу.

— Постой! — рассмеялся я. — Ты так и собираешься идти с голой шеей?

Девушка ойкнула, бросилась к вешалке, где оставила воротник и апостольник. Мы вовремя покинули мыльню, потому что к ней уже приближалась группка из четырёх монахинь с полотенцами и чистым бельём под мышками. На меня они посматривали с опаской. Видимо слух о крепости моей веры уже разнёсся по всему монастырю.

Разговор с настоятельницей

Проводив меня до высокого трёхэтажного здания, сложенного из грубого красного кирпича, Мария показала мне высокую дверь в коридоре первого этажа и оставила одного. Сама она убежала назад в мыльню.

Здание это, как пояснила Мария по дороге, было построено специально для высоких гостей. В первую очередь для епископа, буде он пожелает наведаться в монастырь. В остальное время здание пустует. На первом этаже располагается трапезная, как её называла Мария, на втором оборудованы спальни, а весь третий этаж занимает большая библиотека.

Постучав, я открыл дверь и зашёл в небольшой зал. Марина и настоятельница монастыря обе были там и сидели за накрытым столом. Настоятельница, увидев меня входящим, вскочила со своего места за огромным столом полированного тёмного дерева, подбежала и упав на колени протянула ко мне руки. Я понял, чего она хочет, и, вздохнув, протянул ей руку для поцелуя.

Пожилая женщина боялась и боялась очень сильно. Притушив её страх, я сказал:

— Извините, что задержался, добрая женщина. Я был грязен с дороги, и мне нужно было ополоснуться, прежде чем показаться вам на глаза.

— Отчего Спаситель не захотел воспользоваться ванной в отведённых ему покоях? — в ответ спросила она, не выпуская мою руку из своих рук.

Я пожал плечами:

— Я не знал о её существовании. Спасибо, что сказали.

Я посмотрел на стол, сидя за которым они дожидались меня. Впрочем, дожидались, это не вполне правильное слово. Щеки Марины раскраснелись. В руках она держала серебряный кубок. На столе стояли многочисленные блюда с закусками, а в центре стола красовалось большое блюдо с жаренным поросёнком. Треть поросёнка уже была съедена. Запах от стола шёл умопомрачительный! Я сглотнул слюну, только сейчас почувствовав, насколько проголодался.

— Можно я поем чего-нибудь? — спросил я, осторожно высвобождая свою руку из рук настоятельницы.

Она спохватилась и, вскочив на ноги, широким жестом показала на стол:

— Конечно, Спаситель! Мы с Её Величеством вас заждались! Прошу вас!

Почтенная женщина тоже не очень-то скучала без меня. Об этом говорил блеск её глаз и порозовевшие скулы. Когда я уселся рядом с Мариной на стул с высокой, резной спинкой, ко мне сзади неслышно подошла невысокая, плотно сбитая, молодая монашка и, склонившись над моим плечом, тихо прошелестела:

— Что вам положить, Спаситель?

Она тоже меня боялась! Мне это надоело категорически и я, не раздумывая, уничтожил страхи сразу у всех присутствующих в зале. Кроме нас троих в трапезной присутствовали ещё три монашки, которых, очевидно, поставили прислуживать за столом.

Повернув голову к молодой женщине, я шепнул:

— Очень проголодался, поэтому хочу попробовать всё! Положите мне для начала какого-нибудь салата и кусок поросёнка.

Женщина улыбнулась, и это была обычная человеческая улыбка. Наконец-то, я смог поесть. В животе к этому времени уже бурчало так громко, что мне даже было неудобно. Мне тоже налили вина в высокий серебряный бокал, но тут Марина нахмурилась.

— Я только попробую, какое оно на вкус, и всё! — извинился я перед ней.

— Спаситель не пьёт вина? — удивилась и забеспокоилась настоятельница, обращаясь к Марине. — Он нездоров?

— Нет, матушка, он здоров! Просто ему ещё рано. Он ещё очень молод!

— Вино пьют даже дети, Ваше Величество! — возразила настоятельница.

— Поверьте, это не приносит им пользы! — ответила Марина, делая глоток из своего бокала.

Я усмехнулся и отставил бокал, от которого только пригубил. Вино было ароматное и густое, но столь терпкое, что я всё равно не стал бы его пить. Мне не нравилось, что после него во рту всё как будто сморщилось. Видимо поняв, что тема исчерпана, настоятельница обратилась ко мне.

— Желает Спаситель принять участие в общей вечерней молитве?

Я покачал головой, пережёвывая кусок нежнейшего мяса. Проглотив, я ответил:

— Нет, добрая женщина, это ни к чему. Я всё равно не вижу для себя смысла в молитвах...

Настоятельница вздрогнула и со стуком поставила свой бокал на стол.

— Ты не веруешь в бога?

— Да, добрая женщина! Я не верю! В отличие от всех вас, я точно знаю, что он существует! И вы знаете, что я живое свидетельство его существования. Именно этим я вам всем интересен! И жизнь Иисуса с минуты его зачатия и до мгновения его смерти мне тоже во всех подробностях известна... Зачем же мне просить Создателя о чём-либо, если он уже дал мне всё? — продолжил я, цепляя на широкую вилку кусок сочного помидора. — Меня некоторые называют его сыном. Когда я впервые услышал такое обращение, то, помнится, удивился и даже рассердился. А теперь думаю, что они были не так уж неправы. Я теперь и сам могу многое. Так зачем же мне докучать своему отцу?

Бедная женщина смотрела на меня расширившимися от нового страха глазами. Пусть её! Не буду же я каждую минуту вмешиваться в психику каждого, кто испытывает страх, слушая меня.

Она снова подняла свой бокал и сделала большой глоток. Взглянув после этого в мои глаза, она подумала о чём-то, затем возвысив голос велела служанкам удалиться. Когда за последней из них закрылась высокая дверь из резного дуба, она тихо спросила:

— Скажи, правда ли всё то, что написано о Нём в Евангелии? Ты скажешь, что вера моя не крепка, но это мучает меня уже многие десятилетия! Скажи!...

Я улыбнулся:

— Вы очень умная женщина! Конечно же, то, что происходило на самом деле, далеко от описанного в Евангелии. Оно писалось мудрыми людьми, но они были всего лишь людьми. Это сказка, которой описали жизнь и поступки реального человека, первого сына Создателя... Эта история писалась именно как сказка, чтобы её могли понять простые и необразованные люди, которых, согласитесь, большинство. Кстати, именно из-за того, что её писали и правили сразу много мудрецов, церковь и раскололась. Они не смогли сойтись в некоторых деталях.

— Сказка? — переспросила она.

— Сказка! Вы поймите, если бы Евангелие точно отражало всё случившееся с Иисусом и вокруг него, смысл этого события смогли бы понять только единицы из тогда и ныне живущих.

Меня слушали очень внимательно, и я расхрабрился:

— Открою вам тайну! — я понизил голос. — Сам смысл этого события был подменён во время дискуссий о тексте Евангелия. А может быть просто не был понят теми, кто взялся создавать христианское учение. Цель той жертвы, на которую пошёл Создатель, позволив своему Сыну умереть на кресте, была совсем в другом. И он достиг её! Правда результаты его не очень-то обрадовали...

Завершил я свою речь так:

— Думаю, христианство не смогло бы распространиться так широко, если бы не была придумана эта сказка! Поэтому я и говорю, что Евангелие писали очень умные и мудрые люди!

Настоятельница кивнула, соглашаясь со мной, и как будто посветлела лицом.

— Я не буду спрашивать тебя о той цели, из-за которой Спаситель пошёл на смерть. Я боюсь! У меня кружится голова от тех глубин, которые, кажется, открываются передо мной... Скажи хотя бы, как он умер? И умер ли он?

— Умер, добрая женщина... Именно так, как описано в Евангелии. На кресте. Здесь ничего не придумано.

— Расскажи о нём поподробнее, умоляю тебя!

Я помотал головой:

— Нет! Вам это не нужно... Отцы основатели были мудры. Достанет ли у вас мудрости, чтобы не навредить церкви, узнав правду о нём? Ту правду, о которой они не решились написать... Я не могу судить о вас. Слишком юн и неопытен для этого. Спросите себя сами!

Настоятельница задумалась, уставившись в стол. Марина, внимательно слушавшая наш разговор, одобрительно кивнула моим словам. Наконец, настоятельница подняла на меня глаза.

— Ты, наверное, прав. Искушение может оказаться сильнее меня. Не стоит испытывать судьбу...

— У меня к вам тоже есть просьба, матушка настоятельница...

— Какая же? — оживилась женщина, отвлекаясь от своих мыслей.

— У вас есть монахиня по имени Мария. Молодая женщина, которая пришла в монастырь чуть больше двух лет назад...

— Мария? Да, есть такая... А что за просьба?

— Её душа никак не может успокоиться... Я посоветовал ей заняться ещё чем-нибудь, кроме служения Господу. Это приведёт её душу в равновесие. Я пообещал ей, что научу её писать картины и дам ей красок и холстов, чтобы она могла заниматься этим. Мне хотелось бы, чтобы вы благословили её на это занятие. Она будет писать на библейские темы и темы из Евангелия.

— Ты умеешь рисовать? — удивилась Марина.

Я помотал головой:

— Нет, не умею, но передать ей способности и знания кого-нибудь из великих мастеров я в состоянии. — ответил я ей и вновь обратился к настоятельнице. — Это отвлечёт молодую девушку от разрушающих её мыслей...

Женщина задумалась. Я уже насытился, поэтому просто сидел, откинувшись на спинку стула, поглаживал живот и ждал её решения. Наконец, она подняла на меня глаза и неуверенно ответила:

— Трудно, Спаситель, решиться на такое... Монастырь — это особенное место. Женщины проводят здесь время в трудах и молитвах. Труд их тяжёл. И не следует переоценивать их силы. Они всего лишь женщины, пусть даже и одетые в чёрные рясы. Их одолевают бесы зависти, бесы любострастия, они часто бывают гневливы и несдержанны...

Она поднялась со своего места, сунула руки в рукава своей широкой сутаны, так что они совершенно спрятались в них, и в задумчивости прошлась по залу. Остановившись в отдалении от нас, так что Марине пришлось выворачивать шею, чтобы видеть её, она продолжила:

— Как бы велика ни была та сила, которую ты получил от Вседержителя, но и тебе не по силам сделать всех счастливыми. Наградив сегодня одну незаслуженным и не выстраданным ею талантом, завтра тебе придётся отбиваться от толп жаждущих такого же блага для себя. И если ты посмеешь отказать одному, то впереди тебя побежит дурная слава. Люди в массе своей глупы, бесталанны и завистливы... И от этого они глубоко несчастны. Так пожелал Создатель всего сущего, и это не исправить даже тебе!

Здорово она это сказала! Не в силах сдерживаться, я выскочил из-за стола и быстро подошёл к ней.

— Вы мудры, матушка настоятельница, и очень добры! Я вижу это! Как хорошо, что судьба распорядилась так, что именно вы стоите во главе этого почтенного заведения. Я непременно подарю вам молодость и здоровье, чтобы вы смогли и дальше долгие годы заниматься этим делом! Но я вижу один изъян в ваших рассуждениях. Если мне будет позволено,...

Я не успел закончить фразу. Почтенная женщина повалилась на колени, обняла меня и прижалась щекой к моей груди. Она всхлипнула. Поддавшись её эмоциям, я прижал к себе её голову и замолчал. Глаза Марины, устремлённые нас, тоже блестели. Я погладил настоятельницу по её головному платку и всё-таки продолжил свою мысль.

— Создатель мудрее любых мудрецов. Люди не так уж и несчастны по своей сути. Жизнь сложна и постоянное счастье невозможно, это правда! Но Создатель подарил каждому возможность испытать его. Радость узнавания тела любимого человека. Минуты наслаждения близостью с ним. Обычная ласка, походя, между делом. Просто добрый взгляд, согревающий душу. Радость матери, впервые ощутившей под своим сердцем новую жизнь! Даже воспоминания о бывшем когда-то счастье греют душу. А Мария... Мы разговорились, и я понял, что девушка так и не смогла преодолеть ту обиду, которая погнала её из дома родителей прямо в монастырь... Я понимаю, матушка, что разрешить ей заниматься живописью здесь, на глазах у прочих послушниц, было бы неразумно. Вы раскрыли мне глаза. Но сердце моё полно жалости к бедной девушке. Может быть тогда вы отпустите её? Я бы забрал её к себе. Пусть живёт на острове, занимается живописью, а когда научится самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, я смог бы устроить её в том городе, где остались её родители. Она молода и вполне имеет шанс устроить свою жизнь. Встретит человека, который полюбит её, родит ему ребёнка... Мне кажется, я смог бы даже примирить её с родителями. В этом случае и у них появилась бы радость на старости лет... Как вы считаете, матушка?

Настоятельница тяжело поднялась с колен, на которых стояла, слушая меня и громко хлопнула в ладоши. Дверь отворилась и вошла одна из из тех монашек, что прислуживали за столом.

— Позови сестру Марию. Ту что из города, молодую... — распорядилась настоятельница.

Я подумал, что мне ещё нужно посмотреть на раненного стражника и обратился к ней:

— Спасибо вам, добрая женщина, за угощение. Я сыт и хотел бы посмотреть, как чувствует себя раненый стражник. Он сейчас спит и будет спать до утра. Мне хочется воспользоваться этим и попробовать восстановить его поломанные ребра и восполнить кровь, которую он потерял. Если у меня получится, он смог бы сопровождать королеву на обратном пути вместе со своим отцом... Я ведь вам не нужен, чтобы поговорить с Марией?

Глаза почтенной женщины загорелись:

— Разреши мне, присутствовать при этом? Я хочу своими глазами видеть чудо исцеления...

— А как же Мария?

Она пожала плечами.

— Я не буду препятствовать её решению. Если захочет уйти с тобой, я благословлю её на это! Захочет остаться, я тоже пойму. Спроси её сам.

Марина тоже захотела присутствовать, поэтому в дом приезжих, который находился за стенами монастыря, мы отправились втроём. Марина попросила подождать её. Ей нужно было сбегать в туалет, и она захотела переодеться в более скромное платье.

Мы с настоятельницей вышли во двор и подошли к канализационному колодцу. Она захотела узнать, как я решил ту проблему, которая уже больше двух десятков лет мучила обитательниц монастыря. На почтительном удалении от нас собрались монашки, которые, как пояснила настоятельница, были не на полевых работах и не заняты на кухне или уборке помещений.

Услышав увлекательный рассказ о ремонте канализации, матушка настоятельница демонстративно склонилась передо мной в глубоком поклоне, поймала мою руку и облобызала её. Ну да, она же ещё и воспитательница здесь... — с неудовольствием думал я, терпеливо ожидая, когда демонстрация благодарности и почтительности завершится. Монашки, издалека наблюдающие за нами и не очень-то понимающие, что происходит, и почему почтенная мать настоятельница целует руку девчонке послушнице, на всякий случай встали на колени...

К воротам мы отправились только через полчаса. Марина запыхалась. Было видно, что она очень торопилась. Полчаса на переодевание — это почти рекорд! Кроме того нас сопровождали Лиза и Мария, которую к тому времени отыскали. Короче, кортеж получился изрядным, но с женщинами почти всегда так!

Разместили раненного в небольшой комнатке на первом этаже дома для приезжих. При нём находился его отец и монашка, которая, очевидно и наложила парню давящую повязку на область грудины. Судя по тому, как одобрительно посмотрела на неё Марина, монашка эта понимала толк в медицине.

Я присел на кровать рядом со спящим парнем и попросил не мешать мне. В первую очередь я занялся рёбрами. Оба повреждённых ребра дали осколки, числом три, которые мне предстояло для начала удалить. Я вознамерился испытать на парне другой способ лечения. Кости не имеют сосудов, поэтому те проблемы, которых я опасался в случае с Иришкой, здесь не играли никакой роли.

Я говорю об Иришке Сидоровой — младшей сестрёнке Светки Золотой Рыбки. Девочка перенесла в раннем детстве серьёзное воспаление лёгких в результате которого фактически стала инвалидом. Её левое лёгкое было настолько изуродовано рубцами, что фактически уже не работало. Опасался же я в тот раз проблем, связанных с возможностью получения воздушной эмболии, в случае если бы решился на рекомендованный Книгой метод подмены больного органа его искусственно выращенным аналогом. Ясно, что в случае с костями эта проблема отсутствовала.

Осколки исчезли из организма уже через минуту, и я занялся увлекательной процедурой выращивания неповреждённых рёбер. Да, такой метод был значительно более эффективным! Если с небольшой опухолью в груди Елены Николаевны мой двойник возился добрых сорок минут, то здесь я уже через три минуты отклонился и облегчённо вздохнул. Елена Николаевна — это та инспектор по делам несовершеннолетних Магаданского горотдела милиции, к которой нас с Наташкой Колокольцевой доставили в тот вечер, когда Наташку попытались похитить.

Пару месяцев назад я посетил Елену Николаевну на дому и там, в ходе разговора, случайно обратил внимание на небольшую опухоль в её левой груди. Я такие вещи научился видеть прямо через одежду. Мне для этого рентгеновский аппарат не нужен. Да, так вот, опухоль. Дальнейшее изучение показало, что опухоль у неё доброкачественная, но из тех, которые довольно быстро растут. Порекомендовал ей обратиться к мамологу, но предупредил, что тот наверняка отправит её в онкологию, а там ей, скорее всего, предложат ампутацию груди. Я в ту пору носился с идеей подмены «больных» клеток копиями «здоровых», и предложил ей испробовать этот метод. Она согласилась и получилось вполне неплохо, но как уже было сказано, очень уж это муторно и долго.

Я постоянно вёл мысленный диалог с Мариной, которая очень интересовалась процессом лечения. Когда я доложил ей, что новые ребра на месте, она не выдержала, подошла к кровати, на которой лежал больной, согнала меня с моего места, села рядом со спящим парнем и тщательно прощупала всю грудную клетку. Её довольный взгляд был мне наградой!

Она снова уступила место мне и посоветовала измерить ему давление. Не долго думая, я сотворил тонометр и стетоскоп и, поднявшись с лежанки, жестом указал Марине на них. Сам я не умел пользоваться этими приборами.

Мы не обращали внимание на окружающих, но их общий «Ах!», когда на одеяле, на бёдрах парня зазмеились чёрные шланги тонометра и стетоскопа, невозможно было не услышать. Марина снова уселась рядом с больным. Через две минуты она оторвала взгляд от манометра и, не снимая манжетки с его руки, сказала, что я могу начинать.

Для увеличения объёма крови я выбрал крупную артерию. Кровь я просто дублировал. Сначала понемногу. В первый раз я добавил всего один миллилитр, и мы оба уставились в лицо спящего. Через две минуты Марина сказала, что я могу попробовать дозу побольше. Второй подход дал прибавку сразу десяти миллилитров. Всё осталось по-прежнему. Парень спал, был очень бледен и пульс оставался слабого наполнения. В третий подход я добавил три раза по тридцать миллилитров. Марина предостерегающе подняла руку, и я остановился.

Мы выждали три минуты и Марина вновь измерила давление и пульс. Она довольно улыбнулась, и я за следующую минуту добавил ещё два раза по сто миллилитров, разбивая их на порции по десять. Новое измерение и новая улыбка. После этого мне было дано разрешение добавить сразу триста. Новая пауза, новый замер давления и Марина сказала мне, что ещё сто пятьдесят и этого может быть достаточно.

Новое измерение давления и Марина облегчённо вздохнула. Напоследок она попросила меня добавить ему ещё два миллилитра противостолбнячной сыворотки и пять пенициллина. На этом лечение завершилось. Марина вытащила из ушей вкладыши стетоскопа и громко сказала:

— Можешь будить его! Хватит ему спать...

Любой посторонний, который увидел бы сейчас молодого стражника, сказал бы, что он совершенно здоров и просто крепко спит. Ушла мертвенная бледность, покрывавшая лицо, шею и обнажённые плечи. Ушло частое, поверхностное дыхание. Он дышал нормально, и только повязка мешала ему дышать полной грудью. Я положил руку ему на лоб и громко позвал:

— Просыпайся, стражник! Пора приниматься за дело!

Последнее я сказал напрасно. Парень открыл глаза и рукой отбросил меня в сторону так, что я спиной влип в противоположную стену и сел на задницу. Он вскочил на ноги и завертел головой по сторонам в поисках опасности. К нему подскочил его отец и обнял его, говоря ему на ухо что-то успокаивающее.

Мы с Мариной переглянулись и рассмеялись. Я так и смеялся, поднимаясь на ноги и почёсывая ушибленный затылок. Смех — штука заразительная. Вслед за нами рассмеялся Рауль, который выпустил из рук пришедшего в себя сына и сейчас разматывал повязку на его груди.

Только теперь я обратил внимание на остальных присутствующих, которые оставались возле дверей. Все они, включая и Лизу, стояли на коленях и истово крестились, глядя на меня. На лице монашки, присматривавшей за раненым стражником был явственно виден страх, и я тут же притушил его. Делать здесь было больше нечего, и мы с Мариной переглянулись. Она кивнула, и мы дружно направились к выходу. По пути кивнув Марии и сказав ей, что нам нужно поговорить, мы вышли наружу.

— Послушай, Мария, — начал я, обращаясь к ней, — я готов выполнить своё обещание, но матушка настоятельница считает, что твоё занятие живописью было бы несовместимо с монастырской жизнью. Я предложил ей забрать тебя к себе на остров, где ты могла бы начать учиться писать, а потом, когда ты хорошо овладеешь этой премудростью, предоставлю тебе выбор: либо дам тебе денег на покупку дома в том городе, где остались твои родители, либо ты вернёшься в монастырь. Ты сама должна будешь решить, какую дорогу выбрать. Я пробуду здесь до того времени, когда королева решит, что пора возвращаться во дворец. Подумай и скажи мне о своём решении...

Девушка склонилась в глубоком поклоне, поймала мою руку и почтительно поцеловала. Выпрямившись, она посмотрела в мои глаза и решительно сказала:

— Я уже приняла решение! Я хочу попробовать то новое, что вы мне предложили! Я согласна!

Марина глядела на неё с усмешкой...

***

Потом настала ночь, и я посетил келью матери настоятельницы. Она сама попросила меня об этом, когда мы договоривались, на сколько лет я должен сократить её возраст. Когда почтенная женщина ложилась в свою узкую постель, ей было 64 года. Она отказалась стать снова тридцатилетней, сказав, что её авторитет среди обитательниц монастыря основывается в том числе и на её возрасте.

В итоге мы сошлись на том, что она завтра вновь станет сорокалетней. Моё присутствие на следующий день служило определённой гарантией того, что обитательницы монастыря признают за ней право и дальше руководить ими. Я усыпил настоятельницу, положив руку на её лоб, и настроил центр жизни на новый возраст. После этого я поднялся с её постели, потянулся и вышел из кельи.

Поджидавшая меня в узком каменном коридоре монашка, молча поклонилась и повела меня сначала на выход, а потом по освещённому луной двору к зданию для гостей. Она проводила меня до самой комнаты, где возле дверей, ждала меня сидя на стуле и клюя носом Лиза. Оказывается Марина отправила её разобрать мою постель.

Оставшись в одиночестве, я не раздумывая переместился во дворец, отыскал Кристофера, который уже готовился ко сну. Он встретил меня в своей квартире, одетым в халат поверх ночной рубашки. Я кратко рассказал ему о бое с разбойниками.

К моему удивлению, он совершенно спокойно встретил известие о том, что один из охранников погиб. На мой вопрос, какая компенсация полагается семье погибшего, он пожал плечами.

— Как обычно, ваше высочество. Им будет выплачено жалованье за год помимо того, что казна задолжала ему к моменту гибели. Завтра отправлю гонца. Он оповестит семью о его гибели и передаст деньги. А кто из охраны был убит?

Я уже знал от лейтенанта его имя и назвал его. Кристофер хмыкнул:

— А, молоденький Сильвер... Ну у этого, насколько я знаю, ещё детей нет. Вдова молодая останется. Ничего, справится... Может ещё замуж выйдет... Я слышал, она симпатичная. — Старик зевнул, деликатно прикрыв рот ладошкой.

Нужно будет потом, когда мы с Мариной вернёмся во дворец, поговорить с ним о его возрасте. «Чтобы он не потерял вкус к жизни...», — так, кажется, говорил Наставник? Похоже, старик начал его терять. С этим что-то нужно делать. Я откланялся и помчался к себе. Нужно было в конце концов переодеться в мужское платье.

Как бы тихо я ни возился, но Белла всё равно услышала меня. Она появилась на пороге гардеробной, держа в руках зажжённую свечу. Ойкнув, она подбежала ко мне:

— Ваше Высочество! Я не знала, что вы уже вернулись! Что вы ищете? Почему на вас монашеская ряса? — засыпала она меня вопросами.

— Так получилось, Белла,... — буркнул я. — Мы ещё не вернулись. Мне нужно переодеться, и я вернусь к королеве. Можешь подобрать мне что-нибудь тёмное?

Девушка кивнула, подошла к одному шкафу, заглянула внутрь, закрыла, подошла к другому. Чувствовалось, что она ещё тоже не очень-то ориентируется. Из второго шкафа она выудила длинные брюки серого цвета. Я забрал у неё свечу, чтобы освободить её руки. После этого дело пошло веселее. Через двадцать минут я был снабжён комплектом из трусов, тёмных брюк и тёмно-серой рубашки. Из шкафа для обуви мне были выданы коричневые туфли без пряжек.

Попытку помочь мне с переодеванием я с отверг, сказав, что тороплюсь. Ещё не хватало, чтобы симпатичная девушка увидела меня в девчоночьих панталонах! Напоследок наградив её взглядом, от которого она потупилась, я с вручённой мне одеждой ушёл в спальню.

Вернулся в монастырь я уже в два часа ночи. Наскоро заглянув в келью к настоятельнице и убедившись, что с ней всё в порядке, и она спит, я бухнулся на расстеленную постель и так, не раздеваясь, уснул.

День второй и последний

Проснулся я поздно. Подняла меня Лиза, которую послала за мной Марина. Девушка помогла мне умыться, поливая из кувшина на руки, и подала полотенце. Она похвалила мою новую одежду, заметив, что если спать не раздеваясь, то любую, даже самую красивую одежду можно быстро превратить в комок мятой материи. Наверно, похвалила... А может быть и нет.

Так, ломая голову над тем, был ли это комплимент или же завуалированный упрёк в неряшливости, я и появился в трапезной на первом этаже.

Мать настоятельница сияла! Она вскочила со своего места за столом и буквально подбежала ко мне. Поклонившись и поцеловав руку, женщина выпрямилась и сияющими глазами посмотрела на меня. Да, минус двадцать пять - тридцать лет делают чудеса! Она действительно сильно помолодела и даже похорошела. Я снова засомневался, правильно ли рассчитал возраст. На вид ей было теперь около тридцати пяти.

Ни Марина, ни она не сказали в адрес моего наряда ни единого слова, и я успокоился. Пока мы завтракали, вошла незнакомая монашка, поклонилась присутствующим и быстро подошла к стулу настоятельницы. Шепнув ей на ухо пару слов, она тут же снова исчезла, а настоятельница объявила, что вернулись двое стражников королевской стражи, которых я отправил сопровождать арестованных разбойников до города.

Тем самым наша охрана усилилась до четырёх человек. С таким сопровождением было уже не так опасно отправляться в обратный путь. Марина тут же объявила о своём желании уже сегодня вернуться во дворец, которое я с радостью поддержал.

***

Возвращались мы вчетвером. Кроме нас с Мариной и Лизой в карете ехала и Мария. Она сидела на том диване, на котором на переднем пути спал привязанный прочными ремнями сын Рауля. Всю дорогу девушка не поднимала глаз и тихо молилась. Я не задремал ни на минуту, отслеживая окрестности впереди кареты с высоты птичьего полёта. Второго такого происшествия, как на переднем пути, мне было не нужно. Умирать больно!

Часть 2. Пастушок

Деревня, в которой жил погибший в схватке с разбойниками стражник, располагалась в глубине острова у подножья горной гряды на удалении примерно семидесяти километров от дворца. Это было хорошо. Можно было не опасаться быстрого разоблачения.

В деревню я зашёл пешком в одеянии подпаска, которое скопировал у одного настоящего мальчишки подпаска моих лет на другом конце острова. Необходимые пастуху знания — чего следует опасаться при выпасе скота, какие требования предъявляют жители к пастуху, что коровы едят и что разрешать им есть ни в коем случае нельзя — я почерпнул у старика пастуха, к которому этот подпасок был приставлен. После этого я мог уверенно смотреть в будущее и чувствовал себя профессионалом!

Выбор профессии был не случаен. Во-первых, вдова стражника, восемнадцатилетняя девушка по имени Аксинья, владела тремя коровами. У неё на подворье была оборудована примитивная сыроварня. Сыры вызревали у неё же на подворье в глубоком и прохладном подвале. Как я понял, она вывозила их на продажу. Этим и жалованьем королевского стражника молодая семья и кормилась.

Во-вторых, местному пастуху — однорукому здоровенному дядьке лет примерно сорока — не хватало подпаска. Несмотря на большое количество детей различных возрастов в деревне, родители под различными предлогами отказывались отдавать их ему в помощники.

Я быстро понял причину, когда завёл со старостой этой деревни разговор о приёме на работу. Этот лысый жмот предлагал за работу всего один грош в неделю! Нет, вы представляете?! Подпасок, у которого я позаимствовал одежду, получал за свой труд целых три гроша! Но не на таковского староста нарвался! Вместе с полезными в профессии пастуха навыками я освоил также лексикон и напористость этого мальчишки. В итоге мы с ним сторговались «за грош да полушку» в неделю.

Прошла уже неделя с того дня, когда посыльный дворца в сопровождении двух стражников навестил Аксинью. По обычаю русской деревни, а деревня была преимущественно русской, раздался бабий вой, который быстро подхватили набежавшие соседки. Плач по погибшему продолжался с короткими перерывами до самого утра.

По традиции тело убитого стражника похоронили неподалёку от места гибели, поэтому в деревне похорон как таковых не было. Похорон не было, но поминки на следующий день состоялись. Во дворе у Аксиньи собралась добрая половина деревни.

Сама она сидела во главе стола, почерневшая от горя и одетая во всё чёрное. Подступиться к ней в тот вечер не было никакой возможности. Она даже не выходила из-за стола. Так и просидела весь вечер на одном месте. Всю заботу о гостях взяли на себя соседки.

Настало утро и, хочешь не хочешь, а коров из хлева выгонять нужно, кур и прочую живность кормить тоже нужно, и Аксинья поднялась с постели, как и полторы сотни баб по всей деревне.

Её добротно срубленный дом со множеством хозяйственных построек располагался почти на самом краю деревни. Стадо мы с пастухом дядей Федей начинали собирать именно с этого угла деревни. Кроме её трёх коров в стаде к тому моменту было только два быка и тёлка из соседнего дома. В первый же день я подружился с обоими быками и подумал, что со следующего дня буду собирать стадо сидя верхом на одном из них. У кого из них настроение получше окажется.

Аксинья хворостиной выгнала коров из ворот, равнодушно мазнула по мне взглядом своих больших, чёрных глаз, кивнула Федору и потянула на себя распахнутую створку ворот. Знакомство, можно сказать, состоялось.

Оно состоялось несколько раньше, но Аксинья об этом не знала. Вчера поздно вечером, когда собравшиеся на поминки гости разошлись, а Аксинья упала ничком на широкую постель и зарыдала, я незримо утешал её, неторопливо манипулируя центром её эмоций.

Всхлипывания постепенно утихли, и я напомнил ей, что нужно готовиться ко сну, ведь завтра, со всеми своими заботами и новыми проблемами, наступит быстро.

С того самого вечера я незримо навещал её каждый день, регулируя её эмоции и стараясь внушить ей мысль о том, что жизнь на этом не закончилась, и что впереди её ожидает новая встреча.

Иногда мы виделись и днём, когда она в толпе баб приходила на луг для дневной дойки. Коровы у неё были хорошими, и уходила она, унося с собой на коромысле два полных ведра молока.

На пастбище работы было немного. Особенно после того, как я придумал невидимые барьеры, отпугивающие диких зверей с одной стороны и коров с другой. Барьеры я размещал на опасных по моему мнению направлениях и там, где мне указывал дядя Федя. Коровы не должны были разбредаться по всему лугу, а подъедать начисто участок за участком.

Уже через неделю дядя Федя разленился. Приведя стадо на место, мы с ним завтракали чем бог послал, и он удалялся досыпать в тощую берёзовую рощицу, расположенную посередине луга. Я тоже искал место поспокойнее и доставал из своей сумки самодельную флейту. Уже на третий день я научился играть на ней как бог! Конечно, не обошлось без волшебства. Все навыки, умения и общие понятия я позаимствовал у одного известного музыканта. Не будем называть имён.

Играл я так, что деревенские бабы, порой уже с полными вёдрами на коромыслах или в руках, собирались в кружок вокруг меня и подолгу слушали. Дядя Федор, если он к тому моменту просыпался, гордился своим подпаском и даже уже начал строить в отношении меня осторожные планы. Планы были несложные — брать с бедных женщин плату молоком и хлебом за бесплатные концерты.

Вполне понятно, почему я был против. Всё это игралось для одной лишь Аксиньи, которая слышала мою музыку совершенно не так, как слышали её другие женщины. Так, играя нежную мелодию «Рассвета» Грига, я показывал ей то стоящий над рекой туман, то видела она трепещущего крылышками в небе жаворонка, то краешек восходящего солнца... Короче, для неё удовольствие было двойным и даже тройным!

Импровизируя, я показывал ей порой такие картины, которые могли бы увидеть только космонавты на орбите. Моей целью было переключить её с мрачных мыслей о ненужности дальнейшего существования, которые, как я предполагал, рано или поздно приведут её к самоубийству.

О возможности самоубийства я знал давно. Ещё в ту ночь, когда я, исчезнув ненадолго из монастыря, разговаривал с Кристофером, меня сильно задело его полное равнодушие к смерти молодого стражника. Вернувшись в ту ночь в монастырь, я, лёжа в постели, отыскал молодую вдову и посмотрел её судьбу.

Аксинья очень любила своего мужа, а отсутствие детей у молодой семьи и некоторая замкнутость и мрачность характера девушки предопределяли трагический финал. Я понимал, что случайная встреча или какое-либо другое событие могли изменить её судьбу и без моего вмешательства, но ждать до последнего я боялся.

В отличие от нашего мира, где я пока не нашёл способа видеть судьбы живых существ и предметов, в этом мире это было довольно просто. Я мог не только проследить судьбу каждого отдельно взятого человека или животного, но и имел возможность оказать на неё некоторое влияние.

Уже одно моё решение появиться в деревне, изменило возможные варианты развития событий для Аксиньи. Заглядывая в будущее на десять лет вперёд, я видел около двух десятков крестиков, которым я пометил мою героиню, разбросанных по карте острова.

После недели осторожного воздействия на её сознание количество вариантов развития событий сократилось до пяти. Это всё равно было многовато, и я не знал, хорошо это или плохо. Не было у меня опыта влияния на чужие судьбы. Кроме того, было неизвестно, какое развитие примет жизнь Аксиньи, если я сейчас исчезну из деревни. Насколько сильно было влияние этой недели на её судьбу, я мог бы сказать, только действительно исчезнув.

Я хотел добиться того, чтобы она переключилась со своих печальных мыслей о погибшем муже. Пусть оглянётся по сторонам. Для этого я даже навещал её во сне, сам ночуя либо в стогу сена за селом, либо у какой-нибудь сердобольной бабы на сеновале.

Ещё я добивался того, чтобы она обратила внимание на меня. Мне было бы проще помочь ей, если бы я находился где-то неподалёку. Я подменял картинку в её снах, то заменяя её нежной музыкой и видами моря, то демонстрируя ей свою улыбающуюся рожу со сбитой на самый затылок соломенной шляпой. И вчера, в субботу, это случилось!

***

Была суббота. Вечером я, верхом на злющем быке Яшке, которого боялись не только все дети и взрослые, но даже и наглые деревенские собаки, которые вообще никого не боятся, подогнал трёх коров Аксиньи к её воротам, улыбнулся ей и собрался уже проехать мимо, как вдруг она разомкнула плотно сжатые губы и сказала:

— Эй, пастушок, передохни!.. Можешь сегодня у меня на сеновале переночевать. У меня банька топится. Сможешь помыться, а я твою одежонку постираю. К утру, глядишь, возле печки высохнет.

Довольно улыбаясь, я спрыгнул с шеи быка и шепнул ему, чтобы он топал домой самостоятельно. Он сердито фыркнул на это, потому что ещё на лугу я пообещал доехать на нём до самых ворот его дома. Аксинья улыбнулась пожалуй впервые с того момента, когда гонец с чёрным флагом шагнул в её калитку.

— Как это тебе, парень, такую зверюгу приручить удалось?

— Добрым словом, хозяйка! Ты вон мне по-доброму улыбнулась и, считай, я тоже приручён... Банька, говоришь? — Я мечтательно закатил глаза к небу. — Уже и не припомню, когда в последний раз в баньке мылся! Только как же ты одёжку мою стирать будешь, если у меня окромя этих портков ничего другого нету? Голышом спать холодно, хозяйка!

Она усмехнулась, пропуская меня во двор.

— Придумаю что-нибудь. Тебя как звать-то, пастушок?

— Сашком люди кличут, — солидно ответил я. — А тебя, хозяйка?

— Аксиньей люди кличут, — передразнила она меня.

Я рассмеялся.

— А ты весёлая, Аксинья! Где тут у тебя сеновал?

Она мотнула назад головой, увенчанной короной тяжёлой косы.

— Там. Самый большой сарай. Найдёшь...

Сходив в дом, она вынесла оттуда горбушку хлеба с тремя толстыми кусками розового сала.

— На, поснедай пока баня топится, а я пойду коров подою...

Я уселся на лежащее возле крепкого забора толстое, выбеленное временем и солнцем до серебристого цвета бревно и начал есть. Вечерело и в животе уже немилосердно бурчало от голода. Тут же ко мне присоединилась ярко-рыжая и веснушчатая хозяйкина работница Ольга — девушка тринадцати или четырнадцати лет. Она была племянницей Аксиньи, которую родители за малые деньги отдали тётке в ученье. Ольга помогала по дому, при варке сыра и ходила за скотиной.

— Привет, Сашок! У тётки Аксиньи сегодня ночуешь?

Я кивнул, переломил горбушку пополам, накрыл её ломтем сала и протянул девушке. Она с благодарностью приняла и впилась острыми, белыми зубками в розовый кусок сала.

— Да, пригласила... Она тебе тётка?

— Угу... Слушай, девки бают, что ты ловко на дудочке играть умеешь. Сыграешь потом что-нибудь?

Я кивнул, забросил в рот последние крошки хлеба и отправился к колодцу, запить.

— Погоди! — с набитым ртом крикнула она мне вслед. — С ведра не пей! Тётка этого не любит. Я тебе сейчас кружку с дома вынесу...

Через минуту толстая глиняная кружка была доставлена, и мы с ней по очереди напились. Я достал из сумки флейту, собрал её и тихонько, чтобы не мешать соседям, заиграл. Для начала сыграл весёлую песенку из фильма «Дети капитана Гранта», которую сам переложил на флейту. От этой мелодии коровы в хлеву перестали мычать и нетерпеливо топтаться на месте, ожидая своей очереди на дойку.

Вообще, все три коровы Аксиньи оказались очень музыкальными. Я быстро нашёл с ними общий язык. Понадобилось бы, научил бы их и танцевать. То-то местные удивились бы! Но мне было понятно, что этим я быстро разоблачил бы себя. Про нового мессию, появившемуся на острове, поговаривали уже и здесь. Люди не так глупы, как порой кажется. Два плюс два сложить умеют.

Следующим номером была чистая импровизация, которую я играл для Аксиньи. Она слышала меня через открытую дверь хлева. Ольге со своего места её не было видно, но я знал, что Аксинью эта мелодия не оставила равнодушной. Оборвав музыку, я развернулся к сидящей рядом девушке и с самым серьёзным видом сказал:

— Слушай, у тебя весь лоб в прыщах. Ты зря их давишь. От этого кожа на лбу может стать неровной. Хочешь, я их полечу. Я умею. Меня одна бабка старая научила, когда у меня у самого они были...

Девушка развернулась в мою сторону и с наивным удивлением похлопала зелёными глазищами в обрамлении рыжих ресниц:

— Правда умеешь?

Я кивнул, пряча обе части флейты в сумку.

— Правда. Закрой глаза. Положу руку тебе на лоб и пошепчу...

Когда через пару минут я убрал руку, лоб девушки был совершенно чистым и гладким. Как у младенца. Я ухмыльнулся.

— Всё! На лбу теперь чисто. У тебя ещё на жопе три прыща сидят. Если хочешь, могу и их убрать. Приходи ночью на сеновал...

Девушка смешливо фыркнула.

— Ишь ты, быстрый какой!

Она ощупала лоб, на котором ещё пару минут назад имелось пять прыщиков различных размеров и ойкнула.

— Ой, и взаправду исчезли! А что ты шептал? Скажи, а?

— Ага, быстрая какая! — передразнил я её. — Я у той бабки почитай целый год на огородах пластался, прежде чем она мне открылась! Все руки в кровавых мозолях были...

В этот момент из хлева донёсся голос Аксиньи:

— Ольга! Ведро забери!

Девушка сорвалась с места, исчезла в открытой двери хлева и оттуда спустя короткое время донёсся тихий смех. Смеялись обе — и хозяйка, и работница. Потом Ольга вышла наружу, кренясь под тяжестью большого деревянного ведра полного светящегося в полутьме молока. Она отнесла его в сарай, где у Аксиньи располагалась сыроварня и оттуда донёсся шуршащий звук переливаемого в большой чан густого молока.

Вернув пустое ведро Аксинье, Ольга вновь уселась рядом со мной.

— Слушай, а откуда ты про прыщи знаешь? Подглядывал?

Я рассмеялся.

— Да где бы я смог за тобой подглядеть? Я всего полчаса назад стадо в деревню пригнал! Забыла?

— Нет, помню. Тогда откуда?

Я широко ухмыльнулся.

— Я же говорил, бабка научила! Если прыщи на лбу, то и на жопе должны быть! По узору определил. У тебя ещё пара маленьких прыщиков под левой сиськой должны быть. Хочешь, и их вылечу? На сеновале...

Она звонко рассмеялась.

— Вот ведь настырный!.. Сказала же — нет! Ты лучше скажи, а веснушки не сможешь убрать?

Я помотл головой.

— Нет, веснушки не умею... Да и зачем тебе? У тебя порода такая — пёстренькая. Ты не переживай, найдутся любители пёстренького. У таких как ты кожа по особенному нежная. Обязательно найдётся охотник и на тебя!

Она довольно фыркнула.

— Много ты понимаешь!

В этот момент Аксинья снова позвала её. На сей раз ей просто стало любопытно — чему это мы смеёмся. Видимо, Ольга рассказала, потому что из хлева вновь донёсся негромкий смех. Я снова достал из сумки флейту, собрал её и тихонько заиграл.

Хорошая оказалась идея, научиться играть. Отличное времяпрепровождение! На сей раз Ольга, вернувшаяся из хлева, уселась рядом и молча слушала с закрытыми глазами, пока Аксинья вновь не позвала её отнести полное ведро.

Вернувшись, Ольга попрощалась, сказав, что ей пора домой. Она хлопнула калиткой, а я потихоньку дудел теперь уже для одной Аксиньи до тех пор, пока она не вышла с последним ведром. Закрыв за собой дверь хлева, она зыркнула в мою сторону и направилась к сыроварне.

Глухо загремела тяжёлая деревянная крышка, которой накрывался чан с молоком, скрипнула закрываемая дверь и Аксинья встала передо мной, вытирая полотенцем руки.

— Хорошо играешь, Сашок... — тихонько промолвила она. — Душевно...

Она вздохнула.

— Можешь идти в баню. Она уже нагрелась. Подожди, лампу прихвачу и провожу тебя...

***

Наутро я проснулся от оглашенного крика петуха из курятника. Проснулся и вздрогнул. Аксинья лежала рядом со мной, и мы оба были укрыты большим стёганным одеялом. Наверное, она принесла ночью это одеяло, поняла, что я скорчился от холода, сжалилась и легла рядом, а я, почуяв её тепло, выбрался из-под сена и придвинулся к ней.

Аксинья тоже открыла глаза, потянулась, поморгала и серьёзно посмотрела на меня.

— Подожди здесь. Схожу в дом, твою одёжку принесу. Не ходи по двору голышом. Соседка может увидеть.

Я согласно кивнул и остался греться под одеялом. Утренняя свежесть всегда вызывает во мне дрожь. Нет у меня настоящей деревенской закалки!

Аксинья поднялась, отряхнула ночную рубашку от пыли и стебельков сена и легко сбежала по лестнице вниз. Дверь скрипнула, и всё стихло. Я спустился вниз, когда услышал, как хлопнула дверь дома. Аксинья не заходила в сарай, а просто передала мне одежду через приоткрытую дверь.

Быстро одевшись, я помчался к воротам. Дядя Федя всегда ругается, если я опаздываю. Бык Яшка уже поджидал меня на дороге, остановившись аккурат напротив ворот Аксиньи. Я достал из сумки ещё вчера найденный обрывок верёвки, связал её кольцом, надел всё это Яшке на морду и продвинул дальше до шеи. Импровизированная уздечка была готова. Когда я запрыгнул на его широкую и тёплую спину, заскрипели ворота Аксиньи.

Коровы проголодались за ночь и по очереди мычали. Я велел Яшке потихоньку двигаться вперёд, на что он фыркнул. Сложный у него характер. Вот ведь знаю, что он любит меня и надо будет — жизнь положит, защищая, но вот эта его строптивость! Никогда просто так не послушается! Всегда сначала покажет характер!

Аксинья догнала меня, после того как закрыла ворота. Не глядя сунула в мою сумку узелок и отвернулась. Я негромко сказал ей в спину:

— Спасибо за баньку, хозяйка!... — и тоже отвернулся.

День второй

Ольга появилась на лугу едва только взошло солнце. Она, видимо, редко бывала здесь, поэтому не знала, где меня искать. Я поднялся во весь рост и свистнул, привлекая её внимание. Было понятно, что пришла она именно ко мне. Поди решилась оставшиеся прыщи полечить.

Девушка стремглав бросилась ко мне. Яшка как раз сейчас обрабатывал молоденькую тёлочку, которая отчаянно мычала, поэтому не обратил внимания на бегущую фигурку. Остальные бычки в стаде были смирными.

— Чего это она так мычит? — задыхаясь после бега спросила она, протягивая мне небольшой туесочек.

— Тебя в первый раз еб.ть станут, тоже, поди, заорёшь, — рассеянно ответил я, открывая берестяную крышку и заглядывая внутрь.

— Дурак! — смешливо фыркнула она, плюхаясь в траву рядом со мной.

Я осторожно достал из туеска маленький, но широкий кувшинчик. Там явно было молоко. Дядя Федя уже выпил принесённый с собой кувшинчик самогону, и поэтому с ним можно было не делиться. Ему сейчас не до этого.

Осторожно сняв тряпицу с горлышка, я отложил её в сторонку и с удовольствием сделал первый глоток. Молоком нас угощали редко. Только если лишнее оставалось, и у хозяйки настроение было хорошим.

Кроме молока в туеске нашёлся изрядный кусок сыра и краюха хлеба. Переломив и то, и другое, я поделился с Ольгой. Она благодарно кивнула, вгрызаясь острыми зубками в кусок сыра, и с набитым ртом протараторила:

— Тётка Аксинья зовёт тебя и сегодня у ей ночевать. Грозится накормить. Пойдёшь?

— Да стыдно как-то, второй день подряд её объедать... Это же она прислала? — я кивнул на туесок.

— Угу, она. Да не бойся, не объешь ты её! Она тётка богатая! Приходи, а? Она такая несчастная до вчерашнего дня была, а вчера впервые улыбаться начала. Ей, поди, одной в доме скушно и страшно...

— Если страшно — пусть собаку себе заведёт. Нет, не приду! Пойду вечером на площадь, с пацанами в бабки играть. А потом в стогу за околицей ночевать буду... Она тебя за этим прислала?

Девушка кивнула, отправляя последние крошки хлеба в рот. Помявшись немного, она спросила:

— Слушай, Сашок, а без сеновала можно?

Я поперхнулся и закашлялся. Ольга лупила меня по спине до тех пор, пока попавшая в горло крошка хлеба не выскочила. Отхлебнув молока и протянув кринку девушке, я осипшим голосом сказал:

— Ты что, серьёзно насчёт сеновала подумала?

Она кивнула, а я снова рассмеялся:

— Да я же пошутил! Не собирался я с тобой по-серьёзному. Ну по жопе погладил бы, ну может ещё за сиську потрепал. И всё! И мне приятно, и тебе не в убыток. Я же перекати-поле, Оля. Побегаю до сезона дождей за коровами и подамся куда-нибудь в другое место. Мне с вашей сестрой по-серьёзному никак нельзя!

Она облегчённо вздохнула и улыбнулась.

— Слушай, а можешь тогда остатние прыщи заговорить? Сидеть же невозможно!

— Это тебе, девка, замуж пора. Как станет муж тебя каждую ночь драть, так все твои прыщи мигом исчезнут. Созрела ты, понимаешь? Мужеское семя для женского тела дюже полезно.

Она вздохнула.

— Да знаю... Матушка говорят, ещё годик подождать нужно. Они с батюшкой мне уже жениха подыскали в соседней деревне и даже с родителями его сговорились. Он всего на год старше меня. Ему тоже маленько подрасти нужно.

Я показал рукой в траву возле своих ног.

— Ладно. Ложись на живот и заголяйся! Будем твои прыщи заговаривать.

Девушка вскочила на ноги, огляделась по сторонам, убедилась, что кроме коров и быков на лугу никого нет, и упала в траву, задирая на себе длинную юбку. Попка у неё была первый сорт! Белая, красивой формы, упругая. На правой булочке пламенели два прыща, а третий примостился на левой, в самом низу, на границе с бедром. С него я и начал.

Через пару минут, когда обе ягодицы вновь стали абсолютно чистыми, я легонько шлёпнул её, сказал, что дело сделано, поднялся с колени и сел на прежнее место. Она протянула руку назад, удостоверилась, что докучливые прыщи исчезли и одёрнула юбку. Усевшись рядом со мной, она помедлила и вновь попросила:

— А с груди можешь убрать?

Я пожал плечами.

— Могу, заголяйся!

Процедура повторилась. Ольга вскочила на ноги, осмотрелась и вновь плюхнулась рядом со мной. Она быстро расшнуровывала рубашку. Когда она улеглась на спину, я сунул руку в образовавшуюся прореху и приложил ладошку к груди под левой титькой. Девушка закрыла глаза и закусила губу. Через две минуты я вытащил руку.

— Всё! Можешь застёгиваться...

Ольга быстро работала руками, возвращая шнурок на место, и ворчала:

— А говорил, за сиськи хочешь потрепать!

Я усмехнулся, укладываясь на спину, и забрасывая руки под голову.

— Вас девок не поймёшь. То — «не трожь, не твоё!». То — «почему не потрепал?». Не, Ольга, спасибо, не нужно. Их пусть твой жених тискает! Он счастлив будет, да и тебе непременно понравится.

— А тебе не понравились, значит? — надула она губы.

— Почему, понравились. Я же говорю — не хочу твоему жениху дорогу заступать! Это пока не знал, что у тебя жених есть, я хотел их потрепать, тебе и себе удовольствие доставить. А сейчас, когда знаю, что есть кому этим заниматься, то и мне это стало не нужно. Понимаешь?

Она кивнула и вдруг подхватилась.

— Ой! Дядя Фёдор идёт! Я убегаю...

Она схватила пустой туесок и припустила по лугу. Бык Яшка проводил её хмурым взглядом. Я лёг, закрыл глаза и надвинул на лицо свою драную соломенную шляпу. Что сейчас начнётся, я уже знал.

— Бездельник! — послышалось издалека. — Весь день бока мнёт! Что за помощник такой мне достался! Чтоб тебя черти взяли!

Спотыкаясь и пошатываясь, дядя Федя брёл ко мне. Сейчас спросит, нет ли чего поесть, потом пожалуется, что башка трещит и попросит подержаться за руку, а потом пошлёт искать какую-нибудь корову, которую он с пьяных глаз не заметил... Репертуар известен...

— Чего разлёгся? — загремел дядя Федя нависая надо мной. — Пеструшка старосты в лес убежала, волки её задери, а он лежит тут, пузо греет! Ну-ка, марш искать!

Это было изменение репертуара. Обычно приказ бежать и разыскивать какую-нибудь корову следовал после жалобы на головную боль. Я приподнял шляпу и посмотрел на красную рожу своего начальника. На ней всё было без изменений. Странно...

— Чего вы разоряетесь, дядя Федя? Пеструшка залезла по самые ноздри в болотце у реки! Отдыхает... Вы бы тоже сели и отдохнули. Только подальше от меня, ладно? Опять самогонку луком закусывали? Дух от вас дюже густой идёт.

— Поговори мне ещё, сопляк! — пробурчал он. — Пожрать ничего нету?

«Ага, — наконец-то догадался я, — он просто с другого конца решил зайти!»

— В моей сумке. Хлеб и сыр есть, — ответил я, воссоздавая в своей сумке только что съеденные нами кусок сыра и ломоть хлеба.

Сумка, висящая на сучке берёзы, шевельнулась. Дядя Федя заметил это шевеление, потряс головой, полагая, что это последствие тяжёлого похмелья, и на всякий случай перекрестился. Выудив из сумки сыр и хлеб, он тяжело уселся на траву рядом со мной и поделил мою добычу пополам, ловко используя колено вместо второй руки. Протянув мне мою долю, он уважительно спросил:

— Сыр? Это кто же тебя сыром-то угостил? Не Аксинья часом?

Я кивнул, надвигая шляпу на лицо.

— Я ей вчера воды в баню натаскал...

— Ты? — недоверчиво спросил дядька, легко перемалывая крепкими зубами кусок твёрдого сыра. — У Аксиньи для этого племяшка её рыжая есть. Она у неё и за скотиной ходит, и воду таскает.

— Ну, тогда дров накопал! Или огород напилил! Чего вы прицепились, дядя Федя? — разозлился я.

— Не хочешь говорить? Ну и хрен с тобой!.. Дай руку!

— Дам, — придержал я свою руку, — но только если вы пообещаете, что не будете рассказывать, в каком жестоком бою вы потеряли свою руку. Я эту историю пока что помню. Завтра, наверно, забуду, вот вы мне её тогда и расскажете снова. Договорились?

— Вот, язва! — хрипло рассмеялся дядька, хватаясь за протянутую руку.

Через минуту головная боль у него прошла, и он выпустил мою руку из своей. Настало время помолчать или поиграть на флейте. Я выбрал последнее. Скоро Аксинья должна прийти на луг для дневной дойки. Конечно же, ко мне не подойдёт. Побоится людских глаз. Потому и присылала Ольгу, не сама пришла.

Размышления о вечном

После того, как последняя из хозяек, кренясь под тяжестью вёдер с молоком, ушла с луга, я спрятал флейту в сумку, широко зевнул и упал спиной в мягкую траву. Небо над головой было настолько синим, что у меня невольно закрывались глаза. На несколько минут я задремал.

Проснувшись, я лениво подумал, что так до сих пор и не удосужился внимательно исследовать то место, куда мы с Мариной попали полтора месяца тому назад. Мы с ней предполагали, что попали в прошлое, но уверенности в этом ни у неё, ни у меня не было. Попробую прямо сейчас это выяснить…

Как ни странно, но на вопрос о времени Книга упорно утверждала, что сейчас идёт 1967-й год от Рождества Христова. Это противоречило всему тому, что я видел. Никакого электричества на острове, полное отсутствие машин и механизмов сложнее мельниц, никто, похоже, не слышал об изобретении радио — то есть здесь не было ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что сейчас идёт вторая половина 20-го столетия.

Ну, ладно! Если это двадцатый век, как утверждает Книга, то я могу переместиться по воздуху в свой родной Магадан. Правильно? Правильно! — подумал я, открывая небольшое смотровое окошко и поднимая его высоко над Землёй. Высоту я набрал приличную, чтобы обеспечить хороший обзор. Километров в двести!

Конечно же, здесь уже полностью отсутствовала атмосфера. Впрочем, это меня сейчас не волновало. Вперёд, к Охотскому морю! Вот оно! Где там полуостров Кони? Вот он родимый! Теперь вниз… Ещё ниже… Что такое? Ну и где здесь город? Где дороги? Обе бухты на месте, но где оба порта? Что за чертовщина?

Беглый осмотр перешейка между двумя бухтами показал, что в том месте, где по идее должен располагаться город Магадан, никакого города и в помине не было! Вообще, было похоже, что здесь ещё не ступала нога человека. Те же заросли кедрового стланника, что и везде, те же поросшие ягелем и кустиками брусники и шикши камни…

У меня глаза полезли на лоб. Куда город подевали, сволочи! И, что самое противное, часики в окошке по-прежнему показывали 1967 год. Ничего не понимаю!

Немного подумав, я сообразил, что если часики в Книге по какой-то причине врут, и мы находимся, скажем, в Средневековье, то до Колымы и Чукотки люди ещё просто не добрались и, следовательно, никаких следов пребывания человека здесь быть и не должно! Поняв это, я вознамерился переместиться в европейскую часть континета. Уж здесь-то цивилизация существует больше четырёх тысяч лет!

В Европе сейчас должна быть глубокая ночь. Тем лучше. Ночью города залиты электрическим светом. Ну, хорошо, пусть не электрическим, если это Средневековье, а светом факелов или костров. Всё равно, с большой высоты любые огни отлично видны! Должны быть видны,… — подумал я обескуражено, не видя под собой ни единого огонька. Через десять минут метаний над ночной Европой я сдался. Нигде никаких признаков жилья и людей!

Что за чертовщина? Куда они все подевались? Ну ладно люди, они могли и умереть внезапно. Например, в результате эпидемии. Но куда подевались города? Города от болезней не умирают! Я серьёзно задумался. А это, вообще, что за планета? Земля ли это?

Чтобы проверить это, я начал сравнивать контуры материков моей Земли и той Земли, где я сейчас находился. Сравнение всех материков, кроме Антарктиды, показало практически точное совпадение контуров, а вот шапки ледяных покровов Антарктиды, Арктики и Гренландии показали серьёзные различия. Как я не крутил изображения, добиться совмещения контуров мне никак не удавалось.

Где я? Что это за планета? — эти вопросы я задал Книге. И вот тут началось самое интересное! На мой последний вопрос Книга бесстрастно ответила:

Пространственно-временной континуум (ПВК): A-I-3

Текущее название планеты: Земля.

Автор названия: B-VII (Посвящённый).

Время присвоения названия: 1,41932×10¹⁷ секунд абсолютного времени.

Длительность существования названия: 389 лет 11 месяцев 5 дней 13 часов 21 минута 33 секунды.

«Посвящённый B-VII? Кто это?» — удивился я.

Книга ответила и на этот вопрос. Открылось окошко с описанием и трёхмерной фотографией мужчины в полном рыцарском облачении — доспехи из какого-то чёрного металла и длинный плащ бордового цвета. Не хватало только шлема. Подпись к фотографии гласила: барон Рудольф фон Гуттенберг. Посвящённый. Индекс B-VII.

Присмотревшись внимательнее к усатому и бородатому лицу этого барона я облегчённо рассмеялся. Так это же Наставник! Вот, оказывается, как он выглядел 400 лет назад! Рыцарь и барон! Вот здорово!

А почему такое странное обозначение? «В» — это вторая буква латинского алфавита. Следом идёт римская цифра семь. Получается, он седьмой Посвящённый? Хм… А почему для обозначения взята вторая буква алфавита? Почему не первая? Может существовали и Посвящённые, обозначенные другими буквами?

В ответ на мой вопрос, Книга открыла недлинный список. Первые две строчки его начинались записями A-I и A-II, после которых шли семь букв B, начиная с B-I и заканчивая B-VII. Получается, для Книги все Посвящённые имеют своё внутреннее обозначение. Индекс! Интересно, какой индекс у меня самого? Если вообще у меня имеется индекс. Вдруг Наставник всё же ошибся, и я никакой не Посвящённый?

По логике, если у Наставника индекс B-VII, то мой должен быть следующим по порядку. Но B-VIII в списке не было. Он заканчивался индексом Наставника. Я почувствовал укол разочарование. Значит, для Книги я никакой не Посвящённый?

А кто такой этот A-II? Книга услужливо открыла новую страничку, на которой был изображён я сам! Собственной персоной! Даже в трёх экземплярах. На одной я в школьной форме и с пионерским галстуком сидел за партой. Рука моя прикрывала рот. Я зевал и старался, чтобы мой зевок не привлёк внимание учителя. На второй, я сидел за обеденным столом в компании двух девочек. Светки и Иришки. Мы обедали. Обстановка говорила за то, что фотография сделана на острове. Там где водопад.

Последняя фотография показывала меня в одеянии пастушка, лежащим на спине в траве, заложив руки за голову. Лицо моё было прикрыто драной соломенной шляпой. Как раз именно в такой позе я сейчас и лежал. «Ага», — сообразил я, — «Книга показывает всех двойников Посвящённых». Интересно! Получается, я всё-таки принадлежу к этой компании! Непонятной осталась только разница в обозначениях. Моё собственное обозначение начиналось с буквы «А», а у Наставника с буквы «В». Что бы это могло означать? Нужно будет спросить его при встрече.

Меня уже давно охватило возбуждение. Так всё-таки, что это за планета? Почти 390 лет назад Наставник назвал её Землёй, но сравнение её с той Землёй, на которой я родился, говорило о том, что он, скорее всего, ошибался. Я тут же позвал своего двойника в Магадане. Там началась перемена, и он всё равно ни черта не делал.

Вопрос, который он задал Книге дал следующий ответ.

Пространственно-временной континуум (ПВК): A-I-1

Текущее название планеты: Earth, Erde, Земля… (и ещё пару сотен наименований на различных языках)

После этого шли длинные списки давно умерших людей, давших в своё время названия Земле на своих языках. Информация, может быть, и интересная, но не для меня, а для историков. Мне же бросилось в глаза то, что пространственно-временной континуум или, сокращённо, ПВК у моей родной Земли был другим. Осталось разобраться, что же это такое?

Результаты запросов ошеломили меня так, что у меня легонько закружилась голова. Оказалось, что пространственно-временной континуум это ни что иное, как та среда, в которой существует наша Вселенная. Пространство и время, без которых Вселенная не смогла бы появиться примерно четырнадцать миллиардов лет назад. Это, как аквариум с водой, в который запустили рыбку. Рыбка — это материальная часть Вселенной!

Ладно бы это одно! Оказалось, что автором или создателем этого пространства-времени был тот самый Посвящённый с индексом A-I. Он же и создал нашу Вселенную, предварительно создав среду для её обитания! Более того, им было создано в общей сложности пять таких Вселенных, три из которых он по каким-то причинам уничтожил через пару миллиардов лет после их создания, уничтожив соответствующие им пространственно-временные континуумы.

В итоге осталось две Вселенные, в первой из которых с индексом A-I-1 возникла цивилизация, а вторая затормозилась на создании мира растений и животных. До возникновения человека в ней почему-то дело не дошло. Именно сюда открыл своё первое окно Наставник. То же самое произошло и со мной.

Похожесть второй Земли на первую объяснялось довольно просто. Если создание первой Вселенной (в которой мы все родились) началось с накачки в ПВК чудовищных объёмов энергии и мгновенная концентрация её в одной точке, с последующим её освобождением, то со второй Вселенной дело обстояло существенно проще.

Автор скопировал первую Вселенную в созданный для второй Вселенной пространственно-временной континуум. Скопировал на поздней стадии её развития, когда на первой Земле уже существовали океаны, но первые микроорганизмы в них ещё не появились!

Эта вторая Вселенная ещё сравнительно молода. «Всего» каких-то 3,2 миллиарда лет, хотя астрономы, буде они здесь появились бы, вряд ли смогли бы обнаружить какую-нибудь разницу между оригиналом и копией.

Так вот, оказывается, кто Создатель с большой буквы «С»! Я даже увидел его, правда ни черта не понял. В ответ на мой вопрос о Посвящённом с индексом A-I, Книга послушно показала мне… абсолютную темноту! Я так и не узнал, жив ли он, или уже нет? Кроме того, было непонятно, является ли он человеком?

Вопрос с людьми на этом острове, где мы с Мариной сейчас находимся, оказался простым. Их перетащил с первой Земли триста семьдесят пять лет тому назад сам Наставник. Ему захотелось иметь место, где он смог бы уединиться и уйти на время от проблем, одолевавших его там — в средневековой Европе.

Людей он надёргал во многих странах. Большинство из Европы, но часть из них была набрана в тогдашней России. В ней ему довелось побывать с какой-то дипломатической миссией. Кроме того, были также люди из Китая и из Японии. По-моему, Наставник преследовал цель, иметь на острове представителей всех господствующих к тому моменту религий. Именно этим и объяснялось разнообразие архитектур зданий в прибрежной деревне неподалёку от дворца. Этим же объяснялось и серьёзное отставание в технологиях от материнской Земли. Не было нормального обмена знаниями между людьми разных стран. Вот здесь я мог бы, наверно, внести свой вклад в развитие цивилизации на острове.

Вечером на площади

Вечером, подогнав коров Аксиньи к её воротам, я улыбнулся ей и поблагодарил за сегодняшнее угощение. Аксинья молча улыбнулась в ответ, закрывая за последней коровой половинку ворот. Слезая со спины Яшки у самых ворот его дома, я похлопал его по шее. Вышел хозяин Яшки, долговязый дядька Пётр, и я доложил ему чьих коров Яшка сегодня покрыл. Следить за любовными похождениями быков — это наша с дядей Федей обязанность. Хозяева быков имеют неплохой доход за эту активность своих животных.

На площади перед церковью было многолюдно. Здесь по вечерам собиралась молодёжь и дети. Меня уже хорошо знали и принимали за своего. Игра в бабки уже началась и теперь нужно было дожидаться конца, чтобы попасть в одну из команд. От нечего делать я подошёл к группе девочек и девушек, сидящих рядком на длинном бревне и лузгающих семечки.

Углядев рыжую голову Ольги, я подошёл прямо к ней и, не обращая внимания на устремлённые на меня любопытные взгляды других девушек, достал из сумки длинную верёвку.

— Смотри, Оль! Я в городе видел, как девчонки прыгают через верёвку. Очень интересная игра. Чего вы просто так сидите?

Развернув скакалку, я показал, как через неё прыгают и объяснил простые правила игры. Она вскочила со своего места на бревне и аж подпрыгивала на месте от нетерпения, пока я не отдал скакалку ей. Каждый, кто впервые пробовал прыгать через скакалку, знает, что это не так уж и просто.

Весёлый смех девочек, отнимающих друг у друга верёвку, отвлёк мальчишек и они, забросив бабки, окружили толпу девочек. Меня оттеснили в сторонку, и я уселся на освободившееся бревно, чувствую себя просветителем, несущим культуру в широкие массы трудящейся молодёжи. Чтобы ещё больше усилить это впечатление, я достал из сумки флейту, скрутил её и заиграл. Заиграл впервые не на выгоне, а в самой деревне.

Я играл сначала тихо, как бы для себя, но меня услышали. Постепенно места на бревне рядом со мной начали заполняться. Самые маленькие девочки по-прежнему азартно скакали через верёвочку. Меня начали окружать девушки постарше и даже бабы, пришедшие на площадь полузгать семечки в приличном обществе и обменяться новостями.

Сегодня я играл не для Аксиньи, а для них. Играл я, щедро иллюстрируя музыку картинками в головах слушательниц. Когда зазвучала прозрачная и нежная, как летний ветерок, «Полёт кондора», которая только-только появилась в современной мне Европе, я показал слушательницам эту могучую птицу на фоне снеговых вершин Анд.

Когда утихли последние звуки этой великолепной мелодии, глаза некоторых моих слушательниц были на мокром месте. Аплодисментов я не ждал. В этом времени люди ещё не знали, что такое аплодисменты. Наградой мне были эти слёзы!

Я оторвал флейту от губ, посидел молча, ни на кого не глядя, и потянулся. Пора было искать ночлег. Уже стемнело и все игры закончились по естественным причинам. Разобрав флейту и спрятав её в сумку, я поднялся на ноги и начал пробираться сквозь молчащую толпу...

Лечение Ольги

Ольга прибежала, когда солнце стояло уже высоко. Опять у неё в руках был маленький туесок. Аксинья привет передаёт. — сообразил я. Девушка отдала мне его и осторожно уселась на траву рядом со мной.

— Что, снова прыщ на заднице вскочил? — спросил я, с любопытством заглядывая под крышку туеска.

— Нет, — мрачно ответила она, — батюшка вчера вожжами побили. Сначала матушка по щекам отхлестали, а потом батюшка добавили…

Я отставил туесок в сторону и рассмотрел повнимательней сидящую рядом со мной девушку. Обе щеки распухли. На правой длинная царапина. Поднявшись на ноги, я осмотрелся. Невидимый отсюда дядя Федя лежал в тенистой рощице и громко храпел. Других людей в радиусе километра не было.

— Ложись на живот и задирай юбку и рубаху. Будем твои побои лечить. Не бойся, лишнего не трону! — велел я и добавил. — Никто не увидит, не бойся! На лугу никого нет.

Оля недоверчиво посмотрела на меня снизу вверх.

— А ты и это можешь лечить?

Я нетерпеливо кивнул.

— Могу! Давай быстрее! Скоро бабы начнут собираться на дневную дойку!

— Отвернись! Стыдно…

Я отвернулся. Раздалось тихое шуршание травы и послышался глухой голос.

— Всё! Поворачивайся…

Я тут же встал на колено перед лежащей ничком девушкой и бросил быстрый взгляд на её спину и ноги. Вся спина, попа и даже бёдра изукрашены ярко-красными полосами. Хуже того — в двух местах на спине кожа просто лопнула. Это последствия очень сильных ударов. М-да! Избита просто зверски! Ладно, с родителями мы после разберёмся. — подумал я, кладя обе руки на те два места, на которых кожа лопнула.

— Сейчас будет щипать и жечь. Потерпи немного, это недолго. Постарайся не орать. Дядю Федю разбудишь.

Девушка тихонько заскулила, когда начался процесс восстановления тканей и сращивания краёв лопнувшей кожи. Молодец, терпеливая, — рассеянно думал я, передвигая ладони к следующим повреждённым участкам.

Сначала я полностью восстановил кожные покровы и убрал кровоподтёки на ягодицах. По себе знаю, какие неудобства они доставляют выпоротому ребёнку. Со спиной всё-таки проще.

Закончив с бёдрами и ягодицами, я опустил длинную юбку вниз, укрывая попу и ноги, задрал до лопаток вылезшую из юбки ситцевую рубашку и приступил к лечению верхней половины спины. Здесь я насчитал семь красных полос. Я поднял голову и выпрямился, когда исчезла последняя полоса. На нас серьёзно, без усмешки смотрел дядя Федя!

Как он мог подойти так незаметно, что я даже не услышал? Наверное, полностью ушёл в себя. По-другому быть не может! Слух у меня как у очень хорошей собаки! Я сердито посмотрел на него, и он тут же отвернулся. Я тоже поднялся на ноги, встал рядом с ним и сказал через плечо:

— Одевайся, но не убегай. Я ещё лицо посмотрю. У тебя кажется во рту повреждения имеются.

Раздался шелест травы, потом она тихонько вскрикнула, наверное, увидев, что я не один, затем раздался шелест одежды. Не оборачиваясь я повторил:

— Не убегай! Я с тобой ещё не закончил…

Обращаясь к дяде Феде, я негромко сказал:

— Сейчас ты вернёшься в рощу, ляжешь спать и проспишь два часа. Когда проснёшься, ты ничего не будешь помнить из того, что с тобой сегодня случилось. Иди!

Дядя Фёдор кивнул и молча зашагал обратно. Туда, откуда пришёл пару минут назад. Я развернулся к Ольге, которая со страхом смотрела на меня и улыбнулся ей.

— Не трусь, он никому и ничего не расскажет. Садись, я лицо посмотрю…

— Он расскажет! — всхлипнула она. — Я его знаю! Он всем расскажет! Тятенька меня убьёт! И тебя убьёт!

— Не бойся! Он сейчас ляжет спать, а как проснётся, ничего не вспомнит из того, что с ним с самого утра было. Верь мне! Я знаю, что говорю!

Говоря это, я полностью погасил яркий голубой огонь, пылавший в её центре страха. Девушка шмыгнула носом и с надеждой посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда, правда… Садись, я лицо посмотрю, а потом ты расскажешь, за что тебя так избили…

Она кивнула, села в траву, и я снова встал на колени рядом с ней. Внутренние поверхности обеих щёк имели ссадины в четырёх местах. Ничего особенного. Обычные повреждения при ударе по зубам. Ольга тихонько запищала, когда во рту у неё защипало и зажгло. Я молча продолжил начатое, и она быстро успокоилась. Через две минуты щёки её приобрели привычный цвет, а опухоли исчезли.

Я сел рядом с ней, достал из принесённого ею туеска кувшинчик молока и с удовольствием отхлебнул.

— Рассказывай! Чего натворила?

Девушка потрогала языком щёки изнутри, вздохнула и просто сказала:

— Сказала маменьке, что больше не хочу за Артурчика замуж. Не люб он мне. Она осерчала и отхлестала меня по щекам.

— А с чего это вдруг? Вчера же ещё хотела.

— Я маменьке сказала, что мне другой люб. Сказала ей, что тебя полюбила. Она как закричит на меня! Как ногами затопает!.. Знаешь, как страшно?..

— Дура ты! Нашла кого полюбить. Я же голодранец. У меня ни гроша за душой. Ни кола, ни двора.

Девушка нахмурилась, и мне пришлось взять её за руку. Значит, отец её за это избил. Значит, он обязательно придёт сюда, чтобы поговорить со мной. Ну что ж, я приготовлю ему встречу! Он у меня отсюда уйдёт исхлёстанный кнутом и лишённый памяти так же, как полчаса назад лишился её дядька Фёдор.

Так, мне нужен кнут и умение им пользоваться!

Своего кнута у меня не было, и я позаимствовал его у дяди Феди, который уже снова спал в рощице, как ему и было велено. У него же я позаимствовал и опыт. Теперь я мог с оптимизмом смотреть в будущее. Ольга подержалась за мою руку и успокоилась. Я поделился с ней принесённым хлебом и сыром, и мы перекусили. После этого я отправил её обратно. Уже отбежав метров на десять, она вдруг обернулась и крикнула:

— Сашок, а где ты сегодня ночевать будешь?

— Не знаю! — крикнул я в ответ. — Наверно опять в стожке с той стороны деревни. Но если ты ко мне прибежишь, я тебя сам кнутом выдеру! Поняла?

Девушка рассмеялась, развернулась и помчалась в деревню.

Наказание отца Ольги

Отец Ольги пришёл на луг не один. С ним был старший брат Ольги Матвей — кряжистый мужик лет тридцати. Оба огненно-рыжие, оба с красными рожами, и оба исключительно злые. Я поднялся на ноги, едва завидев, как они свернули с дороги и начали искать меня глазами. Подобрав в траве кнут и сложив его так, чтобы он не волочился по траве, я неторопливо направился в их сторону.

К счастью, на лугу уже не осталось никого. Последние бабы, приходившие доить своих коров уже примерно с час как ушли с луга. Увидев меня, оба мужика переглянулись и ускорили шаг. Я остановился, поджидая их. Их намерения были понятны. Они должны были побежать, подойдя ко мне метров на пять и с разгону взять меня в оборот.

Интересно, будут они разбегаться в стороны, чтобы взять меня в клещи? — успел подумать я, когда услышал сзади и справа тяжёлый топот. Я оглянулся. Яшка! Как я мог про него забыть? Эта скотина чувствует моё настроение на расстоянии! Бык на всех парах нёсся ко мне на выручку!

«В лепёшку же их раскатает!» — с неудовольствием подумал я.

Оба моих противника подумали о том же. Они остановились на миг и со всё возрастающей скоростью кинулись обратно к дороге. Яшка с грацией тяжёлого танка пробежал в двух метрах от меня, так что я босыми подошвами почувствовал, как земля у меня под ногами затряслась. Увидев, что противник с луга ретировался, Яшка постепенно замедлил свой бег. Пробежав ещё с десяток метров, он остановился, громко фыркнул, наклонил свою рогатую башку к земле, выковырнул здоровенный пласт дёрна и отшвырнул его себе за спину. Это была грубая и неприкрытая демонстрация силы!

«Представление отменяется…» — подосадовал я про себя и сказал Яшке:

— Жалко, что ты их отогнал! Я хотел побить их кнутом, а ты лишил меня этого удовольствия! Не получишь сегодня чёрного хлеба с солью!

Яшка тяжело развернулся и пошёл ко мне. Вся его гордость заканчивалась, когда он слышал про чёрный хлеб с солью.

— Ты маленький, а они большие, хозяин! — виновато буркнул он.

— Я маленький телом, но силён духом! Я тебе уже много раз говорил об этом. У тебя короткая память, Яшка! Как у той тёлочки, которую ты вчера драл!

Бык сердито фыркнул. Сравнение с тёлочками его обижало. Но меня тоже можно было понять! Я разозлился, что он вмешался в воспитательный процесс. Всё складывалось исключительно благоприятно! На лугу кроме нас никого. Отхлестал бы я отца Ольги так, как он её избил, и лишил бы обоих памяти сегодняшнего дня. Пусть гадают, кто его так отлупил. Заодно пусть сам почувствует, что такое быть сильно избитым!

— Ладно, не дуйся! — начал остывать я. — Ты прав, друзей нужно выручать. Даже тогда, когда они тебя об этом не просят. Иди ко мне, дам тебе хлеба с солью!

Бык остановился в трёх метрах от меня. Характер показывает. Оставшиеся три метра должен был проделать я. Я прошёл полтора метра и остановился, протянув к нему руку с большой горбушкой чёрного хлеба. Слегка подсушенная, как он любил, и поблескивающая крупными кристаллами соли.

Искушение оказалось сильнее гордости. Яшка подошёл, мягкими губами взял у меня из руки горбушку и смачно захрустел. Со стороны дороги донёсся крик.

— Отгони быка, паря! Поговорить надоть!

Я похлопал Яшку по могучей шее и сказал:

— Возвращайся к стаду, бык. А то как бы молодые бычки не подумали, что у стада больше нет хозяина. Начнут твоих тёлок драть... А с этими я сам разберусь! Ты, главное, не подходи близко, чтобы и тебе случайно не досталось!

Яшка повернул голову и посмотрел в сторону стада. Он презрительно фыркнул.

— Чего ты фыркаешь, бык? Ты же слепой, как филин днём! Иди, говорю! Дружба, дружбой, но не испытывай моё терпение!

Яшка любил, когда я его называл быком. И, как бы он ни храбрился, а меня он побаивался и признавал моё верховенство. Он нехотя развернулся и потрусил назад. Я подобрал брошенный крут и, на ходу наматывая его на локоть, направился к парочке рыжих. Кажется, ещё не поздно заняться их воспитанием.

Они так и стояли в пыли на дороге. Пыла у них поубавилось, но это в любую минуту может измениться. Я остановился, не доходя до них десяти метров, и крикнул:

— Чего надо?

— Ты пошто к сеструхе моей липнешь, оборванец? — завопил младший.

— А может я её замуж взять хочу, — расхохотался я. — Я, может, рыженьких и конопатеньких люблю! Тебе-то что за печаль?

Они переглянулись и дружно двинулись ко мне. Послав братцу Ольги приказ остановиться, я выпустил свёрнутый кнут из пальцев, удерживая кнутовище в руке. Когда папаша приблизился на расстояние трёх метров, я взмахнул кнутом. Самый его кончик рассёк кожу на его правой щеке. Во все стороны полетели брызги крови.

Мужик стоял, а я ходил вокруг него и без всякой злобы, а просто по необходимости, охаживал его по плечам, по спине и по заднице. У Ольги на спине я насчитал восемнадцать следов от вожжей. Её отцу я отмерил двадцать. Рубашка на его спине давно лопнула и обрывки ткани потемнели от крови. То же самое я проделал с его ягодицами. Посчитав, что этого достаточно, я бросил кнут в траву и ещё раз обошёл его со всех сторон, анализируя нанесённый ущерб и раздумывая, не стоит ли добавить ещё.

«Нет, — решил я, — достаточно! Он пару недель ни сидеть, ни лежать на спине не сможет. Да, хватит!»

Отступив от него на пару метров назад, я освободил мышцы у обоих. Отец тут же повалился на колени и рухнул лицом в траву. Он глухо стонал, слабо шевеля руками. Они у него дрожали, когда этот крепкий дядька пытался ощупать свои бёдра. Я громко сказал:

— Сейчас вы обойдёте деревню и зайдёте в неё с другой стороны! Всё, что вы видели и слышали с самого утра, вы забудете, как только отвернётесь от меня. Всё! Уходите!

Сын подскочил к отцу, с трудом помог ему подняться на ноги, подлез к нему под руку, и они тяжело зашагали по лугу, обходя деревню слева. Кнут, который я бросил в траву, бесследно исчез. Надеюсь, у отца будет время подумать о своём отношении к дочери. Наказать её по обычаям своего времени он имел право и даже был обязан. Но избивать! К этому сами деревенские относились отрицательно. Всегда и во всём нужно соблюдать меру!

Я вернулся на своё излюбленное место возле сросшихся корнями трёх берёз, достал из сумки флейту и заиграл. Музыка улучшает коровам аппетит. Все хозяйки радовались, что в этом году удои стали лучше, и гадали о причинах. Солнце уже клонилось к закату. Скоро в Магадане должны встретиться Марго с Николаем, а потом проснётся дядя Федя, и мы начнём собирать стадо.

Когда отец с братом Ольги обогнули деревню и встали на дорогу к дому, я добавил обоим в желудок по триста граммов самогону. Деревенским будет интересно поговорить о том, где они нализались и кто избил кнутом отца. Кстати, вопросы — «за что?» и «почему его одного?» — тоже весьма интересны для обсуждения.

Напоследок я добавил в кровь отцу Ольги два миллилитра противостолбнячной сыворотки. Больно уж грязен был кнут у дяди Феди.

Тётка Акулина

Утром я увидел Аксинью. Она взглянула на меня вопросительно, но поостереглась задавать вопросы. Я был в недоумении. Что она хотела сказать этим взглядом?

Недоразумение разъяснилось быстро. На моих внутренних часах ещё не было восьми, когда на дороге показались две женские фигурки. Издалека я определил, что одна из них принадлежит Ольге. Второй была её мать — тётка Акулина. Я начал догадываться, о чём утром хотела спросить меня Аксинья — её младшая сестра.

Яшка недовольно покосился на пришедших, но остался на месте. Я сидел и терпеливо ждал, когда мать с дочерью подойдут ближе. Интересно, о чём именно пойдёт речь? О том, что я якобы клеюсь к её дочери или о выпоротом отце?

Правила деревенского этикета требовали, чтобы младший по возрасту поднялся, когда к нему обращается старший. Я сознательно нарушил его, оставшись сидеть в траве. Дядька Фёдор дрых в рощице, так что мы могли совершенно спокойно и без помех поговорить на любые темы.

— Здрасьте!

Я поздоровался первым, дождавшись когда мать с дочерью остановились в трёх метрах от меня. Это был компромисс. Я не поднялся, нарушив этикет, но тем не менее поздоровался первым и был предельно вежлив. По крайней мере по деревенским меркам вежлив. Мог бы и вовсе не здороваться.

Мать не ответила, пристально разглядывая меня. Ольга улыбнулась было, но покосилась на мать, и её улыбка растаяла. Глаза у девушки были припухшими. Она явно много плакала в последние пару часов. Опять выпороли?

— Ну, здравствуй, пастушок... — наконец-то открыла рот старшая сестра Аксиньи.

Я молча наклонил голову и с любопытством уставился на неё, ожидая продолжения.

— Так это ты моей девке голову морочишь?

Вопрос был риторическим, но я всё же решил ответить. Беседу нужно поддерживать. Это тоже часть деревенского этикета.

— Ты, тётка Акулина, если чего спросить хочешь — спрашивай. А то у меня работы полно! — я мотнул головой в сторону мирно пасущегося стада.

Она сморгнула и нахмурилась. Если станет орать и ругаться, поднимусь и уйду, — подумал я. Но Акулина взяла себя в руки и даже изобразила что-то вроде улыбки. Плотно сжатые тонкие губы разжались, и их уголки приподнялись вверх на добрых полмиллиметра!

— А ты зубастый, пастушок!.. Ладно, о дочке после поговорим.

Тётка шагнула вперёд и уселась в траву на пятки. Я сидел по-турецки, положив руки на колени. Тётка Акулина протянула руку и положила её ко мне на колено, как бы извиняясь за первоначальную резкость.

— Послушай, пастушок, я к тебе за помощью пришла...

— За помощью? — Я сделал удивлённое лицо. — Что-то с твоими коровами не так?

— Да нет, тут другое... — Она помялась, но всё же продолжила. — Ольга моя рассказала, как ты ей прыщи зашептал. Ведь ты умеешь?

Я взглянул на стоящую рядом девушку и вздохнул. Не умеет эта девка держать язык за зубами!

— Прыщи умею... Но у тебя никаких прыщей и в помине нет. Не понимаю я тебя тётка Акулина. Можешь говорить яснее? Я не поп, твои загадки разгадывать!

— Да не мне! Батюшка наш давеча вернулся домой побитый. Второй день лежит, подняться не может. Только стонет. Девка моя говорила, что ты исцелил её после того, как батюшка её вожжами поучил. Может поможешь, а? Я заплачу...

Я помотал головой.

— Не, тётка Акулина, не стану помогать. Если его Бог наказал за зверство, то кто я такой, чтобы противиться его воле? Пусть терпит. Дочка терпела — пусть и он потерпит.

— Да какое же это зверство? — подняла брови Акулина. — Окстись, пастушок! Так, поучил маленько... Чтобы почтительной к родителям была. Чтобы слушалась...

— У неё на спине кожа в двух местах лопнула! А всего я насчитал восемнадцать шрамов! У тебя примерно столько пальцев, если на руках и ногах вместе посчитать. Это ты называешь маленько? Ты, кстати, тоже приняла в этом участие. И во рту у неё были четыре ссадины. Это ты ей по морде нахлестала! Вы оба вели себя, как звери! Не по-божески это, тётка Акулина! За это, видно, Бог его и наказал. Уходи! Не стану ему помогать!

Тётка тяжело вздохнула и отвела глаза в сторону. Понимает, что виновата?

— Любишь её? — тихо спросила она.

Я оторопел. Вот это поворот! И что мне на это отвечать?

— Гм... Нет, тётка Акулина. Я ей уже говорил, что если будет искать встречи со мной против воли родителей, то получит от меня кнута. Меня одна бабка научила, и я могу судьбу видеть. За Артуром она хорошо жить будет. Проживёт долго и родит ему пятерых ребятишек. Троих мальчиков и двух девочек. А со мной, нищим побирушкой, она только нужду и горе узнает.

Судя по взгляду, которым наградила меня эта сорокапятилетняя женщина, она поверила моим словам. Значительно взглянув на дочь, она кивнула.

— А ты не глуп, пастушок... Ты уж прости мне, что вначале на тебя сердита была. Думала, ты дуростью девки моей попользоваться хочешь...

— Не, тётка Акулина... Я уже твоей сестре говорил. Не по-божески это было бы.

Считая разговор завершённым, я поднялся на ноги и потянулся. Акулина так не считала. Она осталась сидеть, жалобно глядя на меня снизу вверх. Я чертыхнулся про себя.

— Ладно! Пусть сто раз «Отче наш» прочитает! И ты вместе с ним! Медленно и с чувством! Тогда помогу... Уходи, тётка Акулина! Не видишь, у меня работы полно? Пришлёшь Ольгу, когда с молитвами закончите. Так и быть, приду. Может Бог вас к тому времени вразумит и простит...

Акулина резво поднялась на ноги и довольно улыбнулась. Через две минуты только пыль поднятая на дороге их ногами напоминала о происшедшем. Я вновь упал в траву. С их уходом трудовой энтузиазм отчего-то пропал...

***

Ольга прибежала к вечеру. Её мать пришла к Аксинье и велела дочке бежать к выгону, чтобы доложить мне, что молитвы прочитаны, раны на спине у отца не зажили, и они с нетерпением ждут меня у себя. Я пожал плечами.

— Стадо отгоним в деревню, тогда приду. Можешь так и передать.

Она немного отдышалась после бега, шмыгнула носом и спросила:

— Сашок, можно я с тобой посижу?

— Сиди... Земля-то общая.

— Это ты папеньку моего побил? — тихо спросила она.

Я фыркнул:

— Тебе скажи, так к вечеру вся деревня знать будет. Папенька-то твой что говорит?

— Они не помнят ничего. Ни они, ни брат мой старший. Пришли домой пьяные. Брат папеньку на себе притащил. Уж как матушка их не расспрашивали, оба только плечами пожимают...

***

Так и получилось, что вечером, вместо того чтобы идти на площадь и попытаться отыграть проигранные вчера бабки, я сидел на табурете рядом с лавкой, на которой весь облепленный пожухлыми листьями подорожника лежал на животе голый отец Ольги. Он тихо постанывал, а я лечил ему один разрыв кожи за другим и зловредно и нудно напоминал ему о его вине.

Всё-таки кнут гораздо более серьёзное оружие, чем вожжи!

Ночевать я устроился снова в облюбованном мною стожке. Мать Ольги, обрадованная и перепуганная быстрым выздоровлением мужа, предлагала мне остаться у них ночевать, но я отказался. Не отказался я только от предложенного мне половины каравая душистого хлеба, изрядного ломтя сала и кринки молока. Всё это я взял с собою на поле и устроил там пир.

Ночной визит Аксиньи

Ночью меня отыскала Аксинья. Я чуть голову не сломал, пытаясь понять, каким образом ей удалось точно вычислить стог, в который я забрался. Их здесь, на сенокосном лугу многие десятки. Когда, наконец, я спросил её об этом прямо, она рассмеялась:

— Вокруг единственного стожка на лугу спят собаки…

Я хлопнул себя по лбу. Действительно, просто! Деревенские собаки, в самом деле, каждую ночь собирались вокруг стога, в котором я ночевал. Я их немного подкармливал, но для них не это было важно. Для них было маленьким собачьим счастьем, если я просто обращал внимание на их существование. Я и проснулся от того, что вожак этой стаи зарычал.

— Не спится, Аксинья? — клацая зубами от ночной свежести спросил я.

— Не спится, Сашок…

Аксинья пришла в сарафане и плюшевой кофточке. На плечи её был накинут пуховой платок. Заметив, что я дрожу, она шагнула ко мне, распахнула крылья платка и без колебаний и стеснений прижала меня к себе. Она была немного повыше меня. Я положил руки на её талию и замер.

— Пригласишь меня в свои хоромы? — усмехнулась она.

— Там тесно, Аксинья… Вдвоём там не поместиться. Ты же видела, как я наружу выбирался? Как червяк из яблока.

Аксинья улыбнулась этому сравнению.

— Так давай разворошим побольше…

— Хозяева ругаться будут… — неуверенно предположил я.

— Не будут, — усмехнулась она. — Все эти стожки мои.

Я с сомнением хмыкнул. Что-то сложное она придумала.

— Подожди, у меня одеяло имеется…

Оторвавшись от девушки, я нырнул в выкопанную мной в стогу нору и вытащил оттуда свою гордость — шерстяное одеяло! Это одеяло я доставал из своего секретного шкафа редко. Только тогда, когда меня с гарантией не мог увидеть никто, и только в тех случаях, когда было по-настоящему прохладно, а перемещаться в королевский дворец по каким-то причинам не хотелось.

Его нашла одна моя хорошая знакомая в одном немецком магазине, и мне тут же захотелось иметь точно такое же. Большое, мягкое, тёплое и очень приятное на ощупь. Это была шерсть, но столь тонкой выделки, что её поверхность ощущалась, скорее, как байка. Плюхнувшись на сено я посмотрел на Аксинью. Она подошла, села рядом, и я закрыл одеялом наши спины и плечи. Сразу стало тепло.

Аксинья недоверчиво щупала край одеяла.

— Это моя гордость и спасение в холодные ночи…

— Мягкое, как лебяжий пух… — она удивлённо покрутила головой.

Я замялся, но тем не менее спросил:

— Ты ведь не так просто пришла?..

Аксинья рукой обняла мои плечи и прижала к себе.

— Нет, Сашок, не просто так… Очень мне любопытно стало, что ты за человек такой? Когда Ольга хвасталась, что ты ей сначала прыщи все вылечил, а потом раны от порки убрал, я сначала не верила. Думала, что этого просто не может быть. А сегодня сестрица моя старшая приходила и рассказала, как ты мужа её от шрамов и ран избавил. Вот тут-то я и призадумалась…

Она повернула голову и с близкого расстояния посмотрела мне в глаза:

— С нечистым дружбу водишь, Сашок?

— С нечистым? Нет, можешь не бояться…

— А мужа моей сестрицы кто кнутом выдрал? Не ты ли? Отчего-то мне кажется, что без тебя здесь не обошлось… Уж больно странно всё это. Оба в стельку пьяные, оба ничегошеньки не помнят, а избит лишь один из них. На втором — ни царапинки. Причём избит тот, который за день до того Ольгу вожжами исхлестал… Тоже чертовщиной попахивает.

Я тихонько рассмеялся.

— Как меня только ни величали… И волшебником, и колдуном, и ангелом. Даже Спасителем звали. Но никто ещё не заподозрил меня в связях с нечистым!

Аксинья, услышав про Спасителя, разомкнула объятья и испуганно отшатнулась.

— Ты умна, Аксинья… Молодец, сама догадалась… — сев прямо, я продолжил. — Да, я один из тех, кто был в той карете, которую охранял твой муж сотоварищи. Я тоже участвовал в том бою, в котором твой муж погиб. Я и сам погиб. Пистолетная пуля разорвала мне сердце…

Пришлось прерваться. Услышав про разорванное сердце, Аксинья охнула и зажала себе рот рукой.

— Господь был милостив и подарил мне новое тело, чтобы я мог помочь остальным моим спутникам. После этого мы с божьей помощью одолели разбойников… Твоему мужу я уже ничем помочь не мог. Когда я воскрес в новом теле, он был уже мёртв, а такие раны, какие получил он, я ещё не умею лечить. Для этого я ещё слишком неопытен. Второго раненого мне удалось спасти, а для твоего мужа всё было слишком поздно… Сюда я пришёл ради тебя, Аксинья. Чтобы помочь тебе справиться с твоим горем. Если бы ты оказалась старой женщиной, я подарил бы тебе молодость и здоровье. Если бы на твоём месте оказалась бедная женщина, я дал бы ей денег и помог наладить жизнь так, чтобы она и без мужа не нуждалась. Но ты оказалась молодой, красивой и состоятельной девушкой, чьё сердце было разбито… Ради тебя я даже научился играть на флейте. Когда ты приходила на луг, я играл только для тебя. Меня слушали и другие, но играл я только для тебя. Я ждал, когда ты мною заинтересуешься и захочешь познакомиться поближе…

— Так ты и в самом деле Спаситель? — шепнула Аксинья.

Я слегка поморщился.

— Да, некоторые называют меня так. Но я себя считаю обычным пареньком. Ну, ладно, не вполне обычным. Но ещё два месяца тому назад я был именно что обыкновенным двенадцатилетним пареньком без каких-либо особенных талантов. Я умел врачевать боль и только! Теперь я могу гораздо больше, но по-прежнему не считаю себя посланцем Бога. У меня был самый обычный папа и моя мама — самая обыкновенная женщина.

— Ты сын королевы! Это она, по-твоему, обыкновенная женщина?

— Нет, я не сын королевы. Это всеобщее заблуждение. Королева значит для меня гораздо больше, чем даже оба моих родителя, но она не мать мне. Это сложно объяснить, Аксинья, но два месяца тому назад именно она вырвала меня из цепких лап смерти и разбудила во мне ту силу. Мать с отцом родили меня, а она раскрыла мою суть.

Мы помолчали. Аксинья не отрывала взгляда от моего лица. Наконец, она осторожно спросила:

— Теперь, когда ты мне открылся, ты уйдёшь?

— Да, Аксинья… больше нет смысла здесь оставаться. Я скоро уйду. Теперь я уверен, что с тобой всё будет в порядке.

День третий

Я дремал, досматривая обрывки последних снов, лёжа на широкой и тёплой спине Яшки, обхватив его могучую шею руками, чтобы не свалиться во сне под копыта. Яшка уже занял своё место во главе стада и остальные двое бычков и коровы, помахивая хвостами, послушно плелись следом за нами. Такой порядок я установил с первого дня, и он был незыблем. Яшка как-то раз, пересилив свою гордость, поблагодарил меня за это.

Ехать на спине быка имело ещё одно преимущество, кроме того, что его тепло защищало от промозглой утренней сырости. Деревенские собаки знали вспыльчивый характер Яшки и не подходили к нему слишком близко. Они не давали мне проходу, если я шёл пешком. Так и шли, обступив тесной толпой, повизгивая бросались на меня, в надежде, что я опущу на них взгляд или даже — о, счастье! — поглажу.

Дядя Федя так и не вышел навстречу стаду. Его подкармливала солдатская вдова самогонщица Матрёна Родригес. Она же предоставляла ему и кров. Понятно, что не бесплатно. За мужской труд по хозяйству, за скупые ночные ласки...

Нужно с ним поговорить... — лениво думал я, постепенно просыпаясь. — Что-то дядька совсем обленился. Даже не выходит встречать стадо. Местные могут возмутиться и староста перестанет платить ему.

***

Вчера вечером Аксинья ушла от меня в сопровождении двух собак, которых я отрядил, чтобы они проводили её до ворот дома. Перед уходом она сказала:

— Племяшка моя в тебя влюбилась. Что с этим делать будешь, Санечка?

Я пожал плечами:

— Ничего не буду делать. Я уже сказал ей, что если прибежит ко мне ночью в стожок, я ей сам кнута дам! Ну влюбилась, и что с того? Я не могу связываться со всеми, кому нравлюсь или кто в меня влюбится. Пройдёт у неё это! В её возрасте девушки часто влюбляются.

Аксинья вздохнула.

— Жалко девку... Коли решилась сестрице моей старшей о тебе рассказать, значит допекло её. Знала ведь, что будет, а всё равно не побоялась... Показывала мне, как папаша её отделал. И потом прибегала, хвасталась, что вся кожа вновь чистая, без единой царапки. Она на тебя молится, Санечка. Ты для неё бог!

Я фыркнул:

— Не могу я, Аксинья! Помочь ей, защитить её — это завсегда пожалуйста. А вот сердцем её я управлять не могу и не хочу. Полюбила меня — это её право! Но не надо от меня требовать, чтобы я ей той же монетой платил. Неподъёмна эта ноша для меня...

— Что ты, что ты, Санечка! — испугалась она. — И в мыслях не было, что-то от тебя требовать! Но не могу я её, дуру, не жалеть... Полюбила её давно. Мы с ней, как сёстры. Это ведь я её у матери выпросила, чтобы она при мне была. У них семья зажиточная, двор покрепче моего будет. Им те грошики, что я Ольге за помощь по хозяйству плачу, — тьфу!

Я думал о словах Аксиньи. Это становится сложным. Вздохнул.

— Даже не знаю, чем ей помочь. Шестью хлебами целый народ накормить — фокус не хитрый. Это я и сам в состоянии проделать. А вот как себя самого между всеми любящими меня людьми разделить? Вот это действительно проблема!

Мы помолчали, и я вздохнул:

— Иди, Аксинья... уже поздно. Тебе и мне нужно выспаться.

— Увижу я тебя ещё? — тихо спросила она.

— Конечно. Я же не сегодня и даже, наверно, не завтра уйду... Даже когда уйду, буду присматривать за тобой издалека... Вот, держи. — я вытащил из одного кармана пять золотых монет, добавил ещё пять из другого и протянул ей. — Ты умная женщина. Знаешь, как распорядиться с деньгами.

Аксинья действительно была умной женщиной. Я нисколько не льстил ей. Она молча приняла монеты от меня, спрятала их где-то в складках платья, обняла меня и поцеловала в лоб.

— Спасибо, Сашок...

— Не благодари. Я всё равно сразу решил дать тебе денег сверх того, что положено от казны.

— Я не за деньги тебя благодарю, — тихо ответила она, — хотя за них тоже спасибо.

Последний день

Ёжась от утренней сырости, ещё сонный, я бежал от того стожка, где появился минуту назад и мечтал только о том, чтобы Яшку уже выгнали за ворота. На его широченной спине я быстро согреюсь. Улыбнусь Аксинье, как ни в чём не бывало, и проеду мимо, — думал я, пробегая мимо крайнего дома деревни. Яшка уже топтался на дороге, басовито взмукивая. Он проголодался, и ему срочно требовалось, чтобы я оказался рядом. Соскучилась за ночь скотина!

Он, кажется, даже облегчённо вздохнул, когда я тихонько свистнул, подбегая к нему справа. Как я буду без него? И как он будет без меня? Отлупить его напоследок, что ли? Чтобы оставить по себе неприятные воспоминания…

Я взлетел на его спину и тут же улёгся, обняв его руками и ногами. Яшка довольно фыркнул и без команды двинулся вперёд. Соседская тёлочка тоже мычала, нетерпеливо роя копытом землю. Все проголодались! Всем хочется потоптаться по зелёному лужку! Пошли, ребята!

Аксинья не просто улыбнулась мне и сунула узелок с провиантом в мою сумку. Она ещё и поклонилась перед этим и даже прошлась со мной метров двадцать по дороге, не обращая внимания на заспанные физиономии соседок, удивлённо поглядывающих в нашу сторону. Она что, людской молвы совсем перестала опасаться?

Мне хотелось дотянуться и погладить её по голове, но я не желал усугублять. И без того сегодня все бабы будут судачить об этом событии. Ещё бы! Молодая вдовушка оказывает знаки внимания малолетнему подпаску! Это же просто скандал! Но зато как интересно!.. У деревенских мало развлечений. Именно поэтому любые события, вроде этого, будоражат общество. Они у них вместо театра, телевидения и газет вместе взятых.

Дядька Фёдор опять проспал! Снова мне пришлось гнать стадо в одиночку. Нет, с этим нужно что-то делать! А если я завтра исчезну? Это же какой бардак начнётся!.. Решено! Сегодня же поговорю с ним. Скажу ему, что собираюсь уходить…

На сей раз Аксинья пришла на пастбище сама. Не прислала Ольгу, как в прошлые разы, а пришла, протянула мне туесок, в котором что-то булькнуло, и улыбнулась. Аксинья не Ольга. Завидев её, я поднялся на ноги и смущённо ожидал её приближения. Всё-таки имеет она надо мной власть! Вот чего, спрашивается, я смутился? Между нами ничего такого не было! И не будет!

— Здравствуй, Санечка! Пришла вот я… Не смогла удержаться… Подумала: «А вдруг не увижу его больше?» — и так черно на сердце стало… От тебя свет идёт, Санечка! Не уходил бы ты, а? Побыл бы с нами ещё маленько?

Тяжело дались ей эти простые слова. От смущения опустила она глаза, дотянулась пальчиком до моего плеча и медленно провела им сверху вниз по рукаву рубашки. Теперь смутился и я. Да так, что даже покраснел. Вот что прикажете мне делать? Я попробовал перевести разговор на другое.

— На кого хозяйство бросила, Аксинья? На Ольгу?

Она подняла на меня глаза и махнула рукой,

— Пускай привыкает! Ей замуж скоро. Всё равно придётся всем этим заниматься. Она вообще-то рукастая и ловкая.

Аксинья быстро огляделась по сторонам и снова перевела взгляд на меня. Жгучие у неё глаза… Прямо как у Дельбар. Ресницы не такие длинные, как у неё, но тоже густые. От этого взгляд её завораживает…

— Колдунья ты, Аксинья! На тебя днём спокойно смотреть невозможно! — улыбнулся я, протягивая ей руку.

Девушка рассмеялась моему сравнению, взяла мою руку и повела в тень трёх сросшихся корнями берёз. Мы уселись в траву, но сегодня ей было мало просто сидеть рядом и касаться друг друга плечами. Она обхватила мои плечи руками и молча прижалась пылающей щекой к моему виску. Мама вот так же обнимала меня, когда я был совсем маленьким. Поймает меня за рубашку, усадит к себе на колени, прижмётся щекой к моему виску и затихнет на пару минут. Это она так свою мигрень об меня лечила.

Выждав пару минут, я тихонько сказал:

— Скоро бабы начнут собираться на дневную дойку! Я ещё не ухожу, Аксинья. Вечером увидимся…

Она выпустила меня из рук и улыбаясь кивнула. Видимо, она получила то, что хотела, иначе почему бы улыбка её выглядела столь победительно? Легко вскочив на ноги, всё с той же торжествующей улыбочкой взглянула на меня сверху вниз, быстро наклонилась и растрепала мои волосы.

Она убежала, чтобы примерно через два часа вновь вернуться на луг, но на сей раз с двумя подойниками, а я скрутил флейту и заиграл. В этот день мне снова не удалось поговорить с дядей Фёдором о его поведении. Как раз в тот момент, когда он пошатываясь и держась рукой за затылок появился из рощицы, в моей голове раздался встревоженный голос Марины…

Марина. Срочный вызов

— Малыш, ты мне нужен! — произнесла она. — Тут происходит что-то непонятное. Можешь появиться?

Я мысленно заглянул на балкон, прежде чем возникнуть там. Марина была не одна. Она сидела за столом в компании с толстым дядькой. Последний был одет в шёлковую сутану алого цвета. На голове его каким-то чудом держалась крошечная круглая шапочка такого же алого цвета.

— Интересно, почему она не падает с головы? — машинально подумал я, раздваиваясь и в виде собственного двойника появляясь в спальне у Марины.

Прежде чем выйти на балкон, я огляделся в соседних помещениях. Во дворе перед парадным входом в апартаменты королевы собравшись в кучку переминались несколько монахов. Все как на подбор молодые, крепкие мужчины. Все перепоясаны широкими ремнями, на которых болтаются ножны с мечами. У одного на плече покоился тяжёлый арбалет. Он не был заряжен, но я уже знал — при известной сноровке такой арбалет заряжается за десять секунд.

То, что монахи иногда носят при себе оружие, было для меня не новостью. Разбойники, на которых нам довелось наткнуться, путешествуя к женскому монастырю, не делают различия между простым людом и лицами духовного звания. Даже на карету королевы они не побоялись напасть. Новым было то, что монахов было очень уж много.

— Так, — понял я, — это свита епископа...

То, что толстый дядька, беседующий с Мариной на балконе, именно епископ — в этом не было сомнений. Я помнил его описание и помнил то, что дядька этот был доволен моим исчезновением с острова. Что привело его к королеве на сей раз? И чем Марина встревожена?

Ещё мне не понравилось то обстоятельство, что в приёмной королевы, откуда и вели закрытые сейчас двери на большой балкон, сидели и потели два здоровенных монаха. Оба вооружённые. Это было странно... Куда смотрит охрана? Почему их пропустили к апартаментам королевы с оружием? Кстати, почему я никого из них не вижу?

Беглый поиск Рауля — лейтенанта королевской охраны, привёл меня... в винный подвал! Там я и нашёл всех королевских стражников. Все связанные и многие избитые. У Рауля, очевидно, была пробита голова. Он был жив, но без сознания... Мгновенно ситуация стала не просто тревожной, а угрожающей! Очевидно, Марина ещё не знала об этом, иначе она встревожилась бы по-другому.

Создав ещё одного двойника, задачей которого было освободить королевскую стражу и нейтрализовать разбредшихся по всей территории дворца монахов, я перенёсся в приёмную королевы. Монахи не успели даже развернуть головы в мою сторону, как оба тут же потеряли сознание. Не буду же я церемониться, когда речь идёт о безопасности Марины?

Жалко, что при падении ножны меча одного из них сильно ударили по постаменту, на котором был установлен бюст какого-то земного деятеля, издав при этом громкий, чуть ли не колокольный звон. Пришлось поторопиться, чтобы епископ не успел натворить глупостей!

Быстро двигаться при необходимости я умею. Ещё Славка, мой сенсей, поражался моему умению взрываться. Он вообще-то держал меня за увальня, но иногда не мог проследить за моими перемещениями по татами даже взглядом. Я не стал тратить время на открывание дверей, а просто выбил их ногой, влетев на балкон в облаке осколков стекла и щепок.

— Сидеть, не шевелиться, рта не раскрывать! — поднимаясь на ноги, негромко скомандовал я епископу.

Мой приказ застал его выбирающимся из своего кресла. Он тут же тяжело осел назад и замер.

Я был бос, поэтому, приземляясь на пол, порезал осколками стёкол обе ступни. На светлом мраморе пола оставались отчётливые следы крови, когда я, прихрамывая, шёл к столу.

Произведённый мною шум напугал и Марину. Она выскочила из-за стола и уставилась на меня. Выражение её лица быстро менялось от испуганного к сердитому.

— Что за чёрт, Малыш?! Я просила тебя появиться, но не так же!

Я молча рухнул на свободный стул, стоящий возле стола и положил правую ногу на колено, выворачивая ступню так, чтобы можно было её полечить. Один сосуд был рассечён и сильно кровоточил. В ранке застряли три маленьких осколка. Их следовало удалить, прежде чем залечивать рану.

Этим я и занимался, когда Марина встала передо мной на колени и склонилась над моей грязной ступнёй.

— Убери голову, не мешай... — буркнул я, удаляя последний осколок и принимаясь залечивать порезы.

Марина отклонила голову, но с колен не поднялась до тех пор, пока все ранки на обеих ногах не заросли. Я встал со стула и, обернувшись, посмотрел на кровавые следы от моих ног. Была бы под рукой тряпка, я подтёр бы их, но тряпки не было, поэтому я просто повернулся к Марине и спокойно доложил:

— Хорошо, что ты позвала меня. Это переворот. Попытка переворота...

Я кивнул на её гостя.

— Он притащил с собой кучу вооружённых монахов. Они разоружили и связали королевскую стражу. У тебя в приёмной сидят... сидели двое. Тоже с оружием. Сейчас с ними со всеми разбираются. А мы давай поговорим с епископом. Не нравится он мне... Только сначала я пришлю Лизу, чтобы она прибралась здесь. И ещё... посмотрю, что там творится у меня. Кроме того, мне нужно ополоснуться и переодеться. Я буду у тебя через полчаса. Пусть этот боров пока посидит. Не обращай на него внимания.

Лизу я нашёл в её собственной комнате. Она на коленях молилась перед иконой. Монахи, сидевшие в приёмной, обошлись с ней деликатно. Просто запретили ей покидать комнату.

— Здравствуй, Лиза. Королева на балконе с епископом. Возьми веник, ведро с водой и тряпку. Там нужно навести порядок. На монахов в приёмной не обращай внимания. Это спокойные монахи. Они спят. Всё, иди! Королева ждёт тебя!

Не давая ей возможности высказаться по поводу моей внешности, я развернулся и выскочил из комнаты. Нужно было срочно переодеться. Как там у меня, в моих апартаментах? Я мысленно осмотрелся и то, что там увидел, мне очень не понравилось! Мой двойник закончил во дворе и в подвале, где были заперты стражники, но сюда он, очевидно, ещё не добрался.

В моей спальне и на примыкающем к ней балконе было чисто. Плохо было в центральном зале, куда выходили двери всех остальных помещений. Ещё хуже было в комнате у Беллы. Девушка извивалась в руках высокого, жилистого монаха. Одной рукой он зажал ей рот, а другая его рука стиснула грудь девушки. Судя по безумным глазам этого молодого монаха и его красной роже, дело уверенно шло к изнасилованию.

Двоих других монахов, поджидавших меня в зале, я просто лишил запасов энергии, отчего оба тут же упали в обморок, а с этим крепышом решил разобраться лично. Мне не нравится, когда тискают моих горничных!

В своих лохмотьях я возник прямо напротив Беллы, и она сразу прекратила трепыхаться в руках монаха. Глаза её сначала испуганно округлились, но потом она узнала меня в этом оборванце, и глаза её засмеялись. Монах, он был выше девушки на целую голову, увидев меня, растерялся и выпустил её из рук. От неожиданно наступившей свободы Белла упала на четвереньки.

— Не по-божески поступаешь, дядя! — угрожающе произнёс я, смещаясь влево.

Если бы передо мной не стояла на четвереньках Белла, я ударил бы его сразу. Но она мне мешала, и поэтому пришлось маневрировать. Я выманивал этого дядьку на себя. К чести его будь сказано, он быстро пришёл в себя. Единственное, что он позволил себе, это мельком взглянуть на закрытую дверь. Он был удивлён моим появлением, но не слишком. Видимо, посчитал, что сам отвлёкся и прозевал тот момент, когда я зашёл.

— Уйди, отрок! Здесь тебе не место... — грозно нахмурился дядька.

Очевидно, он ещё не сообразил, что я именно тот, кого было велено схватить и не пущать.

— Пошто сестру мою лапаешь, дядя? — набычился я.

Белла сообразила, что находясь там, где находится, она легко может попасть под раздачу, и быстро отбежала на четвереньках в угол спальни. Там она уселась и обхватила коленки руками. Так! Места в зрительном зале заполнены зрителями, медленно гаснет свет и тихо шуршит занавес! Всё готово к началу представления!

Монах, не спуская с меня глаз, поднял правую ногу. Ряса его при этом движении задралась, и я на миг увидел ножны, прикреплённые ремнями к волосатой ноге. Медлить не стоило, и я прыгнул. Удар правой пяткой пришёлся монаху точно в середину лба. Не пришлось даже прыгать высоко. Он стоял наклонившись вперёд в попытке вытащить нож из ножен. При ударе раздался отчётливый щелчок. Хрустнули его шейные позвонки.

Череп у дядьки оказался крепким, но его содержимое мой удар взболтнул основательно. Боксёры называют такое состояние — состоянием грогги. Глаза его поплыли, его шатнуло и развернуло на пол-оборота влево. Ещё не понимая, что произошло, он, как слепой, вытянул обе руки вперёд.

Я уже снова стоял в боевой стойке моего собственного изобретения, внимательно наблюдая за ним. Стойка очень оригинальная — никакой стойки! Просто стоит человек, отдыхает и наблюдает за другим человеком. Никакой угрозы!

В своём движении он невольно развернулся ко мне боком, и я тут же с разворота сильно ударил его пяткой в обрисовавшийся на ткани рясы правый коленный сустав. Хрустнуло ещё громче, чем в первый раз. Дядька громко вскрикнул и потерял сознание от острой боли. Упав, он добавил себе сам, сильно ударившись лбом о мраморный пол. На этом бой можно было считать завершённым, и я расслабился.

Взглянув на Беллу, с восторгом следящую за мной из своего угла, и ободрительно улыбнувшись ей, я сказал:

— Подбери мне какую-нибудь приличную одежду... Мне нужно к королеве. Давай, быстренько, а я пойду пока ополоснусь!

Белла вскочила на ноги, пулей вылетела за дверь, а я создал самые настоящие наручники, которые не так давно начали входить в обиход в московской милиции, и сковал руки по-прежнему лежащего без сознания монаха у него за спиной. Ножны с ножом с его ноги я снял и убрал в свой секретный шкаф. Могу потом в спешке забыть про них.

Стоя под душем и быстро намыливаясь, я одновременно проследил за тем, какие события разворачиваются во дворах и во всех помещениях дворца. Собственно говоря, всё уже закончилось. Мой двойник занимался Раулем, которого его подчинённые вытащили во двор и уложили на землю в тени стены.

Судя по мрачному виду двойника, дело обстояло не очень хорошо. Ладно, это может подождать! Меня ждёт королева! Нужно поговорить с этим жирным епископом и решить, что с ним делать...

Разговор с епископом

Я ещё ополаскивался под душем, когда в ванную, постучавшись, зашла Белла. Я отвернулся к стене, но она, положив на мраморную лавку принесённую с собой одежду, не уходила. Вместо этого она взяла в руки большое полотенце и ждала, когда я закончу мыться. Ну что ж, голым она меня уже видела.

Закрыв воду, я перешагнул низкий бортик ванны и встал перед ней во весь рост. Началась процедура вытирания, во время которой мы оба не проронили ни слова. Мне было проще. Я мысленно разговаривал по очереди то с Мариной, то со своим двойником.

У двойника я попросил отрядить кого-нибудь, чтобы нашли Кристофера и привели его в апартаменты королевы. Он может понадобиться. Двойник ответил, что во время нападения Кристофер тоже пострадал, но у него ещё не было времени заняться им. Я сказал, что через пять минут буду у Марины и сам помогу ему, если будет нужно.

Двойник тут же приказал одному из стражников сбегать на квартиру к Кристоферу и помочь ему дойти до покоев королевы. Тот кивнул и убежал. Я напомнил ему, что в наших с ним собственных апартаментах в центральном помещении валяются без сознания двое, а в комнате у Беллы ещё один. У последнего серьёзные травмы, поэтому транспортировать его нужно осторожно.

Одевался я сам. Белла сунулась было помочь, но я рявкнул ей, что сейчас не время для церемоний и вырвал из её рук трусы. Одеваясь, я быстро инструктировал её:

— Пойдёшь со мной! Я хожу быстро, поэтому постарайся не отставать. Всё время держись у меня за спиной. Если встретим по дороге кого-нибудь чужого, держись от меня подальше, и будь внимательна! Я сам со всем справлюсь! Всё поняла?

Белла кивнула, молча протягивая мне расчёску.

Через десять минут мы с ней вбежали в приёмную апартаментов королевы. Монахов оттуда уже унесли, и кто-то уже убрал остатки разбитых вдребезги балконных дверей. Лиза закончила приборку на балконе, но Марина её не отпустила. Ей было не по себе из-за соседства епископа, который, по-прежнему выпучив глаза, неподвижно смотрел в пустоту. Они обе стояли возле перил балкона, стараясь не поворачиваться боком или спиной к толстяку в алой сутане.

Шагнув на балкон, я велел Белле подождать в зале. Увидев меня, Марина облегчённо вздохнула, отпустила Лизу и неторопливо заняла своё место за столом, где сидела до моего появления.

— Сейчас приведут Кристофера. Он, кажется, тоже пострадал,... — сказал я, устанавливая своё кресло так, чтобы видеть их обоих.

— Ты можешь говорить... — обратился я к епископу, и тот пошевелился в кресле.

Он очень боялся, этот всесильный в определённых кругах человек.

«Пусть боится», — подумал я, начиная свой рассказ о том, что увидел во дворце. На епископа я подчёркнуто не обращал внимания, повествуя о всех тех безобразиях, которые нам с двойником пришлось ликвидировать. Чем дальше я рассказывал, тем тяжелее становился взгляд Марины. Наконец, она подняла руку, останавливая меня, и обратилась к нему:

— Как вы можете это объяснить, Ваше Преосвященство?

Тот пожевал тонкими губами, сложил руки на пузе и слегка наклонил голову в знак того, что понял вопрос и готов на него ответить. Взгляд, который он при этом бросил на меня, был полон ненависти.

— Поверьте, Ваше Величество, всё это было направлено не против вас! — у него оказался на удивление писклявый голос, совершенно не подходящий к его внешнему виду.

— Против кого же? — с нажимом спросила она. В её глазах вспыхнул знакомый мне с раннего детства огонёк гнева.

Епископ пошевелился в своём кресле, устраиваясь поудобнее. На меня он больше не смотрел. Перед ним стояла чашка с уже остывшим чаем. Он осторожно взял её, отпил и поставил обратно на стол. Он явно тянул время, формулируя ответ.

— Ваше Величество, — начал он осторожно, — всем свойственно ошибаться в своих суждениях и поступках. Я хорошо изучил людей за время служения Господу. Слышали вы уже притчу о замерзавшей бешеной собаке, которую один крестьянин пожалел и взял к себе в дом?

Марина склонила голову к плечу и с интересом взглянула на него.

— Слышала, Ваше Преосвященство. И про бешеную собаку, и про змею, пригретую на груди, и про волка в овечьей шкуре. Я получила хорошее образование. Я знаю о таких вещах, о которых вы, при всём уважении к вашему сану и возрасту, не догадываетесь, и которые вам вряд ли суждено увидеть и узнать. Итак, к чему вы про собаку? Где вы её увидели?

Епископ перевёл взгляд на меня, побуровил своими заплывшими жиром маленькими глазками и вновь обратился к Марине.

— Не могли бы мы, дочь моя, поговорить наедине?

— Не могли бы... — благожелательно улыбнулась она. — А если вы ещё раз позволите себе отступление от этикета, я прикажу поучить вас плетьми. На конюшне. Какая я вам дочь?..

Епископ осёкся и плотно сжал губы. Не ожидал он такой реакции. Ещё бы! Благожелательная улыбка не очень-то вяжется с такими угрозами. Я усмехнулся про себя. Плохо он знает Марину, поэтому совершает такие ошибки. Не меняя выражения лица, Марина спросила:

— Так что там насчёт собаки? Вы уж заканчивайте, коли начали, не томите...

Дядька этот почувствовал себя неуютно. С одной стороны было понятно, что королева разгневается, услышав продолжение. Его аллегория была понятна ребёнку. Это он таким неуклюжим образом на меня намекал. А с другой стороны, она настаивает на продолжении темы. Увильнуть в сторону сейчас было бы очень не просто. В шахматах такая ситуация называется цугцвангом — вынужденный ход, когда выбирать приходится между плохим и совсем уж нехорошим. Чем-то нужно было жертвовать, и он пожертвовал. Епископ откашлялся, деликатно прикрыв рот ладошкой и произнёс:

— Вы правы, Ваше Величество, слуги господни увлеклись и несколько переусердствовали в своём стремлении услужить вам. Слишком велик был их страх за ваше благополучие. Прошу не судить их слишком строго...

Марина рассмеялась. Она видела этого мошенника насквозь.

— Я ни слова не сказала про поведение ваших людей. Об этом мы поговорим после. Сначала закончим про собаку. Вы на кого намекаете, Ваше Преосвященство? Уж не на принца ли?

Марина повернула голову в мою сторону.

— Малыш, как тебе такое сравнение?

Я поднялся со своего кресла и тут заметил, что в спешке не надел никакой обуви. Ни я, ни Белла не обратили на это внимания. За те три недели, что я живу в деревне, ногти на ногах изрядно отросли, и под ними скопилась грязь. Я смутился и быстро подошёл к креслу Марины. Благовоспитанно встав слева от неё, я положил руку ей на плечо. Ногти на руках тоже отросли, и под ними тоже была грязь. Я быстро убрал обе руки за спину и взглянул в лицо толстяка в алой сутане. По-моему, он всё-таки заметил мою нервозность. У меня покраснели уши.

— Ваше Величество, этот человек лжёт вам! — сказал я сердито, разозлившись на самого себя и перенося эту злость на него. — Никакой заботы о вашем благополучии в его действиях и в помине не было! Всё это голая экономика.

Я набрал в грудь воздуху и быстро заговорил:

— В прошлом году епископат получил в общей сложности около двенадцати тысяч золотых прибыли. Примерно половина этой суммы — шесть тысяч восемьсот золотых — была получена от пахты — то есть сдачи в аренду церковной земли. Другая половина — около пяти тысяч — пришла от пожертвований верующих. Итого, на один месяц прошлого года пришлось примерно по тысяче золотых дохода.

Я продолжил, по-прежнему не глядя на епископа:

— Ему уже давно шли письма от настоятелей монастырей и глав местных церквей, что в последние месяцы поступления от пожертвований резко сократились. А пять дней назад он получил финансовый отчёт за первые три месяца этого года из собственной бухгалтерии и испугался. По прогнозам в этом году епископат получит в лучшем случае около девяти тысяч, а скорее всего ещё меньше.

Я остановился. Марина, не сводившая с меня глаз во время моей речи, кивком меня поблагодарила и снова повернула голову в сторону епископа. На него было больно смотреть. Побледневший, с трясущимися щеками и губами, он производил жалкое впечатление.

— Ну и как вы это прокомментируете, святой отец? — насмешливо спросила она. — Что-то вы побледнели. Вам не жарко?

В это время в центральном зале раздался шум, и я отвлёкся. Привели Кристофера, и я поспешил туда, позволив Марине самостоятельно разбираться с епископом.

Спасение Кристофера

У Кристофера была разбита голова. Кроме того, под левым глазом наливалась фиолетовым огромная гуля. Довершал картину надорванный с правой стороны уголок рта.

Вид он имел бледный и несчастный. У старика всё болело. Голова его была замотана какими-то тряпками. Стражник, помогавший ему дойти, усадил его на стул и остался стоять рядом, придерживая Кристофера за плечо.

В зале кроме них двоих были ещё Лиза и Белла. Обе они вскочили со своих мест и глубоко поклонились, когда Кристофер зашёл в зал. Видно было, что обе девушки уважают и побаиваются старика.

Я подошёл к нему и поздоровался. Он сидел высоковато для того, чтобы я мог обследовать его голову. Я посмотрел по сторонам и сразу обнаружил то, что мне нужно. Низкая банкетка стояла возле диванной группы. Приказав стражнику принести её, я сочувственно заглянул в глаза Кристоферу. Ко всем прочим неприятностям, у старика имелось и сотрясение мозга.

Стражник и Лиза помогли Кристоферу пересесть на банкетку и я, наконец-то, смог комфортно осмотреть его со всех сторон. Вздохнув, я снова встал перед ним и сказал:

— Дядя Кристофер, мне было бы нетрудно залечить все ваши раны одну за другой, но я предлагаю вам другой вариант. Я сейчас расскажу, а вы кивните, если согласны или осторожно помотайте головой, если нет. Разговаривать не нужно.

Он медленно кивнул и сморщился от боли. Я быстро продолжил:

— Я всё равно обещал Наставнику, что буду следить за вашим здоровьем и за вашим возрастом. Предлагаю вам прямо сейчас перенести ваше сознание в молодое тело. В ваше собственное тело. Как вы смотрите на это? Если согласны — кивните.

Старик внимательно слушал меня. Он кивнул сразу, как только я остановился.

— Хорошо! — продолжил я, — Сейчас мы с вами решим, тело какого возраста мы вам подберём. Начнём с двадцати лет. Как вы смотрите на это?

Старик медленно покачал головой. Я кивнул в знак того, что понял его.

— Тридцать?

Он пожал плечами и кивнул.

— Может немного больше? Например, тридцать три?

Старик уверенно кивнул. Значит, тридцать три! Нужно предупредить Марину. Её голоса я не слышал. До меня доносился только высокий, плаксивый голос епископа, который пытался в чём-то её убедить. Я позвал:

— Марина,... я хочу сделать Кристофера моложе. Прямо сейчас! Старик в очень плохом состоянии. Ему нужна срочная пересадка тела. Ты согласна?

Марина пулей влетела в зал, оставив епископа сидеть за столом. Стремительно подойдя к нам, она насмешливо фыркнула:

— Нет, вы слышали!? Пересадка тела! Что-то новенькое в медицине! Я хочу при этом присутствовать.

Мысленно приказав епископу оставаться в своём кресле, я негромко ответил ей:

— Я, наверно, неправильно выразился... Сейчас я пересажу его сознание в его собственное тело, когда ему было тридцать три. Это должно произойти быстро. Вряд ли ты успеешь что-нибудь заметить...

— Дядя Кристофер, только ваше платье, которое сейчас на вас надето, исчезнет. Вы не против?

Старик округлил глаза и медленно качнул головой. Я оглянулся. К нашему разговору напряжённо прислушивались трое. Стражник, доставивший сюда Кристофера и обе горничные. На всякий случай я спросил Марину:

— Может попросить их удалиться?

Она тоже оглянулась, коротко взглянула на присутствующих слуг и вновь повернулась ко мне.

— Не нужно. Пусть смотрят. Делай то, что следует, и не думай о последствиях.

Я кивнул и зажмурился. Мне нужен был молодой Кристофер. Поиски продолжались довольно долго, примерно с минуту. Заглянув в центр жизни молодого человека, каким когда-то был Кристофер, я удостоверился что цвет его соответствует возрасту в тридцать лет.

Дальнейшее произошло действительно быстро. Создав двойника того молодого человека рядом с собой, я мгновенно растворил тело и сознание старого Кристофера в нём. Для окружающих это выглядело так: старик, сидящий на банкетке с перемотанной окровавленными тряпками головой и синяками на лице исчез, а вместо него рядом с банкеткой возник молодой человек в совершенно другой одежде.

Лиза испугалась до обморока, и я взглядом показал Белле и стражнику, которые тоже перепугались, но тем не менее сохранили самообладание, заняться ею. Марина тоже вздрогнула, но от неожиданности. Она тут же взяла себя в руки и обратилась к молодому человеку:

— Кристофер?

Кристофер поклонился в ответ и замер в глубоком поклоне.

— Как вы себя чувствуете? — продолжила Марина.

— Прекрасно, Ваше Величество! Позвольте мне поблагодарить Спасителя?

Марина кивнула, не сводя с него любопытного взгляда. Кристофер упал на колени и так, на коленях прошёл разделяющие нас два метра. Он протянул ко мне руки. Ага, хочет поцеловать,... — подумал я и, вздохнув, протянул ему правую руку.

— Всё помните, что с вами сегодня случилось, дядя Кристофер? — спросил я на всякий случай.

Он оторвался от моей руки и поднял на меня глаза:

— Всё, Спаситель! От первой и до последней минутки. Благодарю вас!

— Всё, хватит! Поднимайтесь уже на ноги! Я позвал вас не для того, чтобы вы тут у меня в ногах валялись! Возможно королеве понадобится ваша помощь или совет... А у меня ещё есть дела во дворе. Лейтенант королевской стражи находится при смерти.

Кристофер резво вскочил на ноги и радостно улыбнулся.

— Конечно, Ваше Высочество! Я весь к услугам Её Величества!

Коротко взглянув на Лизу, которая уже пришла в себя, но всё ещё сидела на полу, я поднял уровень энергии у неё до нормы и убрал остатки страха. Марине я сказал:

— Нужно посмотреть, что можно сделать с Раулем. Кристофер остаётся с тобой. Если что — позови. Двери больше ломать не буду...

Марина усмехнулась, протянув руки схватила меня за плечи, коротко прижала к себе и отпустила.

— Иди! И ни о чём не беспокойся. Я всё здесь решу!

Выскочив за дверь, я тут же замедлил темп и обратился к двойнику:

— Прикажи отнести Рауля в мои апартаменты. Сам иди следом. Когда его уложат на диван, скажи, что тебе нужно отлучиться и выходи наружу. Оттуда исчезай. Я одет подобающим образом и подменю тебя.

Разбор полётов

Этот длинный день подходил к концу. Рауль был на ногах, и мы только что завершили с ним военный совет. Он объяснил мне, почему монахам удалось столь легко и быстро захватить королевский дворец. Всё просто — они застали охрану врасплох. Большая часть стражников в момент нападения находилась в казарме. Пятеро монахов, пряча дубинки под одеждой, свободно прошли во двор и поодиночке перебили трёх дежурных охранников. Те, конечно же, не ожидали такой подлости с их стороны и позволили им приблизиться.

В то время, когда они заканчивали, подключилась основная группа, вооружённая гораздо серьёзнее — мечи, кинжалы и арбалеты. Они застали остальных стражников выбегающими из казармы. Тревогу поднял кто-то из слуг. Возле казармы завязался бой, в котором Рауль и пострадал. Остальные отделались лишь синяками и ссадинами. У монахов не было приказа убивать, иначе дело могло закончиться совсем плохо.

Рауль был обескуражен случившимся, и я не стал упрекать его ещё больше. Он и без того возлагал всю вину на себя. На всякий случай я установил по периметру дворца заградительные барьеры, оставив свободным только проход к центральному входу. Его отныне должны были день и ночь охранять двое. По крайней мере до тех пор, пока до конца не выяснится масштаб мятежа.

Барьеры были сродни тем, которые я уже применил на пастбище. С одной лишь разницей. По мере приближения к барьеру рос не только безотчётный страх, который успешно гнал коров и быков прочь, но они ещё и высасывали энергию из человека. Я посчитал, что так будет надёжнее. Естественно, Кристоферу было поручено оповестить всех обитателей дворца, что отныне приближаться к нему можно только со стороны центральных ворот. Любые другие маршруты стали небезопасными.

С епископом Марина разобралась просто. Он был отстранён от должности и сослан в свою деревню под домашний арест. На католические монастыри и церкви королева собралась наложить дополнительный налог.

По её просьбе Кристофер нашёл в архиве документы, по которым монастырям и церквям предоставлялась в аренду королевская земля. Они с неё кормились. Арендная плата, которую в своё время назначил Наставник, до сегодняшнего дня была просто смехотворной! С завтрашнего дня арендная плата за землю увеличивалась так, что к концу года все католические монастыри и церкви могут пойти по миру. В расчётах очень помог Кристофер, который знал бухгалтерию, как свои пять пальцев.

На мой вопрос, не вызовет ли это бунт среди верующих, Марина отмахнулась. С завтрашнего дня по всем деревням и городкам проскачут глашатаи, которые оповестят население острова о том, что католической церковью, во главе с её епископом, была произведена попытка физического устранения мессии и попытка государственного переворота.

Кроме того, в указе имеется фраза о том, что такое значительное повышение арендной платы за землю установлено не навечно, а лишь в качестве временной меры. По мере исправления провинившихся плата эта будет снижаться.

Марина усмехнулась, завершая свой рассказ:

— Если я не ошибаюсь, одно только упоминание о попытке устранения мессии, может положить конец этой конфессии. Опасаюсь только того, чтобы простые граждане не начали самостоятельно монахов на деревьях развешивать.

— А что ты хочешь сделать с монахами, которые сейчас сидят в подвале? — спросил я её.

— Каждый получит свою порцию плетей и будет отпущен. Предварительно с каждого будет взята клятва верности. Больше ничего. Они люди подневольные. Что им велели делать, то они и делали… Кристофер посоветовал так сделать, и я ему доверяю. Он, правда, предлагал в назидание парочку из них повесить или отрубить им головы, — она смешливо фыркнула, — но я не согласилась. Пусть их!

***

Эту ночь я провёл в спальне у Марины. Ей всё ещё было не по себе. Несмотря на проявленную при подавлении мятежа волю, она всё-таки женщина. Она велела Лизе позаботиться о спальном месте для меня, и к ней в спальню была перенесена с балкона достаточно просторная лежанка. Марина лежала на краю своей широкой кровати, лицом ко мне, а я сидел на лежанке, пил охлаждённый апельсиновый сок, остывал от дневной жары и рассказывал ей о сделанных мною открытиях. О том, что мы находимся вовсе не на Земле. О том, что Наставник ошибся, назвав эту планету Землёй. Что на самом деле это копия настоящей Земли, находящаяся в совершенно другой Вселенной. О том, что на этой планете по какой-то причине не развилась человеческая цивилизация…

Марина не всё понимала. Всё-таки она медик, а не физик. Термины типа «пространственно-временной континуум» были ей непонятны. Пришлось прибегать к аллегориям вроде аквариума с рыбками, чтобы она смогла понять суть. Все мои попытки показать ей те разделы Книги, о которых я говорил, закончились ничем. Я сердился, уверял её, что этого не может быть, что «Вот же он! Ты не можешь не видеть!» Марина на это смеялась, мотала головой, а в конце сказала:

— Малыш, может быть мне просто нельзя заглядывать в эти разделы. Я не уверена, что и Рудольфу позволено их видеть. Есть у меня одно подозрение…

Знакомство с Создателем

Ночью мне приснился странный сон. Сначала приснилась угольная чернота, потом на её фоне появился бык Яшка. Он протяжно мукнул, повернул голову в мою сторону и громко фыркнул, тряхнув своей рогатой башкой. Детский голосок с любопытством спросил:

— Это твоя игрушка?

Я тоже фыркнул, но только от смеха:

— Ну, можно сказать и так... Вообще-то он мой друг, но игрушкой его тоже можно назвать!

— Маленькая...

Голосок прозвучал как бы в сторону. Так ребёнок разговаривает со взрослым, одновременно старательно пытаясь надеть очередное цветное колечко на ось игрушечной пирамидки.

— Кто маленький? Яшка?

— Игрушка...

По-моему, я даже слышал, как этот малыш сопит, возясь со своей пирамидкой.

— Ошибаешься. Яшка очень большой! Он взрослый бык!

Ребёнок весело рассмеялся.

— Всё равно мои игрушки гораздо больше!

— Я их не вижу, — вздохнул я, — у тебя здесь темно. Ты специально свет выключил?

— Нет. Здесь не бывает света. Я здесь отдыхаю от него. И игрушек здесь нет.

Мы помолчали.

— А ты кто? — спросил я, хотя во сне это казалось не очень важным.

— Я? Не знаю... Наверно, дух. Такой же, как и ты.

— Я не дух! — возразил я. — Я человек! Не взрослый, но человек!

— Ну да, правильно... — вздохнул ребёнок. — Ты странный. Ты не такой, как я... Я всегда был, а тебя никогда не было. И вдруг — бумс! — и ты появился... И сразу начал моими игрушками играть. Но всё равно, ты тоже дух. Иначе не смог бы здесь находиться.

— Подожди, — перебил я его, — с какими твоими игрушками я начал играть?

— Твой бык — это часть одной моей игрушки. Очень маленькая её часть... Ты не думай, мне не жалко! Можешь играть с ним и дальше. Ты тоже сначала был маленькой частью моей игрушки, а теперь перестал.

— Как это, был частью твоей игрушки? — удивился я.

— Ну, как, как... — фыркнул ребёнок. — Ты был такой же частью моей игрушки, как и твой бык, как и та планета, на которой ты появился на свет, как и звезда, вокруг которой эта планета кружится. А теперь ты сам можешь мастерить такие же игрушки, какие умею делать я. Наверно, и ломать мои игрушки тоже можешь... — Голос ребёнка изменился. — Послушай, а ты не будешь их ломать? — встревоженно спросил он. — А то у меня их всего две осталось. Я их сначала целых пять сделал, но три случайно сломались. Я отвлёкся ненадолго, и живоглоты их сожрали... Ты лучше не делай своих живоглотов в моих игрушках, ладно? Моими играй. Я за ними присматриваю...

— Не буду я их ломать! Тем более, что не знаю, кто такие живоглоты. И не знаю, как с ними играть. Может покажешь?

— Конечно покажу! Мы вместе поиграем. Только не сейчас, ладно? Я ещё от света не отдохнул...

***

Проснулся я рано. Ещё по-настоящему не забрезжил рассвет. Осторожно, чтобы не скрипнуть своей лежанкой и не разбудить спящую Марину, выбрался из-под простыни, на цыпочках сходил в туалет и, не одеваясь, вышел на балкон. Странно, но здесь утренняя свежесть не ощущалась так остро, как после ночёвки в стогу. Наверно каменные стены так нагреваются солнцем за день, что не успевают за ночь остыть.

Усевшись в кресло и задрав ноги на перила балкона, я заложил руки за голову и мысленно прошёлся по событиям вчерашнего дня. Я вспоминал не те события, в которых принимал непосредственное участие, а то как прошёл день у моего двойника в деревне. Оказывается, вчера была суббота и Аксинья топила баню.

Суббота

Очнулся я от крепкой затрещины, от которой моя соломенная шляпа отлетела метра на два в сторону. Вскочив на ноги я обернулся и уставился на сердитую морду дяди Феди. Я конечно же разозлился.

— Чего дерёшься, дядька Фёдор?! Опять с похмелья башка трещит?

— Бездельник! — пробурчал он. — Половина коров разбежалась, а он сидит тут, слюни пускает!

Я мгновенно сосчитал коров на лугу. Все до единой были на месте. Это разозлило меня ещё больше.

— Ты, дядька, если считать не умеешь, так спал бы себе дальше! Все коровы на месте! Чего разоряешься?

Дядя Федя даже не оглянулся, чтобы проверить моё утверждение. Опустил глаза, шагнул вперёд и неловко уселся на то место, где недавно сидел я сам. Я действительно не слышал, как он подошёл. В это время мои глаза и уши были во дворце. Я увлечённо наблюдал за тем, как мой двойник вскрывает тяжёлый висячий замок, запирающий решётку подвального помещения, в котором монахи собрали всех избитых и раненых стражников.

Дело было увлекательное. Впервые в жизни я пытался самостоятельно вскрыть замок незнакомой конструкции. Вскрывал я его без ключа. Ключ был у одного из монахов, а все они без исключения до сих пор были без сознания. Время поджимало, потому что дела у Рауля были плохи. Это было видно невооружённым глазом.

Дядя Федя откашлялся и похлопал уцелевшей рукой по земле рядом с собой.

— Знаю, что все на месте. — буркнул он. — Я тебе кричу, кричу... Уснул ты, что ли? Сидит, глаза выпучил, в одну точку уставился! Ну, думаю, бесы одолели! Нужно выручать... Подзатыльник хорошее лекарство, ты не сомневайся... Ну что, отпустило?

— Задумался я просто. Подумать, что ли, нельзя? — фыркнул я, подбирая с травы шляпу.

Вон оно, значит, как. Выручал он меня, оказывается.

— Думать можно, если в голове что-нибудь кроме коровьего дерьма имеется. — рассудительно сказал дядя Федя. — Пожрать что-нибудь осталось?

— Вон, в туеске посмотри... — Я снова нахлобучил шляпу на голову. Солнце очень уж жарило. — Ухожу я, дядя Федя. Прямо завтра с утра и пойду...

Дядя Фёдор поднял на меня глаза и отставил туесок в сторону. Он поморщился от головной боли, которая его ещё не отпустила. Вздохнув, я уселся с ним рядом и протянул ему руку, в которую он тут же вцепился своей лапищей.

— Куда пойти хочешь? — прохрипел дядька.

— Не знаю... Давно хотел в город попасть. В ученики устроиться. Научиться чему-нибудь...

— А что ты сейчас умеешь, кроме как коровам хвосты крутить? — насмешливо взглянул он на меня. — Нужно же что-то уметь, чтобы в ученики проситься.

Я поднял глаза к небу, вспоминая. А в самом деле, что я умею делать руками?

— Ну,... табуретки умею делать... — неуверенно сказал я. — Могу, например, к столяру в ученики попроситься...

Дядька хрипло расхохотался. Голова у него прошла, и он уже копался в туеске. В нём ещё оставался изрядный ломоть хлеба и четыре толстых пласта сала. Переломив хлеб пополам, дядя Фёдор протянул половину мне и следом выдал кусок сала.

— Дурак ты, Сашок! — наконец разродился он. — У тебя же руки из жопы растут! Какие табуретки?

Это он припомнил мне неудачный опыт изготовления пастушьего посоха. Его я сделал на второй день моего пребывания в деревне. Посох получился очень красивым. Я даже украсил его резьбой, для чего выпросил у дядьки на время его нож. Но посох переломился пополам, как только я попытался перепрыгнуть через большую лужу, используя его в качестве шеста. Оказывается, посохи не делают из сухого дерева. И вообще дерево было не той породы. В итоге я ляпнулся со всего маху в лужу, что вызвало здоровый смех моего начальника.

— Я вообще сильно удивился, когда ты свою дудку смог смастерить. — усмехнулся он, отрывая зубами кусок сала. — Думал, опять повеселишь меня...

Я упрямо мотнул головой.

— Ну пусть не к столяру! Найду себе какой-нибудь богатый дом и стану ребятишек грамоте учить. Хоть в тепле спать буду... Или вон, к кому-нибудь на кухню поварёнком устроюсь. Повара не голодают. Или на север подамся. Там тоже деревни есть. Пойду подпаском.

— Так ты уже на севере. — удивился дядя Фёдор. — Куда же ещё севернее? Дальше только горы и море... Слева горы, впереди и справа море.

— Ну, тогда на юг пойду! — рассердился я. — Там живут тигры и крокодилы! Я люблю тигров. Они красивые.

— Крокодилы? А что это за зверь такой? — заинтересовался дядька.

Пришлось объяснять, иллюстрируя разъяснение картинками, появляющимися у него прямо в мозгу. Разгорелся учёный спор. Дядька утверждал, что крокодилов на острове нет и никогда не было, а я упорно стоял на своём, утверждая, что видел их собственными глазами... Ясное дело, он был прав, но я решил для себя, что если дело дойдёт до проверки, специально запущу в какое-нибудь болотце парочку крокодилов, чтобы только доказать упрямцу, что он не прав!

В итоге мы поссорились и надулись друг на друга. В тот день мы с ним больше не разговаривали.

***

Аксинья встречала своих коров вместе с Ольгой. Я молча улыбнулся обеим и похлопал Яшку по могучей шее, призывая его поторопиться. В мои планы на вечер входило быстренько смотаться к старосте, забрать у него заработанные мной за неделю «грош да полушку» и побежать на площадь. Хотелось напоследок ещё раз попытать счастья в бабки. Уйти из деревни я решил завтра утром.

У старосты быстро не получилось. Когда я объявил ему, что завтра уже не выйду на работу, он в виде исключения позвал меня в дом. Обычно он вручал мне моё заработанное прямо в калитке. Я прошёл во двор, и он тут же предупредил меня держаться стены дома.

— У собаки щенки. Порвать может, — пояснил он.

— Жулька скорее тебе портки порвёт, чем меня тронет! — возразил я, нарочно сходя с тропинки идущей почти вплотную к стене дома.

Понятное дело, Жулька была безмерно счастлива, что я впервые оказался по эту сторону забора. Нет, она конечно облаяла тех четырёх собак, которые проводили меня до дома старосты и удобно устроились ждать за забором. Но сердито гавкнув на них в последний раз, она догнала меня и заплясала на задних лапах, выпрашивая немудрёную ласку.

Пришлось немного задержаться, почесать её за ухом и сообщить ей, что от неё сильно пахнет. Домашние собаки, мол, живут в привилегированных условиях и могли бы получше следить за собой. Жулька, конечно, сильно удивилась и ответила, что пахнет от неё, как от всех собак, и что я всё неправильно понимаю. На этой ноте непонимания мы с ней и расстались.

Старый скупердяй решил зажулить мою полушку! Вручив мне грош, он объявил, что, во-первых, я должен был заранее предупредить его о своём уходе, а во-вторых, я, мол, месяц назад приступил к работе на час позже обычного. Раньше он не говорил мне об этом в надежде на долгое и плодотворное сотрудничество, но больше молчать не может. Так что полушку я не заработал.

Я, конечно, разозлился и между нами завязался горячий спор. Он согласился со мной, что полушку я «почти» заработал, но поскольку денег меньше полушки не бывает, то он и не может рассчитаться со мной по справедливости. Отдавать целую полушку он не готов, потому что это, мол, мотовство, которое «опчество» ему не простит! Вот ведь скупердяй чёртов! Но не на таковского он нарвался!

Я согласился с его аргументами, отчего морщинистая рожа этого мужика на мгновение разгладилась, но тут же добавил, что он может рассчитаться со мной хлебом или салом по принятым в деревне расценкам.

Он помрачнел и предложил мне для расчёта ведро молока. От молока я отказался, мотивируя тем, что у меня нет собственного ведра. Когда он стал настаивать, я для виду согласился, но тут же добавил, что могу взять и молоком, но только вместе с ведром. В ответ он предложил полтора ведра, но в свою посуду. Я указал ему на абсурдность его предложения и он, тяжело вздохнув, вынужден был со мной согласиться.

В итоге я бодро шагал к калитке, имея в сумке изрядный шмат сала стоимостью примерно в три четверти полушки и три бесплатные большие луковицы! Хороший запасец в дорогу! Впрочем, и староста остался не внакладе. На сале он неплохо заработал. Кусок мог бы быть и потолще!

Шагнув через порог калитки, я поднял глаза и от неожиданности отпрыгнул в сторону. Перед воротами старосты собралась целая толпа баб. Они молча смотрели на меня. Я оглянулся, посчитав, что они ждут кого-то другого, но тут тётка Акулина, она стояла в переднем ряду, вдруг упала на колени, протянула ко мне руки и заголосила:

— Не погуби, батюшко! Пошто оставляешь нас?...

Я оторопел, но тут тихонько завыли и другие бабы. К ним подключались новые, и в итоге через несколько секунд завыли все. Они не просто выли! Они по-настоящему плакали! Настоящими слезами. Никакого притворства!

От мощного потока эмоций, стеной идущего от всех этих женщин, я сначала нервно рассмеялся, а потом против воли сам всхлипнул. Они действительно все без исключения в эту минуту любили меня. Ну вот что мне с этим делать? Я в отчаянии всплеснул руками, шлёпнул ими себя по бёдрам и разревелся! Упав на колени, я сквозь слёзы горько провыл:

— Что же мне до старости, что ли, у вас подпаском служить?! За грош да полушку?!...

Глухая баба Фрося, подошедшая посмотреть, чего это у дома старосты бабы собрались, о чём-то спросила. Старший сын её, мой однофамилец Василий Кузнецов, здоровенный пятидесятилетний дядька рявкнул ей в самое ухо:

— Никто не помер, мамо!

— Ась?

В другое ухо заорал средний её сын:

— Никто не помер!... Бабы пастушка не хочут отпускать!

Бабка пожевала сухими губами, похлопала на меня подслеповатыми глазками и громко сказала:

— Так прогнать вора взашей! Ишь, вылупился! Всыпать ему плетей и взашей!

Бабий вой как по команде стих, и все головы повернулись в сторону бабки. Братья переглянулись и, подхватив мать под мышки, быстро понесли её прочь от толпы. Я рассмеялся сквозь слёзы. Нужно будет зайти к ним и посмотреть, можно ли бабке слух восстановить...

И тут из толпы вышла Аксинья. Её я заметил, только когда она оказалась в двух шагах от меня. На неё страшно было смотреть. Почерневшая, как в тот день, когда узнала о смерти мужа, в безвольно опущенной руке волочится по пыли чёрный головной платок, безразличный взгляд... Я вскочил на ноги и быстро вытер рукавами мокрые глаза. Что-то было не так!

Не дойдя до меня, Аксинья пошатнулась и, едва я успел подхватить её за талию, как она закатила глаза и потеряла сознание. Всё-таки она была тяжела для меня. Я упал на одно колено, пытаясь смягчить её падение. Мне это удалось, хотя коленку и правый локоть я сильно расшиб.

Акулина, её старшая сестра, подоспела первой. Она и помогла мне уложить её на землю. Одного взгляда на центр энергии было достаточно, чтобы определить — её покинули все силы! Мгновенно подняв уровень её энергии до нормы, я осторожно похлопал её по щекам. Ресницы девушки затрепетали.

Ничего не понимаю! Куда и на что она растратила свою жизненную энергию? Да ещё в таком количестве, что её остатка едва хватало на работу сердца и поддержания слабого дыхания... Она ведь пришла сюда своими ногами. Значит, полчаса назад всё ещё было нормально. Что выпило из неё жизнь? Страх?

Да, центр страха сиял ослепительным голубым цветом. Это нужно срочно изменить, иначе она снова потеряет сознание. Страх быстро выпивает силы. Жалко, что его причину я не могу определить! Не научился ещё. Потом нужно будет её расспросить.

Аксинья открыла глаза. Взгляд её сконцентрировался на моём лице, и я ободряюще улыбнулся ей. Она подняла голову с земли, встала на локти и огляделась по сторонам:

— Я что, упала? — удивилась она.

— Помоги мне усадить её на лавочку... — обратился я к Акулине, которая тоже стояла на коленях подле сестры.

Мы втроём, вместе с подбежавшей Ольгой, усадили Аксинью на лавочку у забора, и я взял девушку за руку, сев напротив неё на корточки. Нас обступили бабы, с жалостью глядя на бледную Аксинью. Она не поднимала глаз, всё крепче и крепче сжимая мою руку.

Кто-то сбегал за водой, но Аксинья покачала головой, отказываясь пить. Потом рыжий брат Ольги, с которым я уже был знаком, привёл под уздцы лошадь, запряжённую в телегу, и они вдвоём с матерью помогли ей забраться на телегу. Аксинья молча смотрела на меня, и я как привязанный шёл вслед за этим взглядом.

Акулина с Ольгой, они шли до дома Аксиньи рядом с телегой, помогли ей спуститься на землю и увели в дом, поддерживая под руки с двух сторон. Я остался на улице, не зная как поступить. Пойти следом? Так вроде не звали. Уйти? А если Аксинье по-прежнему нужна моя помощь?

Сделать выбор мне помог старший брат Ольги, рыжий Матвей. Развернув телегу, он натянул вожжи и обернулся в мою сторону:

— Ну чего встал, оборванец? Ступай своей дорогой! Или так и будешь стоять столбом?

Я зло сплюнул на дорогу.

— Да какое твоё дело? — Я был по-настоящему раздосадован. — Где хочу там и стою! Топай отсюда!

Парень нахмурился и взял в руки кнутовище.

— Ты, если сеструху мою поджидаешь, то дождёшься кнута от меня, понял?

— Сдалась она мне! — сердито фыркнул я. — Чего вы все ко мне привязались? Тётка Аксинья спрашивает, твоя мать спрашивает, а теперь и ты туда же! А насчёт кнута ты батюшку своего спроси. Он хорошо знает, что бывает, когда силушку свою на детях показываешь! Как бы твоей матери не пришлось меня упрашивать, чтобы я и твою спину полечил! Проваливай отсюда!

Парень сжал губы, покраснел так, что даже в сумерках стало видно, но тем не менее сдержался. Отвернулся, понукнул лошадь, и через минуту от него не осталось даже запаха. Я подумал, подумал и побрёл по дороге к лугу, где стояли стожки Аксиньи. Проследить, что с ней всё в порядке или, наоборот, что ей требуется моя помощь, я смогу и оттуда.

В доме у Аксиньи

Ольга догнала меня, когда я ещё не миновал последние дома деревни. Запыхавшись, протараторила:

— Сашок, матушка просят тебя остаться. Аксинья тебя видеть хочет. Пойдём, а? Не хорошо с ей...

Мы развернулись и быстро пошли, почти побежали, к дому Аксиньи. В дом меня не пустила Акулина. Встала на крыльце, упёрла руки в бока и нахмурилась.

— Куда прёшься такой грязный? Иди сначала в баню сходи! Аксинья разрешила...

Взглянув на дочь, она распорядилась:

— Иди с ним! Когда он разденется, возьмёшь его рубашку и порты и выхлопаешь! Чтобы ни одной пылинки не осталось!

Я посмотрел на неё.

— Дашь полотенце? Или потом на мокрое надевать?

Она кивнула.

— Дам! Иди, Ольга принесёт.

— А свечку дашь? Там должно быть темно, в бане-то.

Акулина кивнула, зашла в дом и вскоре вернулась, держа в руках огарок свечи.

Я сидел на нижней полке и в темпе намыливался, прислушиваясь к доносящимся снаружи хлопкам выбиваемой одежды. Что же всё-таки случилось с Аксиньей? Ещё утром она была полна надежд, весела и с нетерпением ждала вечера. И вдруг этот непонятный страх, который уже смело можно назвать паникой... Чего испугалась? Что я обману и не приду? Вряд ли... Неужели увидела во мне кавалера? По-моему, я не давал для этого повода. Хотя... после того, как я ей открылся, мой вес в её глазах стал совсем иным. Мессия — это много! Это очень много! Она — девушка из своего века. Они все смотрят на такие вещи крайне серьёзно. С этим связано? Может быть, может быть...

Наскоро ополоснувшись, я вышел в предбанник и ойкнул, прикрывая руками низ живота. Ольга сидела на лавке и при свете мощной лампы просматривала швы моей рубашки. Она слегка покраснела, но не сделала попытки подняться и уйти. На мой вопросительный взгляд она ответила, с любопытством разглядывая меня:

— Матушка велели проверить, нет ли у тебя в одежде насекомых.

— Ну и как? Нашла? — насмешливо фыркнул я, убирая руки с паха и дотягиваясь до полотенца.

Ольга ответила не сразу. Она судорожно вздохнула, увидев меня полностью обнажённым, но взгляд опять не отвела. Деревенские не такие застенчивые, как мы, городские. Многие вещи им с детства знакомы и не вызывают ни удивления, ни какого-то особенного смущения.

— Не, не нашла. Чисто всё... — наконец произнесла она.

Я повернулся к ней спиной и принялся вытирать голову. Из-за шуршания полотенца я не услышал, как она поднялась со своего места и подошла ко мне сзади. Когда она заговорила, я от неожиданности даже вздрогнул.

— Можно, я тебя оботру, Сашок? Дай полотенце?

Я неуверенно ответил:

— Только голову и плечи, ладно?

Вместо ответа Ольга вздохнула и принялась осторожно протирать мои волосы. Эти вздохи доносились до меня долго. Казалось бы, ну сколько времени нужно, чтобы протереть одну голову, одну шею и две руки? Максимум минуту! И то, если не спешить. У Ольги это растянулось на добрых пять минут! Вот не умеют женщины ничего быстро делать!

В итоге я потерял терпение, отобрал у неё полотенце и за минуту завершил вытирание.

Нет, с этими её вздохами нужно что-то делать! Я слышал, что существуют средства приворожить одного человека к другому. Сегодня же займусь! Нужно, чтобы она перестала вздыхать обо мне! У неё для этого есть жених! Вот к нему и буду её привораживать! Цыганки ведь могут? Почему бы и мне не попробовать?

— Всё, беги в дом! А то мать сейчас прибежит проверять, чем мы с тобой тут занимаемся!

Ольга хихикнула, и за ней стукнула закрываемая дверь. Я остался один и смог, наконец-то, без помех одеться. Взглянув на свои портки, я только вздохнул. Пора подыскать одежду поприличнее. Они и были-то уже не новыми, когда я их позаимствовал у того безымянного пастушка, а за последний месяц ещё сильнее обтрепались. Внизу на штанинах висели нитки, образуя неровную бахрому.

Ремонтировать портки не хотелось, но видимо придётся. Нельзя выходить из образа. Если я завтра появлюсь в деревне в новых штанах, местные жители чего доброго перепугаются. У пастушка по определению не может быть больше одних штанов и одной рубашки. По другому просто не бывает! Всё остальное — от лукавого!

***

В доме висела напряжённая тишина. Видно было, что сёстры разговаривали о чём-то неприятном и, кажется, даже ссорились, и только мой приход остановил их. Глаза у обеих женщин были сердитыми. Ольгу мать уже отправила домой, но сама, похоже, пока не собиралась отчаливать. Я решил разрядить обстановку.

— Тётка Аксинья, дай мне, пожалуйста ножницы. Нитки снизу подрезать хочу.

Я поднял ногу и показал на бахрому.

Аксинья сидела на широкой лавке, очевидно, служившей ей кроватью. На ней лежал матрац, сложенное одеяло и подушка. Сестра её устроилась на лавке у противоположной стены. Рядом с ней пристроился и я. В доме было несколько комнат, и та, где мы собрались, спальней не была. Судя по тому, что возле большого окна стоял обеденный стол с двумя лавками, это была центральная комната.

Услышав мою просьбу, Аксинья взглянула на сестру, слегка покраснела, упрямо тряхнула головой, решительно поднялась со своего места и вышла в соседнюю комнату. Судя по тому, как легко и уверенно она двигалась, последствия обморока уже были преодолены.

До моих ушей донёсся деревянный стук. Так могла бы звучать крышка закрываемого сундука. Аксинья вернулась в комнату, держа в руках свёрток материи. Так же решительно подойдя ко мне, она протянула его мне и сказала:

— На вот примерь! Из мужниной одежды сшила. Хватит тебе в обносках ходить!

Я поднялся с лавки и с любопытством развернул свёрток. Это были рубашка и порты. Материя новая, плотная и отличного качества! Цвет — тёмно-серый. Очень практично для того, кто много времени проводит на воздухе. Я немного растерялся. Всё говорило за то, что Аксинья хочет сделать мне подарок.

— Это мне?..

Аксинья молча кивнула, и уголки губ её поднялись в сдержанной улыбке.

— Иди в ту комнату. Переоденься... — Она кивнула в сторону комнаты, откуда только что вышла.

Переодевшись, я восхитился тому, насколько точно соответствовала новая одежда моему размеру и насколько удобна она была. Жалко, что в доме не было зеркала.

Я вернулся в комнату, держа в руках свою старую одёжку, и посмотрел на Аксинью. Она снова поднялась со своего места, быстро подошла и, не обращая внимания на недовольные взгляды старшей сестры, начала вертеть меня из стороны в сторону, разворачивая к свету стоящей на столе лампы. Наконец, она подняла на меня глаза и довольно улыбнулась. Акулина же, напротив, сердито хмурилась. Я обратился к ней:

— Чего ты сердишься, тётка Акулина? Недовольна тем, что сестра твоя полюбила меня? Зря ты так! Сердцу даже Всевышний приказать не в состоянии. Найди того, кого она полюбит, и я тоже буду доволен. Я после этого сразу исчезну, обещаю!

Акулина поёрзала на лавке.

— Люблю её, оттого и сержусь! Сестра всё же... Я ей только добра желаю! А какого добра она с тобой, дураком, найти сможет?

Я вспомнил недавний разговор с настоятельницей монастыря и тихонько фыркнул себе под нос, устраиваясь на лавке лицом к ней.

— Добра, говоришь? Про какое добро ты говоришь, тётка Акулина? Ты, вон, за своим мужем уже тридцать лет, а много ли добра ты от него видела? Не добрый он у тебя. Не добрый и не ласковый. Скажешь не так?

Она вздохнула.

— Мне его родители дали, царствие им небесное. Не нами так заведено! Ты ещё глуп и ничего не понимаешь!

— Больше, чем ты думаешь, понимаю, — возразил я. — Для тебя добро, это чтобы сестра твоя за мужем была. Всё равно за каким. И забываешь при этом о том, что мужики-то разные бывают. Одни, как Сильвестр, ласковые и добрые, от одного вида которых женщина тает и сердце её радостно бьётся. А другие — как твой мужик, от которого ты всю жизнь только тумаки получала да упрёки слышала! Так какого добра ты сестре своей младшей желаешь?

Она снова вздохнула и коротко взглянула на Аксинью.

— Прав ты в этом, пастушок... Только что люди-то скажут, когда вас вместе увидят? Не в пустыне чай живём. Не будет ей житья здесь после этого!

— Здесь не будет, так в другом месте найдём. — пожал я плечами. — В город уедем. Там никому до нас дела не будет...

— Не надо в город! — испугалась Акулина. — Ты что? Зачем в город? Здесь живите...

Она помолчала, пожевала губами.

— Ты и вправду, займись чем-нибудь другим, Сашок. Хватит тебе уже в подпасках-то бегать. Это занятие для детей. Попробуй вон людишек лечить. Ладно у тебя это получается. Сама видела. Знахарей да целителей люди уважают, если они действительно помогают. И работа всегда есть.

Она посмотрела на сестру.

— Хочешь, чтобы у тебя он жил?

Аксинья с вызовом посмотрела на неё и кивнула.

— Хочу, сестрица! Не могу я без него долго. На сердце черно делается, дышать трудно.

Акулина тяжело вздохнула, сокрушенно покачала головой и повторила:

— Что люди-то скажут, а? Как ты им в глаза-то смотреть будешь? Заклюют тебя бабы! Может, пусть он у меня поживёт? А утром будет к тебе приходить.

Аксинья решительно помотала головой.

— Ничего не будут люди говорить! Для всех — наняла я его по хозяйству помогать. С едой да кровом. А то, что он ещё знахарством заниматься будет, так и это люди поймут. Будет всем говорить, хозяйка-де хорошо кормит, но мало платит, вот и приходится подрабатывать... — Аксинья ехидно улыбнулась. — А потом, не ты ли говорила, что боишься за дочку? Что совсем девка голову потеряла, мечется. А хочешь этакого волчонка рядом со своей овечкой поселить!

Я слушал разговор сестёр и понимал, что жизнь моя принимает новый поворот. Ну что ж, попробуем и такую жизнь. В принципе, я и сам того хотел — держаться поближе к Аксинье. Нравится она мне. Привязался я к ней за это время. Даже больше, чем она ко мне привязалась. Скучать буду, если придётся уйти.

Да и сегодняшнее представление, затеянное бабами возле ворот старосты, меня тронуло. Не чужой я в этой деревне оказывается...

Новый поворот

Аксинья проводила сестру до ворот и вернулась в дом. Подошла ко мне и мягко сказала:

— Сегодня здесь поспишь, — кивнула она на ту лавку в зале, на которой лежал матрац и имелись одеяло с подушкой. — Потом что-нибудь другое придумаем...

Она ушла к себе в спальню и вернулась оттуда, держа в руках большое полотенце и сложенную ночную рубашку.

— Ложись, Санечка, а я в баню схожу... Ой, совсем забыла! — нахмурила она соболиные брови.

Аксинья сходила в ту комнату, откуда появилась моя новая одежда, снова стукнула крышка сундука, и она вернулась, держа в руках ещё один свёрток. Это было что-то вроде пижамы. Белые, полотняные порты и просторная рубашка из того же материала. Немного похоже на кимоно для занятий дзюдо, но из более тонкого полотна.

— Вот, Санечка... В этом спать будешь. Я потом ещё сошью...

— Ладно, — думал я, укладываясь поверх тонкого, шерстяного одеяла на шуршащий сеном матрац и забрасывая руки под голову. — Утро вечера мудренее. Поживём какое-то время рядом. Буду присматривать за ней...

Меня интересовал в этот момент Артур, жених Ольги. Про ворожбу я в Книге ничего не нашёл. Ничего, кроме упоминания о том, что ворожба, это распространённое шарлатанство. Вздохнув, решил воспользоваться тем, что уже имею. Мой план был несколько ночей подряд показывать Ольге во сне её жениха в самом выгодном ракурсе. Может это поможет ей в него покрепче влюбиться?

Я знал, что ему недавно исполнилось четырнадцать. Мальчишка, как мальчишка. Симпатичный, весёлый, любитель поиграть вечером с друзьями. Он с родителями и пятью другими своими братьями и сёстрами жил в селе Преображение, расположенном в шести километрах от нашего села. Село было почти в два раза больше нашего. Примерно в триста домов. И церковь у них была побогаче и побольше нашей.

Семья Артура была беднее, чем семья Ольги, но тем не менее по местным меркам тоже достаточно зажиточная. Отец его держал большую отару овец. От продажи мяса, шерсти и овечьего сыра они все и жили. Мать Артура не работала, если не считать работой заботы по дому, обработку овечьей шерсти и возни в сыроварне. Двое взрослые ребят, включая Артура, помогали отцу.

Вот и буду теперь по ночам, когда сам не сплю, показывать Ольге её жениха, — подумал я, проваливаясь в сон.

***

Разбудил меня крик петуха. Я по привычке подскочил, но тут же опустил голову на подушку. На лавке рядом со мной сидела Аксинья. Она с улыбкой смотрела на меня. Когда она вчера вечером вернулась из бани я не слышал. К этому времени я уже крепко спал.

— Ты что, не ложилась? — спросил я и зевнул.

Аксинья гибко потянулась, тоже зевнула и покачала головой.

— Мне не хотелось. Полежи ещё, Санечка... Пойду коров выгоню, а потом кормить тебя буду.

— Нет, мне в туалет нужно! И ещё хочу с Яшкой попрощаться и с дядькой Федей. Мы с ним вчера немного поссорились. Хочу помириться...

— Ну беги. А я коров выгоню и печку растоплю. Хочешь на завтрак жаренных яичек?

— Аксинья, ничего не меняй из-за меня в своей жизни! — сказал я уже в дверях, — Дашь кружку молока на завтрак, я тебе и за это спасибо скажу.

***

С дядей Федей я помирился просто. Подъехал к нему верхом на Яшке и сказал:

— Слышь, дядька Фёдор! Ты извини меня, ладно? Про крокодилов я тебе соврал. Их и в самом деле на острове никогда не было...

Дядька хрипло рассмеялся, взял меня своей лапищей за лодыжку и потряс её.

— Остаёшься? Уговорили тебя бабы?

— Уговорили, дядька Фёдор! Попробую начать людей лечить. Чёрт с ними, с табуретками...

— Вот это дело! Это у тебя и в самом деле может получиться... Ты приходи на выгон, если скушно станет...

Первая пациентка

Поболтав с Ольгой, которая прибежала в семь утра, я выпросил у Аксиньи пустую глиняную баклажку, налил туда колодезной воды, плотно закупорил и бросил в свою пастушью сумку. На этом подготовка к первому визиту сельского доктора была завершена.

Ольга была счастлива тем, что я тоже буду крутиться поблизости от неё. Ничего! Вчера я уснул, а сегодня вечером я начну массированное наступление на фантазии бестолковой девчонки! Вот тогда мы и посмотрим, будешь ли ты мне рада, голубушка!

С бабой Фросей дело казалось несложным. Во-первых, оба слуховых канала у неё были забиты серой! Вторая возможная причина её глухоты была сложнее, но мне казалось, что и с ней я смогу справиться.

Обследование старушки показало, что её головной мозг испытывает трудности с кровоснабжением. Часть тонких сосудов, образующих капиллярную сеть, питающую белое вещество и кору головного мозга, с возрастом получила сужения, затрудняющие поступление свежей крови, а с ней и кислорода и глюкозы.

Сужения эти происходили из-за отложений кальция в сосудах. Именно эти отложения я и намеревался убирать одно за другим, чтобы заставить мозг функционировать нормально. Но этим я займусь только в том случае, если удаление серных пробок не поможет.

Дом старшего сына бабы Фроси, кузнеца Василия, можно было и не искать. Метров за сто до него я понял, что иду в верном направлении. Это жена Василия что-то втолковывала своей свекрови. Самого Василия дома не было. Они с братом были в кузне. Рабочий день был в разгаре.

Подойдя к дому, я побарабанил в калитку кулаком. Барабанить пришлось долго. Наконец, калитка со скрипом отворилась и на меня уставились двое младших членов семьи — мой полный тёзка Сашка Кузнецов, мальчишка десяти лет и дочка. Звали её то ли Катерина, то ли Полина, и была она примерно моего возраста. Я обратился к ней, как к старшей:

— Мать позови...

— Привет, Сашок! Зачем она тебе?

— Дело есть! Позови!

Катерина или Полина посмотрела на брата, и тот кинулся разыскивать мать. Я солидно уселся на лавочку возле ворот, и девочка тут же уселась рядом. Я покосился на неё.

— Слушай, не помню, как тебя...

— Я Забава, Сашок! Правда забыл?

Я пожал плечами. Действительно, забыл.

— Слышь, Сашок, а для чего тебе мамка нужна? Может тебе, наоборот, папка нужен? Так он в кузне... Хочешь, я сбегаю? — она с готовностью соскочила с лавочки.

— Нет, не надо!... — испугался я, тоже вскочив на ноги и поймав её за локоть, — Садись! Мне мамка твоя нужна. Хочу бабушку вашу полечить. Больно тугая она у вас на ухо...

— А зачем? — спросила девочка, вновь усаживаясь на лавочку.

— Как зачем? Говорю же — глухая она у вас! Твоим родителям, да и не только им, орать приходится, чтобы она что-нибудь поняла.

— А, понятно,... — протянула девчонка. — Непонятно только, зачем её лечить, если она всё равно глухая, как пень, и почти слепая?

Я с подозрением покосился на неё. Дурачит она меня, что ли? Вообще-то, я и сам не пас задних, если нужно было одурачить или разыграть кого-нибудь. Но, если она меня дурачит, то это мастер-класс! Такую серьёзную мину сохранять на лице, когда несёшь абсолютную чушь, это нужно быть большим мастером!

Я поболтал ногами под лавкой, обдумывая достойный ответ, но в этот момент из калитки вышла жена Василия. Мощная, высокая тётка лет сорока пяти — пятидесяти. Она встала передо мной, и я поднялся с лавки. Звали её Аглая.

— Здравствуй, тётка Аглая! — вежливо поклонился я.

Она кивнула.

— И ты будь здоров, пастушок! Чего пришёл?

Ей тоже пришлось долго объяснять, что пришёл я помочь им. Она оказалась сообразительнее дочери, но всё равно никак не могла взять в толк, зачем что-то тратить на бабку, которая по мнению всех уже отжила своё, и от которой в доме пользы было не больше, чем от прохудившейся кадушки.

По представлениям того времени старики являлись обузой, от которой с удовольствием избавились бы, была бы к этому хоть малейшая возможность. Отчаявшись что-либо объяснить матери и дочери, я поднялся и откланялся. Уже в спину мне прозвучал вопрос тётки Аглаи:

— Что-то не уразумела я... Ты для чего приходил-то, пастушок? — Я сделал вид, что не услышал, и ускорил шаг.

Так закончилась, не начавшись, моя карьера сельского врача! — думал я, быстро шагая по улице в сторону дома Аксиньи и старательно обходя многочисленные коровьи лепёшки.

Оказалось, я ошибался. Перед воротами Аксиньи на лавочке сидело трое ребят. Самый старший из них, знакомый мне по играм мальчишка со своим младшим братом и сестрёнкой восьми лет. Сестрёнка держалась рукой за правую щёку, и я понял, что работа сегодня всё-таки будет!

— Здорово, Сашок! — поздоровался Сёмка, поднимаясь с лавочки навстречу мне. — Дядька Федя однорукий сказал, что ты зубы заговаривать умеешь. Можешь Катьке заговорить? Замучила она нас всех — третий день уже ноет и ноет! А в кузницу идти боится! Орать начинает...

Я подошёл поближе и склонился над лицом девочки. Ничего серьёзного не увидел, кроме того, что она очень боялась. У неё расшатался молочный зуб справа в нижней челюсти, а снизу его уже подпирал новый. Пустяковое дело!

— Сейчас починим... — бодро сказал я, за шиворот стаскивая с лавочки младшего из братьев и занимая его место.

— Не нужно бояться, — сказал я, полностью гася у неё страх. — Положи мне голову на плечо и закрывай глазки. А когда откроешь, всё уже пройдёт!

Девочка доверчиво прислонилась ко мне и закрыла глаза. Послав её мозгу приказ уснуть, я осторожно убрал её руку, которой она прикрывала щёку, и положил на её место свою.

Оба брата склонились над нами, с любопытством следя за тем, что я делал. А я, внешне, ничего не делал! Только усердно шевелил губами, имитируя молитву. Вся работа прошла незаметно для посторонних глаз.

Освободив зуб от цепляющихся к нему с двух сторон клочков кожи дёсен, я перенёс его в мою левую руку, лежащую на плече у девочки, залечил мелкие ссадины и разбудил её. Она похлопала глазами, осторожно ощупала языком образовавшуюся дырку и подняла на меня глаза.

— Уже всё?

Я улыбнулся и протянул ей её молочный зуб.

— Держи! Через две недели у тебя на этом месте проклюнется новый, красивый зуб. Десна может немного чесаться и даже слегка побаливать, потому что он уже лезет наружу, но ты должна будешь потерпеть! А этот зуб можешь сохранить на память...

Ребята недоверчиво покосились на меня и заставили сестру открыть рот. По очереди убедившись в том, что больной зуб действительно исчез и внимательно рассмотрев только что удалённый, который девочка уже успела сунуть в кармашек своего передника, они с уважением посмотрели на меня. Сёмка даже хлопнул меня по спине, в знак признательности! Это была моя первая награда за труд лекаря...

Младший брат шмыгнул носом и с любопытством спросил:

— Не скажешь, какую молитву читал?

Я помотал головой.

— Не, это не молитва была, а скороговорка! Не скажу. Если ею неправильно пользоваться, можно только навредить!

Ребята ушли, а я открыл калитку и зашёл во двор.

Заготовка дров

Аксинья затеяла стирку, а Ольга заканчивала уборку в хлеву. Грязную солому она уже вывезла на примитивной тачке на огород и свалила там в одну из трёх больших куч. Сейчас она разбрасывала в коровнике свежую солому. От моей помощи она отказалась, сказав, что уже заканчивает.

Я поплёлся в баню, где орудовала Аксинья и спросил её, что мне делать. Аксинья разогнулась от большого деревянного корыта, предплечьем убрала упавшие на лицо волосы, улыбнулась и тихонько спросила:

— Как тебя слуги в Доме называют?

— Ваше высочество. А что?

Аксинья усмехнулась.

— Если твоему высочеству так хочется поработать руками, подожди. Закончу стирку, и мы можем вместе попробовать попилить дрова. Там, на заднем дворе брёвна лежат. Муж привёз из лесу, но попилить и поколоть не успел…

Я быстро оглянулся на открытую дверь бани, опасаясь, что Ольга могла услышать, как она ко мне обращается. Аксинья рассмеялась, увидев это. Я сказал ей, что напилить и наколоть дрова я могу и сам. Ей нужно только показать мне, какого размера должны получиться поленья.

Аксинья с любопытством взглянула на меня и бросив: «Пошли!» — вышла из бани.

Брёвна лежали уложенные аккуратной пирамидкой. В одиночку мне было их не раскатить, но я и не собирался упираться или по примеру Архимеда искать точку опоры и задействовать рычаг. Попросив Аксинью отойти в сторонку, я усилием воли приподнял верхнее в пирамиде бревно и заставил его покатиться вниз.

Аксинья перепугалась. Пришлось её успокаивать и напоминать ей, что я не вполне обычный паренёк. Она согласно кивнула и, не спуская глаз с откатившегося бревна, боком подошла к поленнице и вытащила из неё одно полено. Его она протянула мне в качестве образца.

Я на глаз прикинул длину и тут же разрезал откатившееся бревно на восемь частей по пятьдесят сантиметров каждая. От этого бревно снова шевельнулось и раскатилось на отдельные чурки. Аксинья пискнула от страха и перекрестилась. Я посмеялся над ней, а она жалобно посмотрела на меня и сказала:

— Страшно, Санечка! Не смейся!

Я отвернулся от неё, посмотрел на раскатившиеся чурки, и они все встали на попа. Я подошёл к ближнему чурбаку и примерился, как буду резать его вдоль. Аксинья неслышно подошла сзади и положила руки мне на плечи. Чурка распалась на двенадцать поленьев, и Аксинья снова вздрогнула.

— Подожди… — шепнула она, обходя меня и наклоняясь над рассыпавшимися поленьями.

Она покрутила одно полено в руках, в сомнении качая головой. Ну да, это полено отличалось от данного мне в качестве образца. Все грани его, за исключением той, на которой ещё оставалась кора, были идеально ровными и казались отполированными. Та невидимая пила, которая мгновенно разрезала их, имела нулевую толщину и не имела зубьев…

— Так пойдёт? — неуверенно спросил я, опасаясь, что если не пойдёт, то чурки всё-таки придётся колоть колуном.

— Лишь бы их никто не увидел… — Она скептически поджала губы.

— Да, ты права, — разочарованно вздохнул я. — Могут возникнуть вопросы. Давай-ка поступим по-другому! Не пугайся…

Только что полученные поленья растворились в воздухе. Я подошёл к поленнице. Аксинья, как привязанная, следовала за мной. Мне пришла в голову другая идея. Пусть эти брёвна, которые заготовил её муж, остаются на своих местах. Я просто продублирую уже имеющиеся поленья из поленницы. Заметить, что некоторые из них похожи друг на друга, как близнецы братья, будет очень трудно!

И закипела работа! Поленница рассыпалась и улеглась ровным слоем по всему свободному пространству двора. Потом начался процесс обратной сборки с одновременным дублированием. Через пять минут, во время которых мимо нас, как снаряды, шуршали в воздухе поленья, всё было снова уложено на место и поленница увеличилась в объёме в четыре раза.

Только однажды вышла заминка. Мне некстати вспомнилась сказка про Емелю Дурачка, как тот заготавливал дрова в зимнем лесу. Я фыркнул от смеха, представив себя в красном колпаке, в расшитом самоцветами белом кафтане, и красных сафьяновых сапожках с загнутыми носками. От этого моего смеха все летящие поленья с деревянным стуком попадали на землю. Пришлось заново концентрироваться.

Остановила меня Аксинья, вцепившаяся руками мне в плечи. Срывающимся голоском она взмолилась:

— Хватит, Санечка!.. Хватит! Остановись! Этого мне на пару лет хватит!

Я устало вытер несуществующий пот со лба, развернулся к ней, обнял за талию и прижался к ней. Аксинья фыркнула:

— Только не говори, что устал! — она помолчала и задумчиво добавила, гладя меня по волосам, — Какая же сила великая в тебе кроется, Санечка!

***

Вечером я играл на флейте для Аксиньи и Ольги. Последняя ещё не убежала домой и слушала музыку, сидя рядом со мной на брёвнышке. Она ждала, когда Аксинья позовёт её отнести очередное ведро молока. Ольге я показывал её жениха, когда он с другими мальчишками купался в местной речушке. Уляжется спать — ещё раз покажу!

Аксинья выделила мне комнату! Оказывается, пока меня не было дома они с Ольгой перенесли из зала в свободную комнату лавку, на которой я спал прошлой ночью. Туда же был перенесён и матрац с подушкой. Мои жилищные условия резко улучшились!

Деревенский целитель

Разбудил меня Аксиньин петух. С ней самой я встретился во дворе, когда возвращался из туалета. Она на ходу ласково потрепала меня по волосам и устремилась туда же, откуда я только что пришёл. Я побрёл к рукомойнику умываться. Сегодняшний день я планировал провести на лугу. Всё равно в услугах деревенского лекаря здесь никто не нуждается. А если и понадоблюсь кому-нибудь — меня легко найдут. Это вам не большой город.

Аксинья, уже умытая и причёсанная — она всегда по утрам умывалась и приводила себя в порядок в бане — нашла меня сидящим на крылечке дома. До того времени, когда коров нужно было выгонять на улицу ещё оставалось примерно с четверть часа, поэтому она вынесла из дома кувшин молока, две глиняные кружки и краюху хлеба, села рядом со мной на крылечко, налила молока мне и себе, подала мне мою кружку и половину краюхи, и мы позавтракали.

Я рассказал ей о моих планах на сегодня, и она кивнула.

— Иди, Санечка. Я знаю, в доме тебе скушно будет. А бабьей работой тебе тоже негоже заниматься.

***

Дядька Фёдор был на месте и бодрствовал. С тех пор, как я перестал помогать ему с коровами, он стал меньше пить и по утрам как штык был на месте. Я подошёл к нему поздороваться, и к нам тут же подошёл Яшка. Всегда, когда этот бык чем-то недоволен, он начинает валять дурака. Вот и сейчас он ревел дурным голосом, рыл копытом землю и смотрел на всех вокруг себя, как на персональных врагов.

Его рёв мешал нам разговаривать, и я отогнал его, пообещав дать ему чёрного хлеба с солью, когда дядька Фёдор отойдёт куда-нибудь подальше. Как водится, Яшка всё понял неправильно. Теперь дядька Фёдор стал для него помехой на пути к заветной горбушке, и он принялся осторожно, бочком, оттеснять его в направлении берёзовой рощицы. Понятное дело, дядька разозлился, и Яшке довелось отведать кнута. В общем, получился скандал!

Пришлось их мирить. Горбушку хлеба я создал у себя в сумке, где уже лежала разобранная флейта, узелок с хлебом и салом, которые дала мне в дорогу Аксинья, и баклажка с водой. Подойдя к быку, который после наказания обиженно отошёл от нас метров на двадцать, я протянул ему горбушку, и пока он жевал её, гладил его по заросшей жёстким, курчавым волосом рогатой башке.

— Разбаловал ты его совсем! — всё ещё сердито выговорил мне дядька, когда я вернулся к нему. — Он без тебя совсем от рук отбился... Ишь ты, хлебом с солью этакого разбойника кормить!.. Слышь, а у тебя в сумке больше ничего не осталось? Жрать хочется — сил нет!

Конечно же, я отдал дядьке Фёдору всё то, что Аксинья дала мне с собой. Мы устроились на давно облюбованном мной месте под сросшимися тремя берёзами и, пока дядька ел, я рассказывал ему о неудачном начале моей карьеры деревенского лекаря.

Когда я дошёл до разговора с Забавой и её матерью, дядя Фёдор хрипло захохотал с набитым ртом и поперхнулся. Пришлось лупить его кулаком по спине до тех пор, пока попавшая в дыхательные пути хлебная крошка не выскочила.

Дядька одним духом высосал половину баклажки, вытер выступившие на глаза слёзы и укоризненно просипел:

— Ты, Сашок, такие истории мне не рассказывай, когда я ем. Подохну ведь в другой раз!

Он отхлебнул из баклажки ещё раз и встрепенулся, показывая рукой в направлении дороги.

— Глянь! Легки на помине!

Я оглянулся и увидел странную процессию. По дороге из деревни шли оба брата Кузнецовых, удерживая под мышки свою престарелую мамашу. Шли они неспешно, переговариваясь о чём-то между собой. Зрелище было настолько необычным, что я снова уселся рядом с дядькой Фёдором.

— Куда это они её повели? — озадаченно спросил я его.

Тот пожал могучими плечами.

— Сам удивляюсь... Если в Преображение, то почему не на телеге?... Далеко до Преображения с таким-то грузом. Странно...

Дело разъяснилось быстро. Пройдя ещё сотню метров, братья остановились, развернулись в нашу сторону и принялись всматриваться. Я понял, что они решили всё-таки полечить мать и теперь ищут меня. Я поднялся со своего места, помахал руками и свистнул. Вся троица решительно сошла с дороги и вступила на луг.

Мать споткнулась на кочке и братья, не раздумывая, снова подхватили её под мышки и легко, как котёнка, потащили в нашу сторону. Я обернулся к дядьке Феде и негромко сказал:

— Решили, видно, не слушать жену дядьки Василия и полечить мать. Ты, дядька Фёдор, ни во что не вмешивайся и помалкивай. Я сам с ними разговаривать буду!

Переговоры начал старший сын. Младший отвёл мать в тенёк и тоже подошёл к нам. Я ещё раз поразился, насколько велики они оба. Как бы широки ни были плечи у дяди Феди, а даже он по сравнению с обоими братьями смотрелся подростком. Я стоя поздоровался со старшим братом.

— Здравствуй, дядька Василий! Куда это вы с утра пораньше мать поволокли?

— И тебе не болеть... — прогудел он. — Жёнка моя неразумная говорила, что ты приходил... Предлагал матушку нашу от тугоухости избавить...

Он замолчал и уставился на меня сверху вниз. Я ждал продолжения и тоже молчал. Выручил младший брат. Он спросил:

— Ты и взаправди могёшь?

Я кивнул, ожидая продолжения. Братья переглянулись.

— Сколько берёшь за исцеление? — наконец спросил старший.

— Десять грошей! — смело назвал я совершенно несуразную цену.

— Сколько?! — разом завопили оба.

Меня аж подбросило звуковым ударом. Обычно у нас по весне в бухте Нагаево ломает лёд ледокол «Ленинград», который приходит из самой Находки. Так вот, голоса братьев могли бы посоперничать с гудком этого огромного парохода! Пара нервных тёлочек задрав хвосты пустилась наутёк. Яшка и оба других молодых бычка, наоборот, направились в нашу сторону.

— А сколько вы хотите? Назовите свою цену, поговорим, как серьёзные люди... — вспомнил я фразу, подслушанную на Привозе в Одессе. Мы там с мамой как-то раз бывали.

Братья переглянулись, и начался торг. Они хотели сбить цену до пары зелёных яблок, то есть до нуля. Главным аргументом у них было то, что мы с ними, якобы, принадлежим к одной гильдии. Гильдии знахарей и целителей. По их мнению я должен был сделать им огромную скидку, потому что, мол, негоже так бессовестно драть со своих коллег.

Послушать младшего, так можно было подумать, что они на кузне ежедневно только тем и занимаются, что рвут зубы бедным односельчанам, и никогда ещё плата за лечение не превышала пары яиц!

Я постепенно отступал, но упёрся насмерть, когда моё предложение скатилось до трёх грошей. К этому моменту мы уже были окружены тесной толпой коров и быков, собравшихся посмотреть бесплатный спектакль. Дядя Фёдор хохотал во всё горло. Для него всё происходящее тоже было редким развлечением.

В итоге мы сошлись на двух грошах, каравае хлеба и большом шмате сала, размер которого тоже долго дискутировался. Деньги я предполагал отдать Аксинье, а хлеб с салом по-братски разделить с дядькой Федей. Аксинья должна знать, что я не сижу у неё на шее!

Теперь настала очередь бабки. Меня подвели к ней и средний брат начал орать ей в ухо, что, мол, лекарь согласился её полечить и обещает быстрый результат. Бабка подозрительно уставилась на меня мутными глазками, потыкала в моё плечо твёрдым пальцем и выдала:

— Что-то тощ лекарь твой... Поди, сам болеет... Ты спроси его, чем он болеет?

Оба брата кинулись убеждать мать в том, что лекарь здоров и ничем не болеет. Рёв от этого стоял такой, что я всерьёз опасался, как бы у коров молоко не скисло...

Бабку в конце концов убедили, и меня подпустили к ней. Я отобрал у дядьки Фёдора свою баклажку, потряс ею возле уха и с огорчением убедился в том, что воды в ней осталось всего на пару глотков. Тяжело вздохнув, я убрал из неё остатки воды, наполнил её до половины газированным напитком «Буратино» из гастронома в Магадане и протянул баклажку бабке.

— Выпей, бабушка. Это травяной настой моего приготовления...

Обращался я непосредственно к мозгу бабули, поэтому орать мне не пришлось. Она подозрительно уставилась на меня.

— Сначала сам отхлебни!

Я вытер горлышко рукавом рубахи и с удовольствием сделал пару глотков. Давно не пил "Буратино". Бабка дотянулась и вырвала баклажку из моих рук.

— Нукося, дай сюды! Ишь, дорвался!...

— Только пару глотков! — предупредил я её.

Она молча кивнула, шумно глотая драгоценный напиток. Оторвавшись от баклажки, она довольно улыбнулась, протянула: «Вку-у-усно!» — и икнула. Газ ударил ей в нос.

Я обернулся к братьям.

— Её нужно посадить где-нибудь в тени. Можно и прямо здесь, — добавил я осмотревшись. — Главное, чтобы это было ровное место. Она ляжет, и я буду лечить её лёжа. Она будет при этом спать. Понятно?

Братья синхронно кивнули, а старший удивлённо прогудел:

— Ты с ней тихо говорил, а она тебя слышала... Как это ты?

Я пожал плечами.

— Умею с глухими разговаривать. А что? Если ты, дядька, тоже научиться хочешь, могу поведать тебе эту тайну. Всего за каких-то два золотых. Хочешь?

Дядьку как ветром сдуло. Так, теперь бабка... Усадить её на траву оказалось делом несложным. Вкус «Буратино» пробудил в ней доверие ко мне. Также несложным оказалось объяснить ей, что я собираюсь с ней делать. Свой короткий рассказ я закончил словами:

— А когда ты проснёшься, бабушка Фрося, то слышать будешь лучше, чем твои сыновья!

Бабка довольно разулыбалась, самостоятельно улеглась на спину и сложила руки на груди. Положив руку ей на лоб, я велел ей уснуть, и она тут же обмякла. Настало время лечения. Я сидел на пятках справа от неё. Дотянувшись обеими руками до её головы, я ладошками прикрыл ей уши. Это было сделано только для моих зрителей.

Через три минуты серные пробки исчезли, и оба слуховых канала стали идеально чистыми. Внедрившись в сознание спящей, я послушал окружающий мир её ушами и её мозгом. Дул ветерок, и трава шелестела. Высоко над лугом пел жаворонок. Слышались взмукивания коров на лугу. Слышен был даже шелест травы под лаптями, переминающихся рядом с нами братьев.

Лечение можно было считать законченным. Чистку сосудов, питающих мозг, можно было не проводить. Я убрал руки от головы бабки и вновь сел на пятки. Обернувшись к братьям, я сказал:

— Я закончил. Ваша матушка теперь отлично слышит. Не орите, когда будете разговаривать с ней.

Я громко щёлкнул пальцами и разбудил свою пациентку. Она открыла глаза, прислушалась, и рот её растянулся в широкой улыбке. Бабуля самостоятельно уселась и затем, также без посторонней помощи, поднялась на ноги.

— Всё слышу! Даже, как травушка-муравушка шумит!... Хороший лекарь, хоть и тощий! А он точно не болеет?

— Не болеет он, мамо, — прогудел старший брат, недоверчиво глядя на мать.

Старушка отшатнулась от него, закрывая уши руками.

— Чего орёшь на мать, Васька?

Братья переглянулись. Я поспешил пояснить.

— Сейчас она слышит чересчур хорошо. Через пару дней её слух снова придёт в норму, и вы сможете с ней нормально разговаривать. А сейчас говорите с ней потише и своим домочадцам скажите, чтобы они с ней тихо разговаривали.

Братья синхронно кивнули и шумно выдохнули. Деньги, которые они должны были уплатить, я заработал.

— Пошли с нами, Сашок, рассчитаемся...

Я помотал головой.

— Нет, мы так не договаривались! Сюда несите. Или, вон, кого-нибудь из детей пошлите.

Дядька Василий согласно кивнул и взял мать под мышку. С другой стороны мать привычно подхватил младший брат. Я бросил им в спины:

— Могу вашей матушке и глаза поправить. Будет видеть лучше вас...

Все трое, как вкопанные, остановились и развернулись ко мне.

— Правда, что ли? — проскрипела мать.

Я кивнул.

— Правда... За десять грошей...

У бабки была обычная катаракта. Оба хрусталика помутнели, что мешало ей видеть. Их замена представлялась мне делом плёвым. Возьму её собственные хрусталики, когда ей было двадцать пять. К этому возрасту, как утверждала Книга, рост глазных яблок уже полностью завершался.

— За сколько?! — возмутилась бабка.

В предыдущем торге она участия не принимала, поскольку ни черта не слышала, а здесь она засучила рукава, готовясь хорошенько поторговаться. Я сказал:

— Нет, если для вас это очень дорого, то можно и за восемь, но это моя последняя цена! И за восемь получится не так хорошо, как за десять.

Сказав это, я отвернулся и пошёл к реке. Если захотят, догонят. Следом за мной двинулся и дядька Фёдор. По его озадаченному лицу я видел, что у него накопилась масса вопросов. За нами потопал к реке и Яшка.

— Ты, Сашок, мог бы в Доме лекарем устроиться, — начал дядька, когда мы уселись в траве на берегу. — Я-то думал, что ты только голову лечить мастак. А насчёт глаз ты пошутил, конечно?

Я помотал головой.

— Не, дядька Фёдор, не пошутил. И в самом деле могу... Это даже проще, чем руку твою на место вернуть.

— Руку вернуть?! Ты и это можешь?! — поразился дядька.

Я усмехнулся.

— Тебе скажи, так завтра вся деревня знать будет. У тебя же, дядька, язык на привязи не держится. Особенно, когда выпьешь. Что, я не знаю, что ли?

Он хрипло рассмеялся.

— Нет, Сашок, не знаешь ты меня! Я, брат, если захочу, из меня и слова не выдавишь! Хоть калёным железом меня жги!

— Это ты так говоришь пока трезвый. Уходить из деревни буду — верну тебе твою руку. Обещаю! Если сейчас это проделаю — меня завтра на костёр потащат. Аксинья и то подумала, что я с нечистым знаюсь, а она-то ко мне хорошо относится.

Дядька Фёдор не ответил. Он о чём-то напряжённо размышлял. Сзади послышались тяжёлые шаги, и я обернулся. К нам подошёл Василий.

— Ты, это,... лечи глаза, парень,... Мы согласные... Получишь десять грошей, если матушка видеть начнёт! Только хорошо делай, на все десять грошей!

Я поднялся с травы и следом за мной поднялся дядька Фёдор. Ему, стало быть, тоже интересно, как я буду лечить бабку. Он шёл за мной, бурча себе под нос что-то неразборчивое. Следом за нами плёлся и Яшка.

Чтобы придать процедуре лечения хотя бы видимость правдоподобия, я помазал уже спящей бабке лоб душистым вазелином, баночка которого с притёртой стеклянной крышкой «случайно» нашлась в моей сумке. Сама замена хрусталиков прошла быстро. Я специально выжидал после этого ещё добрых десять минут, сидя на пятках в головах у бабки и прикрыв её глаза ладошками. Ещё я время от времени принимался шевелить губами, имитируя молитву. В этом театре были очень привередливые зрители. По их мнению, без молитвы и лечение не лечение!

Я хотел в завершении повязать ей глаза чёрной материей, но передумал. Это я в одном фильме видел, как советские врачи сделали операцию на глазах одному обгоревшему то ли лётчику, то ли танкисту, а когда сняли бинты, он закричал из-за того, что свет ему очень ярким показался. А потом я сообразил, что бабка меня хоть и смутно, но видела. Ну в тот день, когда бабы собрались у ворот старосты, чтобы уговорить меня не уходить из деревни! И сегодня видела. Значит, её мозгу не требуется серьёзная адаптация.

С этой мыслью я и разбудил свою первую настоящую пациентку. Бабка открыла глаза, снова зажмурилась и замерла. Она певуче пропела:

— Небушко голубое... Облачка...

Произнеся это, бабка уже окончательно открыла глаза, поднялась на локти и осмотрелась по сторонам. Краткое путешествие в её мозг показало, что операция прошла успешно. Бабка видела отлично! Картинка была цветной и резкой. Оптические оси обоих глаз совпадали. Никакого дополнительного вмешательства не требовалось.

Бабуля поднялась на ноги, снова осмотрелась, легко и ловко подошла к напряжённо наблюдающим за ней сыновьям и разулыбалась, внимательно рассматривая их лица.

— Хороший лекарь... — пробормотала она. — Всё вижу! Уж и не думала до смерти травку и цветочки увидеть. О, глякось! — Она показала рукой. — Кажись, бабы на дневную дойку собираются...

Братья оглянулись на дорогу, по которой и впрямь шла помахивая пустыми ещё вёдрами небольшая группка баб. Старуха отвернулась от своих детей, подошла ко мне и поклонилась в пояс.

— Спасибо, батюшко!... — торжественно сказала она, выпрямившись. — Зрячей и не глухой бабушку сделал. Не знала я, что ты ещё отрок малый. Думала, карла невеликий. Ты бы кушал побольше, внучок, чтобы посолиднее быть.

Я улыбнулся её словам. Мне, действительно, было приятно.

— Иди домой, бабушка. Хоть лица внуков своих внимательно рассмотришь. Поди и не видела ещё?

— И то! — кивнула старушка, отворачиваясь от меня.

Я сидел на своём излюбленном месте, собирал флейту и поглядывал на удаляющуюся троицу. Мать двигалась по лугу легко, почти не глядя под ноги. За своих детей она не держалась.

— Не понимаю, зачем тебе деньги, Сашок? — хрипло спросил дядька Фёдор.

Я оглянулся и удивлённо поднял на него глаза. Он стоял у меня за спиной и тоже провожал взглядом мать с сыновьями.

— Как это, зачем? Аксинья взяла меня помогать ей по хозяйству за кров и еду. Она мне не платит ничего. Понимаешь?

Он кивнул, неловко усаживаясь рядом.

— Да, в деревне все так говорят... Только всё это брехня!

— С чего ты взял, дядька Фёдор? — спросил я, уже понимая, что где-то проговорился.

— Полюбила тебя Аксинья... Это и слепому видно, а я не слепой. И деньги тебе не нужны, не бреши. Я думаю, ты всю эту деревню легко купить можешь. Только не нужна она тебе...

— Была не нужна, а теперь нужна стала... Я здесь своим себя чувствую, дядька Фёдор. Только покупать мне её действительно ни к чему. Тут ты прав. Мне и так хорошо.

— А зачем пришёл сюда?

— Затем! Затем, что жизни настоящей не знаю. Затем, что Аксинью после гибели мужа поддержать хотел. Затем, что мне скушно там было, откуда я пришёл. Затем, чтобы с тобою познакомиться. И с быком Яшкой. Этого достаточно?

Он хмыкнул.

— Про табуретки, стало быть, врал?

— Нет, не врал. Я и в самом деле учился делать табуретки. И не только их. Много чему учился. Я же не всегда был таким, каким сейчас стал.

Я грустно вздохнул.

— Что, дядька, теперь уйти мне придётся? Ты же по всей деревне раззвонишь.

— Зачем уходить? Живи, как жил...

— Не дадут мне проходу люди, если узнают про меня то, о чём ты догадался... А я не готов к этому. Они все от меня ждут чего-то. Чтобы я их научил, как жить. Или, как стать счастливыми. Или ждут от меня заверений, что после смерти они и дальше жить будут или воскреснут. А чему я могу научить взрослых, умудрённых опытом людей? Кто я такой, чтобы их учить? Я только-только сам начал задумываться над этими вопросами.

Дядька рассмеялся.

— Тут ты прав! Мал ты ещё, чтобы кого-нибудь учить.

Мы помолчали. Я положил руку ему на плечо.

— Слышь, дядька Фёдор, ты не рассказывай никому, ладно? Я ещё немного здесь у вас пожить хочу. Мне здесь хорошо.

— Не боись, Сашок! Ни слова не пророню. Даже пить больше не буду, чтобы не проболтаться. Вот тебе крест! — Он перекрестился. — Только всё равно долго правды не утаить.

— Почему? — спросил я, уже примерно понимая, на что он намекает.

— А ты вон туда глянь? — кивнул он на дорогу, где бабка Фрося что-то оживлённо рассказывала собравшимся вокруг неё бабам с вёдрами.

Я обескуражено спросил:

— А что же делать?

Дядька пожал плечами.

— Ничего. Бабы дуры, может ещё и не поймут ничего. Плохо будет, если до умных слух дойдёт. Пару дней ещё спокойно всё будет, а потом начнётся.

Он помолчал и снова шевельнулся.

— Ты и вправду руку мне вернуть сможешь?

— Верну, коли обещал. Погоди только, пока мне совсем худо не станет, ладно? Мог бы прямо сейчас это проделать, но тогда в деревне уже сегодня крик поднимется.

Я закусил губу, раздумывая над ситуацией.

— Чёрт! Может в лесу домишко поставить? — подумал я вслух. — Где-нибудь недалеко от деревни, чтобы Аксинья могла ко мне приходить. Привязался я к ней.

— Не поможет,— вздохнул дядька. — Они и в лес за тобой побегут.

— А я барьеры защитные поставлю. Чтобы только Аксинья с Ольгой, ты и дети могли ко мне приходить.

— Что за барьеры? Что это такое?

— А ты думаешь, почему коровы у нас с тобой не разбредались по всему лугу, когда ты в рощице дрых, а я здесь на траве валялся? Да и звери дикие ни разу из лесу не появлялись. Это я невидимые глазом барьеры поставил.

— Невидимые заборы, что ли? — уточнил дядька.

Я кивнул.

— Вроде того. Я после попытки переворота такие барьеры вокруг дворца расставил. Только они не зверей, а, наоборот, людей отпугивают. Больно уж стража королевская ненадёжной оказалась.

— Что за переворот? Я не слышал. Расскажешь?

И я рассказал дядьке Фёдору эту недавнюю историю. В общих чертах и без подробностей. В заключении я сказал:

— Скоро гонцы и здесь появятся, тогда и все остальные об этом узнают.

Дядька вздохнул, положил руку мне на плечо и потрепал.

— Да, брат, дела!.. Вот смотрю я на тебя и дивлюсь. Видно же, что от тебя всем только добро и польза великая. Ан нет, смотри-ка, гоняют тебя, как пса бездомного. Ненавистью да любовью своей делают твою жизнь невыносимой. А всё почему, знаешь?

Я помотал головой, глядя в его глаза.

— Нет. Почему?

— Сила в тебе великая скрыта. Всем хочется прикоснуться к ней. А ты слишком добрый, чтобы противиться. И отказать ты, похоже, не можешь... Я, вон, тебя спросил про руку, так ты что ответил? На, дядька Фёдор, пожалуйста! Получай новую руку! А кто я такой для тебя? Никто! Так почему ты согласился?

Я пожал плечами.

— Во-первых, мне не трудно, а тебе радость от этого будет большая. Я люблю, когда люди радуются. А, во-вторых, не чужой ты мне стал за это время. Ты, дядька, добрый и весёлый человек. В тот день, когда ты мне подзатыльник дал, помнишь? Ты же спасал меня. Хоть и не нужно это было, но ведь спасал. От бесов, помнишь?

Дядька рассмеялся.

— Как такое забудешь? Сидит, уставившись в одну точку, и не шевелится. Смотрю я на тебя и жду, когда у тебя изо рта слюна покатится. Жалко мне тебя стало.

Я кивнул.

— Вот и мне становится жалко человека, у которого не хватает того, чего у меня в избытке имеется. Почему же не поделиться?

Мы долго ещё так сидели, разговаривая на сложные темы, не замечая, что бабы, собравшиеся на дойку, сделали свои дела и ушли. До самого вечера сидели. Отвлеклись только один раз на Забаву, которую отец прислал с деньгами, караваем хлеба и шматом сала. Она захотела было посидеть с нами и послушать, о чём мы разговариваем, но дядька Фёдор прогнал её.

Разговор с батюшкой

Настал вечер, и я верхом на Яшке привёл стадо в деревню. Я был сыт, поэтому ненадолго заглянув к Аксинье, тут же помчался на площадь, где к этому времени собиралась наша обычная компания. В прошлый раз мне везло, и я вернулся домой с выигранными тремя бабками. Может и сегодня мне улыбнётся удача?

Игра была в самом разгаре. Я стоял с ребятами чуть в стороне от черты, на которой были выставлены наши бабки и напряжённо следил за тем, как очередной ведущий прицеливается, когда кто-то подёргал меня за рукав. Я оглянулся. Это была одна из многочисленных дочерей нашего попа.

— Слышь, Сашок, батюшка хочет с тобою поговорить... — робко промолвила она, глядя на меня своими большими голубыми глазами.

Я привстал на цыпочки и через головы ребят огляделся. И в самом деле, возле забора, ограждающего церковный двор, стоял наш поп в полном церковном облачении. Он одной рукой крестил голову какой-то бабы, а та целовала другую его руку.

— Как его звать? — подумал я, выбираясь из толпы. — И что ему надо?

Мы с поповской дочкой успели отойти всего на пару шагов, когда сзади раздался вопль десятка мальчишеских глоток. Восторг и разочарование — так двумя словами можно описать этот крик. Я ужом развернулся и бросился к линии кона. Там, в конце концов, стояли и мои кровные пять бабок! Нужно же понимать!

Пацаны из моей команды орали, что Сёмка заступил черту и сбитые им две бабки из «забора» должны быть возвращены на место, а Сёмка должен пропустить кон. Противная же сторона орала, что никакого заступа не было, и мы просто хлюздим.

Самого броска я не видел, но сердце моё пылало негодованием! В этот момент поповская дочка вновь потеребила меня за рукав. Я обернулся и бессмысленно уставился на неё, стараясь вспомнить, кто она такая, и что ей от меня нужно.

— Батюшка ждёт, Сашок,... — напомнила она. — Как бы не прогневался.

Чертыхнувшись про себя и кинув пацанам: «Я сейчас!» — я выбрался из толпы. Поп ждал меня на том же месте возле ограды, сурово хмуря свои густые брови.

В нём всего было чересчур: чересчур густые брови, — куда там Брежневу! — сам он был чересчур высоким, чересчур густая бородища, с отдельными нитями седых волос, да и огромный живот тоже можно было бы назвать чрезмерным.

Я вежливо поздоровался, нервно оглядываясь назад, где всё ещё не утихала словесная баталия.

— Здрасьте, дядька Михаил!

Поп недовольно пробасил:

— Прихожане меня батюшкой зовут, отроче!

Я легко согласился.

— Хорошо!... Здравствуй, батюшка Михаил!

Он пожевал нижнюю губу и недовольно спросил:

— Что-то я тебя ни разу в церкви не видел.

Он уставился на меня, а я на него. Это был не вопрос, поэтому и ответ не требовался. Я снова оглянулся назад и переступил с ноги на ногу.

— Что молчишь? — снова загудел он, не дождавшись ответа.

— Так, а что говорить? Ну не был. И что с того?

— Ты, вообще, крещёный? — поднял брови поп.

Я помотал головой, прислушиваясь к крикам за своей спиной.

— Не-а. Там, где я родился, церкви не было. А зачем вам?

— Так ты не верующий?! — ошеломлённо воскликнул поп.

Я кивнул.

— Ну да, не верующий. Я знаю, что Создатель существует, и мне не нужно в это верить. Ты, батюшка Михаил, побыстрее спрашивай. — поторопил я его. — Там твой Сёмка, похоже, мухлюет, а на кону и мои бабки стоят!

Поп ещё сильнее нахмурился. Похоже, его что-то беспокоило, и это «что-то» было поважнее моих бабок.

— А если я тебя в церковь позову, пойдёшь? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.

— Нет, не пойду! Чего я там забыл? — Разговор начал делаться интересным, и я немного отвлёкся от криков пацанов. — А почему спрашиваешь?

— Я с матушкой кузнеца нашего сегодня беседовал. Говорит, ты ей колдовской напиток какой-то давал, чтобы она слышать начала. Это правда?

Я помотал головой.

— Нет, не колдовской. Не умею я колдовские напитки делать. Обычный настой полезных травок.

— Ну ты же колдовал?

— Нет, не умею я колдовать! Я лечить людей умею, а колдовать ещё пока не научился. Да и у кого научишься? Никто ж не умеет.

Поп помолчал, задумчиво пожевал губами и испытующе посмотрел мне в глаза.

— А если я тебя сейчас перекрещу?

Я пожал плечами.

— Перекрести, если хочется. Только руку я тебе целовать не стану.

— Почему?

— Не хочу! — фыркнул я. — Я слышал, что мужчинам подобает целовать руки только у женщин и то не у каждой.

— Ты ещё не мужчина... — ещё сильнее нахмурился поп и добавил, перекрестившись. — И слава Богу!

Сказав это, он резко развернулся и ушёл в церковь. Я проводил его взглядом, пожал плечами и вернулся к ожидавшим меня пацанам.

Неожиданная развязка

Днём на колокольне ударили в набат. Не такой, как на пожар, а обычный, извещающий односельчан об общем сборе. За час до этого по дороге мимо луга проскакала кавалькада из трёх всадников, передний из которых держал в руке королевский вымпел. Я сразу понял, что это тот самый глашатай Дома, о котором предупреждала Марина.

«Придётся идти», — подумал я, поднимаясь с травы, где мы с дядькой Фёдором сидели и мирно беседовали.

Дядька забеспокоился. Он тоже хотел послушать. Ну ещё бы! Такое событие, как прибытие посланника Дома, явление уникальное. Вряд ли кто из стариков в деревне помнит о таком. Я заверил дядьку, что стадо можно оставить на попечение Яшки. Одновременно я сделал круговой барьер, гарантирующий, что коров и быков мы найдём на том же самом месте, где их и оставили.

Дядька Фёдор поверил моим словам сразу и безоговорочно, и мы быстро пошли назад в деревню.

Когда мы добрались до площади, она уже была заполнена народом под завязку. На всякий случай я не стал приближаться к ступеням церкви, на крыльце которой со свитком в руке стоял глашатай. Он ожидал сигнала стоящего рядом с ним старосты, о том, что все собрались.

Чуть ниже глашатая, на ступеньках стояли, развернувшись лицом к толпе, двое знакомых мне стражников королевской стражи. Один из них даже участвовал в переноске лейтенанта королевской стражи Рауля в мои покои и хорошо знал меня в лицо. Их кони были привязаны к церковному забору.

Дядька Фёдор быстро протолкался вперёд, и я потерял его из виду. Я обернулся и, заметив головы стоящих плечом к плечу братьев Кузнецовых, протолкался к ним. Задрав голову и подёргав старшего брата за рукав, я спросил:

— Слышь, дядька Василий, ты мою хозяйку не видишь?

Он покрутил своей лохматой башкой по сторонам и кивнул:

— Вон она! У забора стоит. У коновязи...

Я вежливо поблагодарил его и начал пробираться в ту сторону. По пути я получил три подзатыльника и два увесистых шлепка по заднице от тех, кому наступил на лапти.

«Можно подумать, подзатыльниками можно что-нибудь ускорить, — недовольно думал я, становясь рядом с Аксиньей». Она взглянула на меня и едва заметно улыбнулась. Одета была Аксинья в чёрное. Она теперь всегда так одевается, когда выходит со двора. Так принято.

Наконец, староста в очередной раз проорал: «Все ли собрались?» — и в ответ услышал дружное: — «Все!»

Староста кивнул глашатаю, и тот развернул свиток.

— Слушайте и не говорите потом, что не слышали!

Это было, как я понимаю, стандартное вступление, после которого начался собственно сам королевский указ. Его я уже читал. Не очень внимательно. Так, пробежал глазами. Меня больше интересовало, как односельчане отреагируют на него.

Небольшое волнение возникло только тогда, когда прозвучали слова о «неудавшейся попытке убийства пришедшего в мир Спасителя». Толпа зашумела и задвигалась. Старосте пришлось даже пару раз крикнуть, чтобы успокоить собравшихся. Так нашей пионервожатой Свете из 10-А класса приходилось успокаивать наших бабуинов, когда речь шла об определении победителей в соревновании по сбору макулатуры или металлолома.

Раздел о финансовых карах, наложенных на католическую церковь, народ воспринял относительно спокойно. Раздался небольшой шум, головы завертелись, но и только. Неожиданное случилось после того, как глашатай свернул свой свиток и отступил назад. Из толпы вдруг раздался громкий мужской голос:

— Так я не понял, жив ли Спаситель?

Глашатай приосанился.

— Жив и здоров! Всевышний уберёг его для нас!

Тот же голос снова спросил:

— А где он сейчас, мил человек?

— Как где? Во дворце, конечно же! Рядом с королевой, которая день и ночь думает о нас, грешных!

Я фыркнул про себя. Представить себе Марину, ночью думающей о чём-либо кроме сна, было забавно...

— А вот и нет! — раздался тот же голос, в котором на сей раз отчётливо звучала насмешка. — Спаситель живёт среди нас! И все мы его знаем. Он Аксинье вдове по хозяйству помогает! Да вон же он! Рядом с Аксиньей и стоит!

Раздался всеобщий «Ах!» и толпа вокруг нас с Аксиньей стремительно расступилась. С трёх сторон мы оказались окружены со страхом глядящими на нас односельчанами. Аксинья судорожно обхватила мои плечи, крепко прижала меня к себе, разворачиваясь спиной к толпе. И тут от дверей церкви донёсся густой голос местного попа.

— Не Спаситель это, люди! Антихрист пришёл в мир! Он ещё мал ростом, но светел ликом и обольстительны его речи!

Толпа качнулась. Из неё послышались истерические крики. Кричали бабы. То ли от того, что их придавили, то ли от страха! Нужно было срочно вмешиваться. Они же подавят друг друга! Я одним рывком высвободился из объятий Аксиньи, пробежал вдоль забора, нырнул под брюхо одной лошади, оббежал сзади двух других и взлетел на ступени церкви. Вот и настал момент выбора. Спаситель или Антихрист? — мелькнуло у меня в голове.

Встав перед глашатаем, который, увидев меня, побледнел, я громко и требовательно спросил его:

— Кто я? Ответь? Громко ответь, чтобы все слышали!

Дядька качнулся назад и чуть не упал, зацепившись каблуком за щель в толстых досках. Я тут же развернулся к стражникам:

— Ты, Мигель, был со мною, когда нёс раненого лейтенанта в мои покои! Скажи громко — кто я!

Молодой парень даже покрылся мурашками, из-за чего его аккуратная бородка и усики встали дыбом. Он упал на колени.

— Спаситель... — едва слышно прошептал он, глядя мне в глаза.

— Громче! — потребовал я.

Он сглотнул и во весь голос прокричал:

— Спаситель! Это Спаситель, люди!

Я обратился ко второму стражнику, который уже стоял на коленях.

— Я вытаскивал тебя из подвала, куда тебя и твоих товарищей бросили монахи! Скажи громко — кто я?

Второй стражник громко повторил слова первого. Я посчитал, что этого недостаточно и крикнул в толпу:

— Сейчас вы сами увидите, кто я — Спаситель или Антихрист.. Дядька Фёдор! Где ты?.. Иди сюда!

Справа раздался треск ломаемого забора. Я посмотрел в ту сторону. Это были братья Кузнецовы. Они выламывали из забора доски.

«Ничего, нужно будет, и с ними справлюсь…» — мелькнула мысль.

Со своего места я видел, как яростно продирается сквозь плотную толпу дядька Фёдор. Но раньше него ко мне подошла Аксинья. Она поднялась на крыльцо и просто встала рядом, локтем коснувшись моего локтя.

Следом за ней к крыльцу подошли братья Кузнецовы. Они встали перед ступенями лицом к толпе, держа в руках увесистые доски. «Ага, — сообразил я, — они, стало быть, на моей стороне!»

Из толпы слева раздался хриплый мужской крик:

— Куда, стерва?! А ну, назад!

И тут слева на крыльцо взлетела Ольга. Она ревела. Один рукав сарафана у неё был наполовину оторван, правая щека расцарапана. Подбежав к нам с Аксиньей, она прыгнула на ступеньку ниже нас, развернулась спиной ко мне, присела и растопырила руки, защищая меня от опасностей. Я дотянулся и прикоснулся к её плечу, желая успокоить её. Девушка повернула ко мне зарёванное лицо, и я ободряюще улыбнулся ей.

Дядька Фёдор выбрался, наконец, из шумящей толпы и встал на нижней ступени лестницы лицом ко мне. Я крикнул в толпу через голову Ольги:

— Вы все знаете этого человека! Сейчас на ваших глазах случится чудо! Я верну ему потерянную руку!

Отодвинув Ольгу в сторону, я сказал дядьке:

— Повернись лицом к толпе, дядька! Сейчас получишь назад свою руку! Не теряй больше.

Он согласно кивнул, отвернулся от меня, перекрестился и в пояс поклонился людям. Выпрямившись, он ещё раз перекрестился и замер. Дядька боялся того, что должно было произойти, и я предварительно погасил его страх.

— Не бойся, дядька Фёдор! Это не больно! — громко шепнул я ему в затылок.

Дядька, не оборачиваясь, кивнул. Я зажмурился и быстро создал его Голема, который был младше оригинала на пятнадцать лет. Этот способ пару недель назад придумал мой двойник в Магадане и успешно испытал его на одном умирающем от рака человеке. Я только усовершенствовал этот способ. Тот Голем появился на свет абсолютно голым. Здесь, в деревне, это было бы недопустимым.

Я тут же одел Голем дядьки Фёдора в дубликаты той одежды, которая сейчас была на нём самом, не забыв при этом и про нательный крест. Сделав это, я произвёл подмену тел!

Сама подмена произошла мгновенно. Народ на площади взвыл и начал валиться на колени, когда на их глазах дядька Фёдор пошатнулся, выпрямился, поднёс к глазам обе руки, повертел ими и медленно поднял их к небу. Из толпы слышались истерические крики:

— Чудо! Господь явил нам чудо!

Я оглянулся на местного попа. Он был бледен. Губ его не было видно, настолько плотно они были сжаты.

«Так, — подумал я, — этого я ещё не убедил! Ну, что ж, для него мы устроим другой спектакль».

Одновременно в десяти местах высоко над землёй открылись гигантские окна, впускающие сюда насыщенный влагой холодный воздух местной Арктики. Мгновенно образовавшаяся гигантская туча заклубилась и закрыла солнце. Окна я тут же прикрыл, чтобы не сильно остужать воздух, и создал морок в головах у всех присутствующих на площади людей.

На фоне тучи появилось полупрозрачное лицо Господа нашего, Отца небесного. На роль Господа, я давно уже присмотрел одного итальянского матроса, отчаянного бузотёра и драчуна. Нашёл я его в портовой пивной славного города Марселя. Больно уж хорошо подходил он по типажу. Красивый, с седой бородой по грудь и вьющимися густыми волосами до плеч. На одной из картин Микеланджело Зевс Громовержец был изображён именно в таком виде.

Он грозно вытянул указательный палец вперёд и раскрыл рот... Нет, стоп! Ещё пару слов об этом моряке. Именно после того, как он вытянул руку вперёд и начал материться, ему прилетело в глаз от его оппонента, сидящего за столом напротив него. Завязалась драка. Через десять минут боя мой герой сидел рядом с перевёрнутым столом, на заплёванном полу пивнушки с разбитым носом, здоровенной гулей под левым глазом и держался обеими руками за голову. Его уважаемый собеседник, очевидно, не видел той картины великого итальянца и разбил об его голову полупустую бутылку.

Да, так вот, продолжаю... Матрос вытянул руку вперёд и грозно прорычал:

— Обидевший Сына моего возлюбленного, испепелён бысть! Со чадами и домочадцами его и со скотом его!

Эти его слова я подкрепил хорошей молнией и оглушительным треском электрического разряда. Я оглянулся на попа, рухнувшего на колени, оценил произведённый эффект и решил немного пошутить. Мой матрос вновь открыл свою волосатую пасть и грозно рыкнул:

— Пусть сын твой Семён вернёт Сыну моему нечестно выигранные у него бабки! Мне отсюда всё видно! — погрозил он пальцем.

Да, последние слова Господа явно были лишними. Лучше бы он просто промолчал! Односельчане, стоявшие на коленях, от страха упёршись лбами в землю, начали поднимать головы и недоумённо переглядываться.

Первым засмеялся дядька Фёдор. Он, верно, догадался, что это были мои проделки. За ним подхватились и другие деревенские юмористы.

Люди поднимались на ноги, смотрели в небо, на котором по-прежнему клубилась беременная внеурочным дождём туча, переглядывались и отряхивали пыльные колени и руки. Смех становился всё громче. Я повернулся к уже поднявшемуся на ноги попу, посмотрел в его красное, покрытое потом лицо и спросил:

— Теперь ты понимаешь, почему я не хожу в церковь?

Он шагнул ко мне, склонился в поклоне, поймал мою руку и почтительно поцеловал. На этом инцидент можно было считать исчерпанным. Я повернулся и посмотрел в небо на надвигающуюся тучу, перевёл взгляд на стоящих на ступенях лестницы друзей, которые с надеждой и любовью глядели на меня, и улыбнулся им.

Кузнец Василий отбросил в сторону выломанную из забора доску, подошёл к крыльцу и протянул ко мне свои ручищи.

— Давно не ездил на плечах батюшки, Сашок?

Я рассмеялся и заплакал, вспомнив давно умершего отца и его сильные руки.

***

Я ехал, сидя на широченном плече дядьки Василия, в сопровождении моих друзей и других односельчан. Я уже знал, как будет дальше. Мы с дядькой Фёдором поставим большой дом в лесу на другом берегу реки. Берега будет соединять мост. Дом в лесу я окружу невидимым барьером, через который смогут свободно проходить ко мне только дети и мои взрослые друзья. Вот и будет для дядьки Фёдора свой собственный дом. Не нужно будет ему больше проситься на ночлег к разным самогонщицам. А для приёма больных я поставлю рядом с мостом отдельную избушку.

Это избавит меня от излишнего любопытства со стороны населения острова и позволит мне и дальше находиться неподалёку от моих друзей!

На землю падали редкие ещё, крупные капли рукотворного дождя...

Продолжение следует

-----------

Друзья, если Вам понравилась книга, прошу поддержать её лайком. К сожалению, алгоритмы оценки книг на сайте таковы, что без этого книги быстро «тонут» в рейтингах и делаются практически невидимыми для приходящих на сайт новых читателей.

От автора

Другие книги серии «Сашка Кузнецов»:

Книга 1 — «Знакомство»

Книга 2 — «Сашок»

Книга 3 — «Танцевальный кружок 1»

Книга 4 — «Танцевальный кружок 2» (сюда же относится и неоконченная повесть «Наедине с морем»)

Книга 5 — «Мира Данелько»

Книга 6 — «Гарант»

Книга 7 — «Изгой»

Книга 8 — «Цыганочка Гожинька»

Книга 9 — «Злые времена»

Продолжение серии «Сашка Кузнецов» читайте в серии «Противостояние»:

Книга 1 — «Первокурсник»

Книга 2 — «Противостояние I»

Книга 3 — «Противостояние II»

Серия «Массажист» — цикл приключенческих романов с налётом авантюрности»:

Книга 1 — «Операция „Игла“»

Серия "Немножко юмора":

Книга 1 — «Платный читатель»

Книга 2 — «Сундук с топорами»

Книга 3 — «Сказка на ночь»

Книга 4 — «Коты, швабры и бетономешалки»

Книга 5 — «Мы начинаем путь»