Санитар (зима 1926)

Пролог

Андрей Никонов

Санитар (Управдом, зима 1926)

**Все персонажи и их имена, географические названия, детали быта, мест, технических устройств и методов работы правоохранительных органов в произведении вымышлены, любые совпадения, в том числе с реальными людьми, местами и событиями, случайны. Мнения, суждения и политические взгляды автора и героев книги никак не связаны.

1920 год, Москва

Зима на третий год советской власти выдалась лютой, с декабря термометры застыли на отметке минус тридцать, к январю температура упала до тридцати пяти, и начала расти только во второй декаде февраля. Первыми почувствовали приближение холодов беспризорники, они ещё начиная с конца сентября перебирались в тёплые края на крышах поездов и в товарных сцепках, следом потянулись те, кто имел возможность уехать в деревню или ещё куда подальше, но таких среди горожан осталось немного, после революции население Москвы уменьшилось вдвое, оставшиеся кое-как выживали в холодных, без воды и электричества домах. В сильные морозы воздух над городом застывал в стеклянной неподвижности. Дым из труб падал вертикально вниз, не разгоняясь ветром, и ложился на снег чёрной коркой, на Арбате лошади валились в снег прямо на ходу, копыта примерзали к наледи, а из ноздрей валил пар, густой, как из паровозной трубы. Рабочие, служащие учреждений, подёнщики и прочие занятые граждане шли на работу, а потом стояли за скудным пайком, закутавшись в обноски и обложившись газетами, которые служили теперь не для чтения, а для спасения от холода, после вынужденных вылазок бумажная подкладка сгорала в буржуйках. На Сухаревке, несмотря на мороз, толпился народ, горожане обменивали последние вещи на муку из кормовой пшеницы пополам с соломой, которую свозили на рынок мешочники из соседних областей. Деньги с каждым днём по цене приближались к бумаге, на которой их печатали, пайки у рабочих сокращались до полуфунта хлеба в день, мебель, какая ещё оставалась, исчезала в буржуйках, за связку дров на улице могли убить.

Тем не менее жизнь не прекращалась, работали театры, больницы и даже два цирка, родильные дома не оставались без пациентов, в разрухе и нищете советская власть находила силы, чтобы хоть как-то поддержать трудящихся, милиция ловила бандитов, создавались коммуны для беспризорников, а в Сокольниках, в бывшей даче купца Лямина, в лесной школе для детей на Новый год устраивали ёлку.

По Пречистенке, некогда парадной московской улице, где до революции прогуливались дамы в норковых манто и бриллиантах под руку с офицерами в галифе, теперь ползли тени. Самые страшные морозы прошли, на улице немного потеплело, и люди вылезали наружу, по своим нехитрым делам. Женщина в потрёпанном бобровом пальто, на котором мех местами вылез клочьями, обнажая серую подкладку, тащила за верёвку самодельные санки. На ногах у прохожей были ботинки с дырой у большого пальца, заткнутой ватой и обмотанной брезентом. Лицо исхудало, скулы торчали, глаза горели отчаянным лихорадочным огнём, в свои тридцать пять женщина выглядела старухой. Она свернула в Еропкинский переулок, где стоял двухэтажный флигель с облупившейся штукатуркой. Окна первого этажа были заколочены досками, но в щель между ними сочился слабый свет керосиновой лампы. Женщина постучала три раза коротко и два длинно, после долгой паузы заскрипела задвижка, дверь приоткрылась на два пальца.

— Кого Бог послал? — проскрипел голос из темноты.

— Это я, Афанасий Кузьмич, Болотникова Анна Георгиевна, — женщина дрожала с мороза, губы еле двигались.

Дверь отворилась шире. Внутри пахло нафталином и махоркой, возле печки-голландки, обложенной изразцами с потрескавшейся глазурью, сидел старик лет семидесяти, с лицом, иссечённым морщинами, как кора старого дуба. На нём был ватник поверх поддёвки из чёрного сукна, на ногах чувяки, обмотанные портянками. От голландки шёл жар, заставивший гостью податься вперёд, к живительному теплу. Хозяин дома насмешливо пошевелил нависшими бровями.

— Давай, прижмись, чего уж там.

Гостья благодарно кивнула, прислонилась спиной к изразцам, чувствуя волну тепла, проникающую сквозь одежду. Она стеснялась тряпья, в которое пришлось одеться, чтобы не испачкать единственное оставшееся приличное пальто.

— Чего принесла?

— Вот.

Болотникова стянула с руки варежку, посиневшие от холода пальцы дрожали, на большом пальце сверкнуло золото, массивный перстень с рубином и вензелем «А. К.». Камень отливал тёмно-красным, словно запекшаяся кровь. Старик забрал драгоценность, повертел, подбросил на ладони, положил на стол, прошаркал в соседнюю комнату, принёс оттуда поднос, на котором стояли ювелирные весы и склянка, рядом лежали игла, пинцет и лупа, взял перстень пинцетом, поднёс к лампе, провёл иглой по камням, потом поцарапал золото, капнул из стекляшки едко пахнущей жидкости, подождал несколько секунд, вытер украшение ветошью.

— Недурно, — признал он, — муженька вашего?

— Батюшки, — неохотно призналась гостья, — до последнего хранила, как память.

— Да уж, помню Аркадия Петровича, когда ещё в будке стоял, большой был барин, — хозяин ухмыльнулся, — на Рождество, бывало, не иначе как тремя целковыми одаривал, да и другими праздниками не гнушался. Не то что статский советник Болотников, муженёк ваш, так себе был человечишко, дрянной, промеж нами говоря.

Женщина кивнула, она готова была согласиться с чем угодно, лишь бы подольше стоять вот так, спиной к пышущей жаром печи. Старик достал из ящика стола счёты, откинул несколько костяшек, взвесил перстень.

— За колечко дам восемь фунтов муки.

— Отчего так мало? Раньше почти полпуда было.

— Времена тяжёлые, да вы и сами знаете. Пойдите вон на рынок, и того не дадут, уверяю, ещё и ножиком пырнут, а у меня всё по чести, оттого и тянутся люди. Вот давеча Лютовы заходили, и Поземские, и другие ваши друзья-приятели, без покупателей не остаюсь. Исключительно из уважения к батюшке вашему не торгуюсь. Да и мука, честно сказать, дрянная стала, но ничего другого лучше не найдёте, поезда ходят кое-как, зима вон какая страшная.

— Как же, — Болотникова всплеснула руками, — ну Афанасий Кузьмич, хотя бы ещё немного, Сашенька совсем плох, вы же знаете Сашеньку, сыночек мой.

— Хорошо, — старик вздохнул, — помните мою доброту, дам ещё полдюжины яиц и сала на палец.

— И дров хоть чуток.

— Ладно, раз уж такое дело. Но более не просите, барыня, или вон, на рынок идите.

Словно «барыня» он произнёс с усмешкой. Женщина это поняла, не возразила, обречённо кивнула.

— Вот и славно. Эй, Ванька, отмерь полчетверика муки без малого да полдюжины калёных яиц замотай хорошенько, и сала отрежь, чтобы мяса там потолще. Ваньку помните? Младшенького сынок, толкался у вас в прихожей, далече-то не пускали, в чистые покои, ну да ничего, я

Розовощёкий парнишка лет двенадцати-тринадцати помог прицепить на санки куски досок, на них поставил завязанный верёвкой грязный мешок, почти пустой. Болотникова прятала глаза, старик на неё выжидающе посмотрел.

— Спасибо, — прошептала женщина через силу, — век вашей доброты не забуду, Афанасий Кузьмич.

— И я не забуду, — бросил старик в закрывшуюся дверь, — видишь, Ванька, баре какие стали, раньше-то плевали на нас, нос воротили, стоишь, бывало, в будке, а они несутся выездом, грязь из-под копыт летит, а ты во фрунт, значит, и честь отдаёшь. Теперь вона, милостыню выпрашивают, скажу, чтобы на коленях ползли, поползут. В ногах валяться станут, пыль глотать, потому как мы теперь хозяева, наше время пришло. И всё же, зря я ей добавки дал, и так бы хватило, разжалобила меня. Дай-ка книгу мою.

Толстый гроссбух с трудом уместился у хозяина дома на коленях, он пододвинул поближе лампу, зашелестел страницами, мусоля карандаш.

— Болотниковы, вот они. Колечко прятала барыня до последнего. Так и запишем, что получено, камушек хороший, можно оставить, золотишко на мануфактуру сменяем, а её на сало да муку, вернётся всё с прибытком. Вилки с ложками серебряные она занесла, и картины, и сервиз саксонский, а мебель небось в печке сожгла, да и ладно, возиться с нею себе дороже. Что у тебя осталось, статская советница Болотникова? Ага, оклад с иконы, как же, помню его, жемчуга там крупные, ну так зима длинная, ещё принесет. Запоминай, Ванька, и учись, людишки, они гордые, когда сытые, а чуть прижмёт, всё слетает, так ты вызнай про них, чем владеют, что отдать могут, и в нужное время рядом окажись, с пустым брюхом они на любую мену согласные. Так и получишь за товар втридорога, а то и в десять раз, и главное, сами принесут, да ещё и умолять станут.

* * *

Санки скрипели, оставляя след на плохо утоптанном снегу. Болотникова тащила их, наклонившись, волоча за верёвку-оглоблю. Мороз впивался в лицо, как нож, тепло, ухваченное у спекулянта, потихоньку выветривалось. У поворота к Сивцеву Вражеку, где между домами зияла тёмная арка, её окликнули:

— Эй, гражданочка, куда груз везёшь?

Из тени выступили трое, на вид совсем не голодранцы, в чистых ватниках, за ремни с медными пряжками заткнуты меховые рукавицы, на ногах валенки с галошами. Лица у них были круглые и румяные, эта троица явно не голодала. Один, высокий, с густыми усами и шрамом через левую бровь, курил папиросу, второй, коренастый, с красным лицом и кривыми зубами, держал в руке нож. Но главным у них был третий, совсем молодой, лет двадцати, с накинутой на ватник офицерской шинелью и с пистолетом за поясом.

— Ну-ка, покажи, что там у тебя, товарищ женщина, — протянул усач, подходя ближе, от него несло водкой и чесноком.

— Милостивые государи, — Болотникова прижала руки к мешку, — ради Бога, там совсем чуть-чуть. Дитя дома умирает, пожалейте.

— Дитя? — фыркнул коренастый, подходя сбоку, — а мы, по-твоему, бездетные? У меня трое малых, тоже есть просят. Делиться надо, как Бог велел. Эй, Грач, а ну погляди, что у неё там?

— Ты мне не приказывай, Митька, — усач сплюнул коричневым сгустком на снег, — равенство у нас.

Он обошёл женщину, окинул взглядом санки, пнул ногой мешок, усмехнулся.

— Что, наворовала?

— Да нет же, — растерянно пролепетала женщина, — это я поменяла, всё честно.

— У кого меняла? — парень в офицерской шинели развязал мешок, заглянул, — сколько отдала?

— Колечко, — Болотникова беспомощно оглядывалась, но прохожие, едва появившись, старались тут же скрыться из виду.

— Дорогое? Снега мало намело на санки, значит, рядом это. К кому ходила, гражданка? Адресок шепни.

Женщина молчала, опустив глаза, помимо моральных принципов, которые почти исчезли за последние годы, выдать спекулянта означало, что никаких продуктов она больше не получит, а соваться на рынок ей было страшно, там и вправду могли за кусок хлеба зарезать, не то, что за кольцо. Уж лучше пусть эти отберут, за половицей кое-что припрятано, жизнь научила.

— Спрашиваю, к кому ходила? — парнишка схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Отвечай.

— Не знаю, случайный человек, — прошептала Болотникова, — адрес не помню.

— Врёшь! — коренастый пнул санки ногой, мука просыпалась сквозь дыру в лопнувшем мешке, — спекулянта покрываешь, кровопийцу, мы сейчас тебя к стенке поставим за это, да, Веня? По закону революционного времени.

— Отпустите, — женщина упала на колени в снег, — ради Христа, деточку пожалейте, тиф у него.

— Тиф? — Веня присел перед ней, — сочувствую, у меня братец от этой лихоманки сгинул в прошлом году. Так что я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю.

Он провёл пальцем по её холодной, обветренной щеке, Болотникова дёрнулась было, но отвернуться не решилась.

— Красивая была раньше, небось? До революции? В театре вечера проводила, на балах крутилась? Вижу ведь, что из бывших. А теперь муку таскаешь да торгашу поганому кланяешься. Вот они, Liberté, Égalité и самое что ни на есть Fraternité. Так что не скрывай, где твой знакомый находится, отведи нас к нему, а муку мы тебе оставим, да добавим ещё чего, не пожалеем.

Женщина замотала головой, из глаз текли слёзы.

— Молчит, падла такая, — проворчал коренастый, — спекулянта выгораживает.

— То-то и оно, — парнишка в шинели поднялся, стряхнул снег со штанов, — предавать не хочет, совесть имеет, не каждому дано. Похвально, да уж так случится, гражданочка, что скажешь ты нам всё равно, по-хорошему или по-плохому, только во втором случае твоё дитятко мамки домой не дождётся. А в первом мы твой мешок продуктами набьём, на всю зиму хватит. Решайся.

Болотникова выгоду свою поняла, готова была всё рассказать, но в этот миг из-за угла раздался окрик:

— Милиция! А ну руки вверх подняли!

Два милиционера, один повыше, другой низкий, в шинелях с красными повязками на рукавах выскочили на улицу, выставив револьверы наизготовку. Усач и молодой юркнули между заборами, коренастый, задержавшись на мгновение, обернулся, и в ярости ткнул женщине в живот ножом.

— Получи, гнида.

Она осела без крика. Санки опрокинулись, мука рассыпалась по снегу белым пятном, свёрток с яйцами хрустнул под сапогом. Коренастый бросился бежать, раздался выстрел, бандит упал у поворота, раскинувшись руками и ногами на снегу.

— Саня, за остальными! Живо! — крикнул высокий милиционер, бросаясь к женщине.

Он опустился на колени, разорвал воротник, кое-как размотал тряпки, сколько смог, из прорехи на животе сочилась тёмная густая кровь, женщина дышала прерывисто, глаза закатились. Санька вернулся через минуту, развёл руками,

— Доктора ей надо, — сказал высокий, — давай, повезли в Шереметьевскую, авось по дороге кого поймаем домчать.

— А еда? Жалко ведь, — Санька смотрел на мешок голодным взглядом.

— Бери. А ты держись, гражданка, держись, всё хорошо будет.

Санька перекрестился, взял женщину за ноги, помогая напарнику, сверху уложил лопнувший мешок. Снег начал падать гуще, медленно засыпая следы ног, отпечатки санок, лужу крови, рассыпанную муку. Город молчал, погружаясь в белую тусклую пелену.

Глава 1

15 января 1926 года, пятница

Москва.

Карета скорой помощи несла Сергея Травина по улицам Москвы со скоростью никак не меньше сорока пяти, а то и пятидесяти вёрст в час. Принятые в городе правила движения самоходных экипажей ограничивали скорость двадцатью верстами, но мало кто это ограничение соблюдал, тем более, если дело было таким срочным. Мерседес с белой надписью по борту и пронзительным сигналом швыряло из стороны в сторону, натянутые на ободы почти новые покрышки пробуксовывали по слежавшемуся снегу, крылья таранили сугробы, фельдшер Незванова, совсем ещё юная девушка, обладательница россыпи веснушек, курносого носика и вздёрнутых бровей, одной рукой прижимала плечи пациента к носилкам, а другой придерживала на его груди пропитанную кровью повязку. Доктор Кругликова, лет на двадцать с хвостиком старше Незвановой, вцепилась пассажиру кареты в щиколотки, и что-то нервно бормотала к себе под нос, одновременно пытаясь перекреститься. Мерседес миновал Сретенку, выехал на Сухаревскую площадь, обогнул с левой стороны башню, в которой буквально на днях открыли Московский коммунальный музей, и влетел на территорию бывшей Шереметьевской больницы, ставшей при советской власти институтом неотложной помощи. Водитель начал тормозить сразу после ворот, машину несло по наледи, попавшиеся на дороге санитары с носилками отпрыгнули в сугроб, грозя лихачу кулаками, а тот, резко вывернув рулевое колесо, юзом остановился возле приёмного покоя хирургического корпуса.

Их уже ждали, пациента погрузили на каталку, и потащили по залитым электрическим светом коридорам в операционную, а шофёр и бригада скорой помощи вылезли из автомобиля под затихающую вьюгу. Фельдшерица Людочка Незванова тут же убежала вслед доставленному больному, Кругликова закуталась в поданный санитаром тулуп, дрожащими пальцами раскурила папиросу, и ткнула водителю сухим кулачком в грудь.

— Никогда, слышите, Серёжа, никогда я больше не сяду с вами в этот проклятый драндулет. Вот скажите, с чего вы так носитесь, куда торопитесь? На тот свет решили раньше времени попасть?

— Нет того света, Варвара Алексеевна, — парировал Травин, он как ехал в коротком расстёгнутом полушубке, так и остался, шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи, почти не защищал от пронизывающего морозного ветра, — так на лекциях по политграмотности говорят. Каждый раз от вас такое слышу, а ведь не первый раз со мной катаетесь. Вон, к Ложечнику Пал Степанычу садитесь, он мужчина степенный и осторожный, выше тридцати пяти не лезет. Или к Погребняку, его смена вечером, поопытнее меня будет.

— Ой, Матвей тот ещё лихач, похуже вас, угораздило меня на прошлой неделе к нему попасть, гнал словно чокнутый, он перепрыгнул сугроб и ехал на двух колёсах, так что больной вместе с нами чуть не опрокинулся. А Ложечник ругается как извозчик, и ещё носилки удержать не может.

— У всех свои недостатки. Тут, доктор, ни минуты терять нельзя, если клиент помирает, вот и гоню. Ну что, продышались? Идёмте чай пить, а то неровён час опять кто-нибудь решит дуба дать.

Варвара Алексеевна вздохнула. Формально именно она была начальником бригады скорой помощи, куда, кроме доктора, входили фельдшер и водитель, однако в присутствии Травина иногда тушевалась, и думала, что теряет авторитет. Бригады формировались стихийно, к каждому вызову, но чаще всего получалось, что к паре медицинских работников попадал один и тот же водитель. Нужды города обслуживали пять автомобилей Мерседес, закупленных в Германии специально для нужд станции скорой помощи института имени знаменитого хирурга Склифосовского, автомашины стояли в гараже авторемонтного завода на Миусской площади, должны были появляться по звонку, но часто в течение дня обратно в гараж не возвращались и дежурили возле приёмного покоя. Профессия шофёра санитарной кареты считалась престижной, у всех водителей была как минимум вторая категория, а то и третья, тот же Погребняк сидел за рулевым колесом больше десяти лет, и участвовал в автопробеге 1925-го на итальянском Фиате.

Мерседес, по мнению Травина, был куда удобнее таксомоторного Рено. Санитарную кабину поставили на шасси представительского лимузина, с мощными рессорами и двумя отопителями — для изолированного санитарного отсека, и отдельно для водительского салона с мягким кожаным диваном. Мощный двигатель с компрессором разгонял тяжёлую машину до ста километров в час, правда, по ровной дороге, каких в Москве было не сыскать, но и на булыжных мостовых с выбоинами и ухабами детище инженера Даймлера держалось достойно.

Станция принимала вызовы к самоубийцам, тяжелораненым, обгоревшим и отравившимся, а к обычным больным, особенно заразным, не ездила, для этого к больнице прикрепили ещё девять автомобилей неотложки. Сергей сам не так давно был одним из пассажиров, его с пулей в груди везли из Сокольников на таком же Мерседесе, а потом оперировали в новенькой операционной комнате с заграничным оборудованием. Он провалялся в больнице несколько дней, вышел на работу, как раз к этому времени прибыли из Франции ещё сто таксомоторов, и часть из них за неимением свободного места разместили в гараже Автопромторга на Миусской площади, там же, где стояли санитарные Мерседесы. Травин перешёл туда вместе с новичками, а через пару недель решил сменить работу, и сесть за рулевое колесо автомобиля скорой помощи.

Смена длилась двенадцать часов, потом водители сутки отдыхали, к воскресным и ночным добавляли по два рубля с полтиной, так что недостатка в шоферах не было, заболевших подменяли тут же, особенно семейные — у них денег всегда не хватало. С вызовами дело обстояло каждый день по-разному, работы хватало, но самоубийцы и прочие бедолаги не калечили себя по расписанию, так что некоторые успевали даже хорошенько выспаться в промежутках между рейсами, редко бывало так, как сегодня, чтобы все пять экипажей одновременно колесили по городу.

В общей комнате на диванчике, стоящем возле батареи парового отопления, лежал доктор Агамалов, книжку читал и курил. Он вяло помахал рукой, в качестве приветствия, Кругликова скинула тулуп на стул, ушла проведать пациента, Сергей налил стакан горячего чая из самовара, бросил два куска колотого сахара, заглянул в оставленный туесок.

Работников станции кормили из столовой института, сёстры приносили кастрюльки и судки в ординаторскую. Водители, оформленные в автогараже, питания не получали, на вызовы привозили еду

— Как мы мчали, а? — Людочка влетела в ординаторскую, схватила стакан, обожгла пальцы, и затрясла рукой. — Карапет, ты бы видел, что Серёжа в очередной раз устроил, Кругликова аж поседела.

— Куда спешить, а? — при виде девушки доктор Агамалов подтянулся, отложил книгу и даже расчёской по густым волосам провёл, — носятся как угорелые, а мне потом лечить.

У Карапета, уроженца Эриванской губернии, был выраженный кавказский акцент, однако говорил он по-русски правильно, иногда даже с какой-то аристократической вычурностью.

— Да не ворчи ты. Чёрт, как же жрать охота.

— Налетай, — Травин пододвинул пирожки и чай фельдшерице, — а то, чую, сейчас опять вызовут.

Девушка манерничать не стала, вцепилась зубами в холодное тесто.

— Подогрел бы, что ли, — недовольно сказала она, — сам вон тоже остывшее ешь, да ещё всухомятку, от этого желудок работает плохо. Да, Карапет Иванович?

— Абсолютно верно подмечено, — авторитетно подтвердил Агамалов, — спазм может случиться. И вообще, что за привычка пирогами обедать, нормальный обед должен состоять из правильной перемены блюд, от закуски до десерта, чтобы желудок расправился и согрелся.

— Карапет, — Сергей пристально посмотрел на доктора, — а что это у тебя губы сальные?

Но Агамалов не повёлся, фыркнул и снова углубился в чтение. Травин забрал один пирожок себе, в один присест проглотил, второй повертел в руках и отложил — перед сменой он плотно позавтракал, и рассчитывал не менее плотно поужинать.

— Ну что там наш пассажир?

— Юдин сказал, вовремя привезли, — Людочка смахнула крошку со стола в ладонь, аккуратно слизнула, — ещё бы минут десять, и всё, ребро лёгкое проткнуло. Однако хоть и помирал, приставал даже ко мне, сволочь. Когда ехали, думала, угробишь нас, а оказалось, жизнь ты ему спас.

Доктор, перелистывая страницу, пробурчал:

— А мог бы и отнять. Настоящий джигит, право слово.

— Ага, — Травин потянулся, зевнул, — дороги почти пустые, только гляди, как бы кого не придавить случайно, да и расстояния пустяшные, что там от одного конца Москвы до другого, рукой подать. Вздремну, что ли. Люська, охраняй пироги, без боя не отдавай, если будут одолевать, уничтожь.

— Будет сделано, товарищ комвзвода, — бодро ответила Незванова, и забрала себе ещё один пирожок.

Сны Сергею почти никогда не снились, он проваливался в небытие практически сразу, стоило принять удобное положение, и так же легко просыпался. И никогда не чувствовал даже после короткого отдыха разбитости или усталости. Из дрёмы его вырвал хлопок по плечу. Фельдшер Незванова махала перед носом бумажкой с адресом.

— Вставай, засоня, накаркал, Варвара Алексевна уже в машине ждут, срочный вызов, а все разъехались.

Кругликова стояла на улице в накинутом на плечи тулупе и нервно ковыряла валенком снег. Сергей помог ей залезть в салон, захлопнул за ней дверь, уселся сам, левой рукой дёрнул рычаг переключения передач — на этой модели, как было принято в Европе, руль ставили с правой стороны. Фельдшерица устроилась посерёдке, и держала бумажку с адресом.

— Ранение в живот ножом, Цирк на Цветном бульваре. Это же рядом, да?

— Можно и пешком добежать, дольше разгоняться и тормозить, — Травин притормозил, пропуская гружёную повозку, дал короткий сигнал, свернул направо, на Садовое кольцо, кое-как расчищенное армией дворников, обогнал переполненную «Букашку», свернул на Цветной, и остановился возле здания с надписью «Госцирк № 1».

Цирк Саламонского на Цветном бульваре открылся в 1880-м году, на месте цветочного рынка, и сразу стал популярным. Здесь выступали династии Дуровых, Сосиных и Труцци, однако одними представлениями дело не ограничивалось. Саламонский надеялся на богатое купечество, для состоятельных клиентов он организовал пять рядов кресел, в буфете можно было сыграть в карты на деньги и полюбоваться на полуголых танцовщиц. Клиенты сорили деньгами не скупясь, старожилы вспоминали, как клоун Танти продал купцам за две тысячи рублей учёную свинью, а те её зажарили и съели.

В 1919-м цирк национализировали, Саломонский обосновался в Риге, и вообще, многие артисты уехали за границу, а те, что остались, старались идти в ногу со временем и политической жизнью страны. Для клоуна Лазаренко антрепризы писал сам Маяковский, эквилибристы перепрыгивали через пылающее чучело собирательного образа капиталиста, на манеже пели частушки про НЭП и выступали наездники в форме Первой конармии.

Травин остановился возле входа, на углу жонглёр перекидывал обручи из руки в руку, зазывала при виде кареты скорой помощи тут же сориентировался, и начал кричать, что даже больные и покойники готовы ехать в цирк на чём угодно. У дверей топтался пожилой мужчина в ливрее с галунами, из-под неё торчал вязаный английский свитер. Он безошибочно выбрал среди троицы доктора, потащил Кругликову за рукав, что-то невнятно тараторя, внутри передал представительной женщине с седым пучком волос на голове и массивными очками в роговой оправе.

— Ну где же вы ходите, помирают ведь, — сказала женщина густым басом, сложив руки на животе.

— Кто и где? — врач огляделась, фойе было полупустым.

— Второй этаж, торопитесь.

И повелительно указала рукой на уходящую вверх лестницу. Первой ринулась вперёд Люся, за ней — Травин с носилками, Кругликова еле поспевала, тяжело дыша, басовитая женщина не торопилась, чинно шагая по ступеням. Возле открытой двери с табличкой «Делопроизводственная» толпился народ в сценической одежде, пытаясь заглянуть через головы, их сдерживал швейцар. Пришлось приложить силу, чтобы толпу отодвинуть, и после короткой борьбы бригада скорой помощи на конец проникла в небольшое помещение, уставленное канцелярскими шкафами. Окно, выходящее на бульвар, с наступлением холодов плотно заклеили, в комнате, несмотря на усилия работника цирка, находились ещё полтора десятка любопытных, которые столпились вокруг раненого и обсуждали, как бы ему ловчее помочь.

— Покиньте помещение, — громко сказал Травин, но его никто не послушал.

Тогда он взял за шкирку тощего субъекта в трико, стоящего ближе к двери, и вышвырнул в коридор. Проделал то же самое раза три, после чего народ наконец осознал, что здоровяк не шутит, и потянулся к выходу. Меньше, чем через минуту в

Старик с крючковатым носом и лысой головой лежал на полу и тяжело дышал. Кругликова присела рядом, раскрыла медицинский саквояж.

— Состояние тяжёлое, — она разрезала одежду старика ножницами, и накладывала на живот повязку, — Серёжа, приготовьтесь, сейчас будем выносить.

— Ковёр испачкали, — с огорчением сказала басовитая женщина, — теперь чистить. Вы, доктор, поаккуратнее.

— Как могу, — огрызнулась Кругликова. — Почему своего врача сразу не позвали?

— По инструкции, — важно ответила обладательница очков. — При ранениях или ожогах звоним в скорую помощь.

— Да запил он, — встрял в разговор подошедший швейцар, — хорошо если к вечеру откачают. А вы быстро примчались, я только вот в милицию успел сообщить, благо преступник схвачен руками Красной армии. Какой позор, какой позор!

И ткнул пальцем в военнослужащего.

— Это он, — военный сжал чернявого так, что тот ойкнул, — подлец. Убийца.

— Да не убивал я никого! — возмутился подросток, — так он лежал уже.

— Милиции расскажешь. Ну что там, товарищ доктор, выживет?

Кругликовой было не до вопросов, она проверила повязку, не слетит ли в дороге, достала шприц, чтобы вколоть обезболивающее. Раненый был без сознания, пульс еле прощупывался. по мнению доктора, потеря крови и рана не были такими серьёзными, чтобы это объяснить. Сергей тем временем подошёл к задержанному парню.

— Ты как здесь оказался?

— Вы, товарищ, — насторожился швейцар, — откуда с Борькой знакомы?

— Знать его не знаю, — парнишка скорчил рожицу, — обознались вы, гражданин, с устатку, наверное.

— Так знаете или нет?

— Вроде похож на пацана из нашего двора, могу и ошибиться, — Травин не стал задержанного переубеждать, — так что произошло?

— Да не делал я ничего, — чернявый старательно заплакал, — я зашёл, а он тут лежит, я помочь хотел. Дядь, ты вон какой здоровый, значит, умный, посуди, к чему мне стариков ножиком тыкать?

— Милиция разберётся, что к чему, — сказал комроты уже мягче.

— Серёжа, пора нести, — чуть раздражённо окликнула Кругликова.

Травин с Люсей приподняли старика, который почти ничего не весил, и уложили на носилки.

— Куда его? — не унимался военный.

— Рядом, в Шереметьевскую, — ответил Сергей, — ты пацана особо не жми, он вон какой дохлый. И, браток, проследи, чтобы тут народу не было, милиция приедет, ей улики нужны, а смотри, как натоптали.

— Да чего там улики, и так всё ясно, — проворчал комроты, но замечание учёл, пододвинулся поближе к выходу, придерживая брюнета, вытащил из кобуры пистолет и пообещал любому, кто зайдёт на место преступления, пулю в лоб по законам революционного времени.

Однако место это толпу уже не интересовало, люди спешили вслед за носилками, давая врачу советы, как лучше вылечить раненого. От волнения один из любопытных даже сальто сделал.

— Спиртом ему промойте, — густым басом распоряжался высокий мужчина с бакенбардами и приклеенным красным носом-шариком, — лучше изнутри, все микробы как есть сдохнут, от любой болезни помогает, я как сведущий человек говорю. Эй, ты как держишь, егоза? Смотри, перекосила.

— Сам возьми, — возмутилась Незванова.

— И возьму, — бас тут же отстал, и подавал реплики уже с задних рядов.

Его место тут же заняли другие, от глубины их медицинских познаний Кругликова разозлилась, остановилась, заорала:

— А ну все прочь!

Толпа отхлынула, не ожидав такого от интеллигентной женщины, и носилки беспрепятственно вытащили наружу. Травин достал каталку, переложил на неё старичка, засунул в кузов, запер дверь за доктором и фельдшером, проехал поперёк Цветного, по Большому Сухаревскому переулку выскочил на Сретенку, пересёк Садовое кольцо возле Музея коммунального хозяйства, так что всего через четыре минуты карета скорой помощи уже стояла перед дверьми приёмного покоя.

Санитаров решили не ждать, Сергей понёс каталку, как была, со стариком, к пандусу, раненый внезапно открыл глаза, приподнялся, вцепился Травину в рукав.

— Аспид, — громко сказал он.

— Кто? — молодой человек особо не прислушивался, больные после обезболивающих болтали всякую чушь.

Но старик продолжать не стал, видимо, последнее движение отняло у него оставшиеся силы, уронил голову на бок, и вроде бы дышать перестал. Травин поставил каталку, прижал пальцы к шее, и биения сосудов не почувствовал.

— Кажется, отмучался.

Кругликова воткнула в уши трубки фонендоскопа, приложила резиновую пластину к груди старика, прислушалась, кивнула.

— Что он сказал? — спросила Незванова.

— Бред какой-то. Змеем меня назвал.

— Аспидом, — поправила Кругликова.

— Видать, не понравилось, как везли. Куда его?

— В прозекторскую, — распорядилась врач, — оставь, санитары заберут. Люся, в милицию позвони, скажи, раненый из цирка скончался.

Глава 02.

Помимо работы, Травин сменил адрес.

Последний год Сергей жил у Дмитрия Пахомова, бывшего денщика Олега Травина, точнее, у его сестры Нюры. Пахомовой принадлежал большой дом в московском районе Сокольники, неподалёку от тюрьмы, брат с сестрой занимали три комнаты, дядя Митяй, как его звал Сергей, готов был потесниться, лишь бы сынок штабс-капитана жил под боком. Нынешний Травин тёплых чувств к воспитателю юного Сергея особо не испытывал, однако поддался уговорам, и переехал. Своё жильё он обустроил собственными руками, холодную половину дома Сергей с дядей Митяем за два месяца подправили, утеплили, настелили полы и потолок, вставили окна, засыпали стены опилками и разделили перегородками, в доме появились просторная кухня и ещё две комнаты, в одну из которых Сергей заселился. Другую комнату занял мужчина лет пятидесяти по фамилии Федякин, нелюдимый и умеренно пьющий. Федякин работал слесарем на заводе, и мог открыть любой замок с помощью нехитрых подручных средств.

Пока Травин валялся в больнице с пулей 22 калибра, застрявшей в мышце груди, Пахомов умер. Сергей выбрался на похороны, проводил отцова денщика в последний путь, а через неделю, возвращаясь с работы, увидел ломовую лошадь, мирно пасущуюся на участке. Терпкий запах навоза перебивал ароматы какого-то жуткого варева, вырывавшиеся из открытого окна кухни, на крыльце сидел детина в тельняшке и чинил упряжь. Рядом с ним стояла бутыль с мутной жидкостью.

Пахомова, как она считала, выгодно сдала комнаты извозчикам. Народу в Москве прибавилось даже по сравнению с царскими временами, жильё ценилось всё дороже, переселенцы готовы были селиться по пять, а то и десять человек в одном помещении, платили с носа немного, но на круг выходило куда больше, чем если сдавать комнату одинокому постояльцу. Так Анна Степановна и заявила, мол, квартирную плату она по старой памяти поднимать не станет, но Сергею следует потесниться. Возможно, переехать в комнатушку поменьше. И мотоцикл убрать из сарая, потому как в нём,

Через несколько дней жильцов стало больше — Нюра и вторую комнату сдала. Теперь в доме проживали восемь извозчиков, шофёр такси и слесарь. Первым не выдержал Федякин, он зашёл к Сергею, попрощался, и сказал, что ноги его больше в этом клоповнике не будет. Этим же вечером в его комнату Пахомова поставила нары на четверых, отделила часть коридора тряпкой, и подала документы в райжилупр о десятой доле для нуждающихся, чтобы не платить за излишек. При встрече с Травиным стыдливо опустила глаза и пробормотала, что одинокой женщине в такие времена трудно жить на подённую оплату. Извозчики вели себя нагло, пришлось расквасить нос самому здоровому, чтобы они обходили Сергея стороной, но и оставаться в таких условиях Травин не хотел. Однако за последние пару лет Москва поменялась, угол даже в такой глуши частники сдавали задорого, а на муниципализированную площадь стояла очередь из нуждающихся.

С жильём помог Кузьмич, кладовщик из таксопарка, у которого кума работала в Красно-Пресненском союзе жилтовариществ. В флигеле дома 7 в Вадковском переулке освободилась комната. Раньше здесь жил сотрудник Института биологической физики, который располагался неподалёку, на 3-й Миусской, но он уехал в Харьков вместе с семьёй, а две комнаты на первом этаже передал домоуправлению.

Дом 7 до 1917-го года принадлежал потомственному почётному гражданину Маркину, сбежавшему после революции то ли в Грецию, то ли во Францию, и располагался на месте увеселительного сада «Эльдорадо», в котором в 1858 году принимали французского писателя Александра Дюма. Новые жильцы появились в 1922-м, заняли 17 комнат на двух этажах и в подвале, ещё через год работники близлежащих учреждений заселили флигель на 4 квартиры, разделив их на комнаты. В домовую прачечную въехала мастерская товарищества «Решето», дворник перебрался в привратницкую, разделив её с кустарём-сапожником, а в дворницкой расположились счетоводы асфальтобетонного завода. В каретном сарае ремонтировали примусы, часы и пишущие машинки, конюшню под реквизит арендовал Госцирк на Садовой. Окно комнаты Сергея выходило на монастырское кладбище, если приглядеться, можно было разглядеть надписи на памятнике писателя Говорухи-Отрока, созданного известным художником Васнецовым. За могилами ухаживали монахини, которые организовали швейную артель, среди захоронений паслись лошади расквартированного в монастыре кавалерийского эскадрона.

Сергей вернулся домой после смены, ближе к десяти вечера. На зрение он не жаловался, и соседа своего узнал. Боря с сестрой жили в большой комнате на втором этаже дома 7, сейчас она была заперта, на стук выглянула соседка в чепчике и парчовом халате с павлинами.

— Нету их, — сказала она, — вы что-ль из флигеля жилец новый?

— Ага, уже который месяц тут живу.

— Надо чего?

— С Измайловой поговорить.

— Смотри, какой бойкий, — соседка вылезла мощным телом в коридор, зацепившись плечом за корыто, — так вы ухажёр ейный?

— Вроде того.

— Гуляет твоя Манька с нэпманами, — довольно сообщила женщина, — прошмандовка вокзальная, к старшим никакого почтения, я ей значит здрасьте говорю, а она только головой кивнёт, как царевна, и дальше чешет. Вон, на первом этаже у Розы Самуиловны дочка, и скромная, и вежливая, и в уборную пропустит, если приспичит, а эта, значит, рыло воротит. А Борька, пацан ещё, мелюзга, и того хлеще, вытащил ножик, и говорит, мол, если ты, то есть я, вякать буду, он меня почикает. Бандит поганый, когда только милиция его запрёт от греха подальше.

— Бумага есть? — Травину эти подробности были неинтересны.

— Чего?

— Бумага и карандаш, записку ей оставлю.

Соседка в предвкушении новостей исчезла, вернулась с обрывком обёрточной бумаги и огрызком карандаша. Сергей написал несколько строк, проигнорировал протянутую руку, запихнул записку в щель под дверью.

— Передайте, что заходил.

Женщина сплюнула, с силой хлопнула дверью, мужской голос приглушённо спросил, что там произошло, получил в свой адрес поток обвинений в пьянстве и разврате, что-то ударило в стену, раздался дребезг разбитой посуды, детский плач. Ждать, чем всё закончится, молодой человек не стал.

Маша сама его нашла, постучала в дверь в половине двенадцатого, Травин сидел в постели, и читал в тусклом свете настольной лампы роман Джека Лондона «Сердца трёх» в переводе Натана Френкеля. Потрёпанную книгу он купил в лавке на углу Новослободской и Тихвинского за полтора рубля, о чём не жалел — прочитанные тома принимали там же, с небольшой уценкой.

— Прочла твою записку, — девушка влетела в комнату, не поздоровавшись, — что там опять с Борей случилось?

Ей было девятнадцать. Невысокого роста, очень худая, с мальчишеской фигурой, над вздёрнутым носиком темнели карие глаза, левая бровь чуть выше правой, короткие чёрные волосы Маша стригла под боб. О себе девушка рассказывала неохотно, но Травину удалось выяснить, что днём она занималась в театральном техникуме имени товарища Луначарского по классу балета, а вечером служила в Московском театре музыкальной комедии, который зимой выступал на Большой Дмитровке, а летом — в саду «Эрмитаж». У Измайловых в Москве жили родственники, цирковые артисты, но отношения с ними Маша не поддерживала. В комнате висела фотография, на ней женщина в скромном платье стояла на цирковом манеже рядом с офицером. На вопрос, где эти люди, Маша ответила коротко, что умерли, и больше на эту тему не разговаривала, а Травин посчитал лишним в душу лезть. О младшем, Боре, Сергей знал ещё меньше, точнее, вообще почти ничего, кроме того, что парень рос хулиганом.

— Похоже, убил кого-то. Или обокрал. Или два из двух.

— Шутишь, — девушка, казалось, ничуть не удивилась, она ходила по комнате, брала в руки вещи, и клала их обратно на место, — где он сейчас, в милиции?

— Не знаю. Я за старичком приехал, раненым, когда его задержали.

— Старичок выжил?

— Умер, едва довезли.

— Это плохо. Ну что же ты сидишь, как истукан? Надо что-то делать, — девушка выхватила у Травина из рук книжку, захлопнула, швырнула на пол, села рядом на кровать, закрыла лицо ладонями и заплакала.

— Эй, ты чего, перестань, — Сергей осторожно потрепал её по плечу, потом легонько прижал к себе.

Молодые люди познакомились в тот же день, когда Травин получил ордер и переехал во флигель. Все вещи уместились в двух мешках и рюкзаке, мотоцикл, получив дополнительный груз к ста десяти килограммам живого веса, надсадно рычал и плевался выхлопом, зато по причине редкости произвёл во дворе фурор. На заграничное чудо вышли посмотреть любопытные жильцы, Травин забросил вещи в комнату, кое-как отвечал на вопросы и прикидывал, куда бы мотоцикл убрать от чужих глаз и особенно рук.

И тут в небольшую толпу вклинилась тощая девчушка. Сергей и опомниться не успел, как его потащили к управляющему жилтовариществом — получить

Сергей такого напора испугался, активные девушки, которые вот так вторгались в его жизнь, рано или поздно приходили к мысли о совместном быте, а после расставания с Кольцовой связываться ещё с кем-то всерьёз Травин не хотел. С тех пор Маша приходила иногда в гости без приглашения, даже в дверь не стучала, тут же оказывалось, что в комнате чего-то не хватает — тарелок, рамки с фотографией на стене, вазочки с цветами на подоконнике или коврика возле двери, и нужную вещь тут же следовало купить. Однако дальше совместных походов в лавки и магазинчики отношения не заходили, а когда Травин в шутку пожаловался на одиночество, девушка свела его со своей знакомой из варьете.

— Да она в тебя влюблена по уши, — сказала знакомая Капа, — ты сам-то не видишь? А признаться не может, потому что стесняется. Эх, мужчины, тупые создания. К ней, между прочим, исполнитель куплетов Ликин-Сокольский клинья подбивал, у него денег куры не клюют, дамы штабелями ложатся. Вот завидный жених, а у тебя, кроме мотоцикла, и нет ничего, комната и та с видом на кладбище.

Капа была старше Маши на восемь лет, и считала, что знает об отношениях между мужчиной и женщиной всё. Возможно, не без оснований.

В окно ударил камушек, девушка отодвинулась, вытерла глаза, Сергей раскрыл раму, на подоконник тут же запрыгнул Борька, соскользнул на пол, сел, прижавшись спиной к батарее парового отопления.

— Привет, сеструха, — сказал он, растягивая слова, — что, милуетесь? Тили-тили-тесто…

— Ты где был? — прошипела Маша, она вскочила с кровати, и стояла, раздувая ноздри и сжимая кулаки.

— Не хипешуй, вот, дядя Серёжа уже рассказал, небось. От ментов сбёг, они и глазом моргнуть не успели.

Боря важно достал из кармана папиросы, попытался выбить одну, но с непривычки у него ничего не вышло, Маша с остервенением вырвала пачку у него из рук и залепила пощёчину.

— Дурак, тебя посадят. Ты что, пьян?

— Ой, подумаешь, цаца, — Борис на сестру не обиделся, широко улыбнулся, — есть малёха. Серёга, добавишь?

— Я тебе сейчас Серёгу пропишу, — пообещал Травин. — Старичка ты прикончил?

— Нужен он мне сто лет, валялся там, старый пень. А я раз, и тут как тут, флирт по верхам прошёл, и вот, — пацан вывалил на пол портмоне, — алле-оп, пачка денег как с куста, полный лапотник.

— Ты у кого таких слов набрался?

Сергей аккуратно осмотрел потрёпанный бумажник, пачка денег была тощей, но весомой — семь банковых билетов по десять червонцев.

— Дружки у него в Марьиной Роще, — ответила за парня Маша. — В свою шайку волокут.

— Понятно. Так кто старика прикончил?

— А я не видел, — Боря икнул, — под столом сидел, ждал, когда гроши из буфета принесут. Я много не беру, по рублю-два, никто и не замечает, а тут бац, дядя этот зашёл, я выглянул, и сразу обратно. А потом они как заговорят, и хлоп!

От тепла пацана развезло, но Травин кое-как вытряс из него то, что случилось, а что сам воришка не рассказал, дополнила Маша.

Борька подрабатывал в цирке, у двоюродной тётки, которая выступала с дрессированными собачками, он подметал за животными, реквизит носил и ковры раскатывал, а ещё в буфете собирал посуду. Парня по малолетству оформили учеником жонглёра, он получал в месяц семнадцать рублей, чего, видимо, было недостаточно для разгульной подростковой жизни. Боря подметил, что примерно в одно и то же время буфетчица Катя достаёт из кассы деньги, и относит их в комнату на втором этаже. Пацан пробрался туда, сообразил, что если вставить в ящик бумажку свёрнутую, то тот до конца не закроется, но делать так не стал — Катя к Борьке относилась хорошо, подкармливала и жалела. А потом она перешла работать в вечер, а на её место взяли другую, злющую и жадную. Эта относила деньги в то же место, и парень решил её наказать. Раза два-три в неделю он прятался в комнатушке, ждал, когда деньги окажутся в ящике, а буфетчица уйдёт, доставал пригоршню монет, или выдёргивал бумажку, и уходил.

В этот день он, как обычно, спрятался и стал ждать. Но раньше новой буфетчицы пришли конторщик по прозвищу Кащей, которого Борька не любил, и какая-то женщина, судя по голосу. Они спорили тихо, потом старик упал, дверь хлопнула, пацан вылез, решил, что раз дедок помирает, то деньги ему ни к чему, вытащил из кармана пиджака бумажник. За этим его буфетчица и застала, закричала от неожиданности. Рядом оказался военный, который Борьку схватил и держал крепко, а бумажник положил к себе в карман.

— А дальше? — спросил Травин, тормоша подростка.

— Дальше? — парень почти спал, — ах да, вы приехали, потом Кащея увезли, а менты прискакали, меня поволокли, а этот дядька, ну военный, он такой разиня, я у него лапоть обратно вытащил, хотел и другой тоже взять, который его, но ни-ни, я ж понимаю. А на улице я от них сбежал, пусть ищут, ищи-свищи. Машка, купим тебе чего захочешь, эх, гуляй, рванина.

Он улёгся на пол, и засопел.

— Что будем делать? — спросила Маша, — милицию вызовем? В тюрьму его отправят, ну и ладно, сил моих больше нет терпеть.

— Не пожалеешь?

— Конечно, пожалею, не чужой.

— Неужели в цирке адреса вашего не знают?

— Может и знают, только мы раньше в другом месте жили, а сюда в позапрошлом году переехали, с роднёй я не почти не общаюсь, — почему-то с вызовом сказала Маша, — это вон Борька бегает к ним, как телок.

— Сколько ему, тринадцать? — Травин ещё раз вытащил деньги, пересчитал. — Я в вопросах этих не разбираюсь, тут знающий человек нужен, адвокат или вроде того. С деньгами вышло нехорошо, мёртвому червонцы ни к чему, но вдруг кто хватится, пока у себя подержу. А ты парня в комнате запри, пусть сидит, носа не высовывает. В школу почему не ходит?

— Выгнали его за хулиганство, в колонию отправили, только он сбежал. Серёжа, что же делать, вдруг он и вправду человека убил? Борька, Боренька, братик, зачем же ты так.

Она села на пол рядом с пацаном, положила его голову на себе на колени, погладила по щеке.

— Нет, — твёрдо сказала девушка, — никакой милиции я его не отдам.

Глава 03.

16 января 1926 года, суббота

У Травина был знакомый в уголовном розыске — субинспектор Панов. Молодого человека он должен был хорошо помнить по недавнему делу гражданина Пилявского, убитого в своём доме бандитами Лукашинами. Сергей тогда помог поймать преступника, сыграл роль подсадной утки, субинспектору за поимку Лукашина премию выписали, сорок рублей, и даже в газетах о задержании напечатали, поэтому Сергей надеялся, что тот сможет помочь.

Приходил Панов на службу обычно к половине восьмого. Без четверти восемь Травин наклонился к дежурному милиционеру тридцатого отделения, сидевшему за столом. Дежурный пытался держать глаза открытыми, но получалось это у него плохо, голова так и норовила соскользнуть с подставленной руки.

— Наум Мироныч? — сказал он сонно, — так нету его. Всё, кончился товарищ субинспектор.

— Эй, — Сергей потрепал милиционера по плечу, — браток, не спи. Как нет? Помер?

— С чего ты взял? Ничего он не помер, — дежурный широко зевнул, — уволился товарищ, а ты кто такой?

— Приятель его, ты что, не узнаёшь меня, Лукашиных ещё поймали, — попытался достучаться до разума милиционера Травин.

— Лукашины? Что-то такое помню. Товарищ Панов теперича на другой работе, тоже ответственной, сейчас, где-то у меня было начиркано, — дежурный открыл толстую книгу, по слогам начал читать фамилии, — ага, вот, запишешь где или запоминай?

Наум Миронович Панов уволился из уголовного розыска почти сразу, как раскрыли дело скрипача Пилявского. В соседнем отделении началась чистка, как обещали, на месяц-два, это означало, что через те же два, максимум три месяца примутся за тридцатое. К жизни Панов относился философски, предпочитая не беспокоится о том, на что повлиять не может, и сосредоточиться на событиях, которые можно предотвратить или изменить. Он пережил уже несколько чисток, и пока что удачно, поскольку при царском режиме работал не в полиции, а в канцелярии градоначальника, из полицейского управления только бумаги изучал. Однако с каждым разом вопросы становились всё строже, Панов всерьёз задумался о том, что на этом его везение может закончиться. Припомнят и титулярного советника, которого он получил перед войной, и ещё откопают что-нибудь навроде брата, сбежавшего с семьёй за границу в 19-м, так что бережёного Бог бережёт.

Работник советского уголовного розыска отлично умел оформлять бумаги, до революции он именно этим и занимался. Новые советские законы он прилежно изучал, считая, что в работе это необходимо, поэтому подал заявление в Московскую губколлегию защитников, где в президиуме заседал старый знакомый по канцелярии Арон Долматовский. Через две недели Наум Миронович блестяще сдал экзамен в Институте советского права, и приступил к адвокатской практике. Можно было не связываться с коллегией, заделаться частным защитником, получали они побольше, и нэпманы к ним охотнее шли, но Панов в НЭП не верил. Что-то подсказывало ему, что пройдёт ещё несколько лет, и с частной вольницей революционное правительство покончит.

Три раза в неделю с девяти до двенадцати утра, бывший субинспектор, а теперь член коллегии защитников, принимал граждан в юридической консультации при уголовном отделе губсуда на Тверском бульваре. Консультировал всех, а вот в суд дела брал только у тех, кто вляпался по глупости или невезению, поскольку закоренелых преступников Панов привык сажать, и пока что от привычки этой не избавился. Травину повезло, сегодня у Наума Мироновича был приёмный день. Молодой человек добрался до губсуда к четверти девятого, прошёл в указанный коридор, здесь на лавках было пусто, однако внутри одного из кабинетов кто-то явно находился. На стук приглушённый голос посоветовал дождаться начала рабочего дня, и попусту занятого человека не беспокоить. Прошло всего десять минут, приёмная начала наполняться народом. В половине девятого пришёл секретарь, к нему сразу выстроилась отдельная очередь, мужчина заносил посетителей в амбарную книгу, кому-то уже было назначено, кто-то явился в первый раз, с них брали разные суммы, Травин заплатил девяносто копеек, секретарь сперва посоветовал обратиться к товарищу Дахшлегеру, но Сергей настаивал.

— Если уж вам нужен именно Панов, — со вздохом сказал секретарь, — комната четыре, милости просим, как раз одно место в очереди осталось свободное. Только Наум Миронович принимает новеньких всего за двадцать минут, и за всякое дело не берётся, отказать может, а плату не вернём, уж извините.

Посетители разделились по защитникам, тут же начинали выяснять, кто последний, кто впереди, а кто влез без очереди, обсуждали свои дела, стараясь друг друга перекричать, шум стоял такой, что уши закладывало. Потихоньку появлялись консультанты, каждый продирался через клиентов, которые хотели решить вопрос в коридоре, но, видимо, люди здесь работали опытные, потому как от вопросов отмахивались с ленцой и твёрдо. Панов пришёл без пяти минут девять, мазнул глазами по очереди, и юркнул к себе в кабинет.

Едва секретарь поднялся, чтобы объявить о начале приёма, к кабинету номер 4 ринулись с полдюжины посетителей, пытаясь прорваться, Травину пришлось подняться, загородить проход. Те, кто поумнее, отошли, а двое самых активных остались, один, брюнет с оттопыренными ушами и торчащими в разные стороны кудряшками, размахивал партийной книжкой, а другой, с сизым носом, стучал по деревянной ноге.

— Я старый большевик, — кучерявый пытался оттеснить инвалида, и одновременно оттолкнуть Травина, — право имею.

На вид ему было лет тридцать пять, максимум сорок.

— В трамвае ты право имеешь с передней площадки, — парировал инвалид, — вот туда и пройди, извиняюсь, а здесь порядок общий. Я может кровь за революцию проливал на фронтах войны.

— На каком фронте? — спросил Травин.

— Что?

— На каком фронте проливал? Я вот на Западном и на Карельском.

— На Южном, — глаза у инвалида забегали.

— В какой армии? — не отставал Травин, — я на Южном многих знаю. Кто полком командовал?

Инвалид от такого напора замолчал, и бочком отодвинулся. Остался старый большевик, который позиции сдавать не хотел.

— Значит вы, гражданин, из общества старых большевиков? — уточнил Сергей. — Лет-то вам сколько? Надо ведь партийный стаж иметь с начала века. С малолетства по тюрьмам скитались?

Почему старые большевики не просто так называются старыми, он знал от одного из постоянных гостей тётки Лены Кольцовой, Янины Иосифовны Лацис — ОСБ при Истпарте состояло из ветеранов революционного движения, которые вступили в партию не позднее 1903 года, и самому молодому из них было около пятидесяти лет.

Кучерявый книжечку свою сразу спрятал, однако попыток пролезть не оставил. Травин вздохнул, взял его за шкирку и занёс в кабинет, в котором сидел Панов.

— Товарищ очень торопится, — сказал он.

Наум Миронович поднял глаза от газеты, недовольно поморщился.

— Отпустите его.

Старый большевик тут же подскочил к столу Панова, и начал что-то тихо

— Вот что вы получите без оплат, милейший, — спокойно сказал они, — идите-ка к другому консультанту, и ему настроение поганьте. Жалобу на меня захотели сочинить? Пожалуйте, рубль сорок, я вам её оформлю в лучшем виде, деньги — секретарю, а пока что прощайте. Сергей Олегович, раз уж сюда его занесли, будьте любезны, тем же манером обратно отправьте.

Травин выбросил ушастого за дверь, прикрыл её плотно.

— Проходите, милостивый государь, не стойте, — Наум Миронович показал рукой на стул, — как поживает Елена Станиславовна?

— Мы расстались, — Сергей уселся, положив кулаки на колени.

— Вот незадача, — Панов всплеснул руками, — а казалось, такая отличная пара образовалась. Что вас привело в столь ранний и морозный час?

— Сосед у меня есть, мальчонка, его вчера схватили возле раненого, а он сбежал.

— Так-так, поподробнее, — заинтересовался бывший субинспектор.

Вопросов он почти не задавал, только уточнил, в котором часу это случилось, и сколько соседу лет.

— Ну что сказать, положение, с одной стороны, аховое, а с другой очень даже благоприятное для этого вашего негодяя малолетнего. Между нами, раз уж вы уверены, что он не убивал этого старичка, я охотно заявление напишу от его имени по обычной таксе, которая вас не разорит, и прослежу, чтобы всё гладко прошло. Заранее могу сказать, что Бореньке этому беспокоиться нечего, по малолетству наказанию не подлежит, если докажут, что это он сделал, самое большее в колонию на перевоспитание отправят, будет как сыр в масле кататься на полном государственном обеспечении.

Он поднял телефонную трубку, постучал по аппарату.

— Барышня, соедините с 23-ей милицией. Дежурный? Аксельрод мне нужен из уголовного стола, на месте? Скажите, Панов беспокоит из тридцатого. Семён Савелич, хорошо, что тебя застал, да, защищаю теперь, вот как раз и звоню по этому поводу. Скажи, вчера ведь на вашем участке старичка зарезали, прямо в цирке? Счетовода? Замечательно. Ищут? Аккурат по этому поводу обращаюсь. Ко мне сосед парнишки заглянул, которого схватили, а тот убежал, так говорит, ему тринадцать лет. Не соседу, а парнишке. Да, утверждает, что не убивал. Нет, только сосед здесь. Мне-то откуда, дорогой мой Семён Савельевич, знать. Ну тебя, какой суд, раз он малолетний, пусть им Москомонес занимается. Да что ты говоришь!

Панов замолчал, прислушиваясь, и на его лицо наползла улыбка. Через минуту он с собеседником распрощался, и уставился на Сергея.

— Парнишка сказал, что не убивал, — повторил Травин, наклонив голову вперёд.

— Так все утверждают. Мало кто, милейший Сергей Олегович, из убийц в преступлении своём сознаётся, разве что сумасшедшие. Но здесь, нужно сказать, я вам верю, точнее, ему. Экспертизу провели орудия убийства, и отпечатков не нашли, а отыскали нитку, она за заклёпку на рукояти зацепилась. Наш убийца, скорее всего, в перчатках действовал, а соседа вашего, Бориса Аркадьевича Измайлова, только с голыми руками видели, и на месте преступления перчаток не обнаружили. Аксельрод свою работу знает как Отче наш, точнее, хе-хе, как Уголовный кодекс, уже всё проверил и дело следователю передаёт, паренька придётся представить для беседы, и чем раньше, тем лучше для него, моя помощь в этом не нужна. Или есть ещё, что вы хотите сообщить?

Сергей достал бумажник, положил на стол.

— Вот это он вытащил у старика.

Панов раскрыл портмоне, достал деньги, пересчитал, положил обратно, пододвинул Травину.

— Однако, — сказал он, — хорошо живут скромные счетоводы. Это ж его жалование почти за два года, если не ошибаюсь, но это пустяки, люди в пожилом возрасте часто бережливостью страдают, а вот банковые билеты интересные, такими в кассе получку не выдают. Знаете, что, Сергей Олегович, пожалуй, за это дело я возьмусь. У вас какие планы на сегодня?

— Смена только вечером начнётся, весь день свободен.

— Вот и хорошо, — адвокат вырвал из блокнота листок, написал номер телефона и адрес, — я в половине третьего в суде выступаю, процесс интересный, мужа обвинили в убийстве жены, а дальше копнуть не соблаговолили, так что следователю туго придётся, уж поверьте. Только к вечеру освобожусь. Если Измайлова сейчас отыщете, звоните секретарю, он подскажет, где меня найти, ну а если не найдёте, мой адрес здесь указан, после театра, часов в десять-одиннадцать, я дома, ложусь поздно, до полуночи можете смело являться. Дело я запрошу, как следователь его откроет, не раньше следующей недели, так что время ещё есть, паренька предварительно хочу расспросить, уж приведите обязательно. Представление на допросе будет стоить по таксе три двадцать пять, и, думаю, этим всё ограничится. Деньги пока что припрячьте, лучше их вообще не показывать, коли не спросят, а то отправят вашего Бореньку под Полтаву к товарищу Макаренко, в колонию Горького, оттуда уже не сбежишь. Хотя, может быть, оно и к лучшему, говорят, талант у товарища педагогический. В общем, придержите.

Бореньку Травин не нашёл. Комната Измайловых была заперта на висячий замок, видимо, так Маша хотела своего брата удержать, ключ от замка висел тут же на гвоздике. Сергей сомневался в том, что подобные препятствия пацана удержат, он постучал несколько раз, не дождавшись ответа, снял замок и вошёл внутрь. Комната оказалась пустой, окно открыли изнутри и притворили не до конца, через него в комнату проникал холодный зимний воздух. Однако следов тела под окнами не было, значит, Боря не стал прыгать вниз, а залез наверх, на чердак, через слуховое окно. Травин ещё раз огляделся, жили брат с сестрой очень скромно, наверное, украденные парнем деньги им бы не помешали, на тумбочке возле кровати Сергей заметил странный для этого места предмет. Золотой хронометр марки Картье, с кожаным ремешком, для студентки техникума был слишком дорог. Молодой человек приложил часы к уху, ничего не услышал, перевернул их, на крышке красовался вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Mieux vaut tard que jamais»[1]. Корпус часов был покрыт царапинами, по стеклу возле заводной головки с голубым камушком прошла трещинка, и тем не менее, стоили они немало. Возможно, кто-то из поклонников сделал подарок, по незнанию или умышленно вместо дамского браслета мужской преподнёс, или ещё откуда-то взялись, но гадать, или лезть в личную жизнь Маши, Травин не собирался. Аккуратно положил часы обратно, на то же место, и ушёл, убедившись, что малолетки здесь нет. В конце концов, раз уж Панов считал, что никаких последствий задержание пацана не повлечёт, то и ему, Сергею, беспокоиться особо не следовало. Возможно, как

В столовой Нарпита на Новослободской за шестьдесят пять копеек подавали обед из трёх блюд со сладким десертом и чаем, порции были небольшие, но с добавкой выходило в самый раз. Рядом, в Народном доме имени эсэра-террориста Каляева, днём за двадцать копеек устраивали киносеансы, вечерняя афиша обещала спектакль «Царица Софья» с артисткой Мраморной. Через Лесную улицу высились стены Бутырской пересылки, конвой только что вывел заключённых на осмотр в туберкулёзный институт, они шагали парами, чинно держась за руки, словно дети на прогулке. Тут же, на улице, стояли шахматные столы, частью занесённые снегом, на очищенных играли местные жители. Несмотря на близость тюрьмы, этот район считался относительно благополучным, а вот рядом, если перебраться через Сущёвский вал в районе Лазаревского клабища, начиналась и шла до Бутырского хутора Марьина Роща, заселённая в основном нетрудовым элементом. Элемент этот не трудился официально, а так даже очень работал — шарил по карманам, варил самогон, перепродавал краденные вещи, содержал притоны и устраивал налёты на сберегательные и профсоюзные кассы, грабил магазины и щипал нэпманов. Малолетние хулиганы собирались в шайки и нападали на прохожих и жителей окрестностей, не давали житья работницам парфюмерной фабрики «Свобода», да так, что те боялись в одиночку до трамвая добираться. Именно в этом районе, по словам Маши, жили новые знакомые Бориса.

На углу Травин купил пирожков с мясом и яйцом, полфунта сыра и бутылку молока, заглянул к себе домой, подогрел молоко на примусе, бросил туда кусок сахара, взял старый тулуп, книжку Джека Лондона, поднялся на второй этаж дома семь, а с дальней площадки по винтовой лестнице — на чердак. Послышался шорох, и тут же всё стихло.

— Я разговаривал с адвокатом, — негромко сказал Сергей, — хороший человек, надёжный, так он сказал, что наказанию ты не подлежишь по возрасту, даже если пырнул этого старика. Но у милиции есть предположение, что это сделал кто-то другой, так что ты тут пока посиди, подумай, что и как, а завтра я утром со смены вернусь, и мы с тобой можем вместе к товарищу Панову сходить. Или продолжай бегать, они, кстати, твоё имя в цирке узнали, скоро заявятся. В следующий раз там, где работаешь, не воруй.

Нравоучения у Травина получались кое-как. Пустота молчала.

— Пожрать тебе принёс, — добавил Сергей, — и согреться. Смотри, околеешь тут.

Он оставил тулуп и еду, и ушёл. Молодой человек, как он сам считал, сделал всё, что мог, если у пацана есть голова на плечах, одумается и поговорит с адвокатом, а после со следователем, если нет, так милиция его рано или поздно отыщет.

На обратном пути он подсунул записку Маше под дверь, раз уж у них теперь такой вид общения наладился, выспался хорошенько перед ночной сменой, и в семь вечера отправился на работу. Ему показалось, что на улице почему-то стало темнее, чем вчера в то же время, Травин посмотрел на запястье, его часы в последнее время барахлили, иногда останавливались и начинали идти только после энергичной встряски. Часовщик в каретном сарае, которому Сергей относил хронометр, сказал, что механизм чистить бесполезно, и лучше заменить, пока не поздно, но, как это обычно бывает, пока вещь окончательно не сломалась, ей пользовались, и с неудобствами мирились. Так и в этот раз, часы стояли, он сверился с циферблатом на остановке трамвая, оказалось, что до начала рабочей смены остаётся на сорок минут меньше. И всё равно, он с запасом поспевал и поужинать, и с собой еды купить, и за жизнь поговорить с другими работягами, потому что здесь, в гараже Автопромторга, шоферов к предрейсовому обслуживанию автомашин не допускали, этим занимались ремонтники, так что можно было прямо к восьми тридцати заявиться, и сесть в помытый и заправленный автомобиль. Другое дело, если что ночью случится, тут приходилось рассчитывать на себя.

Начальник смены Фёдоров, настоящий инвалид Гражданской, ловко орудовал оставшейся левой рукой, записывая время и фамилию работника.

— Серёга, — сказал он, — ты сегодня второй. Ложечкин тебя опередил, вот ведь дома не сидится, вон сидит, чаи дует и газеты читает, словно в клуб пришёл.

— Трое детей, — Травин отряхнул с полушубка снег, повесил на вешалку, — от такого сбежишь.

— Это ты по молодости рассуждаешь, да по незнанию, — Фёдоров всё той же левой рукой налил себе кипятка, добавил сахар и щепотку соли, одновременно затягиваясь папиросой и стряхивая пепел в жестянку из-под масла, — приходишь небось домой, как сыч, один сидишь, а тут одному подзатыльник, другому ремнём за поведение, опять же в старости будет кому подмочь, стакан воды подать.

— Может и так, — улыбнулся молодой человек, — ты говорил, из слесарей кто-то увольняется?

— Матвеев хотел, но передумал. Зачем мне, говорит, со старьём возиться, если тут такие прекрасные аппараты, что только пыль сдувать. Может, заболеет кто, тогда часы отдам, хотя какой резон, раз ты и так забесплатно возишься. Вот скажи, зачем тебе столько денег? Оклад ты получаешь почти сто рублей, да за ночные доплачивают, одёжа казённая, краги вон, куртка меховая, мотоцикл твой в тепле стоит задарма.

— Ем много, — не обиделся Травин, — в столовой двойную порцию беру, и не наедаюсь.

Про то, что избыток свободного времени его угнетает, он говорить не стал.

— Вот то-то и оно, — Фёдоров вздохнул, — считай, на дерьмо работаешь. Ладно, как появится работа, скажу. Вам чего, товарищ?

Мужчина, заглянувший в гараж, был одет в теплое пальто с меховым воротником и цивильный костюм, однако выглядел он совсем не по-граждански — уверенно, с острым взглядом и жёстким выражением лица, которое не сглаживали нацепленные на нос очки в тонкой оправе. Незнакомец поглядел на Травина, словно тот был помехой, помедлил.

— Ну я пойду, — Сергей махнул рукой, и отправился сперва переодеться, а потом в ремонтную зону, где стоял новый санитарный автомобиль АМО-15 завода 1ГАЗ, на днях поступивший для испытаний.

Тем временем мужчина отогнул лацкан пиджака, демонстрируя Фёдорову

— Агент Клепач, уголовный розыск. Скажите, гражданин, отсюда экипажи подают на скорую помощь?

— Как есть, да, — начсмены подобрался, — вон немецкие стоят, сейчас три штуки, остальные два на вызове, ещё не вернулись, есть и итальянские, эти для неотложных нужд, а вчера вон с Первого ГАЗа машинку пригнали.

— Меня именно скорая помощь интересует, вот наряд, — мужчина в очках протянул бумажку с печатью и резолюцией директора Шульца, — кого из водителей назовёте, чтобы побойчее и не болтал?

— Так вон, Травина возьмите, который тут стоял.

— Здоровяка этого? Не подведёт? Надёжный?

— Как есть скажу, — Фёдоров разгладил пустой правый рукав, — парень он неплохой, честный, слышал, что воевал где-то в гражданскую. Раньше у нас в мастерских работал завскладом, потом в таксопарк на Домниковке перешёл, потому как одного растратчика на чистую воду вывел, а ему не верил никто, теперь вот сюда на скорую вернулся, справный, машины как книги читает, наравне со слесарями копается, а кое-где даже получше. Только больно своенравный, чуть что, кулаком в рыло, и весь разговор.

— Что, прям сразу и в рыло?

— Ну не сразу, образумить пытается, а потом может и в рыло, кулачище у него, сами видели, — поправился инвалид.

— Буйный? Пьёт?

— Ни капли в рот, даже после смены наши вон пиво дуют, а он нос воротит.

— Странно, — Клепач усмехнулся, — чтобы русский человек, да и не пил. Подозрительный субчик. Хотя товарищ Щульц мне именно его рекомендовал. Вот что, товарищ Фёдоров, у вас ведь вызовы идут не сразу на пять машин, так вы этого Травина до десяти попридержите, а потом пусть едет в Шереметьевскую больницу, и сразу в кабинет к товарищу Пучкову, там его будут ожидать. Смену в девять заканчиваете? Передайте всё сменщику своему в точности, да здесь на наряде написано, не ошибётся.

[1]Лучше поздно, чем никогда.

Глава 04.

— Что скажешь, Серёга? — старший слесарь Крамник пнул колесо санитарного автомобиля, только что сделавшего круг по улицам, — как тебе эта штучка?

Травин спрыгнул с водительского сиденья, подлез под переднее колесо, подёргал, вытер руки ветошью. Автомобиль шёл по снегу неуверенно, на поворотах заносило, а на неровностях сильно трясло.

— Двадцать минут поездил, поясница затекла. И холодно очень, особенно ногам, надо бы туда провести трубу с тёплым воздухом. Рессоры надо менять, помягче ставить. Пашка, ты как там?

Паша Савельев, самый молодой из рембригады, вылез из санитарного отсека, потирая шишку на лбу.

— Если труп везти, сойдёт, — сказал он, — а по-хорошему, тем, кто это чудо собирал, надо руки поотрывать, а потом на этой же колымаге в больничку отвезти, чтобы прочувствовали на себе. Меня, ребята, так швыряло, думал, всё, кончился Пашка Савельев.

Раздался дружный смех, рабочие, окружившие первый советский автомобиль скорой помощи, с ним были согласны, они сами успели и в кабине посидеть, и по гаражу прокатиться. Жесткие сиденья, неудобная кабина, сдвоенные задние колёса, которые тёрлись друг об друга, чугунные тормозные колодки и жёсткие рессоры, от которых кабина на кочках подпрыгивала — и это только то, что выявили за первый же день. Конструкторы 1-го Госавтозавода особо не мудрствовали, поставили санитарную кабину на грузовое шасси, а подходят они друг другу или нет, видимо, проверить не успели.

— Да, — Крамник постучал ладонью по капоту, — инженерам бы самим в кабину влезть да попробовать, а они всё карандашами нарисуют, и потом удивляются, почему такое страшилище получилось. Ну ничего, мы список замечаний подготовим, доктора тоже отметятся, предложения внесут, и получится в конце концов замечательный, и главное — наш, советский, современный самоходный экипаж. С поршнями они ведь проблему решили, вот и другое доделают, первый блин, как говорится, комом. Так, товарищи? Если мы обособимся, только критиковать будем, а не делать ничего, какой же это социализм получится? Сразу скажу, плохой, общее дело и делать надо вместе. Решили? Савельев, ты теперь ответственный, как первый потерпевший испытатель, ну и ты, Сергей, тоже не отлынивай, проводку надо переложить.

— Смена, — Травин постучал по часам, на которых маленькая стрелка стояла между восьмёркой и девяткой. — Хватит лясы точить, нам выезжать скоро.

К девяти, четыре автомашины скорой помощи стояли в гараже, дневная смена, по уговору, уже с восьми начинала отдавать автомобили ночной на новые вызовы, последний, пятый, приехал только в десятом часу. Без четверти девять сдёрнули Ложечкина, Филимонов умчался в половине десятого, а ближе к десяти начальник ночной смены Бурлак сунул бумажку Травину.

— Для тебя особый наряд, — сказал он, — Фёдоров говорит, кто-то из милиции распорядился. Опять стрелять будут, смотри, под пули не лезь, не твоя это работа.

Кареты скорой помощи часто привлекали для дежурства на разных мероприятиях, но практически всегда они проводились днём. Ночью, да ещё и милиция, иногда обращалась к врачам, если считали, что при арестах или налётах на бандитский притон будут серьёзные ранения. Мотя Погребняк, который работал здесь почти год, рассказывал, что ему довелось подежурить на каком-то задержании, и они везли в одной машине двоих раненых — милиционера и бандита. Что с ними дальше случилось, Мотя не знал, и как их подстрелили, тоже не видел, зато слышал выстрелы. Сергей догадывался, что и на этот раз предстоит что-то подобное.

Кабинет начальника станции Пучкова находился в хирургическом корпусе, когда Травин вошёл в крохотную приёмную, где обычно дежурила медсестра, там кое-как разместились трое — фельдшер Люда Нежданова, доктор Агамалов, который сегодня дежурил вместо Раппопорта, и ещё один человек в распахнутой кожанке, лет тридцати с небольшим, с уродливым шрамом на левой щеке, идущим от уха через уголок рта к подбородку. Сергей занял почти весь свободный объём комнаты, где сразу стало очень тесно.

— Все в сборе? — человек в кожанке достал блокнот, нечаянно ударив локтем Люду, — простите великодушно, не ушиб?

— Совсем нет, — Людочка смотрела на него сияющими глазами, что-то такое, видимо, меж ними произошло до прихода Травина.

— Я уже представился всем, кроме вас, — продолжал мужчина, — вы, видимо, Травин Сергей Олегович? А я Свистунов Григорий Михайлович, агент первого разряда из уголовного розыска. Мы тут с товарищами почти все вопросы обсудили, вкратце если, сегодня ночью наша группа будет задерживать опасных преступников, и вы, товарищи, как что с кем-то случится, подсобите, будьте добреньки. В перестрелку вам лезть не нужно, наоборот, стоять вы будете поодаль, и сопровождающего вам предоставили в моём лице, но только выстрелы прозвучат, сразу будьте готовы. Выезжаем через десять минут, куда именно ехать, я покажу. Карапет Иванович, какая-то ещё помощь нужна будет?

Нежданова ушла, оглядываясь на нового знакомого, тот усмехнулся.

— Хорошие у вас тут девушки. Ну что, Сергей Олегович, идёмте к машине.

— Сергей, — сказал Травин, — можно без отчества и на «ты». Так проще.

— Согласен, — кивнул Свистунов, он был на голову ниже молодого человека, шагал широко, попадая в ногу, — тогда и я просто Гриша. В гражданскую служил?

— На Карельском.

— А я на Туркестанском аж до 24-го, меньше двух лет здесь. Басмачи, брат, это такие язвы, что до сих пор их не повывели окончательно. Раз служил, значит, выстрелов не боишься. Слышал, вам всем на Карельском значки выдавали?

— Есть такой, — Травин улыбнулся, — я когда по бюрократам хожу, надеваю, помогает. Что именно за значок, они всё равно не понимают, но уважения прибавляется.

Свистунов рассмеялся.

— Сработаемся, — сказал он, и полез в машину.

На переднем диване с трудом умещались три человека, а если рядом с Травиным, то полтора. Одно место занял Свистунов, Люда колебалась, сесть ли ей, как обычно, посерёдке, или вспомнить про девичью гордость и поехать в санитарном отсеке. У Агамалова такого выбора не было, спереди он не помещался, так что доктор скрылся за задней дверью, Людочка, вздохнув, полезла вслед за ним. Она надеялась, что ночь впереди длинная, и Свистунов от неё никуда не денется. Однако вышло по-другому, стоило Травину пристроить автомобиль неподалёку от Белорусского вокзала, как агент выпрыгнул из машины, приказал ждать, и растворился в сгустившихся сумерках. Сергей не стал глушить двигатель, устроился поудобнее на диване и прикрыл глаза.

Люда оставила доктора Агамалова одного в санитарном отсеке, выбралась наружу, несколько минут высматривала сбежавшего сотрудника уголовного розыска, сбивая снег с коротких валенок, потом перебралась в водительскую кабину, пихнула Травина в бок.

— Ты чего, а если стрелять начнут?

— Проснусь, — сквозь дрёму ответил молодой человек.

— А если не проснёшься?

— Значит, высплюсь. Отстань.

Нежданова помолчала с минуту, потом громко вздохнула. Видимо, Сергей должен был поинтересоваться, с чего бы это девушка так вздыхает, но Травин сидел неподвижно, и даже посапывал. Люда вздохнула ещё громче, шумно выдохнула.

— А знаешь, откуда у него шрам? — спросила она, глядя в окно в сторону, куда ушёл Свистунов, — это его басмач рубанул саблей, а Гриша его потом раз, и из маузера бабахнул наповал. Представляешь, какой герой? Я вот, если бы мне такой басмач встретился, тоже не растерялась бы. Только я стрелять не умею, но Гриша обещал научить.

— Когда он успел? — Травин понял, что заснуть ему не дадут.

— Так я его первая встретила, пока Карапета ждали, он мне и рассказал. А ещё он не женат. Представляешь, как здорово, что мы встретились.

— Старый он для тебя, — Сергей поворочался на диване, позволяя телу растечься на кожаных подушках, — а ты пигалица ещё.

— Да что ты понимаешь, — Незванова взвилась в гневе, щёки её раскраснелись, глаза метали молнии, — да он ещё молодой, а ты… ты…

Она выскочила из кабины, хлопнув дверью изо всех сил, Травин зевнул, и снова закрыл глаза. Через некоторое время к нему залез Агамалов. Доктор, в отличие от фельдшерицы, с разговорами приставать не стал, сидел себе тихонечко и вроде тоже уснул, это Сергея вполне устраивало. Подрёмывая, он тем не менее заметил, как к машине вернулся Свистунов, оглядел спящих медиков, тихо засмеялся и снова исчез. Из санитарной кабины несколько раз вылезала Люда Незванова, вглядывалась в темноту, и забиралась обратно. С Гришей они разминулись, Травин лениво подумал, что и к лучшему.

Из дремоты его вырвал негромкий звук выстрела. Молодой человек моментально открыл глаза, рядом храпел Карапет, наручные часы показывали без четверти двенадцать. Травин толкнул дверь, выпрыгнул из машины, и тут раздались ещё два выстрела. Приглушённые, или стреляли далеко, или городская застройка скрывала источник от наблюдателя. Скорее всего, второе — Свистунов, выйдя из машины и дойдя до перекрёстка, свернул налево, к ипподрому. Сергей побежал туда же, стоило ему оказаться на Скаковой, ещё два раза громыхнули совсем рядом, что-то блеснуло возле сквера. Травин хотел было бежать обратно, к машине, чтобы подогнать её поближе, но тут увидел, как что что-то белое и очень высокое несётся прямо на него. Существо высотой под три метра, в белой развевающейся накидке, с длиннющими, словно у журавля, ногами, и жуткой белой физиономией, светящейся в темноте, выскочило из-за деревьев и припустило в сторону центра, высоко взлетая над землёй. С молодым человеком их разделяло метров тридцать, существо преодолело их за считанные секунды, размахивая верхними конечностями.

Травин никогда не видел привидений, но был уверен, что призраки, если они и существуют, не станут размахивать пистолетом. Когда расстояние между ним и беглецом сократилось до двух метров, Сергей отскочил в сторону, резко выставил правую руку. Раздался треск, нога у чудовища подломилась, и оно, громко вопя, полетело вниз. Сергей рванул за белую ткань, не давая призраку упасть далеко, наступил на копошащееся тело, ударил каблуком по кисти, отнял револьвер и ударил рукояткой по светящейся голове. Привидение затихло, но следом за ним на улицу выскочило второе. Это оказалось посмышлёнее, увидев, что товарищ лежит на земле, призрак затормозил, пытаясь удержать равновесие, прицелился в Сергея. Раздались три выстрела один за другим.

Травин особо не целился. Он не стал вымерять, где у нападавшего находятся ноги, просто прикинул среднего человека, расстояние от головы до бедра, и всадил пулю в белый балахон. Второе привидение полетело вниз и распласталось на снегу. На белом балахоне чуть ниже головы расплывалось кровавое пятно.

Со стороны ипподрома неслась стрельба, на улице появились трое новых действующих лиц, в отличие от двух призраков, эти были одеты в нормальную одежду — шапки, кожанки и галифе. В руках они тоже держали оружие, у двоих были пистолеты, а третьего винтовка, стволы тут же нацелились на Травина.

— Бросай оружие.

Сергей упал на одно колено, прицелился.

— Кто такие?

— Уголовный розыск, — незнакомцы рассредоточились, окружая молодого человека, — а ну брось пукалку, говорят.

— Сначала на вопрос ответь, — Травин чуть опустил ствол, — как зовут вашего агента, который с докторами приехал и убежал?

Назвавшие себя сотрудниками угро переглянулись.

— Свистунов, — поколебавшись, сказал один из них, с круглым, изрытым оспой лицом, — постой, ты что ли здоровяк, который на скорой шофёром?

— Я.

— Фамилия как?

— Травин.

— Вроде он, Гриша называл. Фима, посмотри, чего там с прыгунцами. А ты, товарищ Травин, пистолет опусти, а то мало ли пальнёт. Где взял?

— Вон у него, — Сергей кивнул на первого «прыгунца». — Что

По переулку бежала Незванова, за ней еле поспевал Агамалов с докторским саквояжем.

— Преступники, — Фима, молодой парень с винтовкой, низенький, коренастый, с широкими плечами, ощупал одного беглеца и принялся за второго, — вроде мёртв.

Он откинул длинную белую ткань, к ногам беглеца были приделаны ходули с пружинами на опорах.

— Так это ты в него попал? — поинтересовался Травин.

— Ага, — Фима гордо подбоченился, — снял со второго выстрела. Здорово, да?

— Молодец, — рябой ногой перевернул тело, — а в бок тоже ты стрельнул?

— Это я, — сказал Травин, — подумал, может, вы его допросить захотите. А товарищ ваш по-другому рассудил.

— Много ты понимаешь, — низенький крепче сжал винтовку, — шляпа гражданская, будем мы ещё перед всякой сволочью расшаркиваться.

— А товарищ водитель прав, — Егор усмехнулся, — порасспросить иногда не мешает, ты, Фимка, торопишься, подумать иногда следует, прежде чем палить. Я же сказал, снять осторожно.

— Да вы что! — Фима в сердцах плюнул, — этот гад гад Гришу подстрелил.

— Какого Гришу, Григория Михайловича? — Люда, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, только что добежала и услышала последние слова, — что с ним, он жив?

— Его самого, вижу, уже успели познакомиться. Мы тут посторожим, а вы погодите чуток, и как только команда будет, нужно раненых доставить.

— Удостоверение покажи сперва, — Травин пистолет так и не бросил.

Рябой вытащил из внутреннего кармана книжечку, протянул Сергею так, чтобы тот смог разглядеть.

— Убедился?

Прибежавшие вполне могли быть сообщниками привидений, однако сразу стрелять не стали, и вели себя уверенно, поэтому Травин кивнул.

— Сейчас машину сюда пригоню. Карапет Иванович, этого я по голове треснул.

Но Агамалов и без подсказки уже опустился возле второго бандита, пощупал пульс, покачал головой, переместился к первому, поднял веко, посветил фонарём в глаз.

— Жить будет.

В санитарный автомобиль загрузили бессознательное тело преступника, на пассажирское кресло уселся Фима в обнимку с винтовкой, и уверенно показывал дорогу. Обогнули сквер с северной стороны, и оказались на главной аллее, ведущей к трибунам. Здесь стоял милицейский грузовик, люди в форме грузили в него задержанных, поодаль валялись два трупа, накрытых простынями, один человек в меховой шубе сидел на подстеленной шинели, зажимая бок, Агамалов занялся сперва им, второй раненый держал тряпку у головы, пуля прошла вскользь, содрав кожу возле уха. Свистунов стоял, опираясь на капот открытого автомобиля, у него было прострелено плечо. Фельдшерица Люда, увидев, что её новое увлечение ранили, тут же заставила Гришу залезть в санитарный фургон, и там обрабатывала рану, Травин достал папиросы, закурил.

— На ходулях бегали? — спросил он у Фимы.

— Ага, сволочи, приделывают к ним пружины, и рожи фосфором мажут, чтобы напугать, — охотно ответил тот. — У нас такое недавно, а в Ленинграде ихнюю банду разогнали ещё в 20-м, и там бандиты посмекалистее были, зря людей не убивали, раздевали только, а эти словно звери, мало того, что обкрадут, так ещё и жизни лишат. С осени за ними гоняемся. Ну что, всех погрузили? Смотри, довези в целости и сохранности, а то…

— Что то? — Травин усмехнулся.

Фима, видимо, хотел добавить что-нибудь для солидности, но только глазами сверкнул и нахмурился грозно.

— Побережнее, пожалуйста, — поправил его подошедший мужчина в очках, — у нас кадры наперечёт, не хотелось бы ребят потерять. Сейчас ещё двоих принесут, со стороны кладбища, разместимся, товарищ доктор?

— Троих возьмём, — отозвался Агамалов, — я с ними поеду, а фельдшера нашего к водителю посадим. Носилки в два яруса, и одного на диван.

Со стороны Ваганькова бежали люди, они несли на растянутой одежде двух раненых, одного — с физиономией, перепачканной светящейся краской. Судя по всему, ранения были серьёзные, потому что Карапет Иванович скомандовал побыстрее их грузить. Оперативник с царапиной на голове ехать в больницу категорически отказался, в санитарный отсек загрузили двух новоприбывших, и агента в меховой шубе, рядом с Травиным уселся Гриша, а у двери кое-как пристроилась Людочка, млея от счастья и в то же время очень волнуясь. Сергей развернулся, и погнал в Шереметьевскую больницу, распугивая запоздалых прохожих и извозчиков резкими гудками и разгоняя светом фар начавшуюся метель. Свистунов держался молодцом, хотя глаза сами закрывались, а голова то и дело норовила упасть на бок, он, чтобы не провалиться в забытье, пытался говорить, травил байки из солдатской жизни, и ненавязчиво задавал вопросы водителю. Молодой человек и сам умел допрашивать, поэтому на уловку не поддался. Если говорить правду, но не всю, на лжи поймать человека почти невозможно. Между тем Гриша сильно побледнел, речь стала несвязной, Травин подумал, что для лёгкого ранения в плечо состояние слишком серьёзное. Незванова тоже это заметила.

— Серёжа, что с ним, — она осторожно потрясла Свистунова за плечо, — Георгий Михайлович, ответьте.

Гриша не отвечал, голова его свесилась на грудь и болталась вместе с кабиной. Люда побледнела, хотела было заорать, чтобы Сергей прибавил ходу, но тот и так ускорился, как только мог, к входу в приёмный покой он подлетел, затормозив юзом, но аккуратно, машину развернуло задней дверью к лестнице.

Их уже ждали, старший дежурный врач Сергей Моисеевич Кабачник стоял, готовясь распределить раненых по палатам и операционным. Сергей выволок Свистунова из машины, подтащил к доктору, галифе у агента набухло от крови, от сапога тянулся кровавый след.

— Ранение в плечо, но вроде и ноге досталось.

Кабачник прощупал пульс, оттянул веко, кивнул медсестре

— В третью операционную, как можно быстрее, и кровь туда. Сообщите Юдину, что нужно срочное переливание. Люда, ты чего?

Незванова вцепилась в каталку, заявила, что сама отвезёт Свистунова на операцию, а когда её попытались оттащить, закатила истерику.

— Что это с ней? — поинтересовался доктор, переходя к другим пациентам, которых вытаскивали санитары.

— Любовь, — вздохнул Сергей, заглушил двигатель, и отправился перекусить.

Глава 05.

17 января 1926 года, воскресенье

Совещание у Емельянова, начальника Московского губернского управления уголовного розыска, началось в половине восьмого утра. Несмотря на выходной, большой кабинет в здании на Гнездниковском переулке был заполнен народом и табачным дымом, у собравшихся здесь царило приподнятое настроение. Минувшей ночью разгромили банду «прыгунцов», промышлявших разбоем в районе ипподрома. Члены банды мазали себе лица светящейся смесью, надевали белые балахоны, сшитые из простыней, приделывали к ходулям пружины, и в таком виде нападали на посетителей ресторанов и варьете, которые забредали в безлюдные места. Жертва, увидев страшное чудовище ростом под два с половиной метра, впадала в ступор, её грабили и часто убивали, с октября прошлого года в районе Ваганькова кладбища нашли больше трёх десятков раздетых догола трупов мужчин и женщин. Прыгунцы выходили на охоту не

— Ну что же, товарищи, большое дело сделали, — подвёл итоги помощник начальника Аренсон, — ещё одну банду к ногтю прижали, надеюсь, суд не станет миндальничать, и вкатит этим сволочам высшую меру социальной справедливости, так, Аркадий Борисович?

Помощник губпрокурора Островский, приставленный к уголовному розыску, уверенно кивнул.

— Ну вот и славно, — сказал Емельянов, — на этом пока закончим, вроде ничего архиважного вчера не произошло, так ведь? Сейчас, по горячим, так сказать, следам результаты имеются, но допросы продолжаются, и другие элементы криминальные не дремлют, работы непочатый край. Спасибо, товарищи, все свободны. Ты, Николай Филиппович, погоди бежать, прошу, задержись на минутку. И вы, товарищ Островский

Уполномоченный первой группы Осипов обождал, пока все, кроме Островского и Аренсона, выйдут, пересел поближе.

— Чего такой кислый? — поинтересовался начальник, — банду накрыли, молодцы, и второй район сработал как надо, и твои отличились, а что ранили, так в больнице говорят, выкарабкаются ребята. Выкладывай, как есть.

— Не всё так радужно, Василий Васильевич, — Осипов потёр переносицу, — допрашиваем этих гавриков, судя по их словам, ещё один бандит там был, и нам не попался. Мы их по одному рассадили, и сказали, что все ихние живы, и от показаний не отказываются, так бандиты хоть и валят убийства друг на дружку, но говорят, будто тот, кого в спину шмальнули, их главарь Моня Кривой, это его идея была. Только один обмолвился, что у Кривого дружок был, который, якобы, ему идейку с ходулями подкинул. Правда, прыгунца этого по башке стукнули, и словам его веры мало, но всё же, кличку дружка он назвал.

— Ты не в театре, Коля, — Емельянов улыбнулся, — выкладывай без этих пауз.

— Аспид. Он вроде как на их бандитский променад являлся, и наблюдал, что да как происходит. В этот-то раз мы всех, кто в балахонах, взяли, любопытствующих тоже задерживали, но ни один под приметы этого Аспида не подходит.

Начальник уголовного розыска закурил, откинулся на спинку кресла. Аспид считался личностью неуловимой, почти мифической, как именно он выглядел, на допросах рассказывали многие, и в разное время по-разному, менялся цвет волос, появлялись усы и борода, даже рост не совпадал, подозревали, что под этой кличкой действует несколько человек. Обычно Аспид в гущу событий не лез, больше приглядывал, однако иногда и сам убийствами не гнушался. В сентябре прошлого года ограбили склад с мануфактурой, сторожа и двух грузчиков зарезали на месте, каким-то образом заставив открыть заднюю дверь, товар вывезли на подводах, арендованных через биржу, погрузили в товарный вагон, предъявив липовые квитанции, но в Ярославль вагон пришёл уже пустым. Бандитов задержали, и они уверяли, будто Аспид не только всё организовал, но и участвовал деятельно. Сам Емельянов не исключал возможности, что никакого Аспида не существует, его выдумывают, чтобы было на кого свалить свои преступления, и что самое плохое, некоторым это позволяло уйти от наказания — советские суды иногда оправдывали пролетариев, которых с истинного пути сбил неизвестный наверняка буржуазного происхождения.

— Аспид, значит, — протянул помощник губпрокурора Островский, — что агенты говорят на улицах?

Он-то как раз в неуловимого бандита верил, и даже про себя называл его советским Мориарти.

— Да кроме самих бандитов, про этого Аспида никто ничего не слышал, — вздохнул Осипов, — если он и существует, то наверняка живёт простой парень под обычным именем, может быть, даже на работу ходит в советское учреждение, или в лавке торгует. Как Парамонов, помните такого, днём ветчину взвешивал, а по ночам людей топором рубил.

— Но тот-то поглупее был, его быстро поймали и расстреляли. Всего пятерых и успел прикончить.

— Так-то всего, — Осипов сжал кулаки до белых костяшек, — а ты бы на семьи их посмотрел, одного прямо на глазах у детей Парамонов кончал, тогда, кстати, его и взяли, гниду, прямо на месте.

— Да я не в том смысле. — примирительно сказал помощник губпрокурора, — все они сволочи, только одних быстро удаётся поймать, а другие, вон, на свободе гуляют. И заметить хочу, иногда по вашей недоработке, товарищи.

— С нашей работой мы справляемся, — Емельянов чуть шевельнул плечом, два ордена Красное Знамя блеснули на лацкане пиджака, — если бы не освобождали этих сволочей по их происхождению, глядишь, на улицах меньше стало всякой швали.

— Не мы, а суд, советский суд, между прочим, — Островский поправил воротник рубахи, сдавивший горло, — прокуратура приговоры не выносит. Аспид этот, вы уж извините, Василий Васильевич, как бельмо на глазу, человек-невидимка уэллсовский, третий год за ним гоняемся, всё без толку.

На самом деле упрёк Емельянова был по делу. С лета прошлого года вместо Шевердина, выпускника Московского университета и потомственного юриста, губернским прокурором назначили Фёдора Шумятского. Шумятский учился в своё время не на юриста, а на железнодорожника, юристом же стал благодаря своей революционной деятельности, считал, что у него самого всё отлично получается, поэтому очень ратовал за смену руководящего прокурорского и следственного состава на выдвиженцев. Он уже реализовывал идею шестимесячных курсов для пролетариата, и требовал от подчинённых, чтобы обвинения учитывали классовое происхождение преступника.

— Согласен, — кивнул начальник МУУРа, — пора поймать этого неуловимого Аспида. Ну что, Николай Филиппович, справитесь?

— Куда мы денемся, — устало кивнул Осипов, — поймаем, конечно, рано или поздно. То есть рано. Тут ещё вот что хотел доложить, опять же по горячим следам. Преступники награбленное свозили в Марьину Рощу, на малину ветошную неподалёку от Лазаревского кладбища, так мы туда сунулись, и одно барахло нашли, ценных вещей нет, а куда делись, хозяйка не знает, потому как в дела воровские не лезла. И про Аспида никогда не слышала, однако вот что интересно, вспомнила, как заходил к ней два или три раза с Моней Косым один фраер, вроде не при делах, но мохнатый, кошей с бабками вертел без опаски, вот она и удивилась, с чего это Косой со всякими лохами водится.

— Ты, Николай Филиппович, скоро говорить на блатной музыке будешь лучше, чем по-русски, — улыбнулся Емельянов.

— Извините, товарищ начальник, в общем, богатый, бумажник у него червонцами набит, не из воров. Описала его так — средний рост, обходительный, волосы короткие, светлые, глаза серые,

— Аспид это, нутром чую, — тут же заявил Островский.

— Эх, Аркадий Борисович, айда к нам в группу, — Осипов зевнул, — сразу вычислишь гада. Да шучу я, у каждого своя работа, каждая важна, только и ты пойми, дурака не валяем, вон, ребята круглые сутки привлечены, с ног падают, и то не успевают везде, про семьи и забыли уже. Хорошо хоть мотобригады ночные организуют к весне, полегче станет. Поймаем мы твоего уголовного гения, будь уверен, не может такого быть, чтобы бандит ушёл безнаказанным, не такая у него конституция, как бы не осторожничал. А теперь, с вашего разрешения, Василий Васильевич, пойду вздремну с полчасика, уж больно в сон клонит.

* * *

Травин отлично выспался на диване в общей комнате, целиком он на нём не помещался, ноги свисали с подлокотника, а рука почти упиралась локтем в пол, но такие неудобства он не замечал. Этой ночью самоубийцы, жертвы бандитов, ревнивых мужей и пьяных приятелей решили взять выходной, и вызовов, если не считать приключения возле ипподрома, почти не было. Один экипаж так и остался стоять в гараже, а второй сменил Сергея в четыре утра, так что досыпал молодой человек уже на складе, за столом. Ровно в девять часов он отметился у Фёдорова, который только-только заступил на свой пост, остальные водители ночной смены уже ушли.

— Куда вас ночью гоняли? — полюбопытствовал инвалид.

— Да так, — Сергей решил не распространяться особо о своей роли в поимке бандитов, — милицейская операция. Постояли в переулке, потом погрузили раненых, отвезли, делов на копейку. Вот скажи, Пётр Лукич, у тебя есть мечта?

Фёдоров опешил, наморщил лоб, пытаясь понять, к чему это водитель задал такой вопрос.

— Не знаю, — наконец разродился он, — дочку вон замуж выдаю, так хахаль её, подлец, на приданное намекает, мол, давайте, родственники, раскошеливайтесь, шифоньеру им покупай да подушки пуховые. А где я денег возьму, ежели окромя голого оклада ничего не имею? Мечта, она хороша, коли других забот нету. А у тебя никак есть?

— На аэропланах хочу летать.

— Тьху, — Фёдоров сплюнул, — скажешь тоже, ераплан. Слышь, Мотя, богатырь наш чего чудит.

— Что произошло? — Погребняк, который походил мимо, с интересом посмотрел на Травина.

— Про мечту мы разговор завели, — объяснил Сергей, — вот я Петру Лукичу и говорю, мол, хочу на самолётах летать. А он сразу в контру.

— Эх, товарищ Фёдоров, закорузлый ты человек, — Погребняк потёр ладони, — это же здорово, как птица взмыть к небу, окинуть взглядом нашу планету, люди такие маленькие там ходят, словно букашки, паровозы крошечные снуют, туда-сюда, а ты летишь, словно орёл. Кстати, Серёга, на Ходынке аэроклуб есть, от Осоавиахима, с апреля, как снег сойдёт, можно записаться, оттуда ещё каждую неделю в Германию Фоккеры летают, тыща двести километров до Кёнигсберга, с посадками, только билет дорогой.

— Сколько? — заинтересовался начсмены.

— Двенадцать червонцев, — Матвей растопырил пальцы.

— Фу ты, да за такие деньжищи никаких германий не нужно, и так их видали, фрицев этих, — Фёдоров прижал пустой рукав, — молодёжь, одно название, все денежки профукаете, а потом на что кушать будете? Вона, у Серёги мотоцикл, у тебя лисапед, я тоже не дурак и газеты почитываю, понимаю, прогресс и коммунизм впереди виднеется, только пузо, оно каждый день еды требует.

— И дочкин хахаль, — напомнил Травин.

Фёдоров поскучнел, взял карандаш, чтобы проставить отметку в журнале.

— Красницкого нет, — сказал он, — сколько сейчас, уже десятый?

Сергей посмотрел на наручные часы, они показывали девять без пяти минут, и секундная стрелка не двигалась. У настенного хронометра дела обстояли получше, минутная упёрлась в двойку.

— Где его черти носят, — начальник смены раздражённо хлопнул толстой книгой по столу, — вдруг напился, сволочь, уволю к чёртовой матери. Серёга, погоди чуток, не в службу, а в дружбу, погляди у ворот, где там это олух, небось папиросы с кладовщиками смолит, байки свои травит, а тут машина без шофера, неровён час из скорой оформят все экипажи.

Зазвонил телефон, Фёдоров поднял трубку, прижал плечом к уху, пододвинул книгу вызовов, заорал:

— Погребняк, одна машина уехала, дуй в больничку.

Когда Сергей выходил из ворот, мимо него промчался Мерседес скорой помощи, Мотя даже порожняком гнал, как на пожар. У небольшого пятачка возле стены гаража, где обычно собирались курильщики, Лёни Красницкого видно не было. Травин вдохнул полной грудью утренний морозный воздух, пропитанный дымом печей и запахами кухонь, проводил глазами колонну из десяти лыжников, бегущих в сторону Петровского парка. По укатанной улице лыжи проскальзывали, но любителей зимних прогулок это не смущало, они бодро отталкивались палками и сосредоточенно смотрели вперёд.

— Тоже сегодня пойду, прокачусь, — пробормотал молодой человек, — времени свободного уйма, хоть иди опять вагоны разгружай.

Из-за угла вынырнул мальчишка в расстёгнутой шубейке, в валенках и с рыжей вихрастой головой, шапку он держал в руках, отчего уши на морозе цветом стали как раки варёные. Сергей с семьями своих сослуживцев знакомился по случаю, и этого пацана знал хорошо. Красницкий-младший отирался в гараже после школы, когда отец был на смене, потому как сидеть дома с ним было некому. Только сегодня день был неподходящий, воскресенье.

— Федька, куда спешишь?

— Ой, дядя Серёжа, беда, — рыжий затормозил, чуть было не растянувшись на укатанном снегу, — папка заболел, животом мается, чуть поест, и выворачивает, собрался, думал сюда идти, мамка не пустила, вцепилась в него, как клещ, велела передать, что доктора позовёт, а он в неё валенком кидает, и добросить не может.

— Ага, ну пошли, — Травин ухватил пацана за руку, — сейчас чего-нибудь придумаем.

Фёдоров новость воспринял с виду невозмутимо, только карандаш сломал единственной рукой.

— Сергей Олегович, выручай, знаю, что смену оттарабанил, и выходной впереди, но положение безвыходное, — сказал он, — никого лишнего перевести не могу, все при деле, а пока до кого-нибудь из следующей смены доберусь, часа два пройдёт, а то и больше. Отстоишь? Хотя бы до полудня, а там сменят. Тебя последнего на вызов поставлю, просто вон на складе сиди, да газетку читай.

— Можно не менять, чего там, если надо, досплю на ходу. Только видишь какое дело, надо Лёньку выручать. Я сейчас выеду за Красницким, заберу его, и сразу в Шереметьевскую, вызов попрошу оформить, и там останусь.

— Вот же ты дорогой мой человек, — расцвёл начсмены, — но учти, следующий выход тебе никто не сымает, чтоб как штык был в понедельник утром. Что, если товарищ Шульц спросит, почему ты заместо порядка кинулся к больному?

— Вали всё на меня, —

— Нет, так дело не пойдёт, — по глазам Фёдорова было видно, что это предложение ему понравилось, но совесть не давала согласиться, — вместе отдуваться будем. Ты предложил, я разрешил. Федька, полезай вон в тот автомобиль, а я пока наряд оформлю.

Красницкие жили на Малой Бронной, возле Патриаршего пруда, адрес Сергей знал, иногда заходил к ним, когда катался на коньках. Дружная семья занимала комнату на втором этаже в доходном доме Смирновского.

Леонид и вправду был совсем плох, серо-землистый цвет лица гармонировал с криво застёгнутой застиранной гимнастёркой, он еле ворочал языком, отворачивался от света, прикрывая ладонью глаза, а когда встал с кровати, то и шага сделать не смог, чуть на пол не свалился. Травин подхватил его на руки, донёс до машины, помог его жене забраться внутрь, и погнал к Шереметьевской больнице. Там медсестра посоветовала было обратиться в амбулаторию, которая открывалась в половине одиннадцатого, но Красницкого вырвало кровью прямо на пол.

— Непорядок это, — сказал старший дежурный врач Крылов, распорядившись принять больного, — неотложная помощь у нас по районам оказывается, работает человек водителем скорой помощи или нет. Но раз уж здесь, вылечим, или направим по профилю в больницу. Вы, гражданочка, обождите, докторам лучше плачем и оханьем не мешать. А вас, Сергей Олегович, попрошу больше не поступать подобным образом, оформляйте вызов, как положено, по телефону.

— Так ситуация срочная, — Травин развёл руками. — Человек может быть при смерти, пока телефон отыщут, врач от неотложки появится, потом позвонит сюда, в бюро перевозок, диспетчер автомобиль вызовет, опять же из нашего гаража, часа три пройдёт, а то и больше.

— В нашем деле сплошные ситуации, — Крылов криво улыбнулся, — ну раз уж решили две смены подряд отдежурить, пеняйте на себя, сегодня выходной, думается мне, трезвонить начнут не переставая.

Тут дежурный врач был прав. Воскресные смены всегда выдавались напряжёнными, все пять машин курсировали по Москве, от центра до самых отдалённых районов, разгоняя сигналами извозчиков и зазевавшихся прохожих. Травин привёз инженера, свалившегося с балкона четвёртого этажа, пожилую женщину, которую ударило повозкой возле трёх вокзалов, и одного малоизвестного писателя — этот по причине творческого кризиса решил отравиться газом на коммунальной кухне.

Только часа в два наступило затишье, из шоферов незанятыми оставались трое, те, кто работал в свою смену, уселись обедать, Сергей от предложенной еды отказался, решил, что лучше вздремнёт, улёгся на диване, но не успел провалиться в сон — молодого человека похлопали по плечу.

— Там вас девушка спрашивает, — перед ним стояла доктор Кругликова. — Доигрались, Сергей Олегович.

— Какая девушка?

— Мне откуда знать. К больному Румянцеву пришла, и требует водителя, который привёз. Помните, гнали, как на пожар, третьего дня, а ведь я вам говорила.

— Это к старику? Так он же помер.

— К другому, — видно было, что Кругликова пытается сдержать улыбку, — которого перед этим доставили. Так и сказала, а ну подайте мне этого торопыгу немедленно.

— Подождёт, — решил Сергей.

Если уж кто-то собирался ему высказывать претензии, то выслушивать их лучше отдохнувшим, в хорошем расположении духа.

— Так я сказала, чтобы она искала вас здесь.

Варвара Алексеевна поджала губы, и из поля зрения исчезла.

— Ты чего натворил? — один из сменщиков, Федя Губарь, вытирал рот куском марли.

— Знать не знаю, — почти честно ответил Сергей, и закрыл глаза.

Обычно больные не жаловались на то, что их слишком быстро везли — сперва у них не было на это сил, а потом, выписавшись, многие поездку вспоминали с удовольствием, не каждого вот так промчат по Москве на бешеной скорости, да ещё на импортном автомобиле. Травин старался не перебарщивать, если и гнал, то осторожно, ещё ни разу в аварию не попал, скорость в пятьдесят вёрст в час он большой не считал.

— Извините, — раздался мелодичный женский голос, — а кто из вас Сергей?

— Они Сергей, вон лежат, отдыхают.

Травин открыл один глаз, и замер. Возле стола стояла девушка, при виде которой сердце, прошедшее три войны, сперва остановилось, а потом застрочило со скоростью пулемётной очереди.

Чёрные волосы падали кудряшками на плечи, тёмно-синие, почти фиолетовые глаза смотрели чуть вскользь, над пухлыми по-детски губами темнела родинка. Она была высокой и хрупкой, в простом сером платье с кружевным воротничком и накинутой поверх потёртой шалью с кисточками.

При виде Сергея глаза распахнулись, рот чуть приоткрылся, словно гостья вдруг заметила что-то необычное. Её пальцы, сжатые в кулаки, разжались, и она машинально поправила прядь волос, упавшую на лоб. Девушка поёжилась, прижимая к груди потрёпанную сумочку.

— Мы пойдём покурим, — Губарь подмигнул Травину, подхватил напарника и потащил его к двери, — а вы садитесь, гражданочка, хотите, чаю налейте, кипяточек свежий.

Девушка аккуратно развернула стул лицом к дивану, села, сложив руки на коленях. Пальцы она сплела и сжала, и упорно отказывалась смотреть прямо на Травина.

— Вы точно Сергей? — спросила она неуверенно.

Травин к этому моменту успел прийти в себя, поднялся, одёрнул пиджак, кашлянул.

— Точно.

— Меня зовут Вера Новлянская. Здесь жених лежит, в больнице, Коля Румянцев, доктор сказала, что, если бы его не привезли так быстро, он бы умер. Вы ведь это сделали, правда? Вы его спасли?

Она опустила глаза, на ресницах блеснула слезинка, а Сергей с отвращением прогнал глупую, мерзкую и совершенно неуместную мысль — может быть, именно в тот раз торопиться не стоило.

Глава 06.

К вечеру наваждение немного спало, Сергей даже над собой подсмеивался, чего это он так на появление чужой невесты отреагировал, не иначе как гормоны взбунтовались. Из гаража Травин вышел с мыслью, что неплохо бы после ужина наведаться к Панову, и что Измайлов-младший, наверное, до сих пор сидит на чердаке. С Бори Измайлова мысли сперва перетекли к его сестре, а затем к её подруге из варьете, и вторую половину пути от Миусской площади до Вадковского переулка Сергей переходил с шага на бег и обратно, хотя и понимал, что торопиться уже поздно. О том, что они с танцовщицей собирались в семь часов вечера встретиться у него дома, чтобы сходить куда-нибудь вместе поужинать, а потом отправиться в цирк на Садовую, где Капа выступала, он в суете забыл. Комната, как и ожидалось, была пуста, женщина оставила ему на кровати гневную записку, в которой просила больше не звонить и не появляться.

— Не везёт мне в личной жизни, — Травин два раза прочитал послание, где

Представление в варьете на Садовой начиналось в десять, стоило шикануть, купить большой букет цветов, или какую-нибудь дорогую безделушку, навроде колечка с камушком, и попробовать появиться в гримёрной. А можно было оставить всё как есть, образ хрупкой черноволосой девушки с родинкой над верхней губой, появившейся сегодня в больнице, у Травина из головы никак не исчезал.

— Извинюсь, и на этом всё, — решил молодой человек, пересчитывая деньги и прикидывая, сколько оставить до получки. — Цветы куплю, оставлю в гримёрной с запиской. Ну или колечко.

Ювелирные магазины на Кузнецком Мосту или в Столешниковом переулке закрывались в восемь вечера, возле театров можно было купить букет, но не всегда. Летом товар везли из окрестных деревень с избытком, зимой цветок шёл дорогой и редкий, оранжерейный. Сергей заранее смирился с потерей одного, а то двух червонцев, Капа, хоть и порвала с ним первая, заслуживала последний знак внимания.

Но сперва Травин зашёл к Измайловым. На двери висел замок, ключ от него на этот раз забрали, на стук никто не подошёл. Чердак тоже оказался пустым, Боря аккуратно прибрал за собой и куда-то исчез. Возможно, он уже побывал у Панова, и всё рассказал, или сбежал и где-то скрывался. Если что-то случилось, то Маша наверняка бы сообщила привычным способом — на клочке бумаги. Молодой человек забрал из своей комнаты адрес адвоката, чтобы зайти к нему ближе к полуночи, и узнать последние новости наверняка, переоделся, и почти уже вышел на Вадковский переулок через арку, но по привычке вскинул запястье, поглядел на замершие часы, и понял, что сами по себе они не починятся.

В каретном сарае горел свет, ремонт пишущих машинок и хронометров шёл полным ходом, несмотря на выходной день и наступающую ночь. Кустарь-одиночка Усольцев сидел за столом и ковырялся во внутренностях Ундервуда, при виде позднего гостя он икнул, тут же широко улыбнулся.

— Привет, Серёга, — сказал он, — ты чего такой смурной? Может, выпил чего не того? Покупай госспирттрестовский продукт, он хоть и слабый, но чистый.

Рядом с разложенными в хаотичном порядке частями пишущей машинки стояли тарелка с окурками и запечатанная бутылка водки, на стене, между портретом Карла Маркса и плакатом, на котором женщина с рубленным лицом призывала искоренить неграмотность, грозя кривым указательным пальцем, висела вырезанная из журнала фотография Мэри Пикфорд.

— Я не пью, — напомнил молодой человек.

— Ну конечно, как я мог забыть, ты же у нас трезвенник. Так чего пришёл-то?

— Вот, — Сергей протянул свои часы, — стоят, хоть тресни. Так я их оставлю, а завтра зайду.

— Говорил же тебе, намаешься с ними. Механизм новый нужен, я их подкручу, но долго не протянут, так и будешь бегать ко мне. Завтра не получится, приходи во вторник, — часовщик кивнул на бутылку, взял у него рубль тридцать, выписал квитанцию, и небрежно бросил хронометр в ящик. — Прикупить новые не желаешь? У меня есть отличнейший экземпляр, вещица дорогая, но очень качественная, продаю по ненадобности.

— Сколько стоят?

— Ты сначала взгляни, а потом о цене спрашивай.

Усольцев пошарил в другом ящике, и достал квадратные золотые часы, которые Травин не так давно видел на тумбочке у Измайловой. Молодой человек повертел их в руках, полюбовался на вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Лучше поздно, чем никогда». Корпус кое-как отполировали, хотя глубокие царапины всё равно никуда не делись. Ремешок едва сходился, золотой квадрат с белым циферблатом терялся на мощном запястье.

— Занятная вещица, и фирма известная в ювелирных кругах. Я в них поковырялся, корпус золотой, фирма французская, известная, а механизм швейцарский, в этом они молодцы, надёжность исключительная, хотя если швырять куда ни попадя, конечно, никакой экземпляр не выдержит. Заводить можно раз в день, и даже реже, если забудешь, сохранил бы себе, но… — Усольцев сделал широкий жест рукой, настенные ходики, башенные часы и настольные хронометры, которых в его мастерской было в избытке, все показывали разное время.

— Где взял?

— Родственник оставил, — отведя глаза, сказал мастер, — безвременно почивший.

— Родственник, говоришь?

— Ага.

— Давно помер? — как бы невзначай поинтересовался Травин.

— Позавчера, — моментально ответил Усольцев, — сам видишь, скорблю. Поминаю, хоть это и пережиток.

— Что-то тут не сходится, — Сергей покачал часами, держа их за ремешок, а когда часовщик протянул руку, чтобы забрать, приподнял их повыше. — Родственника случаем зовут не Мария Аркадьевна Измайлова, из этого дома жилица?

— Откуда знаешь?

— Видел у неё.

— Вот Машка, женское существо, сама же просила, чтобы никому не говорил. Ладно, твоя взяла, нет никакого родственника, она принесла и просила продать. Часы и вправду хороши, им цена пятнадцать червонцев, если новые, ну а так за шестьдесят, даже семьдесят рубликов, дешевле не купишь. Я к Семёну Гольцману ходил, в лавку ювелирную на Новослободской, он два червонца за них предложил, жмот. И ни в какую, мол, царапины в наличии, пятое-десятое. Ну а что делать, штука не новая, пришлось их почистить и поправить, никак не ходили, сволочи, шестерёнка вылетела, да ещё стекло треснуто, где я такое отыщу. Возьми хотя бы ты, за сколько сможешь, я ей всё передам.

— Сорок восемь рублей могу дать, нет больше, — Сергей достал кошелёк, пересчитал бумажные деньги, добавил два серебряных рубля из отделения с мелочью, — остальное после получки занесу.

— Я Измайловой скажу, сколько есть, если будет ныть, что мало, добавишь, ну а если сойдёт, то и ладно.

— Как думаешь, если даме подарю, не великоваты будут?

— В самый раз, — часовщик, получив наличность, повеселел, — нынешние дамочки мужские брюки носят, курят папиросы и волосы коротко стригут, а ещё водку хлещут как извозчики, куда там нам, мужскому полу. Эмансипация. Так что зазноба твоя рада будет до безумия.

— Ты тогда тоже не говори, что мне продал, сам скажу.

— Само собой, могила. А теперь иди, мне ещё вон, с заказом асфальтобетонщиков ковыряться, они же, черти, долбят по клавишам изо всех сил, не понимают, что механизм нежный, он ласку любит и бережное обращение.

Второй госцирк располагался в доме номер 18 по Садовой улице. До революции заведение принадлежало братьям Никитиным, в 1919-м году его, как и остальные развлекательные учреждения, национализировали и передали Наркомпросу. Первые годы здесь выступали знаменитые цирковые артисты, но постепенно программу начали разбавлять куплетисты и чечёточники, на манеж выходили поэты, публике показывали кинофильмы, а к 26-му году здесь прописался мюзик-холл. Сеансы шли по полтора-два часа без антракта, первый начинался в шесть вечера, а последний, третий — в десять, кино крутили в восемь. Стоили билеты

Руководил цирком Альберт Брокш, бывший владелец кино-театра «Художественный» и нескольких доходных домов. Сам Брокш в своей каморке с табличкой «Администратор» появлялся по вторникам и пятницам, в остальные дни недели его место занимала дочь Нина Альбертовна, которая лично следила за тем, чтобы по служебным помещениям во время представлений не шлялись посторонние.

— К Масловой? Вы здесь у колонны обождите, если каждый начнёт к дамам в гримёрные врываться, беспорядок начнётся, — сказала она высоким, чуть писклявым голосом. — И зарубите себе на носу, являться к артисту, особенно к женщине, без цветов дурной тон, что бы там большевики не говорили. Прохор, проследи.

Швейцар угодливо кивнул, и заслонил тучной фигурой проход к гримёрным комнатам. Против Травина он бы и секунды не продержался, но молодой человек скандалы устраивать не стал, подумал, что так даже лучше, отдать прощальный подарок при свидетелях и уйти. Собственные часы лежали в ящике у Усольцева, он достал купленный хронометр — до окончания сеанса оставался ещё целый час.

— Маслова в каком номере выступает? — спросил он у швейцара, предложив папиросу.

— Курить не положено, Нина Альбертовна не разрешают, — Прохор папиросу взял, засунул в карман, туда же положил протянутый полтинник, — Капка с фокусником индейским, он обезьянок мучает, паразиты такие, через обруч прыгают в ящик, и пропадают, а она, значит, рожи публике корчит да ноги показывает. Публика, доложу, измельчала, особливо в шесть вечера, шваль всякая сидит и глазеет. Вот вы, товарищ по какой части доход имеете?

— Автомобиль вожу медицинский.

— Вижу, что на нэпмана не похожи, а ведь нашим девицам всё буржуев подавай, чтобы шипучка брызгами, браслетики там всякие и прочие финтифлюшки. Сколько на ваших? Ага. Куплетисты отпелись, сейчас, поди, чечеточники выступают, под музыку ботинками бьют, как они закончат, фокусник начнёт, вот и считайте, на каждого по двадцать минут. Через половину часа появится сердешная. Вы, товарищ, чем тут маячить, в буфет спуститесь, а как Капка нарисуется, я её предупрежу, чтобы, значит, свиделись.

Капа нарисовалась в начале одиннадцатого, опустилась на стул возле Травина, потребовала папиросу, выпустила дым через ярко накрашенные губы. Женщина была в коротком, открывающем ноги чёрном платье в блёстках, и малиновом берете со стекляшками, из-под которого спадали длинные чёрные волосы, завитые кудряшками на концах. Лицо у Капы было самым заурядным, внимание притягивали к себе глаза — большие, влажные, чуть навыкате, миндалевидной формы. Тёмно-коричневая радужка почти сливалась со зрачком, отчего казалось, будто взгляд пронизывает насквозь.

— Чего припёрся? — грубо спросила женщина.

— Извиниться пришёл. Знаю, что договаривались, но такая ситуация вышла, на работе, незапланированная.

— Извинился? Молодец. Мог бы записку оставить, — Капа нервно стряхивала пепел на тарелку, — чего на меня время тратить, иди вон, ещё поработай. Я как дура через весь город спешила, сделала укладку у парикмахера, надушилась, пальто новое надела, а он, видите ли, на работе застрял, план трудовой выполнял. Между нами всё кончено, заруби себе на носу, я… у меня поклонники… да они всё готовы бросить, чтобы я на них только посмотрела, а ты такое себе позволяешь. Хам.

— Хорошо, — Сергей пожал плечами, достал часы, положил перед женщиной, — вот, это тебе.

Танцовщица небрежно взяла хронометр, посмотрела, прищурив глаза, потом приблизила их, прочитала название.

— Картьер. Настоящие?

— Мастер сказал, самые что ни на есть. Французские, механизм швейцарский.

— Золотые? — женщина отмахнулась от незначительных, на её взгляд, подробностей.

— Ну да.

— Царапина тут, и стекло треснутое, — Капа старалась говорить небрежно, но глаза разгорелись, щёки раскраснелись, она примерила часы на запястье, застегнула кожаный ремешок, повертела рукой, — и камушек какой-то мелкий. Небось, стекло.

— А хоть и стекло, если не нравятся, — Сергей протянул руку, — могу обратно забрать. Или лучше выброси.

— Дурак, конечно, нравятся, это я так, вредничаю, — женщина внезапно обняла его за шею, поцеловала в щёку, — ты правда на работе был?

— Да, товарищ заболел, пришлось подменить.

— Сказал бы, что ли, сюда позвонил, а то я пришла, никого нет, думала, ты меня бросил. Рыдала сидела, записку в сердцах написала, чего только не передумала.

Капа лукавила, на днях на горизонте появился богатый поклонник, и она, как женщина порядочная, с Сергеем заранее решила порвать, так что его сегодняшний промах был танцовщице на руку. Но дорогой подарок от обычного шофёра, который, наверное, последние деньги на золотые часы истратил и остался до конца месяца без еды и дров, её растрогал. Капа моментально решила, что незачем бросать одного, чтобы проводить время с другим — надо лишь сделать так, чтобы двое мужчин не пересеклись. И вообще, молодой человек ей нравился, так зачем от него отказываться, душевные страдания причинять.

Травин хотел было сказать, что наоборот, бросили как раз его, и часы — это подарок на прощание, но ему и слова вымолвить не дали. Подруга тут же распорядилась принести шампанского, а когда узнала, что у Сергея на дорогое вино не осталось денег, прослезилась, и сказала, что они и в чайной могут отлично поужинать. О расставании уже речи больше не шло, к Панову молодой человек в этот вечер не попал.

* * *

18 января 1926 года, понедельник

Панов ложился поздно, и просыпался рано, зимой так ещё затемно, хотя по понедельникам вполне бы мог валяться под тёплым ватным одеялом. Консультаций в этот день не было, судебные процессы, в которых он принимал участие в качестве защитника, начинались после обеда, и готовился к ним он на ходу. Мужчина сунул ноги в обрезанные валенки, помахал руками, сделал несколько наклонов и попыток присесть, достал из холодильного шкафа под окном варенец, оставшийся со вчерашнего дня, и два крутых яйца, из буфета — половину белой булки, поставил на примус чайник и раскрыл толстую книгу, куда записывал все дела, и пробежался по прошедшей неделе, планируя нынешнюю. Убедился, что до обеда он совершенно свободен, и может распоряжаться своим временем как ему захочется. Чайник плюнул паром, Панов запил завтрак горячей водой, чувствуя, как суставам возвращается подвижность, а в животе приятно потеплело. За окном свирепствовал мороз, батареи топили кое-как, бывший субинспектор мужественно умылся холодной водой из рукомойника, провёл рукой по подбородку, решил, что зайдёт к брадобрею позже, оделся, и вышел в коридор. Общей кухни в квартире, разросшейся до десяти комнат, не было, из дверей несло

При самодержавии Наум Миронович снимал небольшую квартирку в доходном доме Толмачёвой в Камергерском переулке, который недавно переименовали в проезд Художественного театра. Каким-то чудом ему удалось отстоять две смежные комнаты и при новой власти, в одной он устроил спальню, а в другой — кабинет. В доме и до революции, и после обитали известные личности, квартиру на одной с Пановым площадке занимал заслуженный артист Республики Вольфензон, выступавший под псевдонимом Леонидов, в соседнем подъезде жили оперная певица Дейша и знаменитая артистка Малого театра Вера Пашенная. На первом этаже, в помещении бывшего ресторана «Рояль», находилось артистическое кафе «Десятая муза», где после революции выступали Вера Холодная и Игорь Ильинский, в соседнем подъезде, на небольшой театральной сцене, устраивали театральные капустники артисты МХАТа. От квартиры до театров, где Панов любил проводить свободные вечера, было рукой подать.

Так же близко находилось Московское губернское управление уголовного розыска, занявшее дом номер 3 по Большому Гнездниковскому переулку. Тёплое драповое пальто и обмотанный вокруг лица шарф кое-как спасали от усилившегося мороза, идти пришлось недолго, и всё равно, нос Панов умудрился отморозить. Он отметился у дежурного, прошёл по коридору первого этажа в правое крыло, и спустился на пролёт в регистрационно-дактилоскопическое бюро.

Начальник бюро, Владимир Матвеевич Саушкин, знал в лицо многих представителей как прошлого, так и настоящего криминального мира, а ещё был старым знакомым Панова. Панов считал Саушкина выскочкой, держащемся на месте исключительно благодаря феноменальной зрительной памяти, а Саушкин Панова — дилетантом, который сыщиком при советской власти стал не иначе как по нелепой случайности. Эти чувства тянулись ещё с дореволюционных времён, когда Панова ненавидели в сыскной полиции за въедливость и придирчивость, и с годами не угасли.

Пришлось подождать с полчаса, к Саушкину привезли утреннюю партию задержанных на регистрацию и опознание. Наконец, конвой вывел последнего преступника, и Панов смог добраться до старого неприятеля.

— Не ожидал вас тут увидеть, Наум Миронович, — Саушкин небрежно махнул рукой, приглашая гостя сесть, — говорят, из уголовного розыска вас выгнали взашей.

— Вашими молитвами, — Панов сел, опираясь руками на трость, вытащил носовой платок и шумно высморкался. — Теперь вот защищаю всякое отребье.

— Достойная карьера, — начальник бюро повертел в руках карандаш, — так чем обязан?

Адвокат и сам сомневался, что обратился по адресу, но этот путь казался наиболее коротким.

— Буду краток, — сказал он, — позавчера в цирке Саламонского убили старика. Так я думаю, покойник этот личность непростая, и вам наверняка известная.

Саушкин пожал плечами, сделав невозмутимое лицо, но потом не выдержал, хлопнул ладонью по столу.

— Чёрт с вами. Уж не знаю, откуда прознали, но этот покойник действительно был при жизни неординарной персоной. Загоруйко, помните такого?

Память у Панова была похуже, чем у Саушкина, но фамилию эту он знал. Загоруйко служил в московской полиции почти сорок лет, начав с городового, и поднявшись до участкового пристава. Покойный прославился поборами с торговцев, на него жаловались, но какой-то высокопоставленный знакомый в полицейском управлении каждый раз Загоруйко выгораживал. Пристав так обнаглел, что в шестнадцатом году запер коммерсанта Нахима Рубинштейна у себя в подвале, два дня не кормил и не поил, пока тот не заплатил ему триста рублей. После этого из полиции Загоруйко выперли.

— Постарел, чертяка, но я его сразу узнал, — не удержавшись, похвастался Саушкин, — в цирке конторщиком служил, да ещё как жертва царского режима проходил по документам. Вам-то он зачем?

— Наняли меня защищать мальчишку, которого при нём поймали, да он сбежал, — Панов, нарочито кряхтя, поднялся, — так выясняю, кого же он умудрился порезать. Благодарствую, Владимир Матвеевич, не буду задерживать.

— Обождите, Наум Миронович, что вам известно? — начбюро даже с кресла привстал, словно пытаясь старого знакомого удержать. — Просто так ведь не пришли бы сюда, значит, имеется что-то.

— Это вы высоко летаете, — бывший субинспектор остановился в дверях, — а мы, защитники, низко ползаем. Шучу, основание имеется. Присмотритесь к Загоруйко пристальнее, похоже, дел своих тёмных он не оставил. Засим откланиваюсь, прощайте.

На улицу Панов вышел, насвистывая чардаш из новой оперетты Кальмана «Графиня Марица», облачка пара вырывались у него изо рта, на лице сияла улыбка. Убитый оказался не простым стариком, а бывшим полицейским, держимордой, значит, даже если его подзащитный и виновен, то суд происхождение убитого обязательно учтёт. Не похвалят, конечно, но и строго не накажут. Но не это привело адвоката в такое прекрасное расположение духа. Он был уверен, что Саушкин принял слова о Загоруйко всерьёз, и обязательно поделится с сослуживцами, а те — со следователем, который не отправит дело в суд, пока всё не выяснит. А поскольку Панов в этом деле защитником подозреваемого идёт, то все подробности узнает. Наум Миронович был уверен, что ушёл из уголовного розыска вовремя, но по прошлой работе скучал.

Глава 07.

19 января 1926 года, вторник

— Лежите тут по высшему разряду, — Осипов демонстративно оглядел палату на шесть коек, куда поместили троих раненых сотрудников уголовного розыска, — словно баре какие. Еду вон носят, санитарки ухаживают, как ты так умеешь устраиваться, Гриша?

Из трёх пациентов в палате оставался только Свистунов, одного агента забрали на операцию, у него разошёлся шов, а второй отлучился аккурат перед приходом начальства.

— А что я, всем подфартило, — Свистунов ухмыльнулся, — живем тут как на курорте, с утра, значит, побудка, и сразу кашу несут с маслом, горячую, с горкой, чая сколько хочешь, сахар без счёту, хлеб вон в миске лежит, ешь, не хочу. Потом доктор приходит, осматривает, справляется о здоровье, Клепач, тот ноет, мол, болит бок, то да сё, а я отвечаю, что здоров. Так он Клепача наругает, чтобы не симулировал, а мне только головой покачает и скажет, что рановато вставать, лежи, дорогой товарищ Свистунов, газетки почитывай, в шашки играй. Затем обед, бульон там куриный с рисом, котлета в ладонь с косточкой, или ещё чего похлеще, на прогулку вывозят в коридор на коляске, чтобы еда, будь она неладна, улеглась как нужно, покатают минут десять, вставать не дают, и обратно в койку, для сна, ну а вечером ужин с тёплым молоком, булочка сдобная прилагается. Два дня лежу, здоровье аж прёт, брюхо растёт как на дрожжах, скоро в дверь не пролезу. Николай Филиппыч, забери ты меня отсюда Христа ради, а? Сил моих больше нет вот так валяться, вон, пусть Клепач за меня отдувается.

— А медсестричка не будет против?

Гриша

— Это катастрофа, честное слово, — сказал он, — перед ребятами неудобно, на них ноль внимания, у моей койки сидит и глазищами смотрит. Если ещё на неделю останусь, женит на себе и не спросит.

— Так давно пора, — Осипов похлопал товарища по здоровому плечу, приподнялся, собираясь уходить, — остепенишься, Гриня, глядишь, человеком станешь оседлым, вон, комнату тебе дали просторную, живи с молодой женой да пацанов строгай. К тому же, при медицине всегда, если что, подлатает.

— Тут не поспоришь, положительные стороны имеются. Я бы, может, не прочь, но сами знаете, работа у нас какая, круглые сутки крутишься, и не знаешь, вернёшься домой обратно, или нет. Но не будем о грустном, Николай Филиппович, вещь интересную узнал, даже звонить хотел, да ты сам приехал. Помнишь старика, которого в цирке убили на прошлой неделе?

— Ранили, — кивнул Осипов, опускаясь обратно на табурет.

— Да, а тут он уже умер. Говорят, мальчонка подрезал. Так перед самой смертью старикан этот «Аспид» сказал.

— Откуда знаешь?

— От неё, Люси моей ненаглядной, век бы не видать, — Свистунов тяжело вздохнул, — она с бригадой выезжала на тот случай, и старика обратно везла, аккурат перед тем, как окочуриться, он водителю скорой так и сказал, мол, Аспид, а потом уже дуба дал. Доктор, которая с ними была, тоже свидетель, громко слово произнёс. Вот я и скумекал, вдруг он не просто змеюку вспомнил, а личность, нам известную.

— Кому-то ещё рассказал об этом?

— Обижаете, я язык за зубами держать умею.

— Хорошо.

— То есть, — уполномоченный нахмурился, — выходит, что старик этого шофёра Аспидом назвал? Видел его мельком, когда вас забирали, он здоровый, как цирковой борец, по приметам вроде не совпадает, хозяйка квартиры Аспида как мужчину среднего роста описывала и субтильного.

— Женщины, они что угодно сболтнут, — возразил Гриша, — может, тот посторонний, а этот самый что ни на есть. Травин Сергей Олегович, проверить не мешает.

До конца осени прошлого года первую группу МУУРа по борьбе с убийствами, вооруженными ограблениями и крупными кражами на госпредприятиях возглавлял Леонид Бахматов, который уехал в Ростов. Новый начальник, Николай Филиппович Осипов, прежде служил уполномоченным 5-го района Москвы, Баумановского. Фамилию шофёра он совершенно точно слышал, причём связана она была с убийством, раскрытым в соседнем районе, Сокольническом. Как именно отличился Травин, был ли он связан с преступниками, или с умершим, Осипов не помнил.

— Знаешь, что, ты лежи, поправляйся, а я сам разберусь, — сказал он.

— Товарищ Осипов! Николай Филиппович!

— Лежи, это приказ. Доктор Юдин, который хирург, говорит, что почти с того света тебя достали, артерия задета была, ещё немного, неловкое движение, и прорвало бы, истёк кровью. Кстати, этот водитель подозрительный тебя вовремя домчал, говорят, нёсся, словно за ним черти гнались, так что обвинять его огульно не будем, на заметку возьмём. Он ведь здесь, в больнице, работает?

— А как же, заходил ко мне, справлялся о здоровье, вот, стакан подал, — Свистунов потянулся, открыл тумбочку, — там пальцы его во всей красе, мои которые пониже. Да я понимаю, скорее всего дую на воду, мне это Травин симпатичен, смотрит открыто, говорит без запинки, меня вот спас, отличился, да и вообще какой-то слишком положительный, аж завидно. Если окажется, что не при чём, первый рад буду. Вот почему Люся на него глаз не положила? Такая бы отличная пара получилась.

Осипов покачал головой, стакан забрал, пожелал товарищу побыстрее выздороветь, и вышел, не дождавшись другого агента. По дороге он справился, как идёт операция у Клепача, потом заглянул в комнату, где, по словам санитарки, отдыхали шофера, но Сергея там не нашёл. Степенный мужчина, отложив газету, сообщил, что смена Травина начнётся только вечером, а до этого его не сыщешь, потому как не сидится молодёжи на одном месте. Кроме водителя, у уполномоченного дел хватало, о Сергее он вспомнил внезапно уже вечером — бывает такое, крутится мысль в голове, обрастает подробностями, и потом бац! выдаёт готовый результат. Сергей Травин осенью 25-го участвовал в задержании преступников, убивших учителя музыки Льва Пилявского, об этом даже в газетах писали. И вёл это дело субинспектор Панов из 30-го отделения Сокольнического района, которое территорией граничило с 37-м Баумановского.

На месте Панова не оказалось — субинспектор успел уволиться, и устроиться адвокатом, или как их теперь называли, защитником. Собственного телефона бывший сотрудник уголовного розыска не имел, Осипов оставил для него телефонограмму в суде, с наказом позвонить или объявиться как можно скорее. Больничный стакан отправился в дактилоскопическое бюро, однако уполномоченный сомневался, что отпечатки водителя на самом деле принадлежат какому-нибудь закоренелому преступнику. Стоило вызвать водителя, и допросить, вот хотя бы относительно смерти бандита Мони Кривого.

* * *

Травин о том, что его назвали Аспидом, и думать забыл. Весь понедельник он провёл в разъездах, по сравнению с предыдущим днём вызовов только прибавилось, все пять автомобилей скорой помощи курсировали по городу, подбирая едва живых, а иногда и вовсе неживых пациентов. Сергей разве что успел зайти проведать Красницкого, коллега отдыхал после операции бледный, как смерть, и едва говорил. Врач успокоил, сказал, что жить будет, только произнёс он это как-то неуверенно, добавив, что желудочные болезни лечатся долго, и лежать Красницкому предстоит месяц, а работать — не раньше, чем через три.

Свистунова молодой человек увидел случайно, через открытую дверь больничной палаты, Гриша был хоть и слаб, но бодр и весел, шутил, спрашивал Травина, как тот не сдрейфил, когда на него неслись чудища со светящимися рожами, подтрунивал над своими товарищами, лежащими тут же, и вообще, впечатления умирающего не производил. Разве что вставать не мог, Сергею пришлось принести ему стакан с компотом, и передать свежие газеты. Долго у агента угро Травин не задержался, пришла Люся Незванова, и его прогнала, заявив, что сама может за больным поухаживать.

— Прилипла к нему, как банный лист, — сказал Сергею товарищ Гриши, выйдя в коридор покурить, — прямо смотреть завидно, а человек своего счастья не понимает. Такая девушка, вот слово скажет, я бы женился не раздумывая. Так ты тот водитель, что нас домчал? Помню, нёсся как на пожар, я двумя руками держался, вот если бы в Бога

Стоило Сергею заикнуться о событиях ночи с субботы на воскресенье, поинтересоваться, в кого же он там из револьвера попал, любитель шашек тут же папиросу докурил, сослался на занятость, и исчез в палате, смотреть, как развиваются отношения между агентом уголовного розыска и медицинским работником. Травину дали понять, что служебные дела его не касаются, не то, чтобы молодому человеку стало обидно, но осадочек остался.

На следующий день старик о себе напомнил. Рано утром, когда кавалеристы в монастыре после побудки затянули «Марш Будённого», к Сергею заявились Маша Измайлова и её непутёвый брат. Маша выглядела измученной, она ещё больше похудела, скуловые кости выпирали, словно у голодающей, уши заострились, под глазами синели круги, тонкие пальцы нервно дрожали, Борю она волокла за собой, словно буксир.

— Пустишь? — спросила девушка, остановившись на пороге.

Травин кивнул, налил гостям горячего чая из чайника, бросил в стаканы по куску сахара с полпальца, посмотрел на Машу, и добавил ещё по одному.

— Согласные мы, — сказал Боря, не глядя Сергею в глаза.

— На что?

— К приятелю вашему пойти, который защитник. А мне точно ничего не будет?

Молодой человек пожал плечами, было в поведении брата и сестры что-то странное, неестественное, но что именно, он объяснить бы не смог.

— Боязно мне, — Боря слишком шумно хлебал чай, держа горячий стакан через ткань застиранной рубашки, — вдруг в колонию пошлют, Машка, она без меня пропадёт.

— Вот дурак, — Маша аккуратно залепила ему затрещину, чтобы не растормошить прилизанные волосы, — ничего я не пропаду. То есть, ничего с тобой не сделают. Правда, Серёжа?

— Это Панов вам расскажет, но да, он так сказал.

Сергей достал с этажерки хлеб и масло, быстро наделал бутербродов, пацан тут же съел три штуки, Измайлова к еде не притронулась.

Очередь в губсуде по сравнению с прошлым разом меньше не стала, секретарь кивнул Травину, как хорошему знакомому, и сказал, что товарищ Панов относительно него особо распорядился, чтобы провели сразу, как объявится, вне очереди. Наум Миронович при виде троицы быстро закруглил дела с посетительницей, пожилой женщиной в пуховом платке и заплаканными глазами, затащил Борю в кабинет, поцеловал Маше руку, а на Сергея смотрел ласково и восторженно, словно тот ему подарок принёс.

— Я уж и не ожидал увидеть вас, — Панов наконец уселся, взял с жестяного подноса трубку, и начал набивать табаком, — все в сборе, любо дорого посмотреть. Вы, барышня, видимо Мария Аркадьевна? Как же, за братца беспокоитесь, понимаю, ну-с, а вы, молодой человек, и есть тот самый злодей, что бедных старичков на тот свет спроваживает?

— Ничего я не злодей, — огрызнулся парень, ему адвокат с первого взгляда не понравился.

— Конечно, в этом и состоит смысл моей нынешней работы, сделать из злодея, каким его считают, добропорядочного гражданина. Вы, Сергей Олегович, и вы Мария Аркадьевна, в коридоре обождите, пока мы беседуем. Не беспокойтесь, я плохого ничего не сделаю, уж точно не укушу.

Маша уходить не хотела, Травин едва ли не насильно вывел её в коридор, усадил на скамейку, заграбастал худенькую ручку в свои ладони и чуть сжал. А когда увидел, как девушка поморщилась. отвернувшись, давление уменьшил.

Боря, оставшись наедине с Пановым, смотрел на того исподлобья.

— Ну же, молодой человек, — примирительно сказал защитник, — нечего кукситься.

— Ничего я не куксюсь.

— Ну нет, так нет, — Наум Миронович потряс коробок со спичками, раскурил трубку, выпустил клуб дыма в сторону окна, а потом вперил взгляд в посетителя, — давай, пацан, бухти, ты фраера пописал?

Переход от образа доброго дядюшки к злому следователю был настолько неожиданным, что парнишка раскрыл рот.

— Дыхало чего раззявил, воробей залетит, — Панов встал из-за стола, обошёл стул, на котором сидел Боря, положил тому руки на плечи, сжал пальцы, — юлить будешь, сявка, пеняй на себя, я тут один твоя надежда на спокойную мирную жизнь, потому как влопался ты. Без утайки чтобы всё выложил, в натуре, я трезвон за сто вёрст чую. Сидеть!

Пацан, попытавшийся было вскочить, плюхнулся обратно на стул.

— Ты отсюда или под монастырь пойдёшь, если хлапать соберёшься, или всё мне споёшь как на духу. Захочу, припишу тебе год, и всё, в выдел следячий сдам как взрослого. Ясно?

Боря затравленно кивнул, Панов похлопал его по плечам, вернулся за стол, потёр подбородок, пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу.

— Ну-с, юноша, рассказывайте, что там у вас в цирке произошло. Со всеми подробностями, но кратко.

Машу и Травина защитник вызвал через двадцать минут, к этому времени посетители, ждавшие своей очереди, почти взбунтовались.

— Мы отлично побеседовали, — сказал Панов, кивая на мальчишку, который сидел на стуле, вцепившись в сиденье, лицо у Бори шло красными пятнами, — думаю, вопрос со следователем быстро уладим. Вы, юноша, можете быть свободны, причём во всех смыслах, но на беседу к следователю явитесь обязательно, и так же обязательно вместе со мной. Вас, Мария Аркадьевна, уверяю, всё будет хорошо, даже если бы ваш брат виноват оказался, по малолетству ему наказание не грозит, а уж коли не виноват, то и цепляться никто не станет. Главное, никуда не исчезайте, бегство — это, считай, признание вины. Договорились? Вот и ладно. Распишитесь мне вот тут, на согласии, что доверяете защиту Измайлова Бориса Аркадьевича, тринадцати лет, находящегося на вашем воспитании, на днях обязательно занесите мне метрику, заверенную в ЗАГСе печатью, можете секретарю оставить, и на этом пока всё. А вы, Сергей Олегович, задержитесь на минутку, обговорим вопрос оплаты.

Дождавшись, когда брат с сестрой скроются за дверью, Панов плотно её затворил, да ещё на ключ закрыл, вернулся к Травину, уселся на край стола.

— Любопытный паренёк, — сказал он, — да, кстати, о расходах разговор не идёт, я за интерес с этим разберусь. Так вот, врёт ваш Боренька, как сивый мерин. Нет, господина Загоруйко он не убивал, в этом я не сомневаюсь, но кто это сделал — точно знает. Пел мне здесь пацан как соловей, и про буфетчицу, и про тётку, которая его к жонглёрам устроила, и на разные лады голос описывал незнакомки, которая с Загоруйко спорила. Что интересно, сбивался, от неопытности, так что женщину, или кто там счетовода зарезал, он выдавать не хочет. Может быть, боится, или кто-то знакомый. Мне его в камере подержать сутки, всё бы выложил, но

— А фамилия старика, значит, Загоруйко, — уточнил Сергей. — Первый раз слышу.

— Да и откуда вам, для меня, напротив, личность известная, работал, подлец, участковым приставом при прежней власти, с законом и тогда был не в ладах, а уж если по червонцам судить, то и сейчас своих дел не оставил. Понимаете, к чему клоню?

— Нет, — признался Травин.

— Мы с вами убийство скрипача раскрыли, и ваш вклад, Сергей Олегович, был очень даже кстати. Так вот, предлагаю объединиться, так сказать, на общественных началах, потому как чую, следователь дело на тормозах не спустит, будет носом землю рыть, — Панов торжествующе улыбнулся, — а мы, из благих побуждений, ему подсобим и направим куда надо. Подумайте, и заходите ко мне сегодня часиков в шесть вечера домой, там и обсудим всё предметно, а я до того времени со следователем увижусь, и новости узнаю. И ещё кое с кем с прежней работы, там уже всполошились, след унюхали.

Сергей сомневался, что сможет помочь, однако на уговоры зайти поддался, согласился. Панов проводил его до двери, попросил очередь обождать пять минут, вернулся за стол, взял лист бумаги, задумался. Его пока что мало интересовало, кто же убил Загоруйко, пройдёт время, и мальчишка сознается, расскажет, кого выгораживает, больше занимал мотив убийцы, что такого сделал покойный, из-за чего получил перо в бок. Людей убивали из-за любви и ненависти, из зависти, из-за испорченного примуса, громких шагов этажом выше, даже просто так, по случаю, но чаще всего причиной были деньги. Простой грабитель вытащил бы бумажник, и был таков, но этот убийца к вещам старика не притронулся, портмоне оставил. И денег в нём было куда больше, чем этот ловкач Боря отдал Травину, глазки у пацана забегали предательски, стоило Панову разговор о сумме завести, припрятал, значит, негодник, ну да и ладно, никуда он с этими червонцами не пойдёт, уж больно приметные, враз или в милицию сдадут, или отберут. Однако выходило, что либо деньги интересовали преступника совсем другие, либо они тут были вовсе не при чём. Панов нарисовал на листе ухмыляющуюся рожицу с рожками, перечеркнул, скомкал, бросил в мусорную корзину и крикнул:

— Следующий. Заходите!

Когда Травин вышел из кабинета, Измайловых уже и след простыл. Посетители, сидящие в очереди, негромко возмущались, слышалось «прохвост» и «хам», прямо к нему с обвинениями лезть опасались, но по взглядам было понятно — сейчас он для этих людей враг номер один. Сергей взглянул на левое запястье, вспомнил, что часов у него больше нет, а значит, торопиться некуда, и отправился завтракать.

Глава 08.

Первый государственный цирк находился на территории 23-го отделения милиции, и обслуживался 13 участком Красно-Пресненского райсуда. Территория отделения ограничивалась с севера и юга Садовым и Бульварным кольцами, а с запада и востока — Малой Дмитровкой и Трубной улицей, и считалась спокойной, преступления тут происходили редко, и всё больше случайные — подерутся посетители театра Эрмитаж, карманник на рынке обнесёт зевак, или завбуфетом в адмотделе Моссовета проворуется. Жители Каретных и Колобовских переулков тоже не особо докучали, разве что в декабре радиолюбитель из ревности вытолкнул жену из окна, а потом пытался это обставить несчастным случаем при обустройстве антенны. Пока женщина лежала без сознания, ему верили, но, когда пришла в себя, тут же обвинила супруга, и тому дали шесть месяцев в исправительном учреждении. Народным следователем сюда назначили Тимофея Панкратова, который сам жил на Большом Каретном, после девятилетки прослужил два года в 23-м отделении милиции, в мае прошлого года закончил годичные вечерние курсы при университете, и большую часть своих подопечных знал с детских лет.

Убийство счетовода Загоруйко казалось несложным — предполагаемый виновник был задержан на месте преступления, работниками цирка опознан, сбежал, однако вина его в смерти старика оказалась небольшой. Судмедэксперт, проводивший вскрытие, отметил, что Загоруйко умер не от раны в живот, а от естественных причин, именно — от кровоизлияния в мозг. С учётом малолетнего возраста подозреваемого, дело в суде шансов практически не имело, и судья Мурашов был в этом со следователем согласен. Однако к своим обязанностям Панкратов относился добросовестно, поэтому опросил свидетелей, прежде всего военного, который поймал малолетнего Измайлова. Помощник командира батальона, расквартированного где-то в Закавказских республиках, находился в Москве по служебным делам, и должен был уехать со дня на день. Он показал, что в столице познакомился с буфетчицей 1-го госцирка Мошкиной, часто заходил к ней на работу, в один из таких визитов, проходя мимо полуоткрытой двери, услышал подозрительный шум, крик, и уже внутри, в комнате, обнаружил гражданина юных лет, который рылся в карманах у истекающего кровью субъекта. Военный мальчишку схватил, и не выпускал, пока не приехала милиция, убитого он лично не знал, но в буфете цирка видел один или два раза. Буфетчица Мошкина его показания подтвердила. Измайлова она охарактеризовала с самой положительной стороны, и не верила, что тот мог причинить вред счетоводу. Остальные свидетели, которых нашлось с два десятка, рассказывали небылицы, но они и не видели ничего стоящего, Панкратов за время службы в милиции таких сказочников насмотрелся.

Оставалось только этого самого Измайлова найти, получить признание, сдать все материалы в прокуратуру, пацана — в Московскую комиссию по делам несовершеннолетних, и тогда он, нарследователь Панкратов, займётся действительно важными делами, а маленький негодяй отправится в колонию где-нибудь вблизи Нижнего Новгорода или Череповца, где из него сделают образцового советского человека. Однако по домашнему адресу Измайлов не появлялся уже третий день, работу в цирке тоже прогуливал, папка с фамилией убитого лежала на столе и нервировала. Домой следователь возвращался с опаской — новость о зарезанном старике облетела округу, обросла подробностями, и теперь каждый знакомый, а их у Панкратова было предостаточно, считал своим долгом помочь расследованию.

Во вторник народный следователь понял, что папке этой лежать ещё здесь долго. Во-первых, с утра позвонил помпрокурора при уголовном розыске Островский, и сказал, что убитый — на самом деле царский прихвостень и держиморда, и к его личности следователю нужно присмотреться пристальнее. Обещался прислать бумаги из архива, а Тимофею предстояло проверить, не замешан ли этот Загоруйко в каких-либо делах. Формально следователь подчинялся суду, а фактически — прокуратуре, так что к словам Островского пришлось отнестись внимательно.

Сразу после обеда, который у нарследователя состоял из бутылки молока, ломтя хлеба и трёх варёных яиц, пришёл пожилой мужчина в хорошо скроенном костюме, явно пошитом до Октября, и назвался Пановым Наумом Мироновичем, защитником малолетнего Измайлова. Панов

— Зачем вам всё это? — грустно сказал Панкратов, чувствуя биение жилок возле висков, предвестник головной боли, — ваш подзащитный, чёрт его дери, и так бы отвертелся по причине возраста, да ещё вон, старикана ранили, а дуба он сам дал.

Панов с интересом прочитал заключение, но мнения не изменил.

— Хочу добиться, чтобы Борис верил в наше советское правосудие, — с пафосом произнёс он.

Тогда следователь решился, рассказал бывшему субинспектору про звонок Островского, но и это не помогло, защитник гнул свою линию, а предоставить Измайлова для допроса отказывался, требуя согласования с Москомонесом. По небольшому опыту Панкратова, это заняло бы ещё неделю, а то и две.

— Давайте начистоту, — головная боль от затылка почти добралась до макушки, огибая череп мимо ушей к глазным впадинам, — товарищ Панов, что не так с этим Загоруйко? Понятно, бывший жандарм и сатрап, но старенький уже, да и работал счетоводом.

— Далеко пойдёте, — гость в первый раз за визит улыбнулся, взъерошенный парнишка-следователь напомнил Панову его самого в далёкие годы юности, когда он, вчерашний гимназист, сидя на лавке в аудитории Московского университета, так же подвергал сомнению слова пожилого нудного профессора, — не поддались, суть уловили, это, молодой человек, вас высоко ставит. Начистоту, так начистоту. Есть подозрения, что наша жертва занималась делишками, которые изложены в разных статьях Уголовного кодекса. Как минимум — спекуляция, а то и хищения. Один он такого провернуть не мог, значит, подельники есть. Доказать я сам это не могу, положение не позволяет, а вот вы — сможете. Но если другое дело открыть, преступники всполошиться могут, улизнуть, а тут следствие очевидное, повод безобидный, зато можно опрашивать людей, а те, глядишь, и скажут что нужное. Вижу, вопрос у вас вертится, зачем мне это всё, так на Загоруйко зуб имею, ещё с самодержавных времён, и невинной жертвой его отпустить не хочу. Да и вам не помешает, участок здесь маленький, спокойный, разве что рынок подбрасывает забот, а раскроете крупное дело, считай, козырного туза из краплёной колоды вытащили. Ну да не стану больше докучать.

Панов буржуазно раскланялся, и исчез, оставив следователя в самом мрачном расположении духа. Наум Миронович собирался основательно подготовиться к завтрашнему делу, а именно — пообедать, поспать часок-другой, а после отправиться в театр, но в губсуде его ждала телефонограмма от уполномоченного Осипова, так что вместо Камергерского переулка Панов отправился в Большой Гнездниковский.

Дежурный проверил записи в амбарной книге, вызвал агента, который проводил адвоката на второй этаж, и усадил в небольшой комнате. Ждать пришлось недолго, не больше пяти минут, наконец, дверь открылась, запуская внутрь двух человек, оба Панову были хорошо знакомы. Помощник прокурора Московской губернии по надзору за уголовным розыском Островский приветливо кивнул, усаживаясь за стол. Второй мужчина, уполномоченный Осипов, чуть постарше, среднего роста, с русыми волосами, серыми глазами и ямочкой на подбородке, протянул ладонь.

— Что, соскучились по прежней работе? — спросил Осипов, — вы извините, что пришлось вас от дел оторвать, но ситуация образовалась сложная и срочная. Но сперва вопрос задам, как охарактеризуете Травина Сергея Олеговича, который у вас по делу Пилявского проходил, не возникали ли подозрения, что он с бандитами якшается?

— Было такое, — протянул Панов, усаживаясь и кладя ногу на ногу, — человек он себе на уме, однако показал с хорошей стороны, и я посчитал, что подозрения безосновательны. Ручаться, конечно, не могу, знаю его с лета прошлого года, с поимкой банды Радкевича он нам сильно помог, даже к ним проник, хоть и не по моему поручению.

— А по чьему? — с интересом спросил Островский.

— Самодеятельность и самонадеянность. Впрочем, в допросных листах Лукашина всё есть, он Травина считал подельником, который своих в доску загнал по шкурным интересам. Но на самом деле у Сергея Олеговича интерес личный был, взаимная симпатия, так сказать, с племянницей Пилявского, вот он и постарался. Поэтому на вопрос ваш, Николай Филиппович отвечу — скорее нет, чем да. Однако, товарищи сыщики, думаю, спросили вы меня о нём не просто так, а в связи с убийством некоего Загоруйко, Сергей Олегович лично покойного транспортировал в учреждение лечебное, и скончался тот на его могучих руках. Помимо этого, с возможным убийцей знаком, живёт с ним в одном доме. Не знали? Видите, я хоть из уголовного розыска уволился, но остаюсь работником советской юридической системы, ещё кое-чего стою.

— Да уж, — Осипов усмехнулся, — что скажете, Аркадий Борисович, воспользуемся опытом товарища Панова?

Островский нерешительно кивнул.

— Хорошо, дело и вправду касается убийства Загоруйко, который перед смертью Травина то ли назвал, то ли принял за кого, но указал как Аспида.

— Не может быть, — тут Панова до печёнок проняло, он даже вскочил, — тот самый? Неуловимый Мориарти?

Помощник прокурора даже покраснел от удовольствия, встретив единомышленника.

— Возможно, это оговорка, — сказал он, — но да, видимо он. Про «прыгунцов» слышали? Их поймали на прошлой неделе, один из бандитов уверяет, что за этими проделками Аспид стоит.

— Помню, как он страховую кассу на Преображенском валу обнёс, — бывший субинспектор аж причмокнул губами, — два трупа, двое арестованных, одного вора застрелили при задержании, и только один свидетель показал, что грабителей было четверо. Этот шельмец в фининспектора переоделся, глаз подвязал, рукав пустой на грудь повесил, и так в страхкассу проник, а в здоровой руке, что под пиджаком, револьвер. Девять тысяч восемьсот три рубля уволок, паршивец, а приятелей своих бросил. И ведь убеждали, что эти двое вымышленного Аспида оговаривают, чтобы от себя обвинение в убийстве отвести, а я ещё тогда возражал, какой им резон, если мёртвый кореш имеется, чего бы не на него всё валить.

— Прямых улик не было, — примирительно сказал Осипов, — свидетель, если помните, пьянчужка местный, тем двоим высшую меру дали, и за дело. Но вернёмся к Травину, появилась у нас с Аркадием Борисовичем идея,

— Так это же здорово, — Панов расцвёл, ему и уговаривать Осипова не пришлось, сам предложил, — древние римляне, известные своей житейской мудростью, говорили —Amici prope sint, sed adversarii sint propiores, что, собственно, в переводе с латыни значит«держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Предположим, Травин этот и есть искомый Аспид, хотя подельники шельмеца другим описывали, или как-то с ним связан, так мы по его поведению поймём, сами наблюдать станем. А если нет, тоже превосходно, с Лукашиными и Радкевичем путался, это на руку, сойдёт у бандитов за своего при случае. Сегодня вечером он мне визит нанесёт, так я вот что предлагаю…

* * *

— Бред какой-то, — Сергей осторожно поставил на стол тоненькую фарфоровую чашку с клеймом в виде красного колеса с шестью спицами, — как вы себе это представляете? С девяти утра до девяти вечера я вожу автомобиль, а затем иду в цирк и поднимаю гирю? Я категорически не согласен. Да и с чего вы взяли, что настоящий убийца до сих пор там сидит и ждёт, когда его схватят, он уже отвалил давно и на хазе отлёживается.

— Интуиция, — бывший субинспектор улыбнулся ласково, словно несмышлёнышу, — человек преклонных лет, почти, считай, одной ногой в могиле, с такими деньжищами в карманах, ходит шесть дней в неделю на службу в контору, которая от его домашнего адреса аж в пяти километрах. Причём работал Загоруйко в цирке с осени, а до этого жил на иждивении у дочери. Я вот помоложе его буду, однако, когда работал на Сокольнической площади, отсюда добирался с трудом, и, если не интерес к сыскному делу, поверьте, никакая сила не заставила бы меня отправиться в мороз или дождь за тридевять земель на трамвае с двумя пересадками. Не верю, чтобы Загоруйко так же любил цирк, как я — розыск. Что-то там требовало его присутствия, причём постоянного.

— Возможно, — вынужден был согласиться Травин.

— И гирю вас никто тягать не заставит, мне сказали, что у Панкратова, следователя тамошнего, знакомые есть в цирковых кругах, так готовы устроить грузчиком через день. В таких заведениях реквизит объёмный и тяжёлый, а вы человек сильный и выносливый. К тому же, во-первых, на вас никто внимания не обратит, чай, не знаменитый фокусник или силач, а во-вторых, по характеру работы сможете в потайные уголки проникнуть. Всего на две-три недели. Не хотите грузчиком, придумаем вам другую синекуру. Соглашайтесь, Сергей Олегович, уважьте старика, я ведь за вас поручился, хотя, простите, без вашего дозволения.

— Правильно ли я понял, — прищурился молодой человек, — значит, в те дни, когда у меня смена заканчивается утром, вот как завтра, я вынюхиваю для вас цирковые секреты, попутно надрывая пупок, за два рубля с полтиной. И после этой каторги пишу отчёт, который вам передаю, со своими наблюдениями.

— Готов приплачивать свои, — тут же отозвался Панов. — Лучше, чтобы вы лично мне свои соображения излагали, обещаю поить чаем и кормить.

— Я подумаю, — второй раз за день сказал Травин.

Он склонялся к мысли, что затея провальная, и зря только время отнимет.

— Дорогой вы мой человек, — расцвёл адвокат, — с ответом не тороплю, но сами понимаете, чем раньше, тем лучше. Вот, не побрезгуйте, вещица недорогая, и вижу, что свой хронометр вы где-то оставили, потому и припозднились сегодня. Считайте это ничего не значащим знаком внимания.

Он достал из ящика стола наручные часы на потёртом кожаном ремешке.

— Безделица, стоили недорого, но ходят отменно. Фирма «Павел Буре», выпущены в 1905-м году по наставлению Главного артиллерийского управления для офицеров, достались мне по случаю. Я такие не ношу, предпочитаю карманные, а вы пользуйтесь. И отказа не приму!

Панову эти часы и вправду ничего не стоили, он отобрал их у карманника несколько лет назад, пытался найти хозяина, но за ними так никто и не пришёл. Адвокат подумал, что хронометр заставит Сергея согласиться — человек, получив подарок, внутренне чувствует себя обязанным дарителю.

Травин тоже так считал, и именно поэтому решил, что соглашаться не станет — сама идея того, что его подкупают, молодому человеку не нравилась. Но кустарь-инвалид Усольцев заявил сегодня, что ремонт часов будет Сергею стоить дороже двух червонцев, потому как механизм под корпус достать трудно, и предложил их за три рубля выкупить. Под внимательным взглядом Панова молодой человек нацепил часы на запястье, подумал, что они смотрятся на нём гораздо лучше и привычнее, чем золотые Картье, поблагодарил, и через несколько минут откланялся.

Когда Сергей шёл по коридору к лестничной клетке, то из-за приоткрытой двери услышал знакомый голос. Травин остановился, и заглянул в щёлку. В крохотной, три на четыре метра, каморке без окна, за круглым столом под зелёным тканевым абажуром сидела девушка с чудесными фиолетовыми глазами и родинкой над верхней губой, и что-то выговаривала пацану лет десяти, который склонился над тетрадкой. От неловкого движения створка двери поехала вправо, девушка подняла глаза и ойкнула.

— Это вы, — сказала Вера Новлянская, и покраснела.

Вера приехала в Москву три года назад. Здесь у неё жила двоюродная тётка, которая работала в Художественном театре администратором, обитать под одной крышей с провинциальной родственницей она не захотела, но и выгонять не стала, устроила племянницу на работу в театр костюмершей, и выхлопотала ей комнату, точнее, бывшую кладовую в соседнем, с театром, доме по Камергерскому переулку. Девушка днём училась в химико-технологическом институте имени Менделеева, между учёбой и работой давала частные уроки, и в половине восьмого уходила в театр — артисты костюмов на выступлении не жалели, и Вера их после спектакля чистила, штопала и гладила. Ей повезло, что и до работы, и до института можно было дойти пешком, не приходилось тратиться на трамвай. Помощи ждать было неоткуда, а у тётки Вера деньги брать стеснялась. Так же, как и требовать плату за уроки, родители учеников этим пользовались и часто отделывались обещаниями.

Травин успел сходить в кондитерский магазин на углу, купить две заварные трубочки с кремом, вернуться, и ещё несколько минут подождать, пока парнишка закончит заниматься, отдаст серебряный рубль и убежит. Вера сидела, опустив глаза, словно чего-то ждала.

— Вот, — Сергей осторожно положил коробочку с пирожными на стол, — это вам.

— Зачем?

— В качестве извинения. Позавчера, когда вы пришли, думал, жаловаться будете, поэтому так встретил.

— Жаловаться?

— На меня часто жалуются, что езжу слишком быстро.

— Вы за мной следили? — неожиданно спросила Вера.

— Следил? Нет, что вы. У меня здесь знакомый живёт, да вы его наверняка знаете, Панов Наум Миронович. Пожилой, трубки курит.

На лице длинноволосой брюнетки скользнуло разочарование, родинка чуть дёрнулась.

— Да, я хорошо его знаю, он всегда раскланивается церемонно, словно граф какой, — она наконец пододвинула к себе коробку с эклерами, — ой, это мои любимые, только у меня горячей воды нет, примус сломался, а я всё никак не отнесу в мастерскую. Я сейчас у соседки попрошу.

Примус заработал через несколько минут. Уплотнительное кольцо насоса соскочило с поршня и замялось, Сергей нацепил его обратно, прочистил горелку, разжёг, аккуратно подкачал, и пока маленький медный чайник грелся, молодые люди разговорились. Травин аккуратно обходил тему больного жениха, Вера — личной жизни Сергея, зато они вместе любили кино, лыжные прогулки, волейбол, приключенческую литературу, и, как оказалось, вполне могли встретиться раньше. Девушка училась в институте имени Менделеева, который находился на Миусской площади, рядом с гаражом.

— В театре я до часу ночи, пока все костюмы починю и перевешаю, а в институт к восьми, но я иногда так устаю, что к десяти прихожу, — Вера наконец заварила чай, и откусывала от пирожного крохотные кусочки, — раньше ругали, если на первой лекции не появлялась, но у нас многие по вечерам работают, преподаватели входят в положение, стипендия маленькая, десять рублей всего, на них не проживёшь. Я ещё хорошо устроилась, за комнату немного плачу, уроки помогают, я вообще детей люблю. Юра, ты его видел, его папа служит в Художественном, у нас на площадке живёт, хороший мальчик, способный, к наукам тянется, а иногда так смешно кого изобразит, прям как настоящий артист.

Сергею пришлось сказать, что он тоже любит детей, и привести в пример Борю, которого защищал Панов. С детей перешли на умершего старика, Вера охала, Травин еле сдержался, чтобы не рассказать подробности, хотя очень хотелось произвести впечатление. Они просидели почти час, прежде чем девушка вспомнила, что ей нужно бежать на работу.

От Камергерского до Миусской площади молодой человек шёл с улыбкой, которая никак не желала исчезать с лица. Он решил, что примет предложение Панова, а ещё не будет торопиться по утрам — вдруг в этот день Вера задержится дома, и решит первую лекцию пропустить.

Глава 09.

20 января 1926 года, среда

Боря после того, как сбежал от милиции, в цирк приходить боялся, днём шлялся по городу, а ночью отлёживался на чердаках или грелся с беспризорниками в подвалах. Но вчерашний разговор с противным старикашкой, который чуть наизнанку парня не вывернул, его встряхнул, пацан решил, что больше не будет прятаться, а если что, убежит, как делал уже не раз. Мелочи, найденной в вытащенном портмоне, хватало на еду и на кино, если не шиковать, то оставшихся двенадцати рублей хватит на неделю, а то и две. Он мужественно переночевал дома, с Машкой, и даже собрался на работу.

Но сперва решил зайти к приятелям, обитавшим в заброшенной сторожке возле Лазаревского кладбища — по утрам они обычно отсыпались у печки, сделанной из старого ведра, с вырезанным боком и трубой в окно. Когда рядом проходил состав, ведро чуть подпрыгивало, угли так и норовили вылететь на пол, а по небольшому помещению расползался дым. Старшим в компании был Пила, здоровяк семнадцати лет с щербатым ртом и сбитым набок носом, при виде Бори он радостно ощерился. Его приятели, Тощий и Батон тоже обрадовались, увидев Измайлова, только как-то странно, нервно, а единственная девочка в этой компании, наоборот, почему-то огорчилась.

— С сеструхой к доктору ходил вчерась, — важно сказал Боря, раздавая бублики, купленные в лавке на углу Александровской и Камер-Коллежского вала, — побубнили, я ему лапши на уши понавешал, он и раззявился, малохольный. Сказал, чисто всё будет, отошьёт.

Пила достал что-то из кармана, не раскрывая ладони, приподнял руку.

— Глянь, чего у меня есть.

Боря наклонился, но Пила показывать ничего не стал, дёрнул пацана за шею, навалился, прижал к полу.

— Тащи верёвку, — прошипел он, держа бублик в зубах, — а ты не сучи, падла, а то приложу крепко.

Приятели Пилы засуетились, один принёс обрывок верёвки, другой — мешок, в который они затолкали Борю, завязали горловину.

— Эй, за что? — парень пытался вырваться, разорвать ткань, но та держалась, он подумал, что это какая-то шутка, — вы чего? Не смешно, я задохнуться могу!

— Заткнись, — послышался голос Пилы, — нам за тебя три червонца накинули. Сиди смирно, а то пожалеешь. Чёрт, упал.

— Мы же друзья, — опешил мальчишка от предательства, для него слово «дружба» многое значило.

В ответ его сильно ударили в бок один раз, второй, потом сверху к полу придавило что-то тяжёлое.

— Батон, — важно сказал щербатый, он уселся на мешок, поднял бублик, вытер грязным рукавом, — тикай до Африки, скажи, припёрся малец, у нас пока, пущай бабки слюнявит.

— По шее он мне даст, — попытался возразить Батон.

— А ты с уважением к нему, — раздражённо сплюнул Пила, — тикай, а то и взаправду задохнётся. Эй, ты как там, живой?

Боря был живой и даже нашёл прореху, чтобы через неё дышать. Отвечать он не стал.

— Да ты не куксись, — видимо, Пиле стало совестно, — человек тебя ищет, поспрошать хочет, а в мешок тебя посадили, чтоб не сбёг, не дрожи, плохого тебе не сделают.

Батон вернулся быстро, через полчаса, всё это время Пила, Тощий и девочка по кличке Чика обсуждали, как бы половчее стащить чего-нибудь на товарной станции, где по ночам разгружали составы. Мануфактуру и продукты тщательно охраняли, тут уж как повезёт, зато уголь или тряпьё вполне можно было набрать.

— Сказал, через час заявится, — парень был горд, что выполнил поручение, — бабки сразу отдаст, когда на рожу глянет, потому как вдруг ошибка.

— Лады, — Пила зевнул, — пойду, покемарю, а вы смотрите в оба, ловкий, паразит, сбежит, свистнуть не успеешь.

Лишившись главаря, который укутался в рваный тулуп и завалился спать, трое подростков уставились на ходики, висевшие на стене. Раньше из них каждый час вылезала кукушка, но потом механизм заело, а починить его или смазать никому не приходило в голову. Часы отставали каждые сутки почти на полчаса, их приходилось подводить,

— Пойду пожрать посмотрю, может чего перепадёт. — Тощий, который был постарше, отбросил засаленные карты, поднялся, — Батон дежурит первым, потом Чика. Ясно?

— А чего я, пусть Чика глядит, — заныл Батон, — я по холоду бегал, ухи отморозил, право на отдых имею.

— Я подежурю, — девочка подняла руку, — только есть охота. Ты быстрее, Тощий, ладно?

Тот кивнул, и исчез. Чика уселась возле мешка, достала из-за пазухи книжку и принялась читать по слогам. Батон сперва слушал, а потом раззевался, уселся в угол и через минуту засопел.

— Эй, — прошептала девочка, — Боря, ты как там?

— Плохо.

— Беда, Боренька, краем уха слышала, что кто-то зол на тебя сильно. Я тебя развяжу, узел ослаблю, только ты не убегай, пока Митя, то есть Тощий, не придёт, а то мне влетит.

Послышался шорох, и натяжение ткани ослабло. Боря перевернулся, мешок был достаточно широким, чтобы выскочить из него, не запутываясь руками и ногами, расположение предметов в комнате он хорошо помнил, по сравнению с циркачами его приятели двигались неуклюже, сторожка запиралась изнутри, дверь висела на честном слове, и парень всерьёз рассчитывал улизнуть. Тощий всё не появлялся, Пила перестал храпеть и тихо засопел, своей тушей он вполне мог перегородить путь наружу, Боря почти отчаялся, но тут хлопнула дверь.

— Вернулся, — громко сказал Тощий.

Измайлов воткнул сложенные ладони в горловину мешка, резко развёл руки в стороны, подтянул ноги, выкатился наружу, и кинулся к выходу, не напрямую — там стоял наконец-то проснувшийся Пила, а в обход, перепрыгнул через подставленную ногу, проскользнул под рукой Пилы, и почти уже вырвался на свободу, как его крепко схватили за горло.

— Вот ты где, шкет, — произнёс знакомый голос. — Африка, это он. А ну выметайтесь все, у нас разговор будет.

* * *

Обычно после рабочего дня или ночи Травин не спешил — зачем, если впереди свободные сутки, но сейчас он даже не перекурил со слесарями, не позавтракал, ровно в девять отметился у начсмены, чуть ли не бегом пересёк площадь, и простоял целый час возле входа в здание бывшего Московского промышленного училища. Мимо проходили студенты и преподаватели, Сергей внимательно вглядывался в людской ручеёк, но Веры так и не увидел.

— Влюблённый дурак, — дал он себе оценку, поднял воротник, и отправился завтракать.

Чайная в Вадковском переулке располагалась аккурат напротив арки в доме номер 7, Сергей взял яичницу с колбасой, большую миску пшёной каши и стопку блинов, уселся рядом с окном, и приготовился заморить червячка, который за ночь вырос в огромного змея. После первой порции молодого человека чуть разморило, он пил горячий компот, решая, заказать ещё столько же, или потерпеть до обеда, как вдруг напрягся, и уставился в сторону арки.

На зрительную память Травин не жаловался, и хотя человека, который сворачивал во двор, видел только один раз и в совсем другой одежде, хорошо его запомнил. Среднего роста мужчина в неприметном потёртом тулупе, с заплечным мешком и с подвязанной щекой прихрамывал на левую ногу, он огляделся, убедился, что двор пуст, не торопясь, словно прогуливаясь, направился направо, к подъезду дома, где жили Измайловы, и скрылся из виду. Сергей быстро расплатился, вышел, доставая папиросы, досчитал до десяти, и тут следом за первым мужчиной появился второй, парень лет двадцати, смуглый, пониже первого, без шапки и в распахнутой бекеше. Смуглый тоже поозирался чуток, и тоже нырнул в арку. Травин отшвырнул папиросу, которую тут же подхватил какой-то беспризорник, двинулся следом.

Во дворе было пусто, только дверь подъезда медленно закрывалась, это означало, что у подозрительных гостей есть свой ключ, или они знают, как именно нужно толкнуть косяк, чтобы язычок замка почти вышел из паза, и створка освободилась. Сергей проскользнул внутрь, стараясь ступать тише, скорее почувствовал, чем увидел движение слева, и с разворота воткнул кулак во что-то мягкое. Раздался металлический стук, судорожный хрип — рядом копошился смуглый, пытаясь вдохнуть, Травин ударил его ещё раз в солнечное сплетение, затолкал в раззявленный рот перчатку, стянул бекешу, перевернул её, застегнул пуговицами на спине, не пропуская руки в рукава. К этому времени смуглый очухался, попытался выплюнуть перчатку, задвигал руками, стараясь скинуть куртку через голову и освободиться, Сергей сдавил ему артерии по бокам шеи, подождал несколько секунд, когда тело обмякло, взвалил себе на плечо, подобрал нож с тупым лезвием.

На втором этаже никого не было, на двери Измайловых висел замок, значит, человек с подвязанной щекой направлялся не сюда. Он мог скрыться в какой-нибудь из комнат, но, во-первых, среди жильцов дома его не было, а во-вторых, Травин совершенно точно был уверен, что пришёл он к его знакомым, брату с сестрой.

Оставался чердак.

По винтовой лестнице Сергей поднимался осторожно — третья и восьмая ступеньки скрипели, их пришлось переступить, тело на плече, хоть и болталось безвольно, но всё равно мешалось. Чердак запирали до Нового года, а потом кто-то замок сломал, и домоуправление обещало к лету выделить средства на ремонт, жильцы не протестовали — ничего ценного там не хранилось, разве что госцирк сваливал ненужный реквизит, который не помещался в бывшей конюшне. Видимо, незваный гость так не считал, он отодрал половицу, и шарил рукой. Травин кашлянул, и когда мужчина с подвязанной щекой обернулся, швырнул в него нож смуглого.

Взгляд гостя метнулся между фомкой, которая была прислонена поодаль, и ножом, лежащим прямо у ног, остановился на Травине.

— Санитар, — прошипел он.

Свет на чердак с трудом проникал сквозь пыльные слуховые оконца, однако его хватало, чтобы рассмотреть черты лица.

— Ага, — Сергей широко улыбнулся, — товарищ комроты, какая встреча. Смотрю, теперь ты инвалидом заделался и зубами маешься.

Он специально бросил тупой нож, чтобы противник схватил его — инстинктивно человек тянется к оружию, которое ближе, но военный, или кем он там был, рванул к остро наточенной фомке, прислонённой у стропил, схватил, разогнулся, и уже завёл руку назад, но Травин не дал ему размахнуться. Бросился вперёд, отшвырнув смуглого, схватил за запястье, ударил в локтевой сгиб. Мужчина вскрикнул, пальцы его разжались, фомка упала на пол, в тень. Сергей добавил удар ногой, но противник ловко увернулся, и сразу контратаковал, нанёс несколько сильных и точных ударов, попытался подсечь, а когда не получилось, отпрыгнул. Сергей был выше его на голову, руки и ноги длиннее минимум на десять-двенадцать сантиметров, и имел за счёт этого явное преимущество.

Рука военного

Из груди военного торчала фомка, он насадился на неё, словно жук на иголку. И очень неудачно, взломщик был ещё жив, но изо рта шла кровавая пена.

— Чёрт, — выругался Травин, таких ранений он за свои жизни навидался, после них жили недолго и очень мучительно.

В сумраке Сергей фомку не заметил, когда тянул военного на себя, и теперь, похоже, вместо пленного, которого можно допросить, получил труп. Тащить в больницу умирающего смысла не было, Сергей оставил его лежать как есть, вернулся к смуглому, который к этому времени очнулся, врезал тому несильно ногой в бок.

— Дёрнешься — убью.

Тот мелко закивал головой.

Молодой человек снова подошёл к военному, который был ещё жив, оттащил в сторону, вытащил у него из кармана старый браунинг, запустил свободную руку в нишу под оторванной половицей. Точнее говоря — приподнятой, держалась она на честном слове. Внутри лежали пачка денег, точно такие же червонцы, какие ему отдал Боря Измайлов, только было их куда больше, и перстень с красным камнем. Банкнот по десять червонцев было, на вскидку, больше семидесяти, а точнее, семьдесят три, Сергей пересчитал их, подойдя к свету поближе. К этому времени военный затих и перестал дышать, Сергей ещё раз обшарил мертвеца, вытащил из кармана брюк немного денег, больше ничего стоящего не оказалось. Смуглый попытался дёрнуться, чтобы сбежать, но стоило Травину навести на него оружие и прикрикнуть, послушно опустился обратно.

— Как зовут? — Сергей спрятал деньги и кольцо в карман, присел над пленником.

Глаза у смуглого бегали, но особого удивления он не испытывал, видимо, этот покойник на его памяти был не первый.

— Африка, — с вызовом сказал парень. — Дай руки освобожу, затекли.

Травин пожал плечами, подождал, пока Африка снимет бекешу через голову, и наденет как положено. Это давало парню ложное ощущение безопасности, которое легко рушилось.

— Значит, Африка. А имя есть у тебя?

— Чем тебе это не нравится, — нагло ответил смуглый, и тут же заныл, растирая кровь под носом после короткого удара ладонью, — больно же, чего дерёшься?

— Ну?

— Федька.

— Старика в цирке кто замочил?

— Кого?

— Дурака не строй, хуже будет.

— Не знаю я никакого старика, — угрюмо сказал парень, — вот те крест, не пойму.

— Тут, Африка, ситуация следующая. Или я тебя пропишу твоим же ножом, вложу в руку вон того гаврика, а тебе, когда сдохнешь — фомку, получится, что вы друг друга укокошили, или ты мне всё покажешь и расскажешь. Тебе он денег обещал, или вы по любви?

— Денег.

Травин достал то, что нашёл в кармане военного, там было около пяти червонцев разными бумажками, и одна банкнота в десять червонцев, точь-в-точь как из тайника.

— А это, чтобы думал быстрее.

Африка попытался отшатнуться, не успел, уже через секунду подвывал, держась за сломанный мизинец, и выкладывал Травину всё, что знал и не знал.

С военным он познакомился три месяца назад, через какого-то вора по кличке Моня Кривой, и никакой это был не военный, так, форму носил иногда, по надобности. Представлялся разными именами, но среди своих, блатных, знался как Лука Ростовский. Лука любил в ресторанах посидеть, на девочек потратиться, снимал квартиру в Марьиной Роще, на Ямской. У Луки и старика из цирка были какие-то делишки, в которые Федьку не допускали, но он иногда записки доставлял, а что в них, не интересовался. Когда старика убили, тот должен был Луке деньги отдать, большую сумму, об этом Африка узнал, когда Луку пацан обнёс, с тех пор его искали, только адресок, который в цирке дали, оказался липовым, вышли через приятелей.

— Всё рассказал? — спросил Сергей, и взялся за безымянный палец. — Где пацан?

— У Лазаревского кладбища, сторожка там на другой стороне, я покажу.

— Может, тебе руку сломать?

— Нет, ну пожалуйста, не надо, — Африка заплакал, больше для виду, — я же так, скачок, у деловых на подхвате, что скажут, то и делаю. В сторожке Пила живёт, мелочь, его и убивай, он этого шкета споймал.

Африка как мог описал, где находится сторожка, нарастающее давление на палец заставляло его говорить сбивчиво и быстро, но Травин примерно представил себе место — Москву он неплохо изучил, когда работал таксистом. Отпустил смуглого, вытер руки о пальто, бросил Африке червонец, и велел тикать. Упрашивать не пришлось, воришка вскочил, скатился по винтовой лестнице, придерживая больную руку.

Сергей подождал несколько минут, спустился вниз, к каретному сараю, купил у Усольцева замок за четыре рубля, с одним ключом, и навесил на дверь чердака. Если милиция всё же найдёт труп, то Африку опознают соседи как убийцу, а на него, Травина, никто не подумает — подумаешь, в подъезд зашёл к Измайловым, так все знают, что они приятели. А если нет, то он сам от тела ночью избавится, ничего с мертвецом на морозе за это время не случится.

* * *

Боря лежал в мешке, который на этот раз обмотали верёвками для надёжности, и плакал. Человек, схвативший его в цирке и сдавший милиции, очень интересовался портмоне, которое он, Боря, вытащил сначала у старика, а потом у военного. Про часы и перстень он не спрашивал, однако Измайлов сам всё выложил, стоило припугнуть. И одну бумажку в десять червонцев отдал, всё равно от похищенных денег никакого толку не было, эту купюру Боря пытался разменять в магазине, и еле ноги унёс — кассир кричал, чтобы вызвали милицию, и дорогу перегородил, пытаясь пацана задержать.

Его оставили здесь, в сторожке, военный пообещал вернуться, чтобы прикончить парня и его сестру, если денег

Внезапно раздался треск, следом шум, а затем его выдернули из мешка за шкирку, словно кота, и подвесили на руке.

Измайлов встретился взглядом с Травиным, который явно был зол.

— Отлежался? — спросил Сергей, — со мной пойдёшь, драпать соберёшься, пришибу. А вы чтоб прибрались здесь, сидите в грязи, как свинота.

По углам жались пацаны из шайки, Пила держался за ухо, Тощий с Батоном сидели на корточках и прикрывали головы руками, только Чика несмело улыбалась. Боря вздохнул, и послушно побрёл за соседом.

Глава 10.

Панов защищал в губсуде подсобного рабочего, который стащил с работы арифмометр. На взгляд бывшего субинспектора, преступление выеденного яйца не стоило, подсудимый сорока двух лет, беспартийный, член профсоюза, из потомственных пролетариев, похищенный предмет продал, меньшую часть денег пропил, а на остальные купил «Капитал» Карла Маркса на немецком языке в трёх томах. Зачем — объяснить не мог, поскольку по-немецки читать не умел, да и по-русски толком тоже, однако именно на факте покупки строилась линия защиты. Адвокат всерьёз надеялся на оправдательный приговор, благо рабочий раскаялся и обещал стоимость арифмометра с зарплаты возместить, но и случая выступить публично не упустил, подготовил отличную речь.

Появление в зале суда Травина, тянущего за собой Борю, планы нарушило, Панов понял, что ситуация серьёзная, и следует поторопиться. Он быстро договорился с судьёй и народными заседателями, что преступник сделает в профячейке доклад по купленной книге, представитель прокуратуры не возражал, этого оказалось достаточно, чтобы оправдательное решение приняли и огласили тут же, счастливый работяга пожал Панову руку, на ухо сказал, что в следующий раз дураком не будет, сопрёт что-нибудь действительно ценное, на всякую дрянь тратиться не станет, и с адвокатом поделится, потому как защитник — мировой мужик и с пониманием. До Камергерского добирались быстрым шагом и молча.

— С пониманием, — Панова наконец прорвало, он сплюнул, открывая дверь своей комнаты и впуская внутрь Травина с Борей, — так что случилось, Сергей Олегович, отчего такая срочность?

Вместо ответа Сергей вытащил пачку червонцев, пистолет, кольцо с красным камнем, разложил на столе.

— Откуда у вас это?

— От него, — молодой человек кивнул на Борю, — похоже, пацан стащил больше, чем мне рассказал.

— Так это деньги Загоруйко, — Наум Миронович расцвёл, — превосходно. Вы, юноша, далеко пойдёте, вон как нашего здоровяка вокруг пальца обвели, подсунули чуток, а остальное спрятали. Сам сознался, или вы его припугнули?

— Не я, приятели его, — Травин усмехнулся, — одного зовут Федька Африка, он на побегушках у воров, а второй, который шкета в цирке схватил, он вроде как совсем не военный, а из блатных, Лука Ростовский, если Африка не соврал. Борька у Луки деньги старика вытащил, тот пацана нашёл, и пригрозил, что и его, и сестру в расход пустит, если назад не получит. Всё это у нас в доме на чердаке лежало, там как раз военный этот рылся, когда я вмешался.

— И что с ним, с этим Лукой?

— Умер.

— Позвольте, — Панов кашлянул, — как умер?

— Получил ранения, несовместимые с жизнью. Кстати, с этим надо что-то сделать, труп так и лежит на чердаке. На морозе ему ничего не будет, но желательно избавиться. Я новый замок навесил, сегодня-завтра туда никто не зайдёт, но лучше Луку оттуда убрать, — Травин сгрёб деньги, и засунул в карман, — это я схороню понадёжнее пока что. Кольцо, пацан говорит, старика, тот с ним ходил на пальце, всем объяснял, мол, стекляшка обычная и медь позолоченная.

— Нет, — адвокат внимательно осмотрел перстень, поскрёб иголкой, — золотой, и камушек вроде настоящий, такой на сорок-пятьдесят червонцев потянет, а то и больше. На буквы обратите внимание — А и К. Загоруйко звали Афанасий Кузьмич, но колечко не его, с обратной стороны герб нарисован, а у пристава отродясь никакого не было, значит, купил или отнял. Оставите? Я знающему человеку покажу.

— Да, забирайте.

— Борис Аркадьевич, так кто Кащея убил?

Подросток сжал губы, и всем своим видом показывал, что говорить не намерен.

— Ещё деньги есть?

Он замотал головой.

— Верю, — с сомнением протянул Панов. — Товарища военнослужащего, который вас задержал, раньше встречали, до вашей с ним встречи в цирке? Нет? Тогда не задерживаю, сидите дома, юноша, и никуда не выходите, и уж точно на чердак не суйтесь, а мы с Сергеем Олеговичем займёмся нашими делами.

Хозяин комнаты с ласковой улыбкой выпроводил Измайлова, закрыл дверь на ключ, повернулся к Травину. С лица улыбка сползла, уступив место гневной гримасе.

— Вы вообще в своём уме? — возмущённо спросил он, — трупы оставлять? Как такое в голову пришло, да ещё при этом воришке малолетнем рассказывать, он же растреплет. И что теперь делать собираетесь?

— На все вопросы отвечать?

Панов молчал, скрестив руки на груди, и пытался смотреть на Сергея как можно строже, однако это не подействовало, молодой человек был совершенно спокоен и виноватым не выглядел.

— Во-первых, в своём. Во-вторых, да, получилось случайно, убивать не обирался, да и не убил, сам он неудачно упал, но обратно оживить я его не смогу, а днём по улице неприлично с покойником шляться. В-третьих, Борьке только на пользу пойдёт, а то тянется к блатной жизни, она по малолетству привлекательная, пусть поглядит, какая в действительности. Я его ещё на чердак свожу, на труп полюбоваться, мигом дурь из головы вышибет. И в-четвёртых, если вы в этом участвовать не хотите, ночью я от мертвеца избавлюсь, перенесу куда-нибудь. Вон хоть на Лазаревское кладбище.

Бывший субинспектор задумался. Он не верил в то, что Травин как-то связан с Аспидом, однако если старик так Сергея назвал, то выходило, что здоровяк избавляется от подельников, а если военного, то ситуация выглядела ещё подозрительнее — зачем убитого Аспида называть другим именем.

— Так вы говорите, некий Африка утверждал, что покойного зовут Лука Ростовский?

— Да, их какой-то Моня Кривой свёл.

В копилку подозрений добавилась ещё одна монетка, Травин ссылался на другого покойника, которого сам же и застрелил, только делал вид, что слышал его имя в первый раз. Панов за время работы в уголовном розыске привык подозревать всех, рассуждая, что если человек окажется лучше, чем Наум Миронович о нём думает, это хорошо, а если подлецом и злодеем, то значит, не зря так считал.

— Вы со своими дружками-легавыми посовещайтесь, — мстительно добавил молодой человек, — а я, пожалуй, послезавтра на работу

— Придётся посоветоваться, — адвокат вздохнул, развёл руками, словно извиняясь, — но что сделано, то сделано, поведайте-ка мне поподробнее, как всё это случилось.

Травину пришлось рассказать о происшедшем три раза, с каждым повтором добавляя подробностей, Панов чертил какие-то сложные геометрические фигуры на листе бумаги, добавляя буквы и цифры, наконец взмахнул рукой, показывая, что деталей довольно.

— Ситуация непростая. Вы правильно поступили, что Африку отпустили, второй труп был бы лишним, однако при нужде его быстро отыщут, и он покажет на вас. Следов не оставили?

— Отпечатков моих на фомке нет, разве что синяки на теле. Да говорю же, не собирался я его убивать, сам насадился, так что и сломать-то ему ничего не успел. Кажется. И если что, готов отвечать по закону, убегать не стану.

— Будем надеяться. На морозе синяки будут еле заметны, да и время смерти попробуй установи. Думаю, покойника нужно оформить как полагается, с замком вы, молодой человек, поторопились, уж лучше бы его кто-нибудь нашёл, а так на вас подумать могут. Куда бы нам тело деть, так, чтобы долго не лежало, и в то же время на вас не вывело?

Травин задумался.

— А никуда, — сказал он, — дворник будет снег разгребать часов с четырёх, мне свидетель нужен. На чердаке видел табурет, если подклеить да подстучать, ещё пригодится, вот я его и заберу, и тут же милицию вызову, а замок сниму.

— Отличная идея, я похлопочу, чтобы прислали кого нужно, когда вызов поступит. Но деньги и пистолет, Сергей Олегович, придётся сдать, это вещественные доказательства, и очень важные. Не мне, — в ответ на твёрдый взгляд Сергея, Панов примирительно улыбнулся, — а сотрудникам уголовного розыска.

К вечеру похолодало до минус двадцати, прохожие старались побыстрее прошмыгнуть с улицы в натопленные помещения, трамваи дребезжали по рельсам переполненными кабинами, автобусы английской фирмы Лейланд чадили, пробуксовывая по слежавшемуся снегу, свет от фар автомобилей и фонарей гужевых повозок метался по стенам домов. Дворник дома номер 7 решил, что снег докидает утром, и собирался уже идти к себе в привратницкую, когда его окликнули. Здоровяк из флигеля стоял почему-то около подъезда основного здания, размахивая левой рукой. В правой жилец держал зажжённый фонарь.

— Чего ему неймётся? — дворник сплюнул, воткнул лопату. — Товарищ, что случилось?

Вместо ответа здоровяк схватил его за рукав тулупа, и поволок за собой. Дворник пытался вырваться, протестовал, но жилец его не слушал, и остановился только перед лестницей на чердак.

— Там, — сказал он, ткнув пальцем вверх, голос здоровяка чуть дрожал.

— Что там?

— Кажись, мертвец, Тихон Кузьмич. Я третьего дня там табурет присмотрел, который Потаповы выбросили за ненадобностью, сегодня залез за ним, и наткнулся. Лежит, не шевелится. Чего делать?

Дворник вздохнул, забрал у здоровяка фонарь, и полез наверх. В позапрошлую зиму на чердаке замёрзли двое беспризорников, после этого помещение запирали, только под Рождество замок снова то ли потеряли, то ли сломали, и вот, на тебе. Небось, опять детишки спрятались, да уснули.

На чердаке было темно, фонарь светил неярко, отбрасывая страшные тени, дворник перекрестился, сделал шаг, и чуть было не наступил на лежащее на полу тело взрослого мужчины в тулупе. Тихон ещё раз перекрестился, поставил фонарь, поднатужился, закряхтел, перевернул незваного гостя, который почти застыл, и зацепился рукавом за узкую стальную полосу, торчащую у незнакомца из груди.

* * *

21 января 1926 года, четверг

В городке, где родился Аркадий Борисович Островский, были две православные церкви, католический собор, синагога, реальное училище, а ещё музыкальный класс Давида Рейзмана, куда маленький Аркаша напрочь отказывался идти, со слезами и истерикой. Но родителям казалось, что у мальчика есть талант, и Аркаша стал музыкантом. К его радости, ненадолго — революция, а потом и гражданская война имели на Островского свои планы, сперва он отметился на фронте в качестве политработника, а затем перешёл в ВЧК, и на четыре года стал следователем. В этом он не отличался от других сотрудников ЧК, ГПУ, милиции и других органов правопорядка, которые, в подавляющем большинстве, до революционных событий имели мирные профессии, с сыском не связанные. Поэтому с работниками уголовного розыска он легко находил общий язык.

Небольшие размолвки всё равно случались, вот как сейчас — Островский был уверен, что покойник, которого вечером доставили в прозекторскую Ново-Екатерининской больницы, и есть неуловимый Аспид, а Осипов осторожничал, и не верил. Спор мог разрешить всеведующий Саушкин, начальник дактилоскопического бюро, но тот мертвеца не опознал, только снял отпечатки, которые вместе с фотографиями разослали по губернским адмотделам и в ОГПУ. Оставалось ждать и надеяться.

Например, на телеграмму из Ростова — раз труп при жизни носил кличку Луки Ростовского, логично было предполагать, что именно оттуда он и появился. Ростовых было два, в одном двадцать тысяч жителей, а в другом триста тысяч, и Островский ставил на тот, что на Дону.

К обеду Островского попросил зайти начальник Московского губуправления угро Емельянов.

— Садись, — вместо приветствия он махнул рукой, и не дожидаясь, пока гость уместится на стуле, продолжил, — что вы за самодеятельность развели? Я понимаю, Осипов, у него задница горит бандитов ловить, но ты-то, Аркаша, ты же следить за нами должен, чтобы мы законность соблюдали, почему не остановил? В морге неопознанный труп, уполномоченный покрывает убийцу, который гуляет на свободе, да ещё и в каких-то ваших делишках замешан, адвоката приплели зачем-то.

— Ты меня как мальчишку не отчитывай, — Островский насупился, — за одно дело болеем, Вася, поступаю так, потому что правильным считаю. А если неправ, то отвечу перед своим начальством. И насчёт убийства ты поспешил, медицинский эксперт пока что ранение как случайное рассматривает, поэтому версия случайного самоубийства здесь основная, правда, жильцы дома видели, как какой-то человек убегал утром, явно не из их числа, невысокий, в бекеше с торчащим мехом, может быть он убийца, или свидетель. Но это уже следователю по 6-му участку решать.

— Ты смотри, всё продумал, — Емельянов усмехнулся, переместил с угла стола картонную папку, положил на неё ладонь, — Осипов появится с докладом, как только освободится, а сейчас, если не возражаешь, твою позицию хочу узнать.

Островский мог говорить красноречиво и долго, а мог коротко и по делу, поэтому уложился в пять минут. Начальник МУРа сидел с невозмутимым лицом, только челюсти стискивал.

— Идею я понял, только ты ведь тоже не первый год в органах, как, по-твоему, обычный гражданский человек с ворами будет сражаться? Допустим, воевал, оружие держать умеет, как и полстраны, только бандиты люди подлые, они дуэли устраивать не станут, сунут

— Пока нет.

— На мой взгляд, непорядок, но это ваши дела. Подозреваемый у вас главным свидетелем проходит, нужно его допросить здесь раньше, чем следователь вызовет. Так может ты и займёшься?

— Займусь, — кивнул Островский, и поднялся, показывая, что разговор окончен.

Помощник прокурора вышел от Емельянова в двойственных чувствах. С одной стороны, Василий Васильевич был прав, неподготовленного человека на такое дело посылать рискованно, а с другой, таких неподготовленных половина МУРа была, кто от станка, кто по комсомольскому набору, а кто вообще после школы. К тому же Травин этот в бандитскую среду уже вживался, не впервой, деловых знал не понаслышке. Островский решил, что вместе с Осиповым найдёт доводы. У себя в кабинете он даже тезисы набросал, и в голове прокручивал, как их лучше преподнести, когда зазвонил телефонный аппарат.

От Большого Гнездниковского переулка до Большой Лубянки можно было дойти минут за двадцать быстрым шагом, но помощнику прокурора по морозу тащиться не пришлось, за ним прислали автомобиль. Водитель вырулил на Большую Дмитровку, около Большого театра повернул налево, на Театральный проезд, заехал во двор бывшего доходного дома страхового общества «Россия», и проводил Островского к дежурному.

— Третий этаж, кабинет 12, — дежурный выписал пропуск, помощнику прокурора не отдал, а передал провожатому, который ждал тут же.

С 20-го года, когда Аркадий Борисович здесь работал, почти ничего не изменилось, разве что знакомых лиц поубавилось, на лестнице и в коридоре всего лишь двое встретились из прежних сослуживцев. В 12 кабинете Островского ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне.

— Райнис, — представился он, — да вы садитесь. Чаю хотите?

— Хочу.

— Вот и отлично. Коля, сообрази-ка нам чай и что-нибудь из буфета.

Провожатый кивнул, и исчез.

— Вы ведь здесь не первый раз? — как бы невзначай поинтересовался Райнис.

— Да, в 20-м следователем тут начинал, в МосЧК.

Усатый равнодушно кивнул, наверняка биографию Островского он уже успел изучить.

— Придётся подождать несколько минут, к нам ещё один товарищ присоединится. Сразу скажу, Аркадий Борисович, никаких претензий к вашей работе у нас нет, хотим посоветоваться по одному вопросу, прежде чем с товарищем Емельяновым обсудить, так что не беспокойтесь.

— Хорошо, — помощник прокурора улыбнулся, люди, может быть, поменялись, а повадки остались те же.

Очень скоро вернулся Коля, он принёс три стакана в подстаканниках, бутерброды с маслом и сахар, а следом за ним в комнату вошёл невысокий подтянутый мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, в иностранном костюме и с золотой оправой на тонком хищном носу.

— Александр Игнатьевич Меркулов, — представился он, усаживаясь напротив помощника прокурора, — особоуполномоченный секретно-оперативного управления. Сегодня утром из уголовного розыска нам передали на опознание фотографию вот этого человека.

Он достал из кармана и протянул Островскому карточку, на которой запечатлели труп с чердака.

— Не поведаете нам, Аркадий Борисович, как этот персонаж оказался у вас?

Островский второй раз за день вкратце изложил события вчерашнего дня.

— Очень интересно, — Меркулов внимательно выслушал, — так значит, бандит Лука Ростовский?

— Так нам его назвали.

Меркулов и Райнис переглянулись. Усатый кашлянул, кивнул.

— Прошу вас, товарищ Островский, отнестись к моим словам очень серьёзно, потому как разговор предстоит обстоятельный, — сказал особоуполномоченный. — К вам мы обратились, как к бывшему работнику ЧК, специфику нашего дела вы знаете и понимаете. То, что я скажу, сейчас будете знать только вы, а ваши коллеги из МУРа свою часть информации получат в своё время. Вот этот человек, на фотокарточке, наш агент, который некоторое время назад пропал и вестей о себе не подавал, поэтому важна каждая мелочь, с ним связанная.

Глава 11.

29 января 1926 года, пятница

— Дядя Серёжа, а ты так можешь? — Боря Измайлов сделал колесо, потом сальто, высоко подпрыгнул, и замер на шаре на одной ноге, расставив руки в стороны.

— Нет.

Травин не напрягаясь поднял здоровую гирю, переставил с ковра на подставку, туда же поставил точно такую же, но эта далась немного сложнее. Объяснялось такое различие просто — первая гиря была внутри полая, с оболочкой из папье-маше, её силач легко подбрасывал в воздух, а потом швырял в клоуна. Вторая гиря весила четыре пуда, её предлагали поднять зрителям, которые в силача не верили.

— А вот так? — мальчишка соскользнул с мяча, сделал кувырок, и стоял теперь уже на одной руке, подняв ноги вверх.

— И так не смогу, — Сергей поднатужился, засунул на стеллаж ящик фокусника, отряхнул штаны, и закурил.

— А к льву слабо в клетку залезть?

Лев лежал тут же, за толстыми металлическими прутьями, на затёртом ковре, бил хвостом по выпирающим рёбрам и скалил жёлтые зубы, в углу клетки валялась обглоданная до блеска кость, похожая на человеческую. На льва выделялись строгие лимиты, которые его аппетит совершенно не учитывали. Вдоволь хищника кормили три раза в неделю перед представлением, после чего дрессировщик Туманский заставлял его прыгать через обруч, поднимал на плечи и засовывал голову в пасть. Царь зверей служил тут уже пятнадцать лет, в былые, сытые времена с трудом запрыгивал на тумбу, а теперь смотрел на Травина голодным и в то же время надменным взором.

Примерно так же смотрел на Травина человек по фамилии Островский в прошлый четверг, когда допрашивал в кабинете в Столешниковом переулке. Островский представился помощником прокурора при уголовном розыске, и сказал, что ему поручено надзирать за расследованием дела о смерти бандита Луки Ростовского, который, по словам помпрокурора, только осенью освободился из мест заключения, и тут же принялся за старое. Этим он как бы давал Травину индульгенцию от преследования — какой спрос может быть с советского человека, который убил бандита и взломщика, и заранее соглашался, что Сергей расправился с Лукой, пытаясь защитить имущество жильцов. Травин стоял на своём, мол, отыскал мертвеца, сразу позвал дворника, и вообще, к этому никак не причастен, но Островский хитро улыбался и недоверчиво качал головой.

— Хватит ваньку валять, — помощник прокурора не выдержал, устало вздохнул. — Товарищ Панов все детали нам изложил, и даже письменно, так что разговор наш формальность простая. Он ведь ввёл вас в курс дела?

— Какого?

— Опять вы отпираетесь. Речь о цирке идёт, где старика зарезали. Так вот, товарищ Травин, пока вы на этого мертвеца, как говорите, не наткнулись, риска там никакого не было, походили, поспрашивали, рассказали адвокату,

— И так могут пырнуть, — возразил Сергей, — что же теперь, из дома не выходить? Мы уже сорок минут тут сидим, товарищ помощник прокурора, а вы всё темните. В чём дело?

Дело было в убитом бандите, очень Островского интересовало, за что Загоруйко собирался ему деньги заплатить. Лука мог рассказать об этом буфетчице, с которой отношения романтические поддерживал, и Травину нужно было женщину разговорить. Но если Мошкина была связана с бандитами, то могла им на молодого человека показать, и с ним бы расправились.

— По-хорошему я вас отговорить должен, — сказал Островский, — и послать туда подготовленного агента уголовного розыска. Но есть риск, что узнать могут, да и время это займёт какое-то. Что скажете?

— Так мне согласиться надо или отказаться? — улыбнулся Травин.

— Это уж вам решать.

Травин решился. Во-первых, ему самому стало интересно, что же такое скрывал Загоруйко, и во-вторых, в неприятности с бандитами он уже ввязался, на свою голову, а бегать от опасности Сергей не привык, она, опасность, в спину так и норовит ударить, к ней лицом надо поворачиваться.

На следующий день, после ночной смены, Травин зашёл на биржу труда, оформился грузчиком, и с квиточком заявился в цирк. Администратор Куперман быстро и без излишних вопросов оформил бумаги, устроил молодому человеку короткую экскурсию по закулисью, сразу определил фронт работ. На фронте кроме Травина сражались с беспорядком ещё двое, один из которых, по фамилии Сёмушкин, был старшим. Увидев здоровяка, Сёмушкин обрадовался, дождался, когда администратор уйдёт, и попросил Сергея убрать реквизит, который оставили гимнасты. Молодой человек за десять минут сложил тумбы, рассортировал булавы и шесты, а потом распутал канат.

— Нет, не пойдёт, — резюмировал Сёмушкин, — ты, мил человек, спорый, вопросов нет, токма старательность эта негожа. Эдак ты всё уберёшь вмиг, а Куперман поглядит, и с нас спрашивать станет. Не торопись, делай всё с расстановкой, основательно, артисты — они люди творческие, швыряют свои реквизиты куда ни попадя, так что, нам за ними прислуживать? Дулю с маслом, вот что им. Революция, она не для того делалась, чтобы рабочий класс за всякой интеллигенцией прибирал!

И повертел большим пальцем, просунутым между средним и указательным.

Как ни странно, почти то же самое сказал Травину бывший субинспектор, к которому Сергей зашёл после первого рабочего дня. Загоруйко явно в цирке какие-то делишки проворачивал, но следователю Панкратову, о котором Панов был невысокого мнения, найти ничего не удалось. Судя по протоколу осмотра, который оказался у адвоката не иначе как от их общего знакомого Островского, в рабочем столе счетовода лежали конторские книги, на столе стояли карандаши, чернильница и дырокол, а единственной личной вещью была подушечка на стуле, и в ней старик ничего не хранил — подушечку распотрошили в первую очередь. Ещё нашли карты с голыми женщинами, потрёпанные, и склянку успокоительных капель, которые старик глотал от сердца и нервов. Сослуживцы ничего внятного сказать не могли, или не хотели.

— Вся надежда на нас с вами, Сергей Олегович, — адвокат самодовольно вертел большими пальцами сложенных в замок ладоней, — люди из обслуживающего персонала, они знают куда больше, чем кажется, жизнь учит замечать разные вещи, которые какому-нибудь артисту кажутся несущественными. А мы должны эти их наблюдения собирать и анализировать.

Однако пока анализировать было нечего. Цирк жил простыми вещами — артисты репетировали, ссорились и строчили друг на друга кляузы, выбивая себе лучшее время для выступления, животные ели и гадили, реквизит ломался и портился, из преступлений разве что толченого стекла насыпали клоуну Пателю в ботинки, за что потом виновных песочили на профкоме. Травин облазил все коридоры, кладовые и прочие закоулки вдоль и поперёк, курил с осветителями и лонжерами, даже пофлиртовал с буфетчицей Катей, которая снова перешла работать в дневную смену, потому как Мошкина, другая буфетчица и враг Бори Измайлова, лежала с нервным приступом после внезапного исчезновения лже-военного. Некоторые Сергея помнили по случаю с Загоруйко, и охотно делились своими мыслями, но вообще о местном «Кащее» рассказывали мало что — старик при жизни человеком был скучным, нелюдимым и въедливым, лишний раз с ним связываться боялись.

— Серёга, пойдём, поможешь, — Сёмушкин появился внезапно, поманил Травина за собой, — шар надо поднять. Что, на Кинга любуешься? Совсем оголодала животина, Кащей-то его не балует больше.

— Кто?

— Да старик тут один работал, который Загоруйко, ты ж за ним приезжал на скорой. Он эту тварь подкармливал, чуть ли не по голове гладил, а Кинг, паразит такой, жрал и руку лизал. Мы ещё смеялись, мол, если сожрёт, костями подавится, а вон как вышло. Царствие ему Небесное, старой сволочи.

Сёмушкин грустно вздохнул, но быстро вернулся в привычное хорошее настроение, благо было на кого тяжёлую работу свалить.

Конструкцию из сваренных металлических прутьев и сетки привезли в цирк чешские артисты. Номер назывался «Шар смерти», два гонщика, брат и сестра Бейда, крутились внутри шара на мотоциклах, почти замирая в верхней точке и заставляя зрителей задерживать дыхание от страха. Казалось, они вот-вот разобьются, но нет, лихая парочка продолжала бесстрашно выделывать петли. В конце номера обмотанную вокруг прутьев паклю ещё и поджигали, зрелище было феерическое, так что народ валом валил на представление.

Пятиметровая конструкция весила больше двух тонн, поднимать её приходилось с помощью сложной системы тросов и блоков, для того, чтобы провернуть ручку, требовалась немалая сила. Которая, по мнению Сёмушкина, из всей их бригады была только у Травина.

Чешские артисты уже ушли, оставив после себя удушливый запах масла и бензина, на манеже разминались жонглёры, а на бортике стояли «Братья Мильтонс», силовые акробаты, которым для репетиции нужно было место. Они растягивались и готовили реквизит. Этот номер под названием «Акробаты-снайперы» Травин уже видел, один из «братьев», чаще всего Мельченко, стрелял из мелкашки в мишень с помощью маленького зеркальца, балансируя на стопах другого «брата Мильтонса», Запашного, который в свою очередь стоял на голове.

Шар наконец повис под самым куполом, позволяя другим артистам отрабатывать свои номера, времени у них оставалось минут сорок, затем сюда придут дрессировщики, и начнут гонять цирковых животных в хвост и в гриву — сперва лошадей, затем тигров, а в конце подтянется животинка помельче, навроде попугаев, кошек и парочки енотов. Ещё один манеж ремонтировали, и из-за очереди на репетицию часто случались скандалы.

Молодой человек вернулся к клетке с хищником и

— Борька, — Травин позвал пацана, — держи деньги, сбегай на рынок, купи мяса кусок, фунтов на шесть-семь. У них обычно лежалое есть, подешевле, его и возьми. И пусть порубят по полфунта.

— Будет сделано, командир, — пацан отсалютовал, и исчез.

Его не было с полчаса, за это время Сергей успел расставить на манеже тумбы, подставить ладонь гимнастке, которой нужна была опора для прыжка, и поймать недовольный взгляд её партнёра. Своих здоровяков в цирке хватало, так что тут Травина не особо боялись.

Лев первую порцию мяса сожрал в одну секунду. Зацепил клыками, сжал одной стороной пасти, и проглотил. Для этого ему пришлось поднять тощую задницу, Сергей поручил Боре кидать оставшиеся куски, а сам подошёл с другой стороны клетки к ковру, на котором обычно лежал Кинг, потянул. Лев заворчал, обернулся, Травин сделал шаг назад, в принципе, он увидел достаточно. Под ковром обнаружилась крышка из отполированных досок, запертая на замок.

Часы показывали шесть тридцать вечера, в гараже смена начиналась только на следующее утро. Травин через служебный коридор вышел к гардеробу, взял программку на сегодняшнее представление, перелистнул. Лев Кинг выходил во втором отделении, после иллюзионистов Эмиля и Гарри Ренардов, которые должны были распилить женщину, а потом сразиться на дуэли, во время которой ловили пули ртом. На свои репетиции фокусники никого не пускали, но и так было понятно, что вместо крови будет клюквенный сок, а пули заранее подготовят. Оставалось дождаться десяти вечера, когда Туманский заберёт Кинга из клетки, и проверить, что скрывается под ковром. Целых три с половиной часа сидеть и ничего не делать Сергей не хотел, на этот вечер у него были большие планы.

Вера освобождалась в пять, до семи занималась с учеником, и в восемь уходила на работу в театр. Затем молодой человек хотел встретиться с Пановым, и рассказать про люк, который наверняка ведёт в какое-то помещение. Адвокат в первый же день достал старые планы цирка Саламонского, но Сергей не помнил, чтобы на них было изображено нечто подобное.

А ещё надо было подготовиться. Молоток, клещи и верёвка лежали в подсобке, мощный электрический фонарь Травин решил взять у кустаря Усольцева, а отмычки — в тумбочке возле кровати.

* * *

Василий Тестов слово «нэпман» не любил, как и изысканные развлечения. До революции он торговал писчебумажным товаром в универсальном магазине, после — заготавливал дрова и привозил в Москву. Дрова были товаром ходовым и пользовались отличным спросом, особенно в холодные зимы рубежа 20-х годов, на этом Тестов скопил капитал, который инфляция почти обесценила. В 22-м он открыл на паях пивную с бильярдом и небольшой сценой, где выступали куплетисты и лилипуты по программе, утверждённой Губполитпросветом, а ещё входил в артель «Лефортовский шнурок», делающую, как это понятно из названия, обувные шнурки, тесьму и хирургический шёлк.

Тестов был человеком простым, и вполне бы собственной пивной с куплетистами обошёлся, но судьба, зараза такая, подкинула ему в качестве предмета ухаживания женщину из мира искусства. Месяц назад в цирке на Садовой он увидел Капу Маслову, которая танцевала, бесстыдно задирая стройные ноги, и ассистировала индийскому фокуснику. Капа сразу дала понять, что она личность образованная и возвышенная, поэтому совместные вечера она желала проводить не иначе как среди известных поэтов, артистов, писателей и прочих больных на голову личностей. Люди эти зачем-то собирались в дорогих ресторанах гостиниц первого и высшего разряда, в моссельпромовской «Праге», или в кооперативной столовой клуба Большого театра, где цены были совсем не пролетарские. Васе позволяли распускать руки, но до большего не допускали. Капа строила из себя женщину строгих правил, это Васю раздражало, он считал, что если платит деньги, то и на остальное имеет полное право. Пока что расходы ограничивались едой, выпивкой, несколькими цацками, припрятанными с дровяной коммерции, и манто из соболя, купленного на аукционе за недорого. Иногда в ресторанах к ним присоединялись знакомые Капы, которые были не прочь пожрать и напиться за счёт коммерсанта, тот терпел, но всё чаще задавал себе вопрос, стоит ли овчинка выделки.

Недавно краем уха Тестов услышал, что у Капы есть кто-то ещё, какой-то пролетарий, который, наверное, пользуется женщиной забесплатно и в полной мере, владельца пивной это выводило из себя, но любовь, подлюка, не давала сделать решающий шаг и порвать. Последней каплей стали часы на запястье артисточки, золотые, хоть и с треснутым стеклом, но явно дорогие, на вопрос, откуда они, Капа загадочно молчала. Руку с часами она словно нарочно выставляла напоказ, так, чтобы все заметили. В этот вечер Тестов сидел, вполуха слушая какого-то визгливого певца, и накачивался водкой, чтобы окончательно определиться в отношениях. К концу ужина он уже лыка не вязал.

— Похоже, ваш кавалер премило нализались, — услышала Капа незнакомый голос.

Молодой человек с невзрачным лицом, изуродованным мощной роговой оправой, и чёрными блестящими волосами, зачёсанными на прямой пробор, уселся напротив, похлопав осоловевшего Тестова по плечу. Тот икнул, и выпил ещё рюмку.

— Станислав Кнопп, — представился очкастый, — работаю в газете «Гудок» ответственным корреспондентом. Да вы, наверное, читали мои статьи, я вот про Садовского из Малого театра писал только на прошлой неделе, видите, вон там сидит. А я уже который раз за вами наблюдаю, третьего дня с этим гражданином в «Праге» видел, только подойти никак не решался.

Его нахальство Капе неожиданно понравилось. Она обернулась, чтобы полюбоваться на заслуженного артиста Республики Прова Садовского, который ужинал в компании импозантной дамы. Статью женщина не читала, газету «Гудок» не покупала, но признаться в этом постеснялась. Станислав тут же процитировал на память несколько строк из пьесы Островского, в которой блистал Садовский, рассказал несколько забавных историй из жизни артистов, которых он называл не иначе как по именам, и даже пальцем в них тыкал, если находил взглядом в зале столовой. При всей своей неврзрачности Кнопп оказался человеком обаятельным и с хорошо подвешенным языком, уже минут через двадцать Капа хихикала, строя ему глазки, на столе стояло ведёрко с шампанским, на закуску принесли чёрную икру

— У вас замечательные часы, — неожиданно сказал Станислав, когда бутылка шампанского опустела, и вместо неё появилась другая, — превосходный вкус, это же настоящий Картье, любимый хронометр северо-американских артистов. У Рудольфо Валентино точно такие же, и у Мэри Пикфорд, они удивительно идут и мужчинам, и женщинам. Вот эти выступы, Картье сделал их, словно гусеницы танка, часы так и называются — Танк, а камушек на заводной головке, это сапфир. Позвольте, я рассмотрю их поближе.

Капа отдала часы, брезгливо поглядывая на Тестова, который сопел головой в тарелке. Станислав покрутил хронометр, прочитал по-французски надпись на крышке, и предложил ещё выпить, за кинематограф.

— Когда я вас впервые увидел, подумал, что не иначе как артистка из знаменитого фильма, — объяснил он. — Вы вылитая Лилиан Гиш.

Девушка довольно покраснела. Она как бы невзначай упомянула имя режиссёра, который вот-вот предложит ей главную роль, для храбрости, и чтобы врать было проще, выпила ещё пару бокалов шампанского, что случилось дальше, помнила плохо. Проснулась женщина одна в номере гостиницы 1-го разряда «Балчуг», на тумбочке возле кровати стоял букет цветов, а рядом с ним оставили открытку с пошлой фразой и без подписи. Капа потянулась, поморщилась от головной боли, и с четверть часа вспоминала, что же после ужина произошло. Кавалер, определённо, был при деньгах, и вообще обходительный, о чём-то таком они там говорили, когда сюда ехали. Да, верно, Станислав выпытывал, кто именно подарил Капе часы, а она выложила ему всё о своих отношениях с Травиным. Вообще всё.

— Дура, — сказала женщина, недовольно глядя в зеркало на помятое лицо.

Кнопп за номер расплатился, но не оставил свой адрес ни на открытке, ни внизу, на конторке, и Капа его отлично понимала, кому понравится выслушивать про шуры-муры с другим мужчиной, да ещё не из мира искусства. Или хотя бы журналистики.

* * *

Газетчик проснулся затемно, и оставил женщину без сожаления, Капа Маслова была стройной, привлекательной и не слишком умной, таких он мог найти на каждом углу пачку. Кнопп заехал домой, а потом взял извозчика, и отправился к Тверской заставе. Нужный ему дом находился на Башиловке, возле Петровского парка. Пришлось стучать, а потом ждать ещё с минуту, пока ему открыли.

— Это они, — сказал он хозяину комнаты, который спросонья тёр глаза.

— Кто?

— Часы. Я их отлично рассмотрел, те самые, что Лука в карты выиграл. И камушек тот же, и стекло разбито, и надпись сзади, говорю тебе, точно они.

— Да не части, — собеседник почесал короткую бородку, — где она их взяла?

— Говорит, поклонник подарил, так сказать, в знак примирения.

— Ревнуешь?

Кнопп фыркнул, небрежно махнул рукой.

— Ладно, разузнай побольше об этом поклоннике, к Луке вопросы были сурьёзные, а теперь задать некому, может, он ответы знает. Имя, где живёт, что делает. Только осторожно, не спугни, прикончить всегда успеем.

Глава 12.

Ассистенты забрали Кинга из клетки в девять сорок. Льва накормили до отвала, увели на тренировочный манеж, где он ходил десять-пятнадцать минут, чтобы размять лапы, а затем под аплодисменты, свист и топот публики вытолкнули на арену. Травин в это время ремонтировал вышку, на него никто внимания не обращал.

Номер Туманского занимал двадцать минут, из которых на льва приходилось пять. После этого хищника будут водить по кругу, чтобы остыл, за это время клетку должны убрать — заменить солому, подмести и почистить ковёр. У Сергея будет минут десять, чтобы оглядеться и вылезти, Боря, сидящий на вышке, подаст сигнал, как только появится уборщица.

Открытый люк могли обнаружить, на этот счёт он приготовил несколько вариантов вполне правдоподобных объяснений. Например, что треск услышал внизу, или что оттуда шёл дым. В цирке чего только не случалось, иногда вес животных и реквизита не выдерживали перекрытия, составы для огненных эффектов разливались и вспыхивали, поэтому поступок Травина будет выглядеть естественным

С собой молодой человек взял инструменты, фонарь и верёвку. Батареи, по заверениям Усольцева, хватало на час, но Сергей собирался только посмотреть, что творится внизу, и тут же вылезти обратно. Боря рвался лезть вместе с ним, мальчишке было до ужаса интересно, что же скрывается под клеткой, и только после строгого окрика и обещания в следующий раз взять с собой, он согласился сидеть и наблюдать, как дядя Серёжа отправится в гости к чертям и домовым.

Как только лев в сопровождении трёх ассистентов скрылся за портьерой, молодой человек спрыгнул с рамы, залез в клетку, вытащил наружу ковёр, и попытался открыть люк. Деревянный щит запирался на навесной замок, ничего похожего на ключ у Загоруйко не нашли, возможно, старик сам внутрь не залезал, или хранил его в другом месте. Но замком пользовались, механизм смазывали, отмычка справилась с ним за доли минуты. Дощатый квадрат со стороной в метр откидывался на петлях, и скрывал под собой вертикальный колодец. Травин включил фонарь, посветил — широкая труба уходила метров на восемь вниз, металлические скобы чередовались, сечение колодца позволяло легко спуститься, не задевая стенок.

Металл был скользким и влажным, снизу пахло ещё хуже, чем в клетке, Травин поборол брезгливость, и начал спуск, повесив фонарь на грудь. Никакого волнения он не испытывал, мысли были заняты больше не тем, что ждёт впереди, а тем, что случилось несколько часов назад.

В этот вечер всё шло наперекосяк. Вера сидела в комнате, закутавшись в одеяло, и чихала. Сперва она не хотела Травина вообще впускать к себе, но Сергей настоял, а потом бегал в аптеку и столовую, за аспирином и горячей едой. Естественно, никакого романтического свидания не получилось, девушка клевала красным от платка носом, стучала зубами, градусник показывал 38, а термометр за окном минус 15. С Верой молодой человек провозился до половины девятого, после чего Травина практически выставили за дверь, молодой человек обещался зайти позже, к полуночи, но Вера решительно отказалась.

— Не хочу, чтобы ты меня такой видел, — заявила она, — и вообще, у меня есть жених, если ты не забыл.

Жених Веры из больницы пока не выписался, дела его, по словам доктора Кругликовой, шли не очень хорошо, и он точно помочь бы девушке не смог. Парень не вставал с кровати, нижняя часть тела у него была обездвижена после падения из окна, и будет ли он ходить, никто прогнозов не давал. Если придерживаться логики, то здоровый молодой человек предпочтительнее инвалида, однако Сергей не раз замечал, что женщины падки

То, что Вера его выгнала, и жениха упомянула, ещё не означало, что она с ним, Сергеем, порвала. Подумаешь, вырвалось у больного человека что-то неприятное, температура спадёт, мысли в порядок придут, тогда они и поговорят. Возможно, девушка постарается забыть сказанное сгоряча, и всё образуется. Или же будет на этом настаивать, и Травину придётся что-то решать. Но это будет не сейчас, а потом, строить предположения на таком шатком фундаменте и заранее переживать события, которые ещё не наступили, Сергей не привык.

Оставалось немного времени, чтобы переговорить с Пановым, однако того дома не оказалось. Оставленная для Сергея записка гласила, что адвокат ушёл по срочным делам, и появится не раньше полуночи. Срочные дела не обязательно означали служебные, Панов мог уехать на какую-нибудь премьеру, чтобы поглазеть на приезжую знаменитость в главной роли. Бывший субинспектор, по его же собственным словам, теперь посвящал театру куда больше времени, чем раньше, возможно, это было к лучшему, потому что времени оставалось в обрез, Сергей едва успевал забежать к Усольцеву за фонарём, а домой — за свечами и отмычками, на всякий случай.

— Раз-два-три-четыре, — отсчитывал Травин скобы.

Всего их было сорок две, глядеть вниз было неудобно, поэтому он сосчитал их заранее, и теперь не боялся, что нога останется без опоры. Пару раз нога норовила соскользнуть, но ботинки на рифлёной подошве хоть и ненадёжно, но цеплялись за металл. Колодец заканчивался просторным помещением, стены которого сверху не просвечивались, однако пол находился метрах в трёх от нижней, последней скобы.

Сергей повис на одной руке, почти доставая ногами пола, спрыгнул, и при свете фонаря осмотрелся. Большое помещение с каменными стенами примерно пятнадцать на пятнадцать метров использовали задолго до его появления — тут лежали обломки декораций, ржавые трубы, довоенные афиши и прочий мусор. Рядом валялась лестница, которую приставляли, чтобы забраться обратно. В помещении было холодно и сухо. Возможно, при строительстве оно предназначалось для мусора и прочих отходов, но потом его начали использовать как кладовую, и забросили, однако следы на полу были свежие, и не одни. Сергей начал обходить подвал по контуру, не стараясь ступать след в след, подошва его ботинок имела совершенно другой рисунок, и была крупнее.

Закладка обнаружилась в дальнем углу, тут, за декорацией, были сложены шубы, ботинки и шапки, рядом, в плетёной корзине, свалили в одну кучу часы и зажигалки, пустые портмоне, портсигары, разные мелочи, которые не в каждом кармане найдёшь. Например, свисток или губную гармошку. Отдельной тонкой стопкой лежали профсоюзные книжки, членские билеты и даже командировочная справка, выданная ответственному работнику Корнейчуку. Логическую цепочку выстроить было несложно — от вытащенных у Загоруйко денег, через интерес следователя, к интересу самого старика к этому помещению. Наверняка тут обустроили склад краденных вещей — шубы и пальто лежали не из дешёвых, да и всё остальное было явно с чужих плеч. В принципе, Травин сделал то, что от него ждали, нашёл улики, и мог со спокойной совестью возвращаться к Панову, а от бывшего субинспектора — к прежней, спокойной жизни, предоставив Островскому и его коллегам самим раскручивать дело дальше. Однако следы на схроне не останавливались, точнее говоря, часть их прекращалась здесь, а другая шла от колодца в другой угол, заваленный старым реквизитом.

С одной стороны, Травину следовало бы продолжить поиски, мало ли что обнаружится там, а с другой, пока он перебирал чужое барахло, наверху что-то происходило.

Стоило Сергею подойти к колодцу, ведущему к люку, как тот захлопнулся, послышался шорох надвигаемого ковра, потом раздались крики — дрессировщик Туманский орал на уборщицу, которая зачем-то открыла люк, на льва, который не захотел разевать пасть, на своих ассистентов, на Борю под горячую руку. За деревом и тканью голоса звучали приглушённо, но Травин понял, что у Туманского, как и у самого Сергея, вечер тоже не удался. Оставалось надеяться, что через десять-пятнадцать минут всё утихнет, и он сможет каким-то образом вылезти, если не замёрзнет.

Туманскому хватило пяти, чтобы проораться, его номер ещё не закончился, вынужденный перерыв занимали жонглёры. Когда он ушёл, Травин подставил лестницу, подобрался поближе к люку, постучал. Сверху послышалось рычание, по ковру заскребли лапой.

— Боря, ты где?

— Я здесь, — раздался приглушённый голос мальчика, — дядя Серёжа, что делать? Уборщица сказала, что в одиннадцать придёт, после представления, до этого Кинга никуда не денут. А потом уведут, чтобы она могла прибрать.

— Посижу, в крайнем случае, выберусь в другом месте, — крикнул Травин, — ты беги домой.

— Нет, я останусь. Можно, я представление пока посмотрю?

— Ага, иди.

Сергей снова спустился вниз, взглянул на часы. У него был по крайней мере час, чтобы получше осмотреться. Он выбрал среди сваленной одежды бекешу на свой размер, и кожаные перчатки.

Две дорожки следов могли означать, что товар прятали сверху, а выносили другим путём, или наоборот. И так, и эдак у Загоруйко в цирке были сообщники, не сам же он сюда по скобам спускался. Но дорожки не совпадали, словно одни люди шастали к краденному барахлу, а другие — к углу, который Сергей ещё не осмотрел толком.

В этом углу валялся окурок, на табурете стояла консервная банка с маслом и фитилём, лежали советские газеты. Когда Травин отодвинул афишу, то обнаружил металлическую дверцу высотой метра в полтора. Вокруг замочной скважины виднелось несколько царапин, из них только две свежие, то есть этим ходом, или что там скрывалось за дверцей, пользовались редко, и относительно недавно.

С замком пришлось повозиться четыре минуты, дверь скрипнула, натужно открываясь, за ней спускался узкий лаз, оттуда повеяло сыростью и зловонием. С другой стороны дверного полотна места замочной скважины не было, оно открывалось только изнутри. Сергею спускаться совершенно не хотелось, но сидеть целый час просто так и ждать он не хотел, поэтому шагнул вперёд. На потолке висели капли воды, под ногами чавкала грязь, ботинки скользили по каменным ступеням, приходилось сильно нагибаться, чтобы голова не упёрлась в свод, Травин пинком сбросил крысу, два раза ударился головой о выступающие камни, и чуть не упал, прежде чем оказался в длинном и довольно высоком тоннеле с каменными сводами и отштукатуренными стенами.

Канализация появилась в Москве только в конце 19-го века, до этого бытовые отходы вывозились на подводах,

В зимнее время уровень воды в тоннелях падал до минимального, она появлялась в основном во время оттепелей, Сергей шёл по краю канала, распугивая крыс и прочую живность, и ног почти не замочил. Следов здесь хватало, наверняка сюда захаживали рабочие из губхоза, приходилось внимательно следить за цепочкой отпечатков обуви, тянущейся от прохода в цирк. Идти пришлось недолго, через сорок шагов Травин наткнулся на проём в стене. Не какой-то особенный — точно такие же попадались на обоих сторонах тоннеля, видимо, через них поступала вода снаружи. Но именно возле этого следы незнакомцев заканчивались.

Ниша высотой чуть больше метра уходила вглубь ещё на четыре, она находилась чуть ниже уровня груди, и на первый взгляд была совершенно пуста, однако стенку в этом месте словно отполировали, а потом побрызгали грязью, чтобы чистый участок не бросался в глаза. Сергей остановился, просунул руку с фонарём поглубже, тусклый свет разогнал тьму в углах, но ничего странного в нише не было. Разве что потолок уходил под углом вверх. Молодой человек опёрся руками о камни, наверное, так же, как те, кто сюда шастал, подпрыгнул, бросил тело вперёд, на четвереньках пополз вглубь, где можно было встать.

Здесь прибирали, судя по следам на грязном полу, кто-то елозил метёлкой, чтобы скрыть присутствие людей, но всё равно, в углу валялась папиросная гильза, старательно затоптанная. А над головой, точнее, на уровне глаз, находился ещё один колодец со скобами, который вёл уже вверх. Короткий, всего метра полтора, он выходил в узкий тоннель, идущий наискось от канала на запад. Колодец раньше был заделан — на это указывали острые края и отбитая штукатурка. Сергей взглянул на часы — до конца представления оставалось ещё двадцать пять минут, и к этому времени нужно стоять под люком, чтобы не пропустить момент, когда льва уведут прогуляться. С другой стороны, Травин находился в коллекторе, и мог выйти или на Самотёчной площади, или дойти до Москва-реки.

Молодой человек решился, и пошёл по тоннелю, задевая плечами стены. Здесь потолок был чуть выше его головы, и всё равно, приходилось пригибаться, чтобы не защемить шею на неровностях. Коридор вилял, Сергей считал шаги, фонарь светил тусклее — батарея постепенно садилась. Несколько свечей в кармане могли выручить в крайнем случае, оставаться совсем без света не хотелось. Тоннель давно не ремонтировали, кирпичная кладка местами разрушилась, под ногами пробегали крысы, на пришельца внимания они не обращали, не боялись, но и не пытались укусить. Травин насчитал сто шестьдесят три шага, прежде чем уткнулся в препятствие.

Кирпичная кладка преграждала путь. Она потрескалась, раствор кое-где выпал, но с виду препятствие было крепким, и никто его ломать не пытался. Однако тоннель на этом не заканчивался, под прямым углом он уходил вправо, и утыкался в железную дверь, покрытую толстым слоем ржавчины. Дверь легко поддалась отмычке и открылась без скрипа. Жирные потёки под петлями тщательно протёрли, потом просыпали пылью, и всё равно, они были заметны. Фонарь уже почти сдох, Сергей его выключил, достал свечу, запалил.

В небольшой комнате сложили деревянные ящики, заполненные брусками весом примерно в фунт, завёрнутыми в промасленную бумагу. Травин развернул один, в неровном свете свечи брусок казался грязно-белым, молодой человек принюхался — от него еле заметно пахло миндалём. Сергей вышел из комнаты, прикрыл дверь, отколупнутый кусочек отправился на рублёвую монету, расплавился от свечи. Травин поджёг крохотную лужицу, полюбовался на оранжевое пламя, и густой дым, уходящий в перегородку. Потом вернулся в комнату, ещё раз пересчитал ящики, взял один сверху, приподнял, покачал в руках.

И сделал два вывода.

Первое — за препятствием была вентиляция, или какой-то канал для выхода воздуха.

И второе — кто-то сложил под землёй примерно шестьдесят, а то и больше, пудов тринитротолуола.

Тротил изобрёл в 1863-м году немецкий химик Юлиус Вильбранд. От динамита и пикриновой кислоты новое вещество выгодно отличалось тем, что, во-первых, не отсыревало, во-вторых, от каждого удара не взрывалось, и в-третьих, тротил можно было обрабатывать — плавить, прессовать и резать. Без детонатора он практически никакой опасности не представлял, поэтому Травин поджёг его без опаски. Детонаторы лежали тут же — медные капсюли с бикфордовыми шнурами, битум на них потрескался, и шнуры наверняка отсырели. Сергей в качестве вещественного доказательства положил один капсюль в левый карман бекеши, а в правый засунул брикет тротила. Имел Загоруйко какое-то отношение к взрывчатке, или нет, Травин мог только предполагать, но находка эта была поважнее мехового барахла. Однако документы обворованных он тоже засунул в карман, когда вернулся в подвал цирка, чтобы показать Панову.

Ровно в одиннадцать молодой человек забрался по лестнице в колодец, и начал подниматься. Уткнувшись головой в люк, он поскрёб ногтями по дереву, и прислушался. Наверху никто не зарычал, значит, или льва увели, или он валялся на ковре и дрых. Сергей толкнул дощатый щит, с которого сняли ковёр, высунул голову наружу, а потом не торопясь вылез целиком.

Вход в клетку загораживала мощная фигура циркового борца, рядом стоял бригадир Сёмушкин. По-хорошему, надо было, только это увидев, нырнуть вниз, там, в подвале, у Травина было бы преимущество, но неподалёку от клетки сидел на полу Боря Измайлов, бледный, с испуганными глазами, а рядом на корточки присел невысокий жилистый молодой человек, кажется, из гимнастов или, скорее, акробатов, и очень нехорошо держал пацана за шею.

Глава 13.

— Ты смотри какой прыткий, — Сёмушкин гадливо скалился, — без году неделя тут, а уже лазает где ни попадя. И даже приоделся, паскуда такая. Ты чего к животинке полез, сволочь болезная? Добра чужого решил взять? Отвечай, откуда прознал, а то вон шкету шею сломаем.

Из прежнего опыта общения с разными сомнительными личностями Травин вывел для себя одно правило — не нужно оправдываться или что-то объяснять. Делать это, значит, с самого начала ставить себя в подчинённое положение, он даже слово откуда-то знал, которое точно определяет такую ситуацию. Прогибаться. Прогибаться Травин

— Не твоё дело, — сказал он. — А ты, жирдяй, проваливай, проход загораживаешь.

Сёмушкин нервно хихикнул, его Сергей вообще в расчёт не брал, у подсобного рабочего ни оружия, ни навыков не было. Вот акробат, тот мог бы быть серьёзным противником, но парень сидел на корточках и улыбался, не забывая придерживать Борю за шею.

— Слышь, Утёс, тебя жирдяем назвали. А ну задай перцу этому шаромыжнику.

Для цирковых борцов, помимо силы, важна была фактура. Этот был на голову выше Сергея, и как минимум в полтора, а то и в два раза тяжелее. Маленькие поросячьи глазки смотрели пристально, но не пытливо, мозг у силача был гораздо меньше мускулов, и не потому, что при такой силе ум не нужен, просто так природа наделила. Многие цирковые силачи были людьми умными и образованными, иногда даже с университетским образованием, но сейчас Травину повезло, ему попался противник с невысоким интеллектом. Видимо, поэтому Утёс подчинялся Сёмушкину.

— Лучше отойди, — предложил Сергей, — чего нам с тобой делить?

Борец не двигался. Он был очень тяжёлым и очень сильным, с кулаками размером с небольшую гирю, поединки в цирке не ограничивались бросками и подсечками, в ходу были удары, в основном руками и изредка коленями. Если бы Утёс дотянулся до Травина, вложил бы в удар всю свою массу, то Сергей, наверное, упал и не поднялся — законы физики действовали против него.

Между ними было всего четыре метра, Травин сбросил бекешу и рабочую куртку, размял шею, захлопнул люк, чтобы не свалиться в колодец, сделал первый шаг. Потом второй. Борец чуть отошёл от проёма, и когда до Сергея оставалось совсем немного, сделал выпад, вытянув руки. Двигался Утёс быстро, но масса, она в этом случае мешала. К тому же не вся она пошла в мышцы, тело борца покрывал жирок, пузо немного выпирало. Поняв, что бросок не удался, он тут же отступил назад.

Сергей, наоборот, сделал шаг вперёд, нанёс два резких удара в корпус, тут же отпрыгнул. Утёс прыгнул следом, почти успел, скользнув пальцами по плечу, Травин поднырнул, нанёс ещё удар, в печень. С таким же успехом он бы лупил боксёрскую грушу, борцу его тычки были до лампочки. Ответный мах Утёса почти достиг цели, кулак задел губу, ещё бы чуть-чуть, и у Сергея было на несколько зубов меньше.

Из первой схватки Сергей сделал два вывода.

Первое, борец двигался так, словно был на манеже, пытался его схватить, и только если не получалось, переходил к ударам. В этом была логика, при таком весе ему достаточно было взять жертву в захват, чтобы потом сломать, при разнице в весе Травин долго бы не продержался. Точнее, продержался бы совсем недолго.

И второе, Утёс, как боец, был никудышный. Опять же, при такой массе лишние приёмы не к чему, в цирке он выступал против таких же крупных отъевшихся мужчин, друг друга руками они били, чтобы добавить зрелищности, жировая прослойка отлично амортизировала удары. Борцы тягали гири и штанги, делая упор на силу мышц, но специально не делали ничего, чтобы улучшить реакцию, к тому же приёмы в борьбе, как бы она не называлась — французская, американская или кавказская, были примерно одинаковые.

И тем не менее, шансы у Утёса оставались. Сергей вложил в хук весь свой вес, бил всем телом, и всё равно, ничего не достиг. Сёмушкин довольно хохотал и хлопал в ладоши, подбадривая своего бойца, бегал вокруг клетки, и осыпал Сергея обидными прозвищами.

Дождавшись, когда Утёс остановится, чтобы перевести дух, Травин усмехнулся, и плюнул.

— Кусок дерьма, — сказал он, — я тебя подошвой размажу.

Слюна попала борцу на лицо, тот сперва просто провёл ладонью по щеке, потом нервный сигнал через толщу жира и мышц достиг мозга, и физиономия Утёса покраснела. Борец зарычал, теряя контроль над собой, бросился вперёд, размахивая руками.

Сергей уклонился, ударил левым кулаком в челюсть, отпрыгнул, и когда борец снова приблизился, ударил туда же ещё раз. Не попал, Утёс чудом уклонился, задел походя Травина рукой, отбрасывая к прутьям клетки. Даже случайный толчок был такой силы, что от столкновения с арматурой заныли рёбра. Борец радостно взвыл, рука, словно лопасть мельницы, пошла из-за спины по кругу, прямо к голове Сергея, тот присел, по инерции Утёса протащило вперёд, подставляя голову для удара, кулак Травина врезался ему в ухо. Борец пошатнулся, развернулся, опустив руки вниз. И получил ещё один удар, ладонью в нос.

Из разбитой губы и сломанного носа у него текла кровь, ухо начало раздуваться, но он стоял на ногах и падать не собирался. Обычный человек уже лежал бы на полу и не двигался, но этот, похоже, вообще ничего не чувствовал. Травин тяжело дышал, бросая взгляды по сторонам. У Сёмушкина торжествующая улыбка не сходила с лица, даже акробат, и тот привстал, внимательно наблюдая за схваткой. Однако Измайлова он не отпустил, держал крепко.

Похоже, цирковой силач всерьёз решил Травина как минимум избить до полусмерти, а как максимум — просто убить, труп, наверное, тут же сбросят в люк. Травину убивать противника не хотелось, не потому, что он этого тупого громилу жалел, разум подсказывал, что второе убийство ему с рук не сойдёт.

В следующие две минуты Сергей пытался избежать прямого контакта, он стал двигаться медленнее, мотая головой, и иногда прикладывая руку к груди. Со стороны казалось, что рёбра у него сломаны. Борец достал его пару раз, снова отбрасывая на прутья, и приготовился сделать из Травина отбивную. Просто забить кулаками.

Проблема этого силача была в том, что он дрался неэффективно. Борцы привыкли работать плечевым поясом и в лучшем случае — корпусом, Утёс слишком надеялся на свои руки, забывая о ногах, ему они служили, только чтобы передвигать мощное тело по манежу или приподнимать противника при захвате. У Травина такой проблемы не было, нижними конечностями он мог нанести удар так же хорошо, как и верхними. Другое дело, что высокие удары ногами сами по себе слабые, хук кулаком в голову, при правильной технике, гораздо мощнее, чем удар туда же пяткой. Но если бить ниже груди, то сила удара возрастает, потому что нога сама по себе сильнее и тяжелее руки, футболисты, к примеру, лупят по мячу, отбивая его на десятки метров, руками это сделать не получится.

Когда Утёс раскрылся в очередной раз, перенеся вес тела на одну ногу, Травин ударил его мыском под колено. Каким бы толстым или мускулистым не был человек, колено —

Дыхание у борца перехватило, но сознания он не потерял, не свалился, наоборот, ринулся вперёд, достал Сергея, прижал к себе. Рёбра у Травина затрещали, захват был такой силы, что ещё немного, и нечем было бы дышать, но теперь Сергей оказался в выгодном положении. Руки его были свободны, тело — приподнято над полом так, что их глаза оказались почти на одном уровне. И пока борец пытался его задавить, молодой человек обхватил голову Утёса одной рукой, а большой палец другой воткнул в угол глаза, сильно нажал и повернул.

Борец заорал так, что слышно, наверное, было даже на манеже, жуткая боль заполонила сознание, он инстинктивно ослабил хватку, и тогда Сергей хлопнул ему ладонями по ушам. Сперва сложил их лодочкой, а в момент, когда они соприкоснулись с черепом, резко распрямил, увеличивая давление. Такой удар может порвать барабанные перепонки, при достаточной силе — вызвать кровоизлияние в среднем ухе, и даже в мозгу, Сергей рискнул, и бил почти в полную силу.

Мощные руки разжались, борец пошатнулся, наступил на повреждённую ногу, и упал на колени. Травин врезал ему сложенными руками по затылку, мощное тело безвольно подалось вперёд, Утёс свалился на живот. Он тяжело дышал, пытался подняться, но тут же терял равновесие, падал обратно, и наконец, замер.

Травин сплюнул кровью и двинулся к выходу из клетки.

Сёмушкин уже не торжествовал, он нервно дёргал рукой, тыча в Сергея пальцем, и обращаясь к акробату.

— Давай же, сделай что-нибудь.

Акробат сделал. Он отпустил Борю Измайлова, неторопливо, даже как-то с ленцой, поднялся, отряхнул штаны.

— Да ну тебя, идиот, сам заварил кашу, сам и расхлёбывай.

И ушёл.

По мнению Сергея, акробат поступил разумно, зачем драться за проигравшую сторону. Вот только взгляд парня Травину не понравился, внимательный, оценивающий, брошенный исподлобья. Словно акробат с самого начала наблюдал, а потом сделал для себя выводы. Однако времени разбираться с этим не было, Сёмушкин бегал вокруг клетки, не давая себя поймать, визжал и даже отплёвывался, пока Боря не подставил ему подножку. Бригадир растянулся, а потом заныл, когда Травин поднял его за шкирку.

— Убить тебя, что ли, — задумчиво произнёс Сергей, и чтобы Сёмушкин не дёргался, влепил ему несильно затрещину.

Но угрозу привести в действие не дали, в помещение ворвалась уборщица, следом за ней — администратор Куперман, буфетчица и несколько цирковых. Травина оттеснили от бригадира, борца попытались увести, но он шатался и падал, стоило приподняться на ноги, невнятно что-то мычал, в конце концов его увезли на каталке. Администратор вытянулся на цыпочках, ткнул Сергея пальцем в грудь.

— Что вы себе позволяете, товарищ? — гневно спросил он, — драки на рабочем месте устраиваете, в клетку, понимаете ли, полезли, словно в ваши обязанности это входит. Скажите, входит?

— Да, — честно ответил Травин.

Куперман захлопал глазами, но запала не потерял.

— И кто вам такие обязанности дал, людей калечить?

— Я полез в люк, — объяснил Сергей, — потому что там треск раздавался, мало ли что, перекрытия не выдержали, или может землетрясение. А драку не я начал, пришлось защищаться.

Администратор подошёл закрытому люку, встал на него.

— Что вы там нашли?

— Ничего, даже осмотреться не успел, — Травин пожал плечами, — темнота ведь, ни зги не видно, а фонарь взять не догадался. Да вы сами слазьте, поглядите. Только пальто какое-то нашёл, валялось внизу, так я его заберу? Раз бросили, значит, никому не нужное, а мне пригодится.

Куперман зло поглядел на Сергея, распорядился люк заколотить гвоздями, и никого туда не пускать. А ещё уволить Травина немедленно.

* * *

— Даже недели вы не продержались, Сергей Олегович, — Панов, похоже, подхватил заразу от соседки, он чихал и постоянно сморкался, — как вас только на службе держат. Документики вы правильно прихватили, пропажу навряд ли обнаружат, а пострадавших узнать сможем. Так значит, считаете, Сёмушкин этот с Загоруйко был связан?

По-хорошему, Травин должен был тут же побежать к Островскому, но чем-то помощник прокурора был ему неприятен, да и посоветоваться не мешало, как-никак, Наум Миронович своих бывших коллег лучше знал.

— Наверняка. Он, когда бекешу эту увидел, аж затрясся, значит, спускался вниз и знал, какие вещи там хранятся. Ну что, Наум Миронович, как считаете, моя задача выполнена? Или мне поручат и дальше там околачиваться?

Панов тяжело вздохнул, закашлялся, зачерпнул ложкой малиновое варенье и некоторое время жевал, стараясь зубами раздавить косточки.

— Не знаю, — признался он, — я ведь, когда в это дело ввязывался, рассчитывал со старым недругом поквитаться, вывести подлеца на чистую воду, пусть даже после смерти. Но уж, простите, не ожидал, что он с таким связан.

И кивнул на брикет тротила, лежащий на столе. Прикасаться к нему Панов боялся, и вообще, взрывчатка его страшно нервировала.

— Мне кажется, что нет.

— Поясните.

— Не тот масштаб. Загоруйко, если верить вашим словам, он кто был? Обычный спекулянт, барыга, не сам же он одежду с граждан снимал. А там взрывчатки столько, что полгорода можно разнести, это я преувеличиваю, конечно. Но много, очень много. И тротил — это не только грабежи, но и что похуже, разве не так?

— Тут вы абсолютно правы, — Панов нервно отпил чай, зазвенел ложечкой в стакане, хотя перемешивать там было нечего, — об этом нужно срочно сообщить. Говорите, следы были свежие?

— Да, и немного. Словно два-три раза сходили посмотреть, что лежит.

— Очень интересно. Ну что же, товарищ Травин, приготовьтесь провести бессонную ночь, а то и утро.

— Э, так не пойдёт, — решительно сказал Сергей, — мне на работу к девяти, из цирка-то уволили, приходится каждую копейку считать.

— Не ёрничайте, вам не идёт, — устало возразил бывший субинспектор, — и всё же вы правы, по моему мнению, на работу вам выйти придётся, как бы сегодняшняя ночь не развивалась. Нельзя, чтобы вас заподозрили в связях с уголовным розыском.

— Почему? — не понял Травин, — их же всё равно арестуют, улики, так сказать, налицо, преступление раскрыто, а как только милиционеры в подвал сунутся, сразу станет понятно, кто им нычку сдал. Они хоть дураки, но не дураки. И вообще, я бы на их месте быстренько барахло собрал, и перепрятал, раз нет его, взятки гладки.

— Разумно.

— Я как рассуждаю, Загоруйко эти вещи скупал, а потом продать хотел, поэтому у него денег так много было, за

— Допустим, — кивнул адвокат, — в ваших словах определённо есть смысл, хотя встаёт вопрос — зачем бывший пристав в цирк устроился, мог бы другое место подыскать, к дому поближе. Ну да со временем узнаем. А пока что будьте осторожнее, Сергей Олегович, и не только с бандитами. Вы с товарищем Островским как договорились связь держать?

— Если что найду, вызвать по телефону, представиться, а дальше он сам скажет, куда приехать.

— Не пойдёт, — Панов тяжело поднялся, сходил в спальню, принёс толстую книгу с надписью на обложке «Вся Москва — 1925», переложенную закладками, — в наше время, коли знать, где искать, любого человека достать можно. Вот, полюбуйтесь, домашний телефон вашего Островского, только не соединят, если человек посторонний звонит. Зато адресочек домашний присутствует, так что отправляйтесь прямо туда, в три часа ночи люди обычно дома лежат, в кроватях. Я, будьте уверены, тоже лягу моментально, стоит вам за дверь выйти.

* * *

Островский жил один в квартире номер 6 в бывшем доходном доме Симоновой в Малом Николопесковском переулке. Небольшую спальню занимали кровать и шифоньер, а гостиную, она же столовая, украшали салонное пианино с табличкой «С.-Петербургское Отделение Дрезденской Придворной фабрики Карлъ Рёнишъ», гамбсовский буфет красного дерева, стол со стульями в полосочку и несколько картин. На пианино Аркадий Борисович играл, когда хотел сосредоточиться, или привести нервную систему в относительное равновесие. Если бы его учитель Ройзман услышал, что вытворяет с инструментом бывший ученик, отхлестал бы по пальцам деревянной линейкой, но Давид Соломонович умер в Гражданскую, порезавшись шеей о казачью шашку.

Для каждого случая у Островского была своя музыка, например, если требовалось принять неприятное решение, он наигрывал, иногда по многу раз подряд, Минутный вальс Шопена, который композитор посвятил своей ученице, графине Дельфине Потоцкой. В мысленных спорах с начальством помогала прелюдия до-диез минор Рахманинова, ну а если настроение выпадало лирическое, тут Аркадий Борисович наигрывал «Лунный свет» Дебюсси.

Работа отнимала практически всё время, оставляя на отдых несколько часов, однако сегодня Островскому не спалось. Он лёг в полночь, забылся тяжёлым сном на пару часов, потом открыл глаза и понял, что не может заснуть. Встал, прошёл в гостиную, уселся за пианино. Пальцы легли на клавиши, тихо зазвучала детская пьеска Дебюсси «Маленький негр», настроение у Островского чуть поднялось, через полчаса глаза начали слипаться, и он было задремал прямо за клавишами, но в сознание его вернул звонок в дверь. Помпрокурора прошаркал по коридору, посмотрел в глазок — на освещённой площадке стояли двое, постовой и Травин.

— Прощения просим, Аркадий Борисович, тут товарищ очень требует, сказал, с работы, — раздался голос постового, но Островский уже снимал цепочку и нажимал ладонью на дверную ручку.

— Пустите товарища, — хрипло сказал он.

Постовой отдал честь, развернулся, и потопал сапогами вниз по лестнице.

— Проходите, — помпрокурора посторонился, впуская здоровяка в прихожую, — что стряслось?

Вместо ответа гость протянул на ладони большой прямоугольный предмет.

— Что это?

— Это, Аркадий Борисович, от чего я сегодня не засну. Тротил, — сказал Травин, и сунул брикет Островскому прямо в руки.

Тот машинально взял, и чуть было не выронил от накатившего страха, потом вцепился так крепко, что, казалось, пальцами продавит, и тут же хватку ослабил.

— Не волнуйтесь, — Сергей не удержался, усмехнулся, — без детонатора он не взорвётся, я даже зажигалкой его грел, чтобы запах почуять, горит, собака, дымит, и только.

— Где вы это взяли?

— Вам короткую историю рассказать, или с самого начала?

Пришлось рассказать и короткую, про тоннели под Москвой, и длинную., про краденные вещи и борца в клетке. Островский проводил гостя в столовую, там внимательно выслушал, и задумался.

Аркадий Борисович добровольно взвалил на себя следственные обязанности, и теперь за это расплачивался. Его непосредственным начальником был губернский прокурор, которого следовало о находке известить. С другой стороны, Островского прикомандировали к управлению уголовного розыска, и поставить в известность следовало Емельянова. Была и третья сторона, которая вызывала его на Лубянскую площадь, и эту сторону находка касалась в первую очередь.

Райнис подошёл к телефонному аппарату не сразу, пришлось ждать с полминуты, и когда их соединили, был очень недоволен. Но Островский настаивал, что дело очень срочное, так что уполномоченный сдался.

— Ждите, — сказал он и повесил трубку.

— Чаю хотите? — Аркадий Борисович не стал дожидаться ответа, и уже шёл на кухню.

Там он разжёг примус, поставил чайник, достал из холодильного шкафа масло и сыр, понюхал колбасу и решил, что есть её не стоит. В буфете не оказалось хлеба, только сухари, а ещё маленькая головка сахара и банка монпансье.

— Небогато живёте, — заметил Сергей, который прошёл вслед за хозяином.

— Домработница должна была купить, но заболела, — пробормотал Островский, — чёрт, почему все важные вещи случаются по ночам, как думаете?

— Чтобы мы их лучше запомнили, — философски ответил Травин, снял засвистевший чайник, и щедро сыпанул хозяйской заварки, — навсегда.

Райнис приехал через сорок пять минут, крытый автомобиль забуксовал у подъезда, потом послышались шаги на лестнице, уполномоченный кашлял и шумно сморкался.

— Снова встретились, товарищ Травин, — сказал он с сильным акцентом. — Показывайте, что там такое вы придумали под утро.

Зато, когда увидел брикет тротила, про недомогание и скепсис тут же забыл. Сергею пришлось в третий раз рассказывать и даже рисовать, где именно находится взрывчатка. На принесённые документы и личные вещи Райнис взглянул мельком, сказал, что это дело Емельянова, и его не касается, а потом Травина выставили за дверь, предварительно узнав, где он, буквально по часам, будет находиться в следующие сутки. Так что молодой человек отправился восвояси, а уполномоченный ОГПУ и помощник губпрокурора в уголовном розыске остались вдвоём.

— Так это он нашего сексота убил, — то ли спросил, то ли подумал вслух Райнис.

— Да.

— А до этого с бандой Радкевича помог. Не удивляйтесь, что знаю, именно тогда мы и познакомились, занятный молодой человек, только очень самонадеянный и себе на уме. Это я заберу, — Райнис пододвинул к себе брикет тротила и схему коллекторов, — сам проинформирую товарища Емельянова, когда нужно

— Да уж, — вздохнул Островский, он снова отчаянно захотел спать, глаза сами слипались, казалось, ещё чуть-чуть, и он провалится в обморок.

— Завтра встретимся у нас на Лубянке, — Райнис поднялся, — и поговорим обстоятельнее. Травина в цирк не пускать больше, нечего ему там делать, это не бирюльки вам теперь. Вы ещё субинспектора упоминали.

— Бывшего. Защитник Панов Наум Миронович, они с Травиным приятели.

— Пускай занимается своими прямыми обязанностями. Не провожайте, я выход найду. Да! — Райнис круто повернулся на каблуках, — если этот молодой человек ещё что-то выкинет, тут же дайте знать, думаю, бандиты от него просто так не отстанут.

Глава 14.

31 января 1926 года, воскресенье

Первый вход в Самотёчный коллектор находился прямо на площади — массивная чугунная крышка с выбитыми цифрами «С-1779» едва заметно выступала из брусчатки. Она весила около двух пудов, и поднималась ломом за специальную проушину. После революции её открыли, и канализационный коллектор некоторое время использовали преступные элементы, чтобы незаметно добраться до центра Москвы, или беспризорники, чтобы погреться. В 22-м крышку заварили, для работников губхоза обустроили вход на Самотёчной площади, в здании подотдела по ремонту и содержанию канализации, здесь же поставили милицейский пост. Некоторое время любители подземных прогулок просачивались в коллектор, но к седьмому году революции в нём навели порядок, и доступ перекрыли.

Трое бойцов ОГПУ сидели в нише коллектора почти семь часов. Их должны были сменить в шесть утра, но пока что часы показывали половину пятого, а из тоннеля доносились только плеск воды и шуршание крыс. Воздух стоял густой от сырости и смеси запахов канализационных испарений, гниющих досок и мокнущего кирпича. По центру тянулся ручей мутной воды, по краям — узкие каменные тропы, скользкие от зелёной слизи, однако бойцы этого не видели, разводить огонь им настрого запретили, приходилось сидеть в темноте, чуть разбавляемой светом от тусклой керосиновой лампы.

Старший группы Ермаков, бывший красноармеец с Дальнего Востока, сидел на самом краю, свесив ноги наружу. Его лицо, покрытое оспинами, выглядело усталым, глаза покраснели от недосыпа, шинель почти не спасала от всепроникающей влажности.

— Скорее бы уже пришли, — проворчал он. — У меня уже ноги онемели от этой проклятой сырости, как будто в болоте сидим, и глаза от темени болят.

Пилипенко, рабочий из Владимира двадцати пяти лет, который пришёл в ОГПУ по разнарядке два месяца назад, подполз, выглянул, сплюнул в грязь:

— Ой как ты прав, Толя, ни газетку почитать, ни взглядом перекинуться нормально. И без горячего, на одном хлебе с салом разве продержишься. Вот скажи, товарищ Ермаков, чего мы тут ловим? Преступники, они ведь тоже не дураки в такую дыру соваться, разве что сховать что ценное, так и других мест полно,

Он постоянно теребил пуговицу на гимнастёрке.

— Не положено тебе знать, Ваня, — устало ответил Ермаков, — тайна государственная. Сказано охранять, сидим охраняем, чего ты шарманку одну и ту же заводишь.

— Так ведь знать хочется, — возразил Пилипенко — может у начальства блажь какая, а мы тут гниём.

Стеклов, самый молодой из группы, ему едва исполнилось девятнадцать, дремал, прислонившись к стене возле лампы, он сопел, и чему-то улыбался. Под расстёгнутым ватником блестел комсомольский значок.

— Глянь, Толя, комсомольцу чего снится, — Пилипенко широко зевнул, — небось баба какая, в неглиже, ещё и губами причмокивает.

— Тихо! — прошипел Ермаков, прижимаясь к стене и гася светильник. — Кто-то идёт.

Пилипенко ткнул Стеклова в бок, комсомолец проснулся, схватился за пистолет. Несмотря на возраст, он был опытнее своих товарищей, и служил в ОГПУ уже второй год.

— Наконец-то, — еле слышно вздохнул бывший рабочий, — выберусь наружу, и спать. Нет, жрать. И то, и другое.

Послышались голоса и топот сапог, впереди них свет фонаря разгонял тьму тоннеля. Три фигуры в рабочей одежде с жестяными жетонами губхоза остановились прямо у входа в нишу. Из технической камеры они отлично были видны, а сами видеть бойцов ОГПУ не могли. Одеты были рабочие в длинные плащи и резиновые сапоги.

— Ну и дыра, — сказал один, повыше, голос у него был грубый, с присвистом, окладистая борода серебрилась в свете фонаря, — говорят, тут раньше бандиты прятались, награбленное таскали, и девок водили. Так, смотри, вот здесь нужно выбоину заделать, пометь у себя.

Второй, коренастый, поставил на стене мелом крест.

— Слышь, начальник, а тут что хранится?

И ткнул фонарём в нишу, где скрывалась засада. Бойцы вжались в стену, чтобы не попасть под луч света.

— А хрен его знает, это когда говна сверху льются, сюда инструменты кладём, чтобы не запачкались. Сейчас, зимой, без надобности оно нам.

Третий, на вид старше остальных, молча закурил, уставился в темноту тоннеля. Телогрейка была ему велика, рукава почти полностью скрывали ладони.

Бородатый сплюнул на пол и начал рассказывать:

— Слушай, братцы, анекдот. Значит, разговаривают два коммуниста. Один, по фамилии Петров, говорит, мол, товарищ Рубинштейн, сынок у меня родился, и не знаю, как назвать, ну Рубинштейн ему и советует, а назови пацана Червонцем в духе нэпманского вермени. Заодно сам спрашивает совета, дочка у Рубинштейна появилась, а как назвать, не знает. Петров ему советует, что есть новые революционные имена — Демонстрация, Октябрина. Или ещё лучше, Трибуна. Рубинштейн обиделся, и говорит, мол, хороший же ты мне совет дал, подлец такой, у тебя, значит, сынок будет Червонец, и всем будет нравиться, а у меня дочка будет Трибуной, чтобы кажный хулиган мог на неё залезть!

Рабочие заржали.

— А вот слушай, — коренастый вытер слёзы, — еврея спросили, как он относится к советской̆ власти. Он отвечает, да как к своей жене. Это как так? Да очень просто: чуток боюсь, чуток браню, чуток хвалю, чуток люблю, но желаю другую.

Пока двое хохотали, третий, старик отошёл к стене, расстегнул ширинку и начал мочиться, напевая «Смело, товарищи, в ногу». По ноге он себе и вправду попадал. Ермаков скрипнул зубами, мало того, что эти сволочи стояли тут, и мешали преступников выслеживать, так ещё и контрреволюцию разводили, он не выдержал, высунулся наружу

— Эй, граждане! — рявкнул он, голос бывшего красноармейца эхом отразился от сводов, — проваливайте отсюда, займитесь своими делами. Не мешайте органам работу выполнять.

Рабочие обернулись. На лице бородатого мелькнуло удивление.

— Органам? — переспросил он, выкинув недокуренную самокрутку, — прощения просим, только мы тут тоже по служебной надобности, да хоть у начальства своего спросите.

— А ну документы предъявите! Где ваш наряд? Как сюда

Ермаков полностью вылез наружу, жмурясь от света электрической лампочки, он держал револьвер в руке, но в рабочих пока не целился, за ним потянулся Пилипенко, невольно загораживая от Стеклова незваных гостей, спрыгнул в тоннель, придвинулся к коренастому почти вплотную, придав лицу важное выражение.

— Конечно, конечно, — голос бородатого стал заискивающим, он полез в карман, но почему-то не потянул руку наружу, а стал выворачивать.

Старший группы заподозрил неладное, начал поднимать револьвер, но было уже поздно. Бородатый выстрелил через ткань плаща снизу-вверх, пуля попала Ермакову в грудь, отбрасывая назад, коренастый тем временем всадил Пилипенко нож в живот, и швырнул на Стеклова. Старик, у которого в руке неожиданно оказался пистолет, палил вдоль стены, и со третьего или четвёртого выстрела попал юноше в голову. Не прошло и десяти секунд, как три тела лежали у стены коллектора, а эхо от выстрелов затихло. Из темноты вынырнули ещё две фигуры, подошли к месту побоища.

— Затащим наверх? — предложил бородатый, он для верности перерезал всем троим бойцам глотки.

— Да ну их, — старик махнул рукой, голос у него стал совсем не старческим, а молодым, — пусть валяются. У нас на всё полтора часа, не будем времени терять.

Через полтора часа свежий наряд бойцов ОГПУ спустился в коллектор, и обнаружил своих товарищей мёртвыми. Сотрудник ОГПУ, сидящий на месте милиционера, вызвонил начальство, через двадцать минут два автомобиля затормозили возле входа в коллектор, семеро бойцов разведкоманды во главе с помуполномоченного спустились вниз, освещая себе путь мощными фонарями.

В коллекторе могли прятаться бандиты, в любой нише, в любом углублении таилась опасность. Четверо заняли оборону возле отвода тоннеля, рядом с лежащими трупами, помощник уполномоченного бросился к складу с взрывчаткой, трясущимися руками попытался вставить ключ в скважину, смог это сделать только с пятой попытки. На первый взгляд, все упаковки с тротилом были на месте, но когда их пересчитали и проверили через час, то оказалось, что четыре ящика лежали пустыми. Работники питомника с собаками обыскали весь канал, от Самотёчной площади до Москва-реки. В нескольких местах, там, где преступники могли выбраться наружу, лазы и колодцы щедро посыпали перцем, так что служебные псы напрочь отказывались туда соваться. Прибыли криминалисты, которые перца не боялись, они изучили все следы, и с большой долей вероятности утверждали — преступники сперва спустились, а поднялись на поверхность в районе Большого театра, который тоже был связан с каналом через дренажную систему на площади им. Свердлова.

Оставшийся тротил немедленно изъяли, и перевезли на военный склад, несколько бригад Мосхоза замуровывали все лишние выходы из канализационной системы, чтобы ни одна мышь не проскочила. Ответственные за охрану выясняли, кто виноват, запоздалая идея оставить вместо тротила муляжи только сейчас пришла кому-то в голову, но умнику тут же заткнули рот аргументом, мол, преступники бы увидели, что ящики подменили, и всполошились бы. Ситуация складывалась плохая, по городу разгуливала банда, походя убившая шестерых сотрудников ОГПУ, и теперь у неё было шесть пудов тринитротолуола. Вполне достаточное количество, чтобы взорвать какой-нибудь дом, или даже учреждение. Или ещё что похлеще. И это попахивало не обычным ограблением, а самым что ни на есть контрреволюционным террором.

Под горячую руку решили было арестовать всех, кто знал о взрывчатке — циркачей, Травина и даже Панова, и только вмешательство Меркулова немного притушило служебное рвение.

— Вы, товарищи, не прикрывайте своё головотяпство излишним рвением, — сказал он. — Нужно все силы бросить, чтобы взрывчатку найти, нам любая помощь тут необходима. Этим и руководствуйтесь.

* * *

Травин о том, что его находку проморгали, не подозревал. На дворе с утра стояла отличная зимняя погода, ясное небо давало солнцу шанс напомнить о грядущей весне, снег блестел так, словно крошечные зеркала насыпали сугробами. Сергей достал из кладовой лыжи, просмоленные ещё осенью, и баночку мази. На свои лыжи мазь он нанёс заблаговременно, и теперь елозил ветошью по спортивному инвентарю Капы Масловой, которая решила провести с ним выходной день. Капа сидела на кровати, и шнуровала кожаные лыжные ботинки.

В моде были крепления, разработанные Матиушем Задарски, в них ботинок лежал на металлической пластине, которая поднималась на шарнире — устройство надёжное, но травмоопасное. Обычно пятку ботинка цепляли за пластину кожаным ремешком, а носок — специальными скобами, Сергей привернул свою обувку намертво болтиками, и ещё шарнир пластинами по бокам усилил. Ботинки при этом соединялись с лыжами в единое целое, но нога у Сергея больше не росла, и сменную обувь он с собой всегда брал. После десяти-двенадцати вылазок на лыжню крепление разбалтывалось, заново крепилось к полозьям, с небольшим отступом, и в таком виде лыжи и ботинки служили Травину уже третий год.

Наверное, с большим удовольствием Сергей отправился бы на прогулку с Верой, но та всё ещё болела, и вела себя отстранённо. К тому же теперь у молодого человека не было надёжного предлога, чтобы появляться в доме в Художественном проезде — расследование дела Загоруйко, как печально отметил Панов, окончательно перешло к совсем другим людям из другой организации.

— Давай быстрее, — Капа нетерпеливо дёрнула узел, — чего там копаешься. У меня вечером выступление ещё.

Сергей было хотел сказать, что она сама предложила пойти кататься, и даже заявилась в девять утра, когда все приличные люди отсыпаются после трудовой недели, но, во-первых, сам он тоже вставал рано, и во-вторых, приходилось признать, что в лыжном костюме Капа была чудо как хороша. Свитер облегал стройную фигуру девушки, подчёркивая грудь и талию, чёрные кудряшки рассыпались из-под красной вязаной шапочки, бриджи-дудочки из габардина плотно охватывали стройные икры, а румяные от мороза щёчки отлично смотрелись с огромными чёрными глазами. Примерно так он ей и сказал, отчего Капа заулыбалась, и перестала капризничать.

В рюкзак к топорику, сменным тёплым носкам, спичкам и прочим необходимым в походе вещам улеглись термос с горячим чаем, стопка бутербродов, варёные яйца и дорожный несессер, с тарелочками и столовыми приборами. Вещь, на взгляд молодого человека, совершенно бесполезная, но Капа настояла, что у них будет настоящий пикник. Хорошо хоть скатерть и стульчики не заставила взять.

Москвичи с начала века полюбили кататься на лыжах. Мест для таких развлечений в столице было множество, можно было поехать в Сокольники, в Царицино или в Коломенское, если ближе — то в Петровский парк, но Маслова настояла, что они поедут в Петровское-Разумовское, в Академический лес. Большой лесной массив возле Академии имени Тимирязева, разделённый на просеки, служил не только местом для сельскохозяйственных экспериментов, но и базой для лыжной секции общества «Динамо»,

У Капы было ещё одно очень ценное для женщины качество — она быстро собиралась. Поэтому часы ещё не показали половины десятого, когда молодые люди вышли из флигеля, чтобы направиться к пересечению Новослободской улицы и Садового кольца, где делал остановку 12-й трамвай. В арке отирался беспризорник, он попытался выцыганить папиросу у Шульмана, настройщика роялей из подвала, но не получил ничего. При виде Травина мальчишка притворился, что чем-то занят, даже наклонился, словно завязывая шнурки на валенках, где их отродясь не было. Молодой человек попросил Капу чуть обождать, прислонил лыжи к стене, подошёл к беспризорнику почти вплотную.

Тот, поняв, что от него не отстанут, нагло осклабился.

— Дядь, дай закурить.

Сергей протянул мальчишке две папиросы и двугривенный, беспризорник спрятал курево за отворот рваной шапки, деньги исчезли в старых валенках.

— А ещё?

Сергей достал бумажный рубль, приподнял рубль на уровень своей макушки.

— Этого хватит? — он.

— Ага, — безпризорник попытался выхватить бумажку, но он даже с вытянутой вверх рукой и в прыжке до неё не доставал.

Травин пацана видел в первый раз, но было в его поведении что-то странное, и молодой человек действовал по наитию, на удачу.

— Дам три рубля, если скажешь, кто тебя подослал за мной подсмотреть. Соврёшь, ничего не получишь, у меня чуйка на врунов есть, папиросы и монетку можешь оставить. Скажешь правду, дам три рубля. Одна попытка, и прощаемся.

Глаза беспризорника предательски забегали.

— Фраер один, — сказал он, понизив голос, — вчерась захапал меня, когда я ему в карман полез, и велел за дылдой проследить, где живёт. Обещал червонец.

— Ну как знаешь, — Сергей отвернулся и направился к Масловой.

— Эй, погоди, правду расскажу, — раздался голос сзади.

— Ну?

— Только добавить бы надо.

— Не хочешь, не говори.

— А не обманешь?

Травин достал из портмоне ещё две бумажки.

— Не сдашь?

— Да на кой ты мне сдался.

— Африка меня послал, велел увериться, что ты тута живёшь.

— Федька?

— Ну.

— Ему зачем?

— Не знаю, сказано было сделать, сделал, — насупился мальчишка.

— Скажешь ему, — Сергей развернул бумажки веером, — что живу тут во флигеле на втором этаже, и сам не проболтайся, что Африку заложил.

— Не дурнее некоторых, — беспризорник выхватил деньги, и кинулся бежать.

Маслова недовольно кривила губы, пока ждала, но ничего не сказала. Подхватила Сергея под свободную руку, и потащила к остановке трамвая.

12-й пришёл почти полный, но здесь, у Савёловского вокзала, многие выходили, и молодые люди с лыжами оказались в полупустом вагоне. Впрочем, везение длилось недолго, уже на Бутырской улице к ним присоединились такие же любители активного отдыха, в парк ехали семьями, детишек было едва ли не больше, чем взрослых, от гогота и громких разговоров закладывало уши, и Маслова облегчённо вздохнула, когда они оказались на улице.

Облагороженный лес, который когда-то принадлежал деду Петра Первого, с прудом, дорожками и гротом, построенным в начале XIX века по проекту шотландского архитектора Адама Абамовича Менеласа, заканчивался возле пчельника, и дальше шла снежная целина Лесной опытной дачи, которую по просекам укатывали лыжники. Утоптанные полянки обживались компаниями, которым мороз не мешал веселиться — слышался звук топоров, кое-где разводили костры, на досках, разложенных на брёвнах, расставляли снедь, конные милиционеры следили за порядком. А Маслова вела за собой Сергея ещё дальше, к Ипатовке. Она бежала красиво, на чуть согнутых ногах, наклонив корпус вперёд и отталкиваясь бамбуковыми палками от неподвижной лыжи — всё это Капа показала Травину, когда пыталась научить его ходить по снегу правильно. Он и неправильно мог ехать быстрее неё, но специально приотстал.

Навстречу им двигалась колонна из дюжины лыжников с эмблемами общества «Динамо», в сопровождении тренера, при виде динамовцев Маслова ещё сильнее вытянулась, и теперь её движения были нарочито правильными. Она больше следила за тем, как она едет, чем за лыжнёй, и когда из-за кустов выскочила какая-то шавка, не удержалась и упала. Динамовцы подъехали одновременно с Сергеем, сгрудились вокруг девушки.

— Капа, ты как? — один из них, невысокий, с русыми волосами, помог девушке встать, но та вскрикнула от боли, и уселась обратно на снег. — Товарищ, вы с ней? Виктор Николаевич, ей в медпункт нужно.

— Донесу, — Травин стащил с ноги Капы ботинок, ощупал щиколотку, на его взгляд, ничего особенного не случилось, и девушка как-то уж слишком громко стонала от боли, — вроде не перелом. Тут дорога какая близко?

— Так не пойдёт, — тренер, мужчина средних лет в вязаной шапке, — мы вас до нашего лагеря доставим, тут недалеко, там у нас доктор есть, посмотрит её. Так, ребята, отрабатываем транспортировку раненого товарища к лагерю, Петя, ты за старшего.

И достал секундомер.

Лыжники тут же размотали кусок ткани с верёвками, которая превратилась в волокуши, уложили туда Маслову, и в сопровождении Травина, меняясь, в два счёта доволокли девушку до ряда палаток. Только доктора там не оказалось, он куда-то уехал по делам, и должен был вернуться не раньше, чем через два-три часа.

— Мне бы до остановки дойти, я её в больницу Склифосовского отвезу, — сказал Сергей тренеру.

— Работаете там?

— Водителем скорой.

— Профессия хорошая, — тренер кивнул, — я посмотрел, как вы бежали, техника, конечно, ни к чёрту, но физические данные у вас, Сергей, отличные. Если надумаете лыжами заняться, приходите, общество «Динамо», я Денисов Виктор Николаевич, спросите, чемпиона из вас сделаю. Видите, натоптано, по этой тропинке идите, за деревьями станция Зыково будет, а от неё рукой подать до конечной пятого автобуса. Он как раз до Каретного ряда идёт, рядом с Сухаревской плоащадью. Найдёте сами, или послать кого проводить?

Травин заверил, что справится сам, он пообещал подумать насчёт секции, оставил лыжникам снаряжение, на руках донёс Маслову до остановки автобуса номер 5, а там уже вместо автобуса поймал извозчика. И через двадцать минут заносил Капу в отделение травмы. Девушка стойко переносила боль, только ойкала, когда задевала ногой за что-нибудь, и под конец даже задремала, уткнувшись макушкой в щёку молодого человека.

— Вечно вы, молодёжь, куда-то бежите, торопитесь.

Старенький доктор Марецкий, мастер по всяким травмам, рентген делать отказался, мол, незачем на такие простые случаи пластины тратить, дёрнул стопу, отчего Капа взвыла, нажал пальцем в нескольких местах, интересуясь, болит или нет, сделал укол, и туго забинтовал.

— Вот и всё, обычное растяжение, ничего экстраординарного не наблюдается. Нет, милейший Сергей Олегович, никаких денег я с вас не возьму, в одной санитарной карете катаемся, не

Обратно Капу молодой человек так же нёс на руках, рассчитывая поймать извозчика на Сухаревской площади. И когда шёл по коридору к выходу, нос к носу столкнулся с Верой Новлянской.

Глава 15.

01 февраля 1926 года, понедельник

Капа Маслова до сих пор была в бешенстве. Она, девушка высоких моральных принципов, ради Травина рассталась с нэпманом Тестовым, надёжным и денежным человеком, а этот подлец за её спиной шуры-муры с какой-то серой мышкой крутил. О том, что сама Капа бросила Тестова ради корреспондента в очках, а перед этим собиралась бросить Травина ради нэпмана, артистка варьете предпочитала не вспоминать. Зато сцена, как эта гадюка чмокнула Сергея в щёку, когда он нёс любимую женщину, то есть её, отпечаталась в мозгу намертво. Капа взяла с тумбочки золотые часы, размахнулась, и хотела было швырнуть о стену, но передумала.

— Продам, — мстительно сказала она. — Задорого.

Сегодня рано утром Сергей пытался зайти в гости, и она его не впустила, велела соседке прогнать. Пусть мучается, кобель, думает, на кого он её променял. Шмара тощая даже причёску сделала, как у Капы, не иначе, как назло.

— Или его тянет на брюнеток? — Капа разговаривала сама с собой, потому что делать всё равно было нечего, — поэтому Машку Измайлову избегает, что у той волосы короткие слишком. А как отрастут, и за ней побежит.

Она осторожно встала с кровати, в деталях представляя, как будет измываться над Травиным, который приползёт к ней на коленях, сделала несколько танцевальных па на одной ноге. Завела патефон, поставила пластинку бывшей фабрики Пате с модным фокстротом Матвея Блантера в исполнении Михаила Гаркави, с которым Капа была знакома. Девушка заскользила по полу, прикрыв глаза. Капа занималась не только танцами, но и в волейбол играла, и в теннис, так что подворачивала ногу не в первый раз, лечила травмы у соседа, хирурга Лурье, поэтому не хуже доктора Марецкого знала, что ей можно делать, а что — нельзя. Вчера вечером, к примеру, она придумывала планы мести лёжа, сегодня, для разнообразия, в танце.

— Тогда лорд Браз у Кет, без лишних фраз, — подпевала она, стараясь наступать больной ногой коротко и на поджатые кончики пальцев, — стал целовать зараз и рот, и нос, и глаз.

Капа представляла себя в длинном, ниже колен, платье из струящейся серебристой ткани, с перьями и жемчугом, в белых атласных перчатках и таких же белых туфельках, в мечтах её поддерживал партнёр, вылитый Рудольфо Валентино из фильма «Всю ночь напролёт», в смокинге с белым платочком и красным широким поясом. Валентино нежно обнимал её за талию, осторожно ведя в танце, а из-за колонны за ними наблюдал Травин, плачущий и униженный. Капа так увлеклась, что услышала стук в дверь только со второго раза.

— Опять припёрся, мерзавец, с лестницы спущу, — она хищно улыбнулась, — будет знать, как…

Что именно будет знать Сергей, она не договорила, распахнула дверь, готовясь высказать подлецу в лицо всё, что о нём думает, но Травина за дверью не оказалось. Там стоял мальчишка, Капа его уже видела однажды, только где именно, не могла вспомнить.

— Велено передать, — пацан одной рукой протягивал букет цветов, а другой ковырял в носу, — тёть, дай гривенник.

Капа порылась в ящике, достала пятиалтынный, отдала посыльному, тот хмыкнул, засунул монету за щёку и убежал. Станислав Кнопп, вероятно, был человеком без воображения, потому как и цветы были точно такие же, как оставленные в гостиничном номере, и открытка, воткнутая между стеблей — тоже. Только теперь поклонник соизволил написать несколько строк.

«Милая Капа, я был совершенно поражён вашей красотой и умом, если вы сегодня свободны, то решительно приглашаю вас отужинать в „Праге“, заеду на извозчике в восемь вечера. Станислав»

Ресторан «Прага» открыл свои двери для публики в 1872-м году. А через сорок пять лет, в 1917-м, закрыл — в голодные годы было не до рябчиков с ананасами, и здесь начали работать драматические курсы и книжный магазин. Снова ресторан заработал в 1924-м, теперь он назывался столовой № 20 Моссельпрома, и предлагал посетителям лучшие вина, крюшоны, сад на крыше, танцы до трёх утра и цыган. За семь лет былое великолепие никуда не делось, остались позолоченные лепные карнизы, огромные зеркала в массивных рамах, бархатные драпировки и хрустальные люстры с электрическими лампочками. Правда, ресторану-столовой пришлось потесниться, в здание переехала научная библиотека имени Некрасова, тут же открыли кинотеатр, бильярдную и даже казино, одно из двух на всю Москву.

В самодержавные времена посетить «Прагу» мог даже простой рабочий, за комплексный обед требовали рубль с четвертью, или примерно двадцатую часть от месячного заработка, за скромную плату он получал вполне буржуйское угощение — консоме, салат с пирожками, знаменитый «пражский» расстегай из двух сортов рыбы, на выбор телятину или рябчика, десерт и кофе.

В советские времена рабочие сюда тоже заглядывали, и тоже днём, обедали они за 80 копеек гораздо скромнее, по-пролетарски, но сытно. Зато вечером столы ломились от хрусталя, фарфора, чёрной икры и вина. Нэпманы, воспринимавшие такие места как подтверждение своей удавшейся жизни, отдавали по два с полтиной за ростбиф и по семь рублей за бутылку шампанского, требовали фунтами чёрную икру и запечёного тетерева, тут же прогуливали авансы писатели и прочие творческие личности. До десяти вечера гостей развлекал джазовый оркестр, игравший лёгкие мелодии, потом его разбавляли цыгане и мастера разговорного жанра, которые до выступления сидели тут же, за столиками. Маяковский, один из завсегдатаев, писал: «Поэт, художник или трагик, забудь о днях тяжелых бед, у „Моссельпрома“, в бывшей „Праге“, тебе готовится обед».

— Там пылом выспренним охвачен, грозясь Лелевичу-врагу, — декламировал Станислав Кнопп, приподняв вилку с наколотым сёмужным кусочком, — пред представителем рабфачьим Пильняк внедряется в рагу. Кстати, Борис Андреевич частенько вон за тем столиком ужинают, возле колонны.

Капа кивала, пила шампанское, заедала салатом с телятиной, и сравнивала своё вишнёвого цвета платье с меховой оторочкой, пошитое из габардиновой шторы, с нарядами здешних дам. Не в свою пользу, одеты

Их столик стоял неподалёку от сцены, где играл джаз-банд, энергичные молодые люди исполняли фокстроты и шимми, публика, пока что более-менее трезвая, только хлопала в такт, но танцевать не лезла. Но Станислав был внимателен, развлекал разговорами, а на забинтованную ногу даже не глядел. Чувство обиды на Травина постепенно отступало, Капа даже за какое-то время решила, что молодого человека простит, только больше встречаться с ним не будет, но Станислав вернул её к больной теме. В прямом смысле — нога неприятно ныла.

— Вы представляете, — сказал очкарик, — один мой товарищ влюбился в замужнюю даму, и в то же время продолжал крутить шуры-муры с нынешней дамой сердца, работающей зубным врачом. А он человек творческий, свободное время имеет, посему зовёт эту замужнюю даму в кино, на французскую фильму. Голубки берут место в первом ряду, нежно друг на друга глядят и даже целуются. А зубной врач, она в этот день тоже решила пойти в кино-театр с подругой, занимает места неподалёку. Сидят они, и наблюдают, как дон Жуан обольщает новую пассию. Мудрая женщина скандалов устраивать не стала, дождалась, когда у неверного возлюбленного заболит зуб, он, ничего не подозревая, в кресло уселся, и всё, оказался полностью в её власти. Рассказывал, что по суду заставил изготовить вставную челюсть, вместо выдранных зубов, только их-то уже не вернуть. Я собираюсь на эту тему фельетон написать, как думаете, зацепит читателя? Может быть, это единичные случаи, далёкие от широких масс?

Слова Кноппа резанули Капу по живому. Как было бы здорово, если бы она была зубным врачом, или хирургом, или ещё кем-то, кто обретает полную власть над другим человеком. Или если бы у неё был такой друг. Она оценивающе поглядела на Станислава, тот на роль мстителя не тянул. Женщина вздохнула горестно, и решила напиться.

— Пьёт, как лошадь, — охарактеризовал Маслову её поклонник, он завёз Капу домой на таксомоторе, уложил в кровать, кое-как отбился от приставучей женщины, и поехал по знакомому адресу к Тверской заставе, — бутылку шампанского в одно рыло, как тебе? И липнет, как банный лист.

Его собеседник курил и молчал, разглядывая что-то на пустой стене.

Когда пауза затянулась, он побарабанил по столу пальцами.

— Этот её друг, он стукач.

— Точно?

— Безусловно. Были подозрения, уж больно вовремя он в цирк устроился, да Луку порешил, а его в выделе подержали чуток, и всё, а тут новые обстоятельства открылись. Помнишь, когда легавые за Моню Кривого взялись, то он вещички от греха перепрятал? Ну с ними и документики тех лохов, с кого сымали. Так они теперь в сыске лежат, всех фраеров по именам знают, неровён час хипешница разговорится, та, что малину держала у Мони. Как думаешь, помнит она тебя?

Кнопп поёжился.

— Кончать их надо, — сказал он.

— Успеется ещё, время терпит. Ты сам сообрази, они-то не знают, что мы знаем. С стукачом придумаем что-нибудь, вдруг пригодится.

* * *

Травин беспокоился, как Капа себя чувствует, и не только в физическом плане. Он не очень хорошо разбирался в женской психологии, но примерно представлял, что должна подумать одна женщина, когда на её глазах её ухажёра целует другая. Поцелуй Веры вышел неожиданным и совершенно невинным, опять же на мужской взгляд, девушка чмокнула Сергея в щёку, вытерла следы помады ладонью, улыбнулась, и стремительно исчезла. Пожилая санитарка, перематывавшая марлю, при виде такой сцены закатила глаза, вздохнула, и сказала что-то про кобелей, которые не разбирают, на кого залезть.

С утра, сразу после смены, он заявился к Масловой в Колокольников переулок, где Капа занимала комнату в квартире на 3 этаже. Номера квартиры в воскресенье Травин не запомнил, не до того было, как ориентир он держал в памяти бронзовую табличку с надписью:«Лурье Марк Моис.»на двери квартиры на этой же площадке. Молодой человек постучал несколько раз, однако вместо Капы из соседней комнаты вышла женщина неопределённого возраста, смерила Сергея оценивающим взглядом, велела подождать, скрылась в комнате Масловой — ей, в отличие от Травина, тут же открыли, через некоторое время вышла, плотно притворив створку, и процедила презрительно, что незваного гостя видеть не желают, и вообще, нечего шляться по приличным домам всяким подозрительным личностям.

Подозрительная личность, отработавшая ночную смену, с таким решением смирилась. Ещё недавно у Сергея и Масловой были лёгкие, необременительные отношения, а сейчас настоящая драма разыгралась, прямо как в картине «Целуй меня ещё» с Мари Прево и Монти Блу, на которую они с Капой не так давно ходили, кинофильм, кстати, Сергею не очень понравился. Так же, как и теперешняя ситуация. Казалось бы, взрослые люди, у каждого могут быть свои увлечения, в любви до гроба они друг другу не клялись, в законный брак не вступали, но Капа серьёзно обиделась.

— А на обиженных воду возят, — сказал сам себе Сергей, выходя из подъезда.

То, что Капа не открыла, было даже к лучшему, не пришлось объясняться, и молодой человек надеялся, что ситуация разрешится сама собой. Ненужные отношения закончатся, нужные — разовьются, это в критических ситуациях он действовал решительно и не оглядываясь, в житейских, а особенно в личных, Сергей иногда не знал, как поступить.

Предстояло выяснить, что о случившемся думает другая сторона, этого делать Травину тоже очень не хотелось, он надеялся, что девушка ушла в институт, и они не встретятся. Не потому, что он не хотел увидеть Веру, совсем наоборот, но предстоящий разговор его заранее угнетал. Как в воду глядел.

В доме в Художественном проезде было тихо, часть жильцов, служащая, отправилась на работу, а другая, творческая, ещё спала. Дверь в каморку Веры была приоткрыта, это означало, что ни в какой институт она не пошла, на короткий стук никто не ответил, тогда Сергей толкнул створку, и заглянул в комнату.

Девушка сидела на кровати в длинной ночной рубахе. События вчерашнего дня не дали ей нормально уснуть, сама девушка свой порыв объяснить не могла, да, Сергей ей нравился, но не так, чтобы терять голову и бросаться на шею. Она видела, что молодой человек в неё влюблён, Травин был высоким, широкоплечим, самоуверенным и очень надёжным, с ним было интересно, его внимание ей льстило, и не

Девушка вскочила, бросилась к молодому человеку, закатила пощёчину, потом начала колотить по груди, слёзы брызгали из глаз, слова словно застряли в горле, изо рта вырывались только невнятные звуки.

Когда Вера вскочила, с перекошенным лицом, Сергей слегка оторопел. Пощёчину он пропустил, град ударов женскими кулачками не стал прерывать, вреда они ему не наносили, но когда девушка начала задыхаться, Травин подхватил Веру на руки, бросил на кровать, запеленал в одеяло так, что снаружи остались только плечи и голова.

— Мерзавец, сволочь, подлец, кобель, гадина подколодная, — её, наконец, прорвало, девушка извивалась, но освободиться не могла.

Недолго думая, Сергей прервал поток оскорблений, накрыв её губы своими. Когда оторвался, Вера тяжело дышала, глядела на него широко распахнутыми тёмно-синими глазищами, слёзы ещё текли по инерции, но плечи перестали дрожать. Потом уголки губ приподнялись, и она улыбнулась, растерянно, чуть виновато, уже без злости.

02 февраля 1926 года, вторник

Травин даже чая попить не успевал — одна машина попала в аварию, спешно ремонтировалась, и вся нагрузка легла на четверых шоферов. Бригада мчалась по снежной Москве, прыгая через ямы и стараясь не влететь в сугробы, Сергей сосредоточенно рулил и глупо улыбался, не отвлекаясь на нытьё Люси Незвановой.

— Да ты меня совсем не слушаешь, — разозлилась фельдшерица, и ударила кулаком Сергея по ноге, — лыбишься, как дурак. Влюбился, что ли?

— Извини, что ты там говорила?

Люсю очень беспокоило богатырское здоровье Гриши Свистунова Агент уголовного розыска бодро перемещался из палаты в процедурную и обратно, и готовился к выписке, тем более что коллеги его уже стены больницы покинули. Гриша бы и раньше отправился обратно на службу, но семь дней назад попытался сбежать через окно, рана загноилась, и заперла Свистунова в больнице до сегодняшнего дня.

— От судьбы не убежишь, — говорил мужчина, которого Люся после неудачного побега кормила с ложечки.

Но всему приходит конец, и больничная идиллия грозила вот-вот прерваться. Незванова шмыгала по корпусу с красными глазами, на вызовах нервничала, что как раз в это время Свистунова выпишут, грубила врачам, кричала на санитаров, за что получила выговор от зав. отделением Лебедева, который пригрозил её уволить.

— Ну и увольняйте, — решительно сказала Незванова, — иначе он себе другую найдёт.

— На свободе? — пошутил Лебедев, — да ты не ерепенься, пошутил.

Лишаться медицинской сестры заведующий терапией не хотел, вопрос надо было решать кардинально, Лебедеву ничего не оставалось, как Свистунова выгнать к чёртовой матери, тем более что лежать Григорий Михайлович мог и дома, и даже на работе. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

С последнего на этот день вызова Сергей вернулся с инженером, который решил испытать на себе печь собственной конструкции, и угорел. Каталка с посиневшим изобретателем стучала колёсами по коридору, Травин, за неимением свободных санитаров, вёз её в терапию, где у ординатора Найзера, бумаги на выписку получал Свистунов. Ординатор оторвался от бумажной волокиты, быстро осмотрел инженера, и велел немедленно отправить пациента под кварцевую лампу и кислород.

— Вот такие, брат, дела, — Свистунов встретился глазами с Травиным, — что, смена закончилась?

— Ага, — Сергей передал инженера медбрату, — ещё полчаса, и всё, сутки свободен.

— Поблагодарить тебя хотел ещё раз, — Гриша улыбнулся, — если не ты, не знаю, доехал бы до больницы. Но гоняешь ты прям как чёрт, аж душа в пятки ушла. Как смотришь на то, чтобы посидеть за стаканом чего-нибудь крепкого? Я угощаю.

— Если только крепким чаем, спиртного не употребляю.

— Да я уже наслышан, ты тут как дурной пример, который всем в глаза тычут. Чай, так чай. Выставляют меня на домашний режим, хлебнём сбитня за моё здоровье и твой шофёрский талант, а то от больничной еды уже скулы сводит. Возле моего дома в Дегтярном трактир открыли, кооперативный, там суточные щи подают, наваристые, что кисель, пальчики оближешь, на мозговой кости. Если надумаешь, завтра вечером встретимся, сам-то завсегда там ужинаю. На работу пока не идти, я по нетрудоспособности, ну а ты тоже свободен, посидим, за жизнь посудачим, а то как-то не по-людски, ты меня спас, и просто здрасьте-досвиданья. Заодно попросить хотел меня до дома подбросить, начальство здешнее не возражает, боятся, как бы снова шов не разошёлся.

Сергей согласился, тем более что ординатор Нейзер просьбу Свистунова подтвердил, попросил товарища агента по домашнему адресу доставить. Травин довёз Гришу до четырёхэтажного дома в Дегтярном, остановился у подъезда, напротив которого светилась вывеска «Красный пекарь». Гриша почесал шрам, на клочке бумаги написал номер телефона.

— Вон это заведение, светится, завтра, если надумаешь, звони, а лучше подходи часа в два, посидим, за жизнь почирикаем, общая тема имеется, мы ведь с тобой товарищи по несчастью, из-за женщин оба пострадали.

— С чего бы это? — удивился Сергей.

— Как с чего? — в свою очередь удивился Свистунов. — Вся больница судачит, что ты одну цацу на руках нёс, а другая к тебе целоваться полезла, вроде как жена законная, али невеста. Я, брат, бабские сплетни не слушаю, но, когда при тебе только об этом говорят, волей-неволей в черепушке отложится.

— А я думаю, с чего на меня сестрички и даже докторша косо глядят, — усмехнулся Травин.

— То-то и оно, ситуация, — Гриша крепко пожал руку, толкнул дверь, — ну бывай. Спасибо, что подвёз.

Вадковский переулок тускло освещался двумя фонарями. Вообще их было пять, но губхоз экономил керосин, опуская его по строгим лимитам, затем дворники, получающие топливо в лавке по карточкам, тоже старались зря его не расходовать. Заменить фонари на электрические грозились с позапрошлого лета, тоько пока что ГОЭЛРО провода к ним не дотянуло.

По переулку проехал конный милицейский патруль, лошади печатали подковами следы на снегу, выдыхали пар и оставляли конские яблоки, милиционеры в шинелях и с винтовками покачивались в сёдлах. На Травина они внимания не обратили, идёт себе прохожий по своим делам, никого не трогает, стёкла в витринах не бьёт, в сугроб

Из горячительных напитков в Травине был только душистый травяной чай с мёдом, молодой человек намеревался провести вечер в одиночестве, с книжкой перед крепким и продолжительным сном. С утра он договорился встретиться с Пановым, бывший субинспектор обещался сказать что-то важное, не иначе как помощник прокурора с кем-то там посоветовался, и эти советчики что-то решили. Сергей заглянул к часовщику Усольцеву, перекинулся с ним парой слов, зашёл во флигель, отряхивая ботинки, и наткнулся возле своей двери на коренастую фигуру, сидящую на корточках.

При виде Травина незваный гость поднялся, словно пружина распрямилась, протянул широкую ладонь. Сергей её пожимать не спешил, перед ним стоял тот самый гимнаст, что удерживал не так давно Борю Измайлова за шею.

— Привет, Серёга, — сказал циркач, — Сёма прощения просит, недоразумение вышло. Хочет побалакать, пройдёмся?

Глава 16.

Травин не торопился с ответом. он отлично помнил, как легко этот человек оставил Сёмушкина наедине с ним, Сергеем. Считай, на растерзание.

Отсюда следовало два варианта развития событий. Первое, если Сёмушкин действительно прислал сюда гимнаста, то скорее всего, разговора не будет, а будет очередной Утёс, только сильнее или с оружием. И второй, который следовал из первого, раз уж Сёмушкин простил гимнасту его выходку, то положение у бригадира аховое, и ему срочно нужны люди. Например, взамен силача. И в первом, и во втором случае никаких выгод Сергей не получал, Сёмушкин был лицом незначительным, и уж точно не на первых ролях, про тротил он наверняка и слыхом не слыхивал, иначе бы убил Травина ещё тогда, возле открытого люка.

Молодой человек не любил раскладывать всё по полочкам и долго обдумывать, в эту смену он основательно вымотался, только что плотно поужинал, рассчитывал вздремнуть, и лезть в подставленную ловушку, или выслушивать предложение, от которого он точно откажется, не собирался.

— Надо ему, пусть сам приходит, — сказал он гимнасту, — где меня найти, знает, только ты этому дурику сразу скажи, будет в друзья набиваться, я ему морду набью.

— Каламбур, — собеседник рассмеялся, смех у него получился лёгкий и естественный. — Огорчишь ведь человека.

И это Травину не понравилось, обычный посыльный себя так бы не вёл. Сергей отворил дверь в комнату, переступил через порог, щёлкнул выключателем, повернулся. Теперь электрическая лампочка била в полутёмный коридор, на лицо гимнаста.

— Тебе-то что, — спокойно сказал молодой человек, — ты кто, сявка на побегушках, запомни, что сказал, и хозяину передай.

Недовольство, даже злоба проскользнули на лице гимнаста буквально за долю секунды, и исчезли, снова уступая место улыбке. Это Сергей и хотел увидеть. Похоже, собеседник тоже понял, что на секунду потерял над собой контроль.

— А если у меня есть предложение? — спросил он.

— От которого нельзя отказаться?

Гимнаст подтекста не понял, не ответил, задумчиво посмотрел чуть вверх и вправо.

— Заходи, — Сергей отступил чуть в сторону, — может, и договоримся о чём.

Гость переступил порог, ещё раз протянул ладонь.

— Я Венедикт Зеленин, друзья, приятели и даже знакомые называют меня просто — Веня. Подружимся или нет, вопрос, ответ на который пока что неясен. Имя, как вы наверняка заметили, родители мне подобрали неудачное, угораздило их 27-го марта меня крестить. Однако в чём-то я им благодарен, могли ведь Евсхимоном обозвать, или Феогностом. Чаю горячего предложите? А то я чертовски продрог, пока вас тут ожидал, в коридорах совсем не топят.

Пока Сергей разжигал примус, ставил чайник и вытаскивал на стол сахар, Веня, чтобы заполнить паузу, очень смешно и в лицах рассказал, как там бесится администратор Куперман, что силач Утёсов почти пришёл в себя, только иногда головой дёргает и заикается, а Сёмушкин на работу не выходит, сидит дома и пьёт горькую.

— Ты ведь барахло внизу видел? — как-бы невзначай поинтересовался гимнаст.

— Ага, — Сергей копался в шкафу, открытая коробочка чая оказалась пустой, и он искал другую, полную, — вон, полушубок себе взял, хорошая вещь, тёплая. Чего их туда сложили?

— Не чего, а кто, — Веня отколол кусочек сахара, положил в рот, — это ж Сёмушкина вещи, краденные.

Чайник выплюнул порцию пара, Травин сыпанул в кружки заварки, налил кипятка, одну кружку взял себе, другую пододвинул Зеленину.

— Так Сёмушкина, или краденные?

— Старик у нас был, конторщик, по фамилии Загоруйко, по прозвищу Кащей, — охотно объяснил Веня, — так он по случаю краденные вещи скупил у воров, сразу и много, кто-то избавиться пытался срочно. Сёмушкин-то у него в подручных рядился, после того, как старик помер, стал считать, что главным стал и вещички теперича его. Вот Сёма на тебя и взъелся, думал, ты обнести хочешь, кровное забрать. Но ты молодец, с Утёсом разделался, любо-дорого посмотреть. Учился где боксу?

— Ага.

— Так вот, это присказка была, а теперь сказка, — Веня взял кусочек сахара, кружку, и посмотрел на них, словно прикидывая, как лучше поступить, кипятку хватануть, или сладкого сперва, — есть у меня человечек один в знакомых, из деловых, и ему такие люди, как ты, очень надобны. Был у него в помощниках такой же лихой товарищ, по имени Лука Ростовский, только помер он недавно вот прямо в этом доме, на чердаке. Люди болтают, упал на фомку, когда чего-то искал, и замёрз. Не слыхал о таком?

— Слыхал, — подтвердил Сергей, — я же его и нашёл.

— Да ты что, вот совпадение случилось! Но всего ты не знаешь, история там вышла нехорошая. Загоруйко расплатиться собирался, принёс деньги, много, да отдать не успел. Пырнули его, потом в больницу увезли, а деньги пропали. Их пацан вытащил, Борька, в цирке у нас околачивается, и тут на чердаке спрятал, а Лука прознал, и хотел деньги достать, чтобы вернуть по назначению.

— Человечку, которому это краденное принадлежало? — Травин спокойно отхлебнул крепкий чай, решил, что неплохо бы впустую его не переводить зря, достал из холодильного шкафа масло, а из буфета серый хлеб.

— В корень зришь, — Веня тут же нарезал хлеб идеально ровными кусками, — тут всё по-честному, или деньги, или товар. Но денег теперь не найти, их Лука вроде как отыскал, только пропали они снова. А товар под замком, точнее, под гвоздями. Сёмушкин тебя чего видеть хотел, чтобы ты вещички умыкнул, и продавцу вернул, а то ему потом с разрезанным горлом жить неудобно станет. Ну да Бог с ним, с Сёмой, он персонаж никудышный.

— Так сам залезь, — предложил Сергей, — ты уже туда лазил, где что лежит, знаешь, в чём загвоздка?

— В том, что это именно ты должен

— С чего бы это? — Сергей намазал один кусок маслом в полпальца толщиной, посыпал толчёным сахаром, накрыл вторым куском, отправил так, целиком, в рот.

— Тогда про деньги, которые ты забрал, их хозяин забудет. Всё по-честному, Серёга, — гимнаст лучезарно улыбался, — бабки ты у Луки вытащил и себе заграбастал, прям как маровихер заправский, свидетель есть.

— А свидетель твой — Федька Африка?

— Он самый. Ты его живым отпустил, а он тебя с потрохами сдал.

— Ну и что, — Сергей отхлебнул из кружки, добавил сахара, — что нашёл, то моё.

— Ох, Серёга, нравится мне твоя самоуверенность, будь моя воля, так бы и согласился, только хозяин денег человек принципиальный, он считает, раз ты их взял, то и товар должен именно ты вернуть. Я ему твои слова передам, конечно, только он вот что велел сказать — возвращаешь товар, и в расчёте, всё шито-крыто, опять же, Лука сам виноват, что мальчонку схватить велел, так что за дело поплатился. А как всё вернёшь, разговор другой будет, серьёзнее, дела там такие, эти червонцы мелочью покажутся. Как тебе расклад, по справедливости?

— Имя-то у твоего человека имеется?

— Как не быть, — кивнул Веня, — он персонаж сурьёзный, вокруг него таких, как я, с десяток вьётся, а дальше ещё больше бери. Только не по фамилии его кличут, а по прозвищу. Аспид, не слыхал про такого?

— Не-а, — равнодушно пожал плечами Травин, — а если я откажусь?

— Не советую, — гимнаст встал из-за стола, аккуратно смахнул крошки со скатерти себе в ладонь, отправил в рот, — Аспид, он не злой, а по-своему справедливый. Если оступился человек случайно, может долг отдать, и жить дальше спокойно. Но если нарочно, и ещё бравирует, с этой личностью что-нибудь обязательно случится плохое. Вот как с Сёмушкиным. Ладно, побегу, мне ещё выступать завтра днём, работу, друг мой ситный, никто не отменял. Надумаешь, приходи к нам, или Борьку пришли, только не тяни, а то легавые первые найдут барахлишко, незадача выйдет, на них-то долг не висит. Бывай.

Зеленин вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Травин допил чай, тоже поднялся. С одной стороны, Сёмушкин был ему никто, и даже слегка враг, а с другой, следовало его предупредить, чтобы спрятался где-нибудь. Сергей перешёл из подъезда в подъезд, постучал в дверь Измайловых — их окно светилось, когда он шёл домой. Открыл Боря, мальчик, видимо, спал, потому что тёр глаза кулаками и широко зевал, однако, стоило ему увидеть Травина, тут же оживился.

— Привет, дядя Серёжа. А Машки дома нет, выступает сегодня. Или вы по милицейскому делу?

— Почти. Знаешь, где Сёмушкин живёт?

— Этот гад? Нет, но Нил Ипатич, наш гардеробщик, точно знает, они сородственники, а Нил Ипатич сейчас в цирке, польта принимает. А мы его бить будем? Сёмушкина?

Травин кивнул.

— А можно я его пну? — глаза мальчишки загорелись, сонливость как рукой сняло. — Ух я как зол на него, и на Веню. Хотя нет, на Веню больше не зол, он извинился, и даже пряник купил. Так я побегу?

— Вместе побежим.

Пацан быстро оделся, они вышли на улицу и быстрым шагом направились в сторону цирка. На Новослободской им удалось запрыгнуть в 27-й трамвай, который довёз их до Трубной площади, а оттуда до нужного места уже рукой было подать. Вечернее представление почти закончилось, однако швейцар на входе грозно смотрел из-за стекла, чтобы безбилетники не просочились в здание. Травина он не пустил.

— Не велено.

— На минуту, к Нилу Ипатичу, парой слов перекинуться.

— Не велено. Товарищ Куперман особо распорядились.

— Ладно, — Травин вздохнул, — а парнишке можно?

— Товарищ Измайлов может пройти, — важно сказал швейцар. — Но только мигом, а то мне влетит.

Боря убежал, Травин дал швейцару папиросу, и сам закурил.

— Куперман рвёт и мечет, — мужчина затянулся, закашлялся, — ох, хороша, зараза, крепкая. Грузить, значица, декорации некому, потому как тебя вон, а Сёмушкин запил, второй день не появляется. Но возвернуть тебя не желает, чтобы, значица, авторитет не терять. Вот и мучаются артисты, сами таскают, взяли двоих с рынка, так они мясо у зверей утащили, и на рынке продали. Будто в первый раз такое. Дай-ка ещё одну возьму, стоять тут скука смертная, даже газеты не почитать, не велено.

Измайлов появился через пять минут, продемонстрировал бумажку, зажатую в кулаке.

— Комнату он сымает у Балтийского вокзала, в Банном переулке, — Боре хватило сообразительности не говорить при швейцаре, — Нил Ипатич говорит, как вы подрались, сказался больным, и на работу не выходит. Телеграмму ему послали, чтобы мигом на работу, но без ответа. Ногами побежим?

Травин покопался в памяти, вспоминая, как крутил в таксопарке рулевое колесо, Банный переулок находился где-то возле 1-й Мещанской, рядом со Старо-Екатерининской больницей, по Мещанской ходили трамваи, какие именно, Сергей не знал, но все они шли от Сухаревской площади мимо Шереметьевской больницы, или института Склифосовского. К вечеру интервалы между трамваями растягивались до получаса, Травин решил, что пешком они доберутся быстрее. К тому же мороз ослабел, и уже не обжигал нос и горло.

На корявом рисунке, набросанном рукой гардеробщика, линия вверх обозначала Третью Мещанскую, и Сёмушкин жил аккурат на углу с Банным переулком. Травин и Измайлов быстро дошли до Садового кольца, по 4-й Мещанской дошли до 3-й, возле столовой Нарпита, которая всё ещё работала, повернули налево. Сёмушкин снимал комнату в деревянном двухэтажном доме с двумя подъездами, нужная, 7-я квартира нашлась на втором этаже, с запертой дверью и колотушкой. Рядом висела табличка —«Сидоровы — 1, Ерохины — 2, Слуцкий — 4».

Травин постучал три раза. Потом ещё. Наконец, дверь приотворилась, выглянул пожилой мужчина с обширным животом, обтянутым пижамой, и с газетой.

— Добрый вечер, товарищ, — поздоровался с ним Сергей, — не знаете, Сёмушкин Пётр Геннадьевич где проживает?

— Не знаю таких, — мужчина попытался закрыть дверь, но Травин просунул в щель ботинок. — Что вы хулиганите?

— Профком, — веско сказал молодой человек, — товарищ Сёмушкин на работу не является, выясняю, что случилось. Вот и представитель пионерской организации со мной.

Пожилой мужчина не стал уточнять, какое дело пионерам до Сёмушкина, распахнул створку, впустил гостей, и проводил их до обшарпанной двери с медной ручкой.

— Вот здесь они и живут, сымают у жилтоварищества. Товарищ Сёмушкин, это к вам, — он лично постучал, приложил ухо к дверному полотну, — спит, наверное. К нему приходили вчера, какой-то цыган, собутыльников у вашего работника хватает, крышка от кастрюли на прошлой неделе пропала, не сознаётся никто. Эй, товарищ, просыпайтесь!

Однако на стук никто не открывал. Травин подёргал ручку, сперва слабо, потом посильнее, раздался

Сёмушкин висел, безвольно опустив руки и голову, верёвка обвивала его шею и цеплялась за крюк на потолке. Судя по запаху, в таком состоянии он пребывал давно, не меньше суток.

— Что вы стонете, милицию вызывайте, — распорядился Травин, стараясь загородить мертвеца от Измайлова.

— Да, да, — сосед быстро отполз в коридор на коленях, потом кряхтя поднялся, забарабанил в двери, — беда, выходите, Петька повесился.

* * *

03 февраля 1926 года, среда

Панов пребывал в отвратительном настроении. В этот вечер Наум Миронович изменил классическому театру, поддался мнению знакомых, и посетил театр имени Мейерхольда на Большой Садовой, где давали «Ревизора». Панов собирался увидеть новых актёров в старых, привычных ролях, но то, что делали на сцене и рядом с ней, повергло его в ужас. Любимчик Мейерхольда, артист Эраст Гарин, совсем не блистал в роли Хлестакова, нескладный молодой человек с длинным острым носом и оттопыренными ушами цедил слова сквозь зубы с неподвижным лицом, монотонно и совершенно без эмоций, словно объявления в газете читал. Под стать ему была жена Мейерхольда, Зина Райх, которая играла жену городничего, миловидной женщине актёрское ремесло не давалось никак, она то явно переигрывала, то делала паузы совсем не там, где нужно, и вообще, смотрелась, словно её выгнали недавно с позором из домашнего театра. Молодая артистка Бабанова в роли дочери городничего была их талантливее на голову, однако больше походила не на дворянскую барышню, а на разбитную горничную. Вдобавок, режиссёр основательно поработал над пьесой, включив музыкальные номера, танцы и марши, и переписав оригинальный текст, Панов узнавал цитаты из «Игроков», «Мёртвых душ», и даже из Достоевского, сюда же добавились стихи революционных поэтов. Публике, в отличие от адвоката, спектакль нравился, артистам аплодировали стоя, галерка свистела и топала.

Придя домой, Наум Миронович в расстроенных чувствах улёгся спать, но впустую провалялся до трёх часов ночи, и только потом забылся тяжёлым, мутным сном. А потом, в семь утра, когда солнце ещё не встало, заявился Травин с очередной новостью.

— Всё идёт к тому, что я вам не советчиком буду, а защитником на суде, — адвокат нервно потирал руки, — какого чёрта вас туда понесло?

— Беспокоился за человека.

— Ну да, — недоверчиво усмехнулся Панов, — было бы за кого. И вы шесть часов ходили и думали, зайти или не зайти?

— До трёх утра в милиции продержали, как свидетеля, я же его отыскал. А потом поспать зашёл домой, да и вас будить не хотелось. Да, ещё ко мне гимнаст заявился, помните, я рассказывал, в цирке с Сёмушкиным дружил. Так он всё про хозяина вещей говорил, мол, зуб на меня точит, потому как я их барахлишко раскрыл, и деньги у Луки отнял. Требуют или деньги обратно, или барахло, а червонцы сами знаете где, сданы под расписку.

Гимнаст совершенно точно какую-то кличку своего главаря назвал, но у Травина она вылетела из головы. Слово вертелось на языке, но как часто бывает, никак не вспоминалось. Панов попросил ещё раз пересказать разговор, подумал.

— Хорошо, — наконец сказал он, — я дам вам совет, пока ничего Островскому не говорите. Выясните, что этот Зеленин хочет, и уже тогда, с этими сведениями, смело идите. Кража, мой юный друг, дело серьёзное, уголовно наказуемое, тут предупредить нужно обязательно, но и впопыхах ничего предпринимать не следует. Сегодня же с ним встретьтесь, если же захотите услышать мнение старого зануды, милости просим ко мне, скажем, часиков в шесть вечера. Только не по пустякам, умоляю вас.

Такое холодное отношение Сергея чуть обидело, и он решил, что с Панова новостей хватит. И вправду, подумаешь, дел-то, повесился циркач, и его, Травина, шантажируют. Разве это идёт в какое-то сравнение с театральным искусством. Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил.

— Аспид.

— Что, простите? — Панов мыслями был уже где-то в другом месте.

— Аспид. Так главаря звали.

— Вы уверены? — сонно-безразличное настроение слетело с адвоката в один миг.

— Да. Дурацкое слово какое-то, — Сергей совершенно забыл про короткий разговор со стариком, — слышал где-то недавно, но не помню, по какому поводу.

— От Загоруйко?

— Верно. Откуда знаете?

Панов колебался, он помнил, что Осипов и Островский подозревали Травина в связах с бандитами, и полной уверенности в том, что это не так, быть не могло — бывший субинспектор по характеру своей работы человеком был очень недоверчивым. Но потом решился. В первом случае, то, что он скажет, Сергею может дать лишний козырь, если вдруг с бандитами схлестнётся. Во втором, если Сергей знает этого Аспида, и комедию ломает, то почему бы и не подыграть.

И, не выдавая деталей, рассказал Сергею, что Аспид — это преступник, которого ловят уже второй год, очень жестокий и умный, что никто не знает, как он выглядит, и вообще, есть сомнения, что он действительно существует.

— Нам нужно срочно в МУР, — под конец твёрдо сказал Панов, — сейчас спустимся, я вызову кого-нибудь, и съездим. Вам ведь торопиться никуда не надо?

— Нет, смена вечером начинается, — Травин договорился с Верой сходить в кино, но днём, часа в два, и надеялся, что до этого времени освободится.

— Вот и отлично.

Телефонный аппарат стоял в каморке лифтёра, который одновременно служил вахтёром, и должен был не пускать в подъезд посторонних. Лифтёр спал, накрывшись тулупом и положив голову на валенок, на появление жильца отреагировал громким храпом. Наум Миронович покрутил ручку, назвал барышне на коммутаторе три волшебные буквы М-У-Р, назвался дежурному субинспектором из тридцатого отделения, потребовал сначала Емельянова, потом Островского. Обоих ещё не было на месте, зато присутствовал Осипов.

— Николай Филиппович, — Панов говорил громко, лифтёру это не нравилось, он ворочался и кряхтел, — не могли бы меня принять? Да, дело срочное, по поводу расплодившихся змей в зоопарке.

— Видал я там странную птицу под названием пинвин, — лифтёр под конец разговора проснулся, и потягивался, страшно зевая, — так представьте, ходит важно, словно начальник, и взгляд строгий такой, прямо как у нашего преддомкома. И живот такой же. Не видали?

— Не видал, — коротко ответил Панов, вешая трубку на крючок, — идёмте, Сергей Олегович, нас уже ждут.

Глава 17.

07 февраля 1926 года, воскресенье

В воскресенье, 7-го февраля, в одиннадцать часов, во двор здания Первого государственного цирка заехала ломовая подвода. Извозчик предъявил наряд, выданный Кооперативной прачечной номер 4 коллектива безработных, подписанный товарищем Усановым, и считал, загибая пальцы, пока на подводу грузили тюки с

— Вот здесь распишитесь, — кладовщик Тигипко ткнул химическим карандашом в нужное место на листе бумаги, — что получили ровно двенадцать тюков, по описи. Опись прочитали?

— Неграмотный я, — грустно сказал извозчик, — ты уж, милок, не обмани.

— Не обманем, всё опечатано, — кладовщик забрал листок с крестиком, — как договаривались, чтобы к послезавтрашнему дню всё было сделано в лучшем виде.

Тюки действительно опечатали сургучными оттисками, к каждому был прицеплен список вещей — чтобы в прачечной не затеряли чего, а то скажут потом, что не получали.

— Тут уж я не при делах, — водитель кобылы дохнул на Тигипко чесноком и перегаром, — доставлю честь по чести, куда велено, а уж дальше, как водится, не сумлевайтесь.

Пока Тигипко откашливался, подвода тронулась, старая кобыла тащила груз с трудом, упираясь задними ногами в ледяную корку, ей понадобилось не меньше минуты, чтобы выехать на Цветной, и поцокать в сторону Чистопрудного, где в доме 13 находилась прачечная. Подвода под строгим взглядом кладовщика повернула направо, а в конце Цветного, на Трубной площади — налево, но Тигипко этого уже не дождался, ушёл с холода в тёплое помещение.

Через полтора часа его снова позвали на улицу — там стояла ещё одна ломовая подвода, только в этот раз извозчик был молод, боек и румян.

— Прачечная четыре, — отрапортовал он почти по-военному, — велено прибыть за вещами для постирочных работ.

Тигипко уткнулся взглядом в наряд, точно такой же, как полученный раньше, с такой же подписью и печатью, побледнел, рот его раскрылся, чтобы выплюнуть странный звук, что-то среднее между воплем и рычанием. Кладовщик опрометью ринулся внутрь, к телефонному аппарату.

— Ну вот здесь же лежало, — кричал он, размахивая руками, когда прибывшие агенты уголовного розыска из двадцать третьего отделения милиции осматривали кладовую, — двенадцать тюков, на четыре тысячи семьдесят пять рублей и одиннадцать копеек.

Фотограф, которого вызвали с Большого Гнездниковского, зажёг вспышку, заснял на камеру пустую комнату, один агент зачем-то вымерял складным метром размеры кладовой, а второй начал записывать приметы извозчика.

— А там у вас что? — первый агент комнату измерил, вышел в коридор, и постучал костяшками пальцев по двери напротив.

— Там у нас запасные портьеры лежат и ковры, — Тигипко трясущимися от волнения руками пытался вставить ключ в замочную скважину, — и реквизит глаженый, строго по описи выдаём, у нас и муха не проскочит, будьте уверены.

Наконец замок поддался, дверь распахнулась, двое агентов, Тигипко и любопытные работники цирка, которых тут набралось человек пятнадцать, уставились на опечатанные сургучом тюки.

— А это что? — фотограф снова ослепил всех вспышкой.

Кладовщик, протирая глаза, растаскивал тюки, на помощь ему пришли циркачи, тюков оказалось на один больше, тринадцать, разве что описей на этих мешках не было, зато то, что лежало внутри, соответствовало украденному, опять же кроме последнего мешка, где лежали ветошь и старые афиши.

— Вы издеваетесь, — второй агент пристально смотрел на Тигипко, — кобылу придумали, нас от работы отрываете, вот что я скажу, гражданин, ложный вызов уголовного розыска, это дело сурьёзное.

— Да какой же ложный, вон они, все свидетели, — кладовщик чуть не плакал, тыча пальцем в цирковых, но те, быстро сообразив, что их сейчас начнут допрашивать, начали исчезать, — вы же все видели, товарищи, как грузили на подводу, там ещё номер был, у меня в наряде записан, ну как же так? Да вот же, и наряд есть подписанный, вот, товарищ агент, смотрите.

Агент сличил два наряда, написанных разным почерком, с одинаковой печатью и подписью, и крестиком, выдавленным химическим карандашом, заинтересованно хмыкнул.

— Вот что вы должны сделать, гражданин, — строго сказал он, — проверьте досконально имущество, узнайте, что пропало, и вызовите нас ещё раз, а я доложу, чтобы и с нашей стороны проверили всё хорошенько, проведём ревизию.

При слове «ревизия» кладовщик побледнел, и чуть в обморок не упал. Он стал горячо уверять агентов, что сам справится, и тут же, как будут результаты, всё-всё доложит, еле выпроводил работников угро за порог, вернулся в контору, уселся за стол и обхватил голову руками. Тигипко уже представлял, какой разнос ему устроит администратор, и как они вместе будут сидеть в ДОПРе, может быть даже в одной камере, потому как ревизия наверняка выявит и приписки, и недостачи, и прочее.

Ломовая подвода с тюками проехала по Чистопрудному бульвару от начала и до конца, не останавливаясь возле прачечной, свернула на Покровку, где к извозчику присоединился высокий и широкоплечий молодой человек в бекеше и валенках, по Марксовой улице, бывшей Старой Басманной, добралась до Ново-Рязанской, и заехала во двор двухэтажного дома, который занимала артель «Крепкий пищевик». Тюки споро разгрузили, извозчик получил восемь рублей сорок копеек по таксе, червонец сверху от пассажира, потрепал кобылу по гриве, выкурил самокрутку, и отбыл к Николаевскому вокзалу, который недавно переименовали в Ленинградский.

В подвале артели тюки распечатали и проверили. Содержимое с описью не совпадало, помимо верхней одежды и обуви, внутри оказались старые афиши, декорации, сено и даже две гантели для веса. Всё, что не представляло ценности, запихнули обратно в мешки, а барахло разложили и пересчитали. Травин сидел на табуретке и терпеливо ждал, пока артельщики не закончат.

— Деньги вы заберёте, товарищ? — один из артельщиков подошёл с пачкой банкнот.

— Нет, отдадите тому, с кем договаривались, — Сергей поднялся, — моё дело довезти, а уж остальное меня не касается.

* * *

Разговор с Осиповым получился скомканным.

Уполномоченный не спал всю ночь, страшно зевал, и чуть ли не засыпал во время разговора. К личности Аспида, Осипов относился скептически, ему уже не раз доводилось слышать, как воришки ссылаются на этого преступника, а на самом деле просто где-то прозвище слышали. Поэтому в особую приближённость Зеленина к Аспиду он тоже не поверил — про взрывчатку Осипов не знал, описание гимнаста с тем фраером, которого описывала хозяйка малины, не совпадало, банду Мони Кривого уничтожили, однако вещи краденные нужно было вернуть владельцам.

Он выглянул в коридор, спросил, не появился ли Свистунов, но того не было. Под руку подвернулся другой агент, в очках, по фамилии Клепач. С Сергеем он уже был знаком, агента ранили, когда брали банду Мони Кривого, и потом он ещё в больнице Шереметьевской лежал, Осипов ему вкратце объяснил ситуацию.

— Всё понятно? — спросил уполномоченный, глядя на часы, — товарищу Емельянову я доложу, цирк у нас к какому отделению милиции относится? Двадцать третье? Ты субинспектора предупреди, если что, он товарища Травина, конечно, арестует, но тут

Клепач при слове «Аспид» как-то странно дёрнулся, но, возможно, рана давала о себе знать.

— Только не увлекайтесь жизнью воровской, товарищ Травин, — предупредил он, поблёскивая очками, — барахлишко куда свезёте, запомните, мы потом их проследим через барыг, и уже там отымем. Как вывозить будете?

Сергей обещал подумать, и детали сообщить, на этом и распрощались. Панов выглядел разочарованным, но ни слова против не сказал. Только когда вышли, буркнул про молодых да ранних.

План родился спонтанно, во время киносеанса. Держа Веру за руку, Сергей вспомнил, как в цирк приезжала подвода за грязным текстильным товаром, от прачечной на Чистопрудном бульваре — он сам помогал грузить тюки, и даже с извозчиком парой слов перекинулся. Тот появлялся раз в два дня, примерно к обеду, привозил чистые и чиненые вещи, а грязные забирал. Выходило примерно десять-двенадцать тюков, пачкали и рвали в цирке часто и охотно, одни животные чего стоили. Было несколько узких мест, но Травин понадеялся, что всё решится по ходу дела. Оставалось посетить цирк и посмотреть, что к чему.

О том, что Травина выгнали взашей, знали немногие, так что, когда он купил билет на представление, и прошёл внутрь, многие цирковые здоровались с ним, как с товарищем по работе, и интересовались, где же он пропадает. Сергей отвечал, что временно не может таскать тяжести, потому как травмирован, это тоже подозрений не вызвало — ушибы и растяжения в цирковой среде были явлением привычным. Молодой человек отсидел первое отделение, потом прошёл за кулисы, нашёл укромное место и там затаился. Ждать пришлось долго, суматоха угасла часам к двум ночи, зато потом все, кроме сторожей и животных, разошлись по домам и гостиничным номерам. Остался только Зеленин, он зашёл за Сергеем, и потом наблюдал с интересом, что тот будет делать, но не вмешивался — сразу поставил условие, что помогать не станет.

Взломать контору и просмотреть документы труда не составило, на глазах у гимнаста Сергей с минуту повозился с замком, забрал из шкафа старый, прошлогодний наряд с подписью и печатью, в ящике стола обнаружил печать с инвентарным оттиском. Потом по памяти нашёл комнату, куда складывали грязные портьеры, и откуда ему пришлось таскать мешки, там уже стояли четыре тюка, опечатанных сургучом, хотя полные вывезли только сегодня… Слабым местом оказались описи на каждый мешок, но Травин надеялся, что в ночь на воскресенье всё будет готово.

Оставалось отыскать такие же тюки, и засунуть туда барахло Аспида. Мешки нашлись на складе, Сергей понадеялся, что пропажи не хватятся, благо там их была почти сотня.

Краденные вещи лежали на своём месте в подвале, молодому человеку пришлось повозиться, чтобы отодвинуть декорации, вскрыть люк, и вытащить всё наружу. Тут уж Веня не остался в стороне, крепкий парень легко перекидывал тяжёлые свёртки, словно напарников на арене.

По нарядам, подвода обычно увозила до дюжины тюков, верхняя одежда, обувка и портфели поместились в семи, остальное пришлось заполнить чем попало. Портфель с часами и портсигарами он передал гимнасту.

— У тебя талант к преступной жизни, — сказал Зеленин, — не тем ты делом, Серёга, занимаешься, знатным бы вором стал. Или был уже?

— Не твоё дело, — ответил Сергей, — ты лучше присмотри, чтобы груз приняли, как надо.

Зеленин только усмехнулся, и заявил, что это уже не забота Травина, как только подвода окажется в нужном месте, он доложит Аспиду, что они с Сергеем в расчёте.

В следующий раз Травин заявился на представление в субботу вечером, для этого ему пришлось перенести смену на утро. В антракте он столкнулся нос к носу с администратором Куперманом.

— Ты что тут делаешь, — прошипел администратор, злобно вращая глазами.

Молодой человек продемонстрировал ему билет, гордо сказал, что предпочитает проводить свободное время рядом с цирковым искусством, а потом наклонился пониже, к самому уху.

— Перед Утёсовым извиниться хочу, слышал, он чуток оклемался, и тут ошивается где-то. А то нехорошо вышло, словно ребёнка обидел.

Куперман насупился, с одной стороны, такое пренебрежение к силачу его задело, а с другой, в словах Травина был смысл.

— Только чтобы попусту не шляться, — предупредил он, и отправился дальше руководить, разрезая толпу выступающим животом.

Утёсов поднимал двухпудовую гирю в гимнастическом зале. Увидев Травина, он покраснел, сжал рукоять до белых костяшек, и чуть отвёл гирю назад, словно готовясь метнуть в обидчика. Извинения он выслушал молча, складки на его лице чуть разгладились, а рука расслабилась.

— Ты тоже хорош, — сказал Сергей, — Сёмушкину поверил, тому лишь бы рассорить людей, видел, как он вокруг бегал и хохотал, словно мы ему представление устроили? За уши прости, но, Семён, посуди, если бы я тебе не врезал, ты бы меня задавил насмерть, разве не так?

— Подлый удар-то, — Утёсов ещё злился, но уже гораздо меньше.

— Ну да. Это ж не арена, где зрители смотрят, в настоящей драке и нос можно откусить, и кадык вырвать, потому как не на жизнь, а на смерть.

— Так-то ты прав, а всё равно обидно, ты хоть и здоровый, по сравнению с этими вон букашками, — силач ткнул гирей в сторону воздушных акробатов, идущих мимо залы, — но я покрупнее буду, стыдно мне, люди пальцем тычут, говорят, мол, Утёс уже не тот, подсобному служке проиграл вчистую.

— Хочешь, — предложил молодой человек, — на тренировочной арене сойдёмся, и без всяких подлых ударов, только не сегодня, рука ещё побаливает и рёбра, ты меня знатно приложил.

— Это я могу, — на лицо Утёса наползла улыбка, — Сёма, сволочь, вот не помер бы, я его по полу размазал, наговорил всего, что ты воришка, и что он за тобой давно следит, да и должок у меня был, вот, отработал. Ты смотри, не забудь, реванш хочу взять. Я если тебя брошу, то вполсилы, совсем не расшибёшься, обещаю.

Силач изо всех сил старался выдавить улыбку, но когда сказал про бросок, на лице на секунду возникла злобная гримаса. Травин пообещал, что обязательно с ним поборется, но позже, когда восстановится полностью, оставил Утёсова в зале, и хотел было спрятаться в привычном месте, но услышал рык мотоцикла. На запасной арене пара чешских гонщиков, брат и сестра Бейда, Адам и Катаржина, готовились к завтрашнему выступлению.

Большой шар, сваренный из металлических прутьев, состоял из

Красные мотоциклы с гонщиками в обтягивающих серебристых костюмах носились по шару, поднимаясь иногда выше экватора, поначалу цирковые артисты приходили поглазеть на диковинный номер, но со временем он приелся, сейчас Бейда тренировались в одиночестве, если не считать Сергея, и делали это скорее для собственного спокойствия, все движения были отработаны до автоматизма.

Внезапно мотоцикл Катаржины прямо на экваторе завихлял, переднее колесо пошло боком, и отвалилось, женщина повисла на страховке, а машина закувыркалась вниз. Адам снизил скорость, остановился возле сломанного мотоциклета, Травин подошёл ближе, спросил, нужна ли помощь. Мужчина что-то крикнул по-чешски, его сестра поморщилась, ответила.

— С ней всё хорошо, — сказал Бейда, — с мотосиклом проблема, завтра нам выступать, будем ремонт делать, запасной без мотора. Опять не спать ночь.

Катаржина сперва пыталась помочь, но заснула прямо на скаковой дорожке, Травин с Адамом прикатили запасной мотоцикл, переставили на него двигатель со сломанного, который не завёлся, потом долго искали причину поломки, и наконец, нашли в перетёршемся шланге, Сергей сбегал в гараж на Миусскую, и принёс новый. Два раза заходил Зеленин, травил байки, которые чех едва понимал, спрашивал, как дела, и не позвать ли какого-нибудь механика. Наконец, к трём часам ночи, двигатель завёлся, Адам сделал несколько кругов в шаре, заявил, что обязательно Сергея отблагодарит лучшей моравской сливовицей, разбудил Катаржину, и увёл, женщина прихрамывала, но выглядела бодро, на Сергея бросала многообещающие взгляды.

— Теперь ты герой её романа, — Веня зевнул, — времени совсем не осталось, успеешь?

Травин успел, он пересчитал подготовленные тюки, перенёс их в соседнюю комнату, где хранили портьеры, а мешки с барахлом Аспида спрятал в кладовой. Пришлось греть сургуч, и шлёпать печати на нужные тюки, разогревать опечатанные, снимать описи и перекреплять. Но к семи утра всё было готово, а в половине девятого пришёл кладовщик, и проверил приготовленный груз. Ничего подозрительного он не заметил, даже то, что дверь в кладовую была прикрыта, а не заперта, беспокойства не вызвало — кому нужны грязные подштанники, стиранные до дыр шторы и вытертый бархат занавесей.

По-хорошему, следовало пойти к Осипову и доложить, но Травин решил, что до понедельника это обождёт. На его памяти МУР работал хоть и неотвратимо, но медленно, тщательно исследуя улики и допрашивая свидетелей. В тонкости работы уголовного розыска его никто не посвящал, внутренней кухни он не знал, и поэтому строил предположения исключительно на собственных воспоминаниях. К тому же, адрес артели Сергей запомнил, вещи укладывали тщательно, как на длительное хранение, так что за один день они навряд ли куда-то денутся. Хотел было зайти к Панову, но того не было ни дома, ни в губсуде. Травин ограничился звонком из аптеки 41 на Сухаревской площади, где располагался телефон-автомат, оставил дежурному сообщение для Осипова, мол, груз доставили по такому-то адресу, и на этом посчитал свою миссию выполненной.

Гимнаст ждал Сергея в половине четвёртого на углу Трубной и Сухаревской, в столовой Нарпита. Когда молодой человек зашёл в заведение, Веня как ни в чём не бывало уплетал яичницу с салом, обмакивая серый хлеб в растёкшееся сливочное масло, и запивая всё это сладким чаем, Травин попросил принести то же самое, сел напротив.

— Всё, ко мне больше нет претензий? А то ещё ночную смену трубить.

— Не в суде, — весело ответил Зеленин, — тут адвокатов нету, и присяжных заседателей тоже. Аспид доволен, особливо как ты дверцы вскрывать умеешь, ну и во всём остальном удовлетворён. Вот, погляди.

Он протянул Травину несколько фотографических карточек, на которых Сергей ехал на подводе, полной тюков, и заезжал в ворота артели «Крепкий пищевик». Фотографическое дело ещё не достигло таких высот, когда готовые снимки получались моментально, проявка плёнки или пластин, изготовление отпечатков — всё это требовало времени, и те несколько часов, которые прошли, позволяли процессу уложиться с трудом. Однако тем, кто его фотографировал, удалось это сделать быстрее, правда карточки были ещё влажные.

— Просил передать, — гимнаст наклонился поближе, — дело есть. Отказываться не советую, иначе твой портрет вмиг у легавых окажется, а там, сам знаешь, церемониться не станут. Да не ерепенься ты, а то и вправду подумал, что восемь тыщ просто так простят? Ты уж потерпи, ещё одно поручение исполнишь, а потом и о дополнительной оплате речь пойдёт, как в масле кататься станешь, машину купишь, если захочешь, жизнь вольная начнётся, сам себе хозяин.

— Ага, — сказал Травин, — вижу, кто тут хозяин.

— Вот-вот, — Веня встал, — не забывай. Ты думал, отдашь, и всё, легко отделался? Нет, брат, вход копейку стоит, а выход — рупь, так-то. Ну прощевай, на днях я к тебе загляну.

Глава 18.

Возможно, уполномоченный был прав, и Зеленин — всего лишь мелкий аферист. А может, и нет, когда Сергей вывозил тюки, гимнаст оставался в цирке, следовательно, фотографировал его кто-то другой. До ночной смены оставалось ещё пять часов, вполне достаточно, чтобы попытаться найти сообщника, или найти Клепача и рассказать, как всё прошло. Травин выбрал первое.

Вычислить фотографа оказалось делом неожиданно лёгким. Карточки, которые оставил Зеленин, были сделаны на Марксовой улице, Сергей отыскал дом, на фоне которого их с лошадью запечатлели, прикинул ракурс, и зашёл в заведение напротив, с вывеской «Калужский галантерейщик». Один приказчик, благообразный старичок с зачёсанными назад седыми волосами и висячим носом, в фуфайке и валенках, сидел на стуле и читал газету, второй, молодой и бойкий, чертами лица похожий на старика, обслуживал покупательницу, выбиравшую перчатки.

— Что пожелаете? — старичок неторопливо поднялся, и чуть поклонился, у него был выраженный кавказский акцент, — есть перчатки лайковые, портмоне, носки, платки носовые на любой вкус, галстуки ленинградской фабрики шёлка и заграничные, шарфы, всё на прилавках, выбирайте, не стесняйтесь.

— Мне, собственно, узнать, — сказал Сергей, доставая карточки, — где здесь можно отпечатки сделать?

— Это вам, товарищ, фото-ателье надобно, здесь не занимаемся, — старичок тем не

— Меня сфотографировали, — Травин улыбнулся смущённо, — один товарищ, мне незнакомый, передал карточку через профком, хочу себе оставить, а эти вот родне отправить, в Талдом. Я ведь из башмачников, отец башмачник, дед башмачник, но сам грузчиком работаю. Я бы его нашёл, но неудобно, человека в дополнительные расходы вводить, вот ищу, может кто знает, где можно сделать ещё.

Объяснение вышло так себе, но старичка это не смутило, он взял лупу, исследовал лицо на карточке, сравнил с лицом посетителя, посмотрел на оборот, словно там тоже что-то отпечаталось, и многозначительно хмыкнул.

— Действительно, вы. Нет, ничем не могу помочь, разве что предложить шарф, шея у вас, как я наблюдаю, голая и на отпечатке, и сейчас, простудитесь. Всего четыре рубля за простой, самарской вязки, есть и дороже, из мохера, по шесть с полтиной. Не желаете?

Покупательница наконец выбрала перчатки, расплатилась, вышла из лавки, молодой приказчик, увидев, что его напарник чем-то увлечён, подошёл поближе. Травин и ему рассказал свою историю.

— Да это ж Станислав фотографировал, наверное, — приказчик ткнул пальцем в извозчика, — вот ведь любитель пластины переводить, есть у нас, товарищ покупатель, в доме один гражданин, работает корреспондентом в центральной печати, часто фотографирует и у себя же фотолабораторию устроил, под это лишнюю комнату взял, сымает у жилтоварищества по коммерческой цене. Мы с дедушкой на втором этаже живём, прямо над магазином, а он на третьем, над нами, вон, гляньте на стенку, наш портрет, это он исполнил. Так шарф не пожелаете? Отменное качество, все хвалят.

Над прилавком с галстуками висел снимок, на котором молодой и старый приказчики стояли возле лавки, приняв картинные позы.

— Да, верно, — старик пожевал губами, — на третьем этаже, комнату вторую занял, шельмец, где Сванидзе жили, так те переехали. Соседка говорит, воду тратит, словно верблюдов поит. Фамилия у него немецкая, то ли Копф, то ли Кнопс, то ли какой другой Клоп, в жилтовариществе справьтесь, у Петра Демидовича, нашего управдома, он всех знает. Фотограф, между нами, средней руки, снимает небрежно, вы бы видели, как фотографировали раньше, при Николае Кровавом, это, доложу вам, были не карточки, а картины, произведение искусства. Нынешнее поколение разве понимает, эх, молодёжь.

Он вздохнул, уселся обратно на стул и снова развернул газету.

— Нормальные снимки, — молодой рукой махнул, — дед ворчит вечно, всё ему не то, не проникается духом времени. Станислав в комнатах прямо около лестницы живёт, может, и застанете его, он иногда несколько дней не появляется, но вчера ночью топал по половицам, значит, отсыпается ещё, в законный выходной. Так может галстук желаете? Есть английские, с узором «пейсли», дорогущие, правда, но очень модные, в них и в рабочий клуб можно, и на собрание, и в театр.

Травин от галстука «пейсли» отказался, а шарф купил, тот и вправду оказался мягким и тёплым, так что с шестью рублями с полтиной молодой человек расстался без сожалений. Он вышел на проезжую часть, где чуть было не попал под лошадь, которая шарахнулась от грохочущего трамвая номер 14, поднял голову, словно пытаясь определить, где именно живёт Клоп.

Трёхэтажное каменное здание с белыми полуколоннами было выкрашено в синий цвет, общая лестница выходила на французские балконы с ажурной решёткой. На балконе третьего этажа стоял мужчина средних лет в тулупе, накинутом на майку, и одном валенке, он курил, поджав голую ногу. Лицо у жильца было красное и печальное.

— Интересуетесь, товарищ, нашим замечательным домом? — спросил он.

— Есть немного.

— Да вы не стесняйтесь, разглядывайте, только учтите, отделение милиции рукой подать, если вдруг чего своровать решите.

— А есть у вас чего воровать? — поинтересовался Травин.

Этот вопрос поставил собеседника в тупик, он долго думал, что бы такое ответить, потом сплюнул, выбросил папиросу, и на одной ноге резво поскакал вглубь лестничной клетки. Сергей обошёл замечательный дом, зашёл в подъезд. Поверх мраморной лестницы виднелись многочисленные подсохшие следы, на площадке первого этажа женщина елозила шваброй по полу, на молодого человека она даже не взглянула, только проворчала, что ходят всякие, грязь развозят. Травин, было поставивший ногу на ступеньку первого пролёта, вернулся, вытер галоши о постеленную тряпку.

— Не знаете, гражданочка, где здесь товарищ Клоп живёт, по имени Станислав? — поинтересовался он.

— Нет у нас никаких клопов, потравили всех, — проворчала та подобревшим голосом.

— Из газеты который.

— А, этот прохиндей, который комнату лишнюю получил. Живёт, как не жить, — уборщица разогнулась, придерживая поясницу, — тоже ноги вытирает, паразит.

— Почему паразит?

— Прошмандовок водит всяких, нет чтобы остепениться, как все люди, зажить семейной жизнью, он то одну, то другую, а эти галош не вытирают, а то и вовсе не носят. Вот раньше, помню, и ковёр тут лежал, и галоши внизу оставляли, любо-дорого посмотреть, а сейчас? Отхожие места не чистят вовремя, елестричество провели какое-то, говорят, дотронешься до провода, сразу убьёт на месте, попа вызвать не успеешь. Вы по какому делу?

— По профсоюзному.

— Одиннадцатая квартера, в ближних комнатах он проживает.

Женщина закивала головой, потеряла к Травину интерес, и снова начала шкрябать по полу. А Сергей поднялся по лестнице на третий этаж. Здесь находились четыре квартиры, две, в том числе одиннадцатая, выходили на улицу, а ещё две — во двор. Гостям предлагалось звонить в электрический звонок, фамилия у Станислава была, судя по налепленной бумажке, Кнопп, и он откликался на два сигнала. Предупреждать о своём приходе Сергей не хотел, он достал отмычку, и быстро справился с нехитрым замком.

Длинный полутёмный коридор заканчивался окном, оттуда, издалека, несло чем-то пригоревшим и свежими булочками с корицей, Травин сглотнул, и даже на мгновение решил было проверить, что там готовят, но мужественно справился с подкатившим чувством голода, постучал в ближайшую дверь. Ждать пришлось не меньше минуты, только на третий раз с той стороны дверного полотна раздался голос.

— Кто там?

— Это сосед снизу. Что вы себе позволяете, товарищ Кнопп, вода с потолка капает, ценное имущество портится.

— Какая вода?

Внутри что-то зашуршало, послышалось звяканье цепочки, дверь приоткрылась, Травин рванул её на себя, выдирая цепочку с корнем, и заехал кулаком поддых мужчине в китайском шёлковом халате. Тот замер, пытаясь вдохнуть, свалился на задницу, закопошился, судорожно всхлипывая, но после лёгкого удара по темечку затих и больше не шевелился. Сергей запер дверь, схватил Кноппа за шиворот, приподнял, чтобы отволочь в укромное место и хорошенько допросить, и тут в дверном

Капа сама напросилась в гости. Станислав с каждым днём всё больше становился для неё перспективной партией. Он был неженат, однако намекал, что не прочь связать свою жизнь с другим человеком, точнее — с другой, был обеспечен жильём, можно сказать, собственной квартирой, разве что без ванны, и в друзьях у него были все сплошь знаменитости. На стенах прихожей висели фотографии с Пашенной, Собиновым и даже самим Маяковским, везде Станислав и второй персонаж выглядели не просто знакомыми, а закадычными друзьями. Деньгами Кнопп сорил, словно их печатал, за ресторанные деликатесы отваливал червонцы без всякой жалости. То есть со всех сторон получался человек положительный, не то что нэпман какой, или водитель санитарной повозки.

Правда, сейчас этот водитель повозки стоял, а положительный человек валялся на полу, тихо всхлипывая.

— Ты что с ним сделал? — Капа как была, в лёгком пеньюаре на голое тело, бросилась к Кноппу и встала рядом с ним на колени, — чего вообще тебе надо?

На такой простой вопрос у Сергея ответа не было, появление Масловой стало полной неожиданностью, которая никак в планы не вписывалась. Однако ответили за него.

— Ты меня выслеживал! — эта мысль была женщине приятна, одно дело поклонник, который дарит цветы и подарки, и другое, когда бьёт сопернику морду, — уходи сейчас же, и не смей меня преследовать, между нами всё кончено, так и знай! Стасик, душа моя, он сильно тебя ударил?

Стасик печально замычал, у Кноппа после удара по макушке мысли разбежались, и никак не хотели возвращаться.

— Ты его убил, мерзавец.

— Если бы я хотел его убить, он бы уже трупом лежал, — истеричные выкрики бывшей уже любовницы добавили Травину спокойствия, — вот с этим дерьмом ты связалась?

— Не твоё дело, — Капа прижала голову Стасика к груди, — чего пялишься? Что, нравится?

Сергей присел рядом на корточки, потрепал Кноппа по щеке, усмехнулся.

— Не особо. Ладно, пойду, воркуйте дальше, голубки.

В спину полетел какой-то твёрдый предмет, но бекеша отлично смягчила удар, молодой человек аккуратно прикрыл входную дверь, и уткнулся взглядом в недавнего мужика с балкона. Тот уже переоделся, натянул на майку пиджак, а валенки сменил на домашние мягкие туфли. Майка плотно обтягивала круглый живот, оставляя голым пупок.

— Баба у него бешеная, выпить не отпускает, — Травин подумал, что эта тема соседу Кноппа будет близка. — Всего по пивку хотели взять, а вон, чуть дверь не вышибла, прогнала.

— Сосуд скудельный, как сказано в Екклезиасте, — тут же согласился незнакомец. — Я тута преддомкома, за порядком слежу. А вы, гражданин, товарища Кноппа давно знаете?

— Друзья детства. Ещё наши папеньки дружили семьями.

— Надо же, — пузатый задумался, — так, говорите, по пивку?

— Теперь уже в другой раз, — вздохнул Сергей, — всё настроение пропало, как отрезало.

Он прошёл мимо управдома, который понимающе кивал, и спустился на улицу.

Сидеть в засаде на природе лучше всего нежарким летом или ранней осенью, когда листва скрывает наблюдателя, зимой он становится заметным, прохожие тут же задают себе вопрос — почему мужчина без особой надобности в морозную погоду проводит время на улице. Сергей не стал ждать у подъезда, или на скамейке во дворе, он нашёл столовую, выходящую окнами на дом Кноппа, и заказал себе обед, двойную порцию.

Первой появилась Капа, Стасик выставил её буквально через двадцать минут, тут Травин мог ему только поаплодировать. Женщины обычно так быстро не собираются, ему же удалось заставить Маслову одеться, причесаться и даже накрасить губы за четверть часа. Сам Кнопп появился ещё через полчаса, видимых повреждений на лице у соперника не было, и он даже улыбался. Скорее, злобно щерился. К этому времени Травин уже допил клюквенный морс, так что подхватил бекешу, и вышел на улицу. Их с Кноппом разделяло шагов пятьдесят, не увидеть друг друга они не могли, Сергей ещё рукой помахал.

Станислав заметался, он дернулся было в сторону дворов, но тут, на его счастье, к остановке подъехал третий трамвай. Кнопп побежал, запрыгнул на подножку, отпихнув пожилую женщину, однако трамвай всё не отправлялся, преследователь подходил всё ближе, и даже перешёл на быстрый шаг. Трамвай и Сергея разделяло метров восемь, когда вожатый звякнул в колокол, и кабина начала набирать скорость. Травин тоже побежал, ему не хватило буквально метра, чтобы уцепиться за ручку, Кнопп радостно улыбался, глядя в запотевшее стекло, наконец, трамвай угромыхал в сторону центра, а Сергей остановился, швырнул шапку оземь, так, чтобы Кнопп увидел.

— Дурак, — сказал молодой человек, когда трамвай скрылся из виду, — нахрен ты мне сдался. Надо будет, отловлю.

И пошёл обратно. Нетрудно было предположить, что Станислав бросился докладывать гимнасту. В то, что Кнопп в этой компании главный, Сергей не верил, не та фактура была у молодого донжуана в китайском халатике, значит, потребуется время, чтобы заинтересованные стороны собрались, обсудили новую выходку Травина, и решили, что дальше с ним, Сергеем, делать. Часа два, а то и три.

На двери Кноппа висел замок, словно предупреждая, что хозяина дома нет. Травин помянул добрым словом бывшего соседа, слесаря Федякина, который научил его такие замки открывать на раз, поковырялся отмычкой в скважине, и зашёл внутрь.

Из небольшой прихожей, дверь вела в просторную комнату, отсюда появилась Капа. В суматохе Травин даже через открытую створку не успел рассмотреть, что там находится, зато теперь ему никто не мешал. В комнате стояла большая кровать с подушками и балдахином, явно с какого-нибудь аукциона, на стенах висели картины и фотографии, в углу стоял рыцарский доспех, средневековый воин опирался на двуручный меч рядом с этажеркой. Пол покрывал толстый ковёр, однако половицы безбожно скрипели. Навряд ли Кнопп прятал здесь что-то секретное, но Сергей всё равно комнату обыскал, как умел. Порылся в дамских принадлежностях, которые занимали большую часть комода, скатал ковёр и простукал пол, благо жильцы этажом ниже в это время трудились в лавке, заглянул за шкаф, проверил, нет ли двойной стенки, обшарил карманы. Попадались деньги, открытки, какие-то записки, в общем, ничего интересного.

На этажерке стояли книги, все в хороших переплётах, и все их читали — на корешках виднелись складки, края были потрёпаны. Кнопп любил русских поэтов, Мольера, Стивенсона, и Герберта Уэллса, читал на французском и немецком языках — томики Гёте присутствовали в подлиннике. Травин открыл несколько книг, потряс, проверяя, не засунул ли чего Станислав между страниц, и хотел было приступить к осмотру другой комнаты, но одёрнул себя. В книгах можно

Под обложкой «Еврея Зюсса» скрывались обычные бумажные тетради, переплетённые в книжный блок. Исписана была примерно треть, с пронумерованными разделами. В каждом разделе округлым аккуратным почерком вёлся чей-то распорядок дня, перечислялись какие-то ценности, часть разделов заканчивалась крестиком, несколько — денежной суммой, в десятки тысяч рублей. Это могли быть записи о кражах, удавшихся и нет, Травин отложил книгу на край этажерки, чтобы показать её Панову, повернулся, и неосторожным движением сбросил её на пол. Из томика выпала фотография, которую он раньше не заметил, аж с двумя знакомыми лицами. Вместе с Зелениным и Кноппом позировал ещё один человек, невысокий, круглоголовый, с коротко постриженной бородой и густыми бровями. Сергей вложил карточку обратно в книгу, и занялся второй комнатой.

Помещение, в которое шагнул Травин, было таким же просторным, как и первое. Окно выходило на улицу, но дневной свет через тяжёлые шторы сюда почти не проникал. На столе у окна лежал чёрный бокс-аппарат «Тенгор» берлинской фирмы Гёрц — камера, которую в прошлом году начали продавать в Москве за тридцать червонцев, Лена Кольцова летом специально водила Сергея в ГУМ, чтобы на неё полюбоваться. Для рядового фотолюбителя фотокамера оставалась мечтой, но прекрасно подходила для корреспондента центральной газеты Рядом лежали кассеты с плёнкой типа 120, стеклянные мензурки с остатками проявителя и фарфоровые кюветы с коричневыми пятнами от пирогаллола. Над столом были натянуты бечёвки с деревянными прищепками, на которых сохли снимки: виды заводских цехов, портреты артистов, среди них — Капа в сценическом костюме, улыбающаяся той самой улыбкой, которую она берегла для поклонников.

Раз Кнопп заснял Травина, он мог и место будущего взрыва запечатлеть, Сергей перебрал фотоотпечатки, поискал негативы. Однако их корреспондент или хранил в другом месте, или уничтожал — скорее, второе, потому что на дне металлического ведра лежал обугленный целлулоид, а в воздухе стоял запах жжёного пластика. Но молодой человек не отчаивался, он искал что угодно, что могло бы подтолкнуть следствие в правильном направлении. Тщательно обшарил письменный стол, за фальшивой стенкой лежали червонцы, плотно упакованные пачки на десять тысяч, их Травин забрал. А потом снял и вытащил все фотографии, которые были в лаборатории, и завернул в обёрточную бумагу, человек не всегда помнит, что именно он оставил, если даже среди похищенного не будет ничего существенного, Кнопп всё равно станет беспокоиться — проверить точно он уже не сможет.

Скинув со стены несколько фотографий в рамках, Сергей прямо на обоях размашисто написал «Я вернусь за тобой», сложил добычу в портфель.

И ушёл, не закрыв дверь на замок.

Глава 19.

Часы показывали семь тридцать вечера, на то, чтобы искать Клепача, времени у Травина не оставалось. Оставленная на стене угрожающая надпись теперь, через короткое время, казалась мальчишеской выходкой — в своей жизни, особенно в той, другой, Травин всегда действовал по тому принципу, что угрозы только вредят, угрожать врагу, значит, рассказать ему о своих планах и дать время подготовиться. Он забежал к Панову, которого дома не оказалось, открыл его дверь отмычкой, сложил добычу на стол, подождал полчаса, написал записку и ушёл на работу — самоубийцы и любители экстремальных развлечений ждали его к девяти часам.

Примерно в это время адвокат вернулся домой. Перед этим он выступал в губсуде, защищая ревнивца, который чуть не задушил свою жену, по отзывам соседей, гулящую и безотказную, да ещё из бывших. Это как раз решило исход дела, судья и заседатели приняли во внимание моральный облик задушенной, её происхождение, то, что душитель имел прочные пролетарские корни, на работе характеризовался положительно, и вообще — женщину не убил, а припугнул, чтобы неповадно ей было шляться ночи напролёт, и потом ещё опросил прощения. Панов то взывал к пролетарскому сознанию, то приводил красочные и не очень приличные примеры, от которых зал свистел и аплодировал, как на кинокартине, то почти скатывался на шёпот и выворачивал семейную жизнь подзащитного наизнанку. Наум Миронович явно был в своей тарелке, даже судья слушал, раскрыв рот. Народные заседатели, те и вовсе под конец готовы были осудить не ревнивца, а развратницу, мешало только то, что женщина отдыхала в больнице.

— Да вы просто Цицерон, — не удержался от похвалы представитель прокуратуры.

— Совершенствуюсь, — ответил самодовольно Наум Миронович, — раньше думал, что призвание моё уголовный сыск, а теперь вижу, что и с другой стороны этого процесса есть своя начиночка.

Выигранное дело грело душу, Панов всю дорогу домой улыбался и насвистывал лёгкие мелодии, и даже на радостях дал лифтёру мелкую монету, хотя лифт уже неделю как не работал. Он зашёл в комнату, и уставился на портфель, стоящий на столе.

— Что за чертовщина?

За свою недолгую сыскную карьеру Наум Миронович нажил много врагов. Кого-то расстреляли, другие всё ещё сидели в ДОПРах или лагерях, но были и те, кто оказался через какое-то время на свободе. Панову часто угрожали, но никогда эти угрозы не осуществлялись.

Однако всё когда-нибудь случается в первый раз. Портфель мог быть начинён ядовитым газом, или скрывал бомбу, или… Адвокат задумался, что ещё может находиться внутри, и только тогда заметил записку. А поскольку её автор к врагам не относился, смело расстегнул замки.

Стопку фотографий Панов отложил, то, что на них было изображено, интереса не представляло, повертел в руках томик Фейхтвангера, развернул. Ещё одна фотокарточка внутри тоже никаких эмоций не вызвала, люди на ней были ему незнакомы. А вот то, что внутри излагалось округлым почерком, очень даже кое-что напомнило.

В последние два года по Москве прокатилась волна краж. Грабили людей известных, и явно по чьей-то наводке, выносили все ценности, даже те, что знаменитости скрывали в сейфах или тайниках. Каждый раз дело шло о десятках тысяч, к примеру, знаменитого крестьянского поэта Тимофея Сиротского обнесли на тридцать шесть тысяч рублей, столько стоили драгоценности, картины, меха и редкие издания. Список украденного Панов нашёл в записях под номером 11, однако и список, и сумма различались примерно вдвое, видимо, или грабители взяли не всё, или Сиротский решил, что некоторые вещи лучше не «светить».

Адвокат пролистал ещё несколько разделов, и вернулся к фотографии. Видимо, Травин положил её отдельно неспроста. Панов перевернул карточку, там химическим карандашом было написано

Кто такой Кнопп, и кем является личность под знаком вопроса, Панов не знал, значит, в его практике они не попадались. Наум Миронович взглянул на часы, быстро оделся, взял портфель, спустился вниз, к лифтёру, наудачу вызвал уголовный розыск.

— Скажите, Саушкин на месте ещё? — не особо надеясь, спросил он.

Однако дежурный ответил, что начальник справбюро до сих пор на работе околачивается, разве что проскользнул мимо. Панов настоятельно попросил его Саушкина задержать по срочному делу, и что есть мочи ринулся через метель на Большой Гнездниковский, благо бежать нужно было совсем недолго, минут десять средним шагом.

Саушкин, начальник регистрационного бюро МУРа, регистрировал новые отпечатки пальцев. Каждому присваивался номерной код, который определял, сколько и каких завитков содержится на отпечатке. Такой порядок позволял не пересылать между управлениями уголовного розыска фотокарточки, а отправлять номера телеграммой, совпадения от разных личностей были редкими, и тогда уже данные уточняли.

— Наслышан, Наум Миронович, — вместо приветствия сказал он, — вы теперь мавров защищаете, что жён своих душат.

Но Панов на колкость внимания не обратил. Он раскрыл портфель, и достал фотокарточку. Саушкин взял её небрежно, но потом пригляделся повнимательнее.

— Откуда она у вас?

— Потом расскажу, история занимательная. Что, узнали кого?

— Да, — начальник справочного бюро обладал феноменальной памятью на лица, — вот этого молодого человека вы тоже должны знать, он у нас в двадцать первом году проходил, Вениамин Краузе. Талантливый был молодой человек, надежда науки, но по кривой дорожке пошёл, занимался спекуляцией, сколотил банду, и тряс других спекулянтов, которые по бросовым ценам у жителей Москвы ценности скупали. Неужели не вспоминаете?

Панов кивнул, самого Зеленина он действительно не узнал, но помнил, что банду эту поймали, двух человек расстреляли, а Краузе исчез, сбежав от конвоя.

— А вот этого вы, наверное, и не знали, — продолжал Саушкин, — его зовут Станислав Кнопп, проходил у нас свидетелем по делу об ограблении балерины Екатерины Гельцер. Помню, приводили его на опознание, домработница грабителя видела и запомнила. Только указала на совсем другого человека, а этого отпустили. Третьего не припомню, но что-то похожее было в свидетельских показаниях.

И начальник бюро посмотрел на Панова, почему-то в глазах его сверкал лукавый огонёк.

— Владимир Матвеевич, — вздохнул адвокат, — я старый и больной человек, в это время должен лежать в постели, а не бегать с уликами. И тем не менее, я здесь, так что не мучайте.

— Ну как же, на вашем участке, ограбление страхкассы на Преображенском валу, вспоминайте. Там ещё свидетель Аспида описывал, что стрелял, так он точь-в-точь как этот третий, не находите? Нуте-с, что вы ещё принесли?

Панов торжествующе улыбнулся, и раскрыл томик «Еврея Зюсса».

* * *

08 февраля 1926 года, понедельник

Василий Васильевич Емельянов мучился от головной боли. Мигрень приходила внезапно, и в самый неподходящий момент, перед глазами появлялись белые пятна, виски сжимало, в кость над глазами вонзалось невидимое сверло. Доктора говорили, что это сердце пошаливает, и что надо товарищу Емельянову больше спать и меньше волноваться, твердили о жирах и углеводах, о прогулках перед сном и распорядке дня. Только какой там распорядок, если каждый день новые сюрпризы преподносит. Вот, казалось, поймали банду «прыгунцов», схватили хозяйку квартиры, где краденные вещи хранили, очистили город от ещё одной кучки мерзавцев, живи и радуйся. Так нет, дело получилось с продолжением.

Вчера бывший работник уголовного розыска Панов принёс целый портфель улик, словно с барского плеча скинул, и сразу по нескольким делам у МУРа появились конкретные подозреваемые. К примеру, по ограблениям известных артистов — свидетель, проходивший по делу, превратился в участника кражи. И не только кражи, хозяйку квартиры, где «прыгунцы» прятали награбленное барахло, в тот же вечер допросили, и она узнала в Кноппе того самого фраера, который приходил к главарю банды, Моне Кривому. Только тогда он был без очков.

Или ограбление страховой кассы на Преображенском валу, тут тоже появился вероятный убийца, точнее, лицо убийцы. Выходило, что свидетель, которому никто не поверил, был прав.

Эти дела вели столы отделений милиции, и уполномоченные по районам, и теперь им предстояло заново совместить свои усилия, потому что преступления эти оказывались связаны одной бандой.

И одним именем.

— Так кто же из них Аспид? — Емельянов раздражённо бросил отпечаток на стол, — кто из трёх? Аркадий Борисович, что скажешь? Ты какой-то смурной сегодня.

— Зеленина-Краузе мы знаем, — тем не менее твёрдо сказал он, — давно в наших краях промышляет, сволочь, укрылся хорошо, ничего не скажешь, прямо под носом. Но это не он, мне кажется. И не газетчик, уж больно манерный, и про него мы тоже кое-что знаем, свидетелем по делам об ограблении проходил, может, и участвовал. А вот третий, тёмная лошадка, я бы на него поставил.

— Ты прям как на ипподроме, — усмехнулся Емельянов, — Николай Филиппович, твоё слово.

— Согласен, — кивнул Осипов, — я этого Кноппа помню, когда свидетелей опрашивали, он с виду уверенный, но чуть ковырнёшь, посыплется. На него тогда никто не подумал, потерпевшая утверждала, что они близкие друзья, чуть ли не в драку полезла, так он её очаровал, исполнителей нашли, двух хануриков, и они Кноппа не знали, так что следователь не стал дальше копать. А нужно было.

— Что тогда со словами Кривого?

— Ну так Кривой же не говорил подельникам, что фраер — это Аспид, сказал, идея Аспида, так может третий эту идею через Кноппа и донёс до «прыгунцов».

— Резонно, — Емельянов задумался, — вот что, давай-ка, Коля, подымай своих ребят, и ищите третьего. Сексоты пусть разговоры послушают, не проходил ли кто с этими приметами в шайках воровских, раньше у нас только описание было, а теперь и портрет имеется, можем показать. В отделения надо раздать отпечатки, в каждый уголовный стол, на месте всегда больше информации. Твои ребята уже видели?

— Да, говорят, не знают такого.

— Немудрено, вы по верхам работаете, а тут нужно под самый низ залезть. Откуда Панов портфель получил, сказал?

Островский и Осипов кивнули синхронно.

— Травин Сергей Олегович, если помните, мы его задействовали в деле об убийстве Загоруйко, конторщика из первого госцирка, который оказался барыгой, вещи скупал у Мони Кривого, — сказал Осипов, — я вам докладывал, что вещи он отыскал, и должен был передать барыге. Другому.

— Передал?

— Да, сразу установили наблюдение, но пока что ничего оттуда не вывозили. Панов говорит, что у этого Травина возник конфликт с Кноппом, тот его пытался шантажировать, и Травин залез к нему в квартиру, чтобы найти фотопластины. А вместо этого вот что отыскал.

— Любопытный у

— Всё, что он делал, мы документировали, — пожал плечами уполномоченный, — да, кое-где за рамки выходил, но так, ничего особенного. Разве что со смертью Луки Ростовского вопросы остались, но эксперт ещё раз тело проверил, утверждает, сам напоролся, так, Аркадий Борисович?

Островский кивнул.

— Ясно, — начальник МУРа потёр виски, онемевшие щёки, постарался держать глаза открытыми, хотя свет причинял физическую боль, — Травина задержать, и взять письменные объяснения, пусть каждый день распишет, что и как делал, дело нешуточное, у нас не просто карманники какие под носом бегают, целая банда, которая убийствами не гнушается. Так что отправляй кого-нибудь из своих, Коля, пусть его везут сюда.

— Можно Клепача, от него всё равно сейчас толку нет. Или лучше Гришу Свистунова пошлю, — кивнул Осипов, — они вроде как знакомы, Травин его до госпиталя довёз полумёртвого после стычки с бандой Мони Кривого.

— Помехой это не будет? Вдруг благодарность чувствует, мягкость проявит.

— Гриша? Нет, он же тогда сообщил нам про Загоруйко, и то, что старик Травина Аспидом назвал. Кстати, с этого всё и завертелось.

Островский слушал, и внутренне холодел. Если Травин напишет всё, как было, то и про тротил не забудет указать, а этого допустить не следовало. Судя по всему, Райнис так и не сказал Емельянову о взрывчатке и о том, что она пропала, возникнет конфликт, который отношения между ЦАУ и ОГПУ обострит. А крайним будет он, помощник прокурора. Райнису сегодня он уже звонил, кратко доложил ситуацию по телефону, не называя деталей, уполномоченный понял и обещал вмешаться. Только успеет ли.

— Такое дело, Василий Васильевич, — начал он, — давай я Травина приведу, только не сюда, а на Столешников, он там уже был, ему и в голову не придёт, что мы его подозреваем.

— Мы его пока ни в чём не подозреваем, — Емельянов на секунду прикрыл глаза, — если бы подозревали, арестовали, а мы задерживаем. Но ты прав, Аркадий Борисович, бери это на себя. А вы, Николай Филиппович, всю Москву мне переройте, но эту троицу найдите. Кровь из носу.

Кровь из носу и правда потекла, начальник МУРа промокнул её платком, запрокинул голову назад. Как ни странно, стало легче.

Осипов собирался ответить, но тут дежурный агент заглянул в кабинет.

— Товарищ Емельянов, к вам товарищ Райнис из ОГПУ, вы просили никого не впускать, но он говорит, что дело срочное.

— Давай его сюда, — Емельянов глубоко вдохнул, медленно выдохнул, закашлялся, — продолжим позже, товарищи, жду вас с результатами.

Помощник прокурора и уполномоченный, встали, вышли, а дежурный впустил в комнату мужчину средних лет, с усиками и в пенсне, одетого в английский костюм.

— Дело действительно срочное, Василий Васильевич, — Райнис пожал протянутую руку, уселся в кресло, положив на колени портфель. — Вы сейчас расследуете дело «прыгунцов», так?

— Да.

— Товарищ Островский держит нас в курсе, я прямо говорю, чтобы лишних вопросов не возникло. В расследовании участвует санитар скорой помощи, лицо постороннее.

— Травин, — кивнул начальник МУРа.

— Так есть. Хочу немного предсказать, нет, как это, прояснить, — Райнис чуть волновался, от этого латышский акцент становился гораздо заметнее, — товарищ Травин у вас ещё в одном деле участвовал, про убийство Пилявского. Подсел в банду Радкевича, и выдал вам Лукашина, который Пилявского убивал. Вижу ваш вопрос, с чего бы это нам интересно, так товарищ Травин и нам помог, только в деле совершенно секретном. Вот, прочтите, и верните.

Уполномоченный ОГПУ протянул Емельянову лист бумаги. Тот пробежал его глазами раз, потом второй. Хмыкнул.

— Да, способный молодой человек, хоть своевольный, — Райнис чуть улыбнулся, оценив произведённый эффект, — строго секретно, да. Давайте.

Он забрал бумагу, засунул в портфель, и вытащил оттуда фотографию. Пододвинул Емельянову.

— Вот это кто.

— Лука Ростовский, — после кровопускания боль отступила немного, и Емельянов постепенно приходил в себя, — бандит, которого мёртвым нашли.

— Бандит, да не бандит, — уполномоченный снял пенсне, протёр стёкла, — фамилия этого убитого Жилкин, и он был наш агент. Сейчас я сделаю рассказ, как началось, а потом кое-что покажу.

Слухи о том, что в Москве нашли крупный схрон с взрывчаткой, появились в сентябре прошлого года. Проболтался один из блатных в пересыльной тюрьме, он же утверждал, что речь идёт не о ящике гранат — такой товар до сих пор находили в подвалах домов, когда делали ремонт, а о действительно большом количестве. Деловые с взрывчаткой связываться не хотели, одно дело за гоп-стоп на пять лет уехать, а другое, за терроризм и контрреволюцию под монастырь. Все белые ячейки у ОГПУ находились под присмотром, осведомители докладывали, что им ничего не предлагали.

Жилкина нашли в Томске, чтобы в Москве агент не наткнулся на кого-нибудь из знакомых. Ему срочным образом придумали легенду, посадили в ростовскую тюрьму, а оттуда организовали побег. Первое время всё шло превосходно, агент вжился в роль и стал в московском криминальном мире одним из своих, если и подозревали что-то насчёт него, то вскоре сомнения развеялись. Жилкину дали липовые документы, которые позволяли носить военную форму, подсунули пару верных наводок, сперва он обнёс ювелирную лавку на Кузнецком мосту, а потом, в декабре, вместе с подельниками ограбил писчебумажный магазин. При ограблении одного из конторщиков легко ранили, но Жилкину это простили, потому что спектакль требовал натуральности.

Однако никаких сведений о взрывчатке он так и не передал, и вообще, слишком втянулся в роль бандита, его видели с женщинами лёгкого поведения в ресторанах и варьете, где агент кутил, словно нэпман какой. На еженедельных встречах с Райнисом вёл себя наглее, требовал, чтобы управление давало больше наводок, иначе, мол, дружки могут от него отвернуться, и тогда прощай легенда. И вообще, как оказалось, многое не договаривал. О том, что Жилкин внезапно полюбил цирк и буфетчицу, в ОГПУ узнали, только когда агент погиб. То же касалось денег, которые Боря Измайлов у Жилкина вытащил, о них агент не сказал ни слова.

Райнис не стал всё это говорить Емельянову, ограничился краткой и очень неполной версией, но и сказанного хватило.

— Значит, свидетель убийства в цирке — ваш агент? — уточнил начальник МУРа.

— Как оказалось — да. Но помните, что я сказал? Про бомбы?

Уполномоченный снова полез в портфель, и вытащил брикет тротила. Емельянову хватило одного взгляда, чтобы узнать его, такие в войну сбрасывали с аэропланов. Детонатор из брикета не торчал, значит, особого риска тротил не представлял, наверное, поэтому человек из ОГПУ так небрежно таскал его с собой.

— Вот

— Скажу, что всё это подозрительно.

— Так и есть. Наши агенты работают вовсю, но результата нет, думаю, это из-за контингента. Мы больше по террористам и контрреволюционерам, а тут, похоже, бандиты. Прошу, товарищ Емельянов, про взрывчатку никто не должен знать, но ваши агенты будут искать этого, как там, Аспид, и что-то узнавать. Как только получите информацию, тут же сообщите, а агентов, которые это узнавали, изолировать, чтобы слухи не пошли.

— Не получится, — покачал головой Емельянов, — если их изолировать, слухов ещё больше будет.

— Тогда что-то придумайте. Дело серьёзное и очень секретное, ну да у нас других не бывает. Вызывайте вот этот номер, — Райнис протянул карточку, поднялся, — в любое время дня и ночи, меня тут же отыщут. Да, вот что ещё, этот Травин, он тоже может узнать. Построже с ним, дисциплина. До свидания.

Глава 20.

Кнопп с трудом разлепил левый глаз, поднёс левую руку с оттопыренным указательным пальцем к лицу, и попытался попасть себе по носу. Закрыл глаз, попытался ещё раз, и ещё, палец тыкался куда угодно, но не в нос.

— Развлекаешься? — раздался голос.

Зеленин сидел перед ним на корточках. Навряд ли бывший студент забрался на табуретку, значит, он сидел на полу, и, следовательно, сам Кнопп тоже лежал там же. Способность мыслить логически привела наводчика в восторг.

— Перебрал вчера, — сказал он, глупо улыбаясь, — уж очень события волнительные. Не в службу, а в дружбу, в холодильном шкафу бутылка зельтерской стоит, ты уж принеси. И аспирин, он в тумбочке, в столе, что в ларабото… лаборатории.

Мозг услужливо воссоздал образ стола, стоящего в соседней комнате, с тумбочкой, валяющейся на полу, и разломанной потайной стенкой. Кнопп застонал, со стороны могло казаться, что это от головной боли, но на самом деле Станислава охватил ужас, такой, что похмелье как ветром сдуло.

Вчера, пока он рассказывал о визите Травина, тот залез в его жилище и основательно здесь поразвлёкся. Пропали припрятанные деньги, почти десять тысяч рублей в бумажных червонцах, это первое, что обнаружил Кнопп, когда вернулся. Он, помниться, очень разозлился, но дальше червонцы показались мелочью. Вор унёс все отпечатки, которые он не успел рассортировать и припрятать в надёжное место, что там было, газетчик помнил, вроде бы ничего стоящего, но не был в этом уверен. И неуверенность пугала куда больше, чем если бы в карточках было действительно что-то важное.

Потом стало ещё хуже. Каким-то образом гад нашёл его записи, помнится, Кнопп очень гордился тем, что ведёт дневник, который никто не может обнаружить — однажды в шутку он предложил Зеленину найти что-нибудь в комнатах, тот рылся два часа, но книгу так и не нашёл. Точнее, нашёл, но даже не посмотрел на содержимое. И это берлинское издание Станислав тоже должен был отвести в схрон, буквально на следующей неделе, а дома держал из дурацкой бравады. Навряд ли Травин в том, что там написано, что-то поймёт, но ведь зачем-то забрал, сволочь такая. Зато фотографию, которую Кнопп хранил внутри, тут же срисует, там они трое как на картине представлены.

Карточку нужно было вернуть обязательно, на ней были не только он сам и Веня, но ещё и третий человек, о котором Травину знать никак не следовало, что предпринять для этого, Кнопп не представлял — денег, чтобы нанять людей и угрозу ликвидировать, не осталось, а прийти к Зеленину или, что ещё хуже, обратиться к Аспиду за помощью, значило подписать себе смертный приговор. Возможно, следовало сбежать, и как можно быстрее, куда-нибудь на Кавказ или Дальний Восток, там границу перейти, как говорили, раз плюнуть, языки иностранные Кнопп знает, не пропадёт. Только до заграницы ещё доехать нужно, на это деньги нужны, а они лежали у Травина. Получался замкнутый круг, из которого Станислав выхода не видел. Хотелось выть от тоски и ужаса, газетчик всегда бравировал тем, что смерти не боится, но сейчас, когда старуха с косой наклонилась над ним и руку протянула, стало очень страшно.

Пока Зеленин ходил за лекарством, Станислав дополз до кровати, поднялся, помогая себе руками. Мягкая перина, продавившаяся под весом тела, породила ассоциации с сырой землёй, куда его опустят, когда Аспид узнает про ограбление, газетчик сжал зубы до скрипа, чтобы не разрыдаться.

— Держи, — гимнаст протянул Кноппу две таблетки аспирина и открытую бутылку минеральной воды, изнутри сплошь покрытую крохотными пузырьками, — ты с чего это, братец, ужраться решил в зюзю? Это всё из-за полюбовничка твоей ненаглядной дамы сердца? Ревность взыграла, или ещё какие чувства? Выглядишь, краше в гроб кладут.

— Скажешь тоже, — Станислав проглотил таблетки, вода щипала язык и горло, он мужественно разыгрывал похмелье, думая, как бы спровадить гостя, — он как дверь рванул, я чуть было не перетрусил, хорошо, эта дура выскочила, нас увидела, он сразу на попятную, мол, выследил, да я рассказывал вчера, ты же помнишь, умный, гад, сразу сориентировался. Ну да ладно, решили же, что она не нужна больше, а то липнет ко мне, как банный лист. Но согласись, Веня, если бы я часы не заметил, которые Луке Ростовскому проиграл, то ничего бы у вас с Травкиным не вышло.

— С Травиным, такая у него фамилия. Да, тут тебе не откажешь, сориентировался. Что дальше делать собираешься?

— Спасибо, что зашёл, выручил, сейчас соберусь, умоюсь, и в редакцию, работы невпроворот. Времени-то сколько уже, опоздал, главред опять орать будет.

— Неприятность выйдет, — фальшиво посочувствовал Зеленин.

Когда Кнопп встал, опираясь о никелированную спинку кровати, Веня заехал ему кулаком поддых.

— За что? — спросил газетчик, когда откашлялся, ударил гимнаст сильно, так, что аж дыхание перехватило, и живот теперь ныл, — ты что, сдурел? Вчера же всё порешали.

— Всё, да не всё, — Веня вытащил нож, демонстративно опробовал заточку на ногте, — скажи-ка мне, друг любезный, где карточка, на которой ты, я и Кока вместе красуемся? Ты её, помнится, сжёг, так ведь?

Зеленин был человеком подозрительным и очень наблюдательным, цеплялся к любой незначительной мелочи, у Кноппа теплилась надежда, что Веня просто увидел пустую лабораторию, и решил таким образом его, Стасика, на понт взять.

— Конечно сжёг, я же говорил, — на ходу соврал он.

И тут же получил второй удар, от которого не только дыхание спёрло, но и в глазах тёмные пятна появились. Газетчик упал на пол, и тут же последовал удар ногой в живот, Кнопп не мог вдохнуть и выдохнуть, его вырвало желчью.

— Брешешь,

Кнопп сломался на третьем ударе, и всё рассказал, про ограбление, про то, что деньги все исчезли, похвастался, что успел почти все отпечатки и все негативы сжечь, и вору они не достались. Про дневник сдержался, не упомянул.

Гимнаст улыбался, кивал головой. Когда Кнопп выговорился, приставил нож к горлу.

— А теперь ответь без вранья, — очень серьёзно сказал Зеленин, — откуда легавые узнали про твои делишки с артистами? По всем делам, даже тем, что сорвались, у них какой-то талмуд есть, от руки написанный.

Газетчик похолодел. Выходило, что Зеленин знал всё, только прикидывался, играл с ним. Лезвие ножа холодило кожу на шее, он чувствовал, как от острого металла верхние слои кожи расходятся, обнажая сосуды и сухожилия. Кнопп сглотнул, и рассказал всё без утайки. Даже больше, чем собирался.

— Молодец, — Веня потрепал его по щеке, локтем ударил по печени так, что внутри что-то взорвалось, схватил Кноппа за шкирку, потащил в лабораторию.

Стасик шестым чувством понял, что его сейчас будут убивать. Он пробовал сопротивляться, но Зеленин был гораздо сильнее, газетчика прижали коленом к полу, гимнаст положил одну руку на шею, другой чуть развернул голову, примиряясь, как бы ловчее сломать позвоночник. Смертельная опасность подстегнула мыслительные способности, Кнопп и так дураком не был, а тут, в критической ситуации, мозг заработал в полную силу, подкидывая варианты спасения.

— Я знаю, как отомстить, — прошипел Кнопп, — мне Капа рассказала. Я сделал, как просили, всё выяснил.

Хватка ослабла.

— Излагай.

Слова из Стасика вылетали как вода из брандспойта, гимнаст держал его прижатым к полу, но шею уже не пытался сломать. Наконец, когда не только основная мысль, но и детали были изложены, Зеленин вздохнул.

— Ладно, от мёртвого тебя всё равно толку пока нет. Умывайся, гадёныш, собирайся и поехали.

— Куда? — испуганно пролепетал Кнопп.

— На кудыкину гору, да не трясись ты, как цуцик, поживёшь ещё немного, потому как, — Веня поднялся на ноги, вздохнул с сожалением, — сказано было не убивать тебя пока, чтобы ты кровью искупил, сволочь, кровью своей поганой. Ох, с каким бы удовольствием я тебе брюхо вспорол, да нельзя, не велено. Зато смотри как придумал быстро, может, каждый день бить нужно? А ну пшёл в уборную, гнида, рожу зелёную в порядок приведи.

— Да, конечно, сейчас, в лучшем виде, — забормотал газетчик, нацепил на нос очки, подхватил полотенце, и трусцой побежал умываться.

Страх постепенно исчезал, накатывала обида, выходит, Веня его убивать не собирался, на понт брал, сволочь такая. Ну ничего, они ещё сочтутся, надо только пережить.

* * *

Травин, о котором сегодня где только не говорили, за день ни разу не икнул, двойная смена заканчивалась, он крутил рулевое колесо, завершая последний вызов. В санитарной кабине лежала женщина, отравившаяся дихлофосом из-за несчастной любви к товарищу по работе, по счастью, муж вернулся домой пораньше, и бедняжку спас, на свою голову. Подробности Люся Незванова выпытала у неудавшейся самоубийцы, пока её везли — та ничего не скрывала, потому что плохо соображала.

— Гриша спрашивал, почему не звонишь, — послышался голос Незвановой, женщина потеряла сознание, и фельдшерице требовался новый собеседник.

— Что? — Травин объехал сугроб, который непонятным образом намело прямо на дороге, — прости, задумался.

— Вы с Гришей договорились посидеть, чаю выпить, он тебя отблагодарить хотел, а ты, невежа такой, пропал и не объявляешься.

Травин прогнал посторонние мысли, вспомнил, что уже второй или третий день Людочка ходит какая-то уж слишком весёлая и про нытьё своё забыла.

— Так вы сошлись, что ли?

— Не сошлись, а съехались. То есть, — Незванова смутилась, — я ему предложила, а он не отказал. Так чего ты человека игнорируешь, он всё-таки ответственный работник уголовного розыска, на работу сейчас вышел, так вечно пропадает где-то, ты бы хоть узнал, служба такая или ещё что.

Сергей рассмеялся, и даже доктор Агамалов улыбнулся, что-то пробормотал про себя.

— Нет уж, в чужие драмы я не полезу, — сказал молодой человек, — а зайти, поговорить время найду.

Он аккуратно остановил автомобиль возле приёмного покоя, помог санитару выгрузить рабу любви, похлопал по карманам в поисках курева. Люда вытащила портсигар, протянула.

— Вот, держи.

— Роскошная вещица. Откуда у тебя это, ты же не куришь? — Травин повертел серебряный футляр с золотой монограммой, раскрыл, достал папиросу.

— Это Гришина, он у меня забыл. Говорю же, вместе живём, у него обстоятельства стеснённые, пока что у меня ночует, — Люда поняла, что сказала лишнее, и покраснела, — отдай, а то сломаешь, вон ручищи какие.

— Как сломаю, так и починю, — Сергей вернул ценную во всех смыслах вещь, выпустил клуб дыма, — ну всё, прощаемся на двое суток.

— Спать пойдёшь?

— Ага.

На самом деле Травин спать хотел, но не собирался. У него было назначено свидание с Верой, та обещала отпроситься в театре на 2–3 часа, пока идёт спектакль, и сходить в киношку. Сергей нет, да и поглядывал на часы, но времени оставалось с запасом.

— Горячий привет.

Сергей бросил окурок, залез в автомобиль, и погнал в сторону Миусской площади. В четверть десятого он стоял возле Художественного театра, почти не запыхавшись от бега. Вера появилась через десять минут, кутаясь в шубку из кролика, и молодые люди, взявшись за руки, отправились на площадь Свердлова, бывшую Театральную, во 2-й дом Советов. Травин старался идти помедленнее, делать шаги покороче, и всё равно, Вера временами срывалась на бег, хохотала, тянула назад и требовала остановиться.

На рубеже веков по заказу миллионера Саввы Мамонтова архитектор Вильям Францевич Валькот спроектировал самую роскошную гостиницу Москвы под названием «Метрополь». Над фасадом трудились лучшие художники, Врубель расписывал майоликовые панно, а витражи и лепнина создавали атмосферу европейского шика. Здесь останавливались богатейшие купцы, иностранные дипломаты и звёзды сцены, а в ресторане под блеск бриллиантов играл оркестр и подавали устрицы.

В 1918-м году гостиницу национализировали и превратили во 2-й Дом Советов, жилую коммуну для ответственных работников наркоматов и ЦИК. Роскошные номера разделили перегородками, в бывших салонах разместились канцелярии, а знаменитый ресторан стал столовой для партийной элиты. Часть здания приспособили под культурные нужды, здесь появился кинотеатр «Модерн», переименованный затем во 2-й театр Госкино.

Здание было массивным, но выглядело воздушным. Над цоколем из

— Каждый раз, как это вижу, сердце замирает. Красиво, да? — спросила Вера, проследив его взгляд. Её щёки порозовели от мороза, глаза блестели в свете фонарей. Травин на всякий случай кивнул, подхватил девушку под руку, и влился в толпу зрителей. Здесь были дамы в мехах и бархате, нэпманы в котелках, студенты в потёртых полушубках, рабочие в тулупах и служащие в драповых пальто, пёстрая публика спешила на «Пластмассовый век», северо-американский фильм с Дэвидом Батлером и Кларой Боу.

Свободных билетов в продаже не осталось, Травин забрал у кассира два квиточка, заранее заказанных по телефону, заплатил три пятьдесят, и ещё полтинник за бронь. В соседнем окошке администратор отбивался от толпы, машущей удостоверениями, книжечками и листами бумаги со штампами и печатями.

— Контрамарки только членам ЦИК, — кричал он, прячась за решётку.

Но это не спасало, через прутья к нему тянулись руки с документами, подтверждающими право на бесплатный проход, крик стоял, как на базаре. Многочисленные представители наркоматов, съездов и профсоюзов не желали тратить деньги на искусство.

Путь в зрительный зал лежал через парадную лестницу. Кованые перила с характерными для модерна завитками уходили вверх, витражи в пролётах ловили свет электрических ламп, каждый шаг по ступеням словно вёл во времена роскоши и буржуазности. Молодые люди заняли места в партере. Вера положила свою ладошку на подлокотник, и Сергей накрыл её своей. Вокруг шумели зрители, пахло одеколоном и табаком. Наконец, квартет заиграл энергичную джазовую увертюру, публика затихла, свет медленно погас, затрещал киноаппарат, и экран ожил.

Показывали заграничную жизнь, студенты северо-американского техникума ездили в автомобилях с открытым верхом, играли в теннис и гольф, а ещё в странную игру, которая называлась футболом, но была похожа на регби. И посреди всего этого развивались чувства студентки, одетой в короткую юбку и чулки, и спортсмена, пьющего по ночам. Как этот фильм пропустил Главлит, оставалось загадкой — в происходящем на экране не было ничего воспитательного или обличающего, однако зрители смотрели на экран, раскрыв рты.

Травину фильм не очень нравился, разве что актриса в главной роли играла хорошо и живо. Однако Вера сидела рядом, и то, что вокруг них смеялись, вздыхали, шептались, лузгали семечки и пили пиво, для Сергея было не важно. Накатило ощущение, что всё плохое осталось за стенами этого сияющего зала.

На экране Клара Боу танцевала чарльстон, оркестр гремел, публика аплодировала, Травин сжал пальцы Веры, девушка ответила лёгким пожатием. Они были молоды, они были вместе, и остальное их не касалось.

* * *

Бывший театр Оперетты, который стал Театром музыкальной комедии, занимал часть дома 17 по Большой Дмитровке, всего в семистах метрах от 2-го дома Советов. Представление по книге Гоголя «Мёртвые души» (с танцами, частушками и буфетом) заканчивалось в десять вечера. В этот вечер у артистов всё шло из рук вон плохо, ведущий актёр споткнулся, потянул ногу, и весь спектакль хромал, музыканты играли кое-как, кордебалет не попадал в такт, и как вишенка на торте — в финале на артистов упал занавес. Зрители смеялись, громко хлопали, и требовали продолжения, режиссёр пил сердечные капли, и клялся себе, что покончит с этой неблагодарной работой, и уйдёт в страховые агенты.

Сперва разошлись зрители, артисты и дирижёр отправились на выволочку к режиссёру, а кордебалет вместе с музыкантами утекал через служебный вход по домам. Небо расчистилось, погода стояла ясная и морозная, слышался смех, пожилой сторож стоял возле двери, и курил.

Маша Измайлова вышла на улицу в последних рядах, кутаясь в старую шубку, и поежилась от мороза. Новые электрические фонари ярко освещали переулок, человеческие лица в их свете казались неживыми.

Она уже собиралась бежать к трамвайной остановке вместе с остальными, когда её окликнули по имени. Неподалёку стоял незнакомец, Маша его не знала, хотела было прошмыгнуть мимо, но он тут же поднял руки и шутливо улыбнулся.

— Позвольте представиться, Станислав Кнопп, журналист, — сказал мужчина мягким, интеллигентным голосом, — Капа Маслова о вас рассказывала, я её хороший знакомый. Она говорила, вы девушка отзывчивая и никогда не откажете в помощи.

Маша расслабилась, Капа упоминала Кноппа, и даже намекала, что у них началось что-то вроде любовных отношений. И описание сходилось — очки в роговой оправе, аккуратное пальто, улыбка открытая. Вокруг были люди, девушки из кордебалета, они заметили, что с Машей заговорили, и хихикали на ходу, оборачиваясь.

— А что случилось? — спросила Измайлова, поправляя шарф.

— Беда, право слово, — Кнопп виновато развёл руками, — Капочка у меня вещи забыла, я в цирк на Садовой, а её там нет, и дома тоже никто не открывает. Оставить их я не решился, там часы дорогие, а я уезжаю срочно в командировку в Ленинград, и вернусь только через две недели, вот буквально часа два назад узнал. Мне бы её найти, не знаете, где она?

— Нет, — Маша помотала головой, — может быть, у знакомых, но я только домашний адрес знаю.

— Как и я, — кивнул Кнопп, — что же нам делать? Может быть, вы подержите вещи у себя? А я вас домой подвезу, вон там мой автомобиль стоит, от редакции.

Девушка огляделась, она у входа осталась одна, все уже ушли. С одной стороны, садиться в чужую машину было боязно, а с другой, знакомый Капы производил впечатление человека искреннего и открытого. Маша колебалась недолго, да и просьба была пустяковая. А главное, не хотелось по ночи добираться до дома одной.

— Хорошо, — кивнула она, — если подвезёте, я возьму.

— Вот спасибо, — обрадовался Кнопп, жестом приглашая следовать за ним, — доставлю в лучшем виде.

Автомобиль стоял в узком проезде между домами, Кнопп открыл переднюю дверь, пропустил девушку вперёд, и Маша, ничего не подозревая, скользнула на сиденье. Внутри пахло табаком и одеколоном.

Она успела заметить, что на заднем диване кто-то сидит, но было уже поздно. Рука в кожаной перчатке схватила её за волосы, рванула голову назад, и холодное лезвие ножа уперлось в горло, прямо под челюсть.

Тихо, — шепнул голос над ухом, спокойный и ровный, — а то порежешься ненароком. Сиди смирно, красавица, покатаемся немного.

Кнопп захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль. Двигатель завёлся с первого раза, фары выхватили из темноты заснеженную стену театра, и автомобиль плавно тронулся с места, растворяясь в ночной Москве.

Глава 21.

9 февраля 1926 года,

— Машка дома не ночевала, — Боря ввалился в комнату, в валенках и куцей шубейке, и с холщовым портфелем.

Сергей поглядел на часы, стрелки показывали семь часов сорок пять минут раннего утра. Вчера, незадолго до полуночи, он проводил Веру до работы, а потом с полчаса гулял по ночной Москве, подставляя лицо колючему снегу. И перед этим ещё двадцать четыре часа, хоть и с перерывами на дремоту, крутил рулевое колесо. Молодой и здоровый организм намекал, что ему бы не мешало ещё час-полтора провести в глубоком сне.

— Ты чего так разодет?

— В школу иду, сказали, если не явлюсь, баста, отправят в колонию.

— Давно пора, — проворчал Травин, засовывая ноги в обрезки валенок, — так чего, в первый раз не пришла?

— Не-а, но она всегда предупреждала, а тут бац, и нету, а то ты Машку не знаешь, — пацан посмотрел на соседа, как на слабоумного, — дядя Серёжа, над до театра пройтись, у неё вчера репетиция была, может кто чего знает, вдруг случилось чего. Идём, а? Мне не скажут, я ж ребёнок ещё. Несерьёзное лицо. А ты видный товарищ.

— Где ты таких только слов понабрался, — Сергей плеснул водой на лицо, натянул свитер, брюки и взял бекешу с вешалки, — сам схожу, а ты давай, иди грызи гранит науки.

— Зачем его грызть? — искренне удивился Боря.

— Чтобы зубы были крепче.

Молодой человек дал ему подзатыльник, выпроводил из комнаты, запер дверь на ключ. На почтовый конверт, валяющийся у противоположной двери, он не обратил внимания.

— Ну пожалуйста, — заныл мальчишка, — пойдём вместе. Мы ведь и к старичку ходили, который адвокат, и в цирк, и вообще везде, что я в этой школе забыл, всё равно как вырасту, буду лётчиком, буржуев буду бить с воздуха из пулемёта.

— Как вырастешь, можешь не ходить, — Травин вывел Борю в переулок, проследил, чтобы тот зашёл в соседнее здание, где находилась1-я Трудовая школа, а сам отправился на Большую Дмитровку.

Маша Измайлова утром училась по классу балета в театральном техникуме имени товарища Луначарского на Сретенке, а вечером играла в Театре музкомедии, бывшей Оперетты. Что до Сретенки, что до Большой Дмитровки пришлось бы пешком добираться минут тридцать, а то и сорок, но до театра ходил 12 трамвай, и пропала Маша вечером, так что, скорее всего, искать нужно было именно там.

Театр был закрыт, в это время его работники ещё спали крепким сном, в том числе сторож. Мужчина долго не отзывался на стук, а потом чуть было Сергея не прогнал.

— Вот же ж антихрист, — пожилой сторож ожесточённо тёр кулаками глаза, — сон такой снился, а ты испортил. Какая такая Измайлова?

— Худенькая, черноволосая, с короткой стрижкой, — как мог, описал Машу молодой человек, — в кордебалете танцует. Батя, помоги, пропала девка, найти не можем, семья в панике, капли сердечные пьёт.

— А ты ей кто?

— Брат старший.

— Измайлова, — мужчина задумался, поковырял в носу, вытер палец о рубаху, — тощая такая, помню. Вчерась уехала, я стоял, ждал, чтобы двери, значит, закрыть, и тут является кавалер, против тебя жидкий, в очках, поговорил о чём-то, и нуте-с, увёз.

— Что за кавалер?

— Да я, милок, не разглядел, глаза уже не те, что в молодости. Только вот что примечательно, был этот прохиндей на самой всамделишной механической карете, именуемой по-научному автомобилью, навонял тут дымом, чтоб его черти съели. Я тебе вот что скажу, театры эти — сплошной разврат, вот, помню, до революции здесь же служил, истопником, приличный дом был, люди жили солидные, всякие статские советники да генералы, им дверь откроешь, они тебе гривенник, а сейчас бегают девицы эти, тощие все, ногами голыми машут и песни поют, чистый стыд, один только режиссёр товарищ Прилуцкий сурьёзный человек, даром что горькую пьёт, большой любитель.

От сторожа Травин почти ничего больше не добился. Кавалер в очках мог быть кем угодно, хоть каким-нибудь поклонником, и автомобиль пожилой мужчина толком не описал, сказал только, что с крышей, ну да зимой другие не ездили. Маша вышла не одна, а с товарками, они наверняка могли что-то более конкретное сказать, но труппа собиралась на первую репетицию не раньше, чем к двум часам дня.

Однако у незнакомца была очень важная и редкая примета. Автомобиль.

Это в европейских и американских городах машина была транспортом привычным, по Парижу бегали двадцать пять тысяч одних только таксомоторов, в Нью-Йорке и Сан-Франциско лимузины стояли на светофорах, выстроившись в длинный ряд. В Москве в середине 20-х годов легковой автомобиль был редкостью, Травин знал точно, что их численность едва переваливала за тысячу, и это вместе с машинами такси, городских служб, наркоматов и прокатных контор. Номерной знак сторож не разглядел, но такой поклонник, на служебном, скорее всего, Форде или Фиате, наверняка вызвал бы повышенный интерес у невольных свидетелей. Сергей посмотрел на часы, решил, что сейчас зайдёт к Капе, которая наверняка что-то слышала о новом ухажёре своей подруги, если же ничего не выйдет, забежит домой, вдруг Маша уже там, и поиски можно прекратить.

Последняя встреча с Масловой получилась не слишком приятной, и по правде говоря, особой срочности Сергей не видел, Измайлова была девушкой самостоятельной, и абы с кем непонятно куда не поехала. Но проверить следовало. Исчезновение Маши с Кноппом он никак пока не связывал.

На стук в дверь комнаты в Колокольном переулке, где жила Капа, никто не отозвался. Травин колебался недолго, раз уж он ввязался в это дело, следовало доделать его до конца. И побыстрее, потому что от прогулок по разным адресам да ещё на голодный желудок он замёрз.

До Марксовой улицы Сергей добежал меньше чем за четверть часа, основательно согревшись и даже вспотев. Где ещё можно найти Капу, он не знал, однако к фотографу заглянуть не мешало, в конце концов, он же обещал это сделать. Однако и у Кноппа никто не открывал, несмотря на ранний час. Травин вышел на улицу, раскланялся с какой-то старушкой, тащившей сумку с продуктами, закурил. Вламываться к жулику-интеллигенту он пока не стал, соседи шмыгали по коридору, собираясь на работу, и человек, ковыряющийся в замке, наверняка должен был вызвать обоснованные подозрения. И тут Сергей увидел Маслову.

Капа быстрым шагом направлялась к подъезду, она хмурила брови и шевелила губами, словно ведя с кем-то неслышимый разговор. При виде Сергея женщина смутилась, тут же на себя за это разозлилась, прошипела что-то неразборчиво, и скрылась внутри. Травин достал папиросу, не торопясь раскурил. Маслова появилась через семь минут, такая же злая, но ещё и растерянная.

— Да. Кноппа искала?

Капа явно хотела добавить что-то едкое, но запнулась от неожиданного ответа.

— Тебе какое дело? Его нет дома.

— Нужно кое-что узнать, — Травин подхватил женщину под локоть, не обращая внимания на её попытки высвободиться, и потащил подальше от окон, в которых стали появляться любопытные лица, — Маша домой не пришла, Борька заявился в семь утра, сказал, что волнуется и такое в первый раз.

— Точно, — Капа наконец вытащила руку из захвата, — на неё не похоже.

Сергей передал свой разговор со сторожем театра, Маслова слушала внимательно, казалось, она даже позабыла, что совсем недавно готова была на молодого человека наорать, а то и пощёчину дать, да посильнее.

— Станислав заезжал за мной на автомобиле, — наконец сказала она, — по описанию вроде похож, он зачем-то Машей интересовался, выспрашивал, где она служит, я ещё удивлялась, с чего бы вдруг. Но это было несколько дней назад. Нет, чушь какая-то, с чего ему её увозить, ты наверняка выдумываешь.

— Не веришь мне.

— Нет.

— Хорошо, — Травин решительно кивнул, — я знаю кое-что о твоём Кноппе, только и в этом ты мне не поверишь. Но есть другой человек, он раньше работал в уголовном розыске, а сейчас адвокат в губсуде, если он тебе подтвердит, достаточно будет?

Капа нерешительно кивнула. Кнопп вёл себя позавчера странно, после визита Травина выпроводил женщину чуть ли не силком, потом исчез, хотя они вчера вечером должны были идти на футуристов в кафе-столовую у Никитских, и до сих пор не появился. Дверь в комнату была закрыта, соседка сказала, что мужчина «где-то шляется по другим бабам», так что у неё появились подозрения. А тут ещё Сергей подлил масла в огонь, упомянув про Машу, незнакомец в очках тут же в сознании Масловой обрёл черты газетчика, хотя Травин никаких доказательств не привёл.

Пока молодые люди добирались на извозчике до здания губсуда на Тверской, Травин пытался выспросить у Капы, как выглядел автомобиль Кноппа. Девушка никак не могла взять в толк, что от неё хотят, любая легковая машина имела руль, задний и передний диваны, мягкие и кожаные, а ещё рычала двигателем и светила фарами. По опыту прошлой работы Травин примерно представлял, в каких гаражах какие марки машин используются — МКХ закупало в основном Форды и Рено, в том числе для таксомоторов, гаражи центральных ведомств навроде СНК или ВСНХ предпочитали Линкольны и Роллс-Ройсы, у военных в чести были Студебеккеры, частники обходились старыми моделями, выпущенными ещё до революции, у них даже «Руссо-Балты» встречались. Сергею удалось прояснить кое-какие детали, и он почти был уверен, что за автомобиль достался газетчику, но пока что свои догадки придержал. До начала приёма оставалось минут десять, так что у Наума Мироновича было достаточно времени, чтобы выслушать краткое изложение событий.

Как ни странно, но Панов с Масловой согласился.

— Чудо расчудесное, — восхитился бывший работник уголовного розыска, — я уж думал, такое только в Северо-Американских штатах случается, когда похищают людей, так нет, и у нас принялись. Конечно, барышня, связались вы совершенно не с тем человеком, ваш любезный друг — аферист и вор, это я вам ответственно заявляю, не сегодня, так завтра его схватят, и примите уверения, его я защищать не буду ни за какие деньги.

Панов слегка приврал, в том, что Кноппа ищут и схватят, он уверен не был, но по опыту своей бывшей работы знал, что если в уголовном розыске за что-нибудь вцепятся, то даже по окрику сверху не всегда отпустят. Капа сидела с убитым видом, образ богатого и успешного поклонника, любимца знаменитостей и видного газетного работника, превращался в нечто уродливое и мерзкое.

— Подождите ещё четверть часа, скажите, работаю с посетителями, — скомандовал Панов заглянувшему в кабинет секретарю, — Сергей Олегович, вы с самого начала Кноппа подозревали, так?

— Нет, да я и про похищение не думал, мало ли кто за Машей заехал, это вон Капа решила, что Кнопп её увез, — Сергей вытащил папиросу из пачки наполовину, толкнул обратно, — а где он работает? В какой газете?

— В «Рабочей молодежи» и в «Гудке», а что?

— Разрешите от вас позвонить?

Не дожидаясь согласия, Травин вышел, уселся на стол рядом с секретарём, пододвинул к себе телефонный аппарат.

— Наум Миронович распорядился, — сказал он в ответ на протестующий жест, — барышня, соедините меня с гаражом Автопромторга, номер 5−12–47. Климчук на месте? Нет, а кто заместо него? Лёва, не узнал, богатым будешь, Травин звонит, ага, на Мерседесе теперь врачей вожу. Наслышан? То-то. Заеду как-нибудь обязательно. Скажи, у тебя газеты «Гудок» или «Рабочая молодёжь» автомобили Штейр заказывают? Нет? А граждане отдельные брали вчера вечером или на сутки? Зачем спрашиваю? Да есть тут один хмырь, за одной моей знакомой волочится, вчера её в машину зазывал, и говорит, не в первый раз. Как, говоришь, фамилия? Ещё не вернул? Лёва, я твой должник. Нет, не буду я его бить, руки ещё марать, а когда он ещё брал, а то вдруг человек другой? Ага, записываю. Спасибо, увидимся. И вам спасибо, товарищ, вот это возьму с возвратом.

Сергей отобрал у секретаря лист бумаги, карандаш, записал даты, когда Кнопп заказывал машину без водителя, вернулся в кабинет Панова, и продиктовал их Капе. Та, сверяясь с календарём, подтвердила, что её ухажёр в один из таких дней заезжал. Наум Миронович не перебивал, по лицу было видно, что его происходящее очень увлекает.

— Так что собираетесь делать, Сергей Олегович? — наконец спросил он, — будете по домашнему адресу этого негодяя выслеживать?

— Нет, думаю, он там не появится, но есть у меня зацепка, — Травин поднялся, — Капа, ты поосторожнее, дверь не открывай кому попадя, а лучше у подруг поживи, так безопаснее. У меня нельзя, туда заявятся в первую очередь.

Маслова нерешительно кивнула, с некоторой обидой. Она в глубине души рассчитывала, что Сергей будет её охранять круглые сутки, но, видимо, сам молодой человек об этом даже не подумал.

Травин думал о другом. Даже если Машу увёз не Кнопп, с этой шайкой надо было кончать. К тому же, послание он оставил, и слова свои просто так на ветер не бросал. Он выпроводил Капу, остался наедине с Пановым. И первым делом спросил его, что случилось с портфелем.

— Отнёс в уголовный розыск тут же, как только обнаружил, в понедельник вечером, — сказал адвокат, — так что мы с вами стали невольными виновниками похищения. Вчера я пытался связаться и с товарищем Емельяновым, и с Осиповым, но получил резкий отказ.

— Так и сделаю, — пообещал Травин.

Он вышел из здания суда, поднял воротник, и поспешил не в Большой Гнездниковский переулок, где находился МУР, а в направлении Сущёвского вала, там, неподалёку от Лазаревского кладбища, в заброшенной сторожке, жили беспризорники, друзья Бори. И они должны были знать, где обитает Федька Африка — ниточка, ведущая и к гимнасту Зеленину, и к газетчику Кноппу, и, возможно, к третьему персонажу на их совместной фотокарточке.

* * *

Африка жил в Церковном переулке, в маленьком частном доме, смотрящем окнами на железнодорожные пути. Квадратная комната выходила в холодные сени, приставная лестница вела на чердак, который через прохудившуюся крышу занесло снегом. Поезда здесь ходили нечасто, но когда гружёные вагоны медленно проплывали мимо дома, посуда звенела, подпрыгивая на полках. Старая печь дышала на ладан, поверх подмазанных старых трещин появлялись новые. Федька лежал на кровати, укрывшись двумя одеялами, и мечтал о тёплых краях, где не нужно прятаться от холода, где груши растут даже зимой, только руку протяни, а ещё там есть море, синее-синее, с белыми барашками, такое он видел на картине. Под эти мечты парень крепко задремал, и пропустил мимо ушей звук проехавшей машины.

Агенты уголовного розыска с вечера воскресенья носами рыли землю в поисках Зеленина и Кноппа, в доме в Большом Гнездниковском ворошили старые дела, ещё с голодных времён после революции, и новые, где могли эти двое участвовать. Были подняты на ноги сексоты, осведомители горько раскаивались в том, что в один злосчастный день их поймали на чём-то противозаконном, только где пара бандитов обретается, никто не знал. Фёдор Заикин по кличке «Африка» ни с Кноппом, ни с Зелениным связан не был, на первый взгляд, но добрались до допроса Травина у Островского, где Сергей указывал на Африку после гибели Луки Ростовского, как на ниточку к Аспиду. Африку решили брать осторожно, за домом, где он обычно обитал, установили наблюдение, и когда убедились, что жулик на месте, послали агентов.

Примерно в четыре часа дня трое выпрыгнули из кузова грузовичка, скрываясь бортом, пробежали несколько метров, и распластались на снегу, пытаясь сделаться невидимыми. Для этого им надо было подождать часа два, а лучше три, поскольку искусственное освещение в переулке практически отсутствовало — керосиновые фонари зажигали кое-как, а электричество в Марьину Рощу ещё не пришло. Однако в лучах заходящего солнца чужаки были видны отлично. Один из них огородами, через брехню собак, отправился к задней стене, оставшиеся двое подкрались к входной двери.

— Я сам эту сволочь возьму, — Свистунов достал револьвер, — ты стой здесь, мало ли что, если притаился и нападёт, не дай уйти. Помни, нам он важен до чёртиков.

— Будет сделано, — агент третьего разряда Величкин, здоровый бугай с широченными плечами, сжал рукоять браунинга, — ты там поосторожнее.

— Не учи учёного, — Гриша подмигнул, примерился, и когда Величкин плечом сорвал хилый засов, ринулся внутрь.

Раздался грохот, Величкин через окно увидел лишь мельком, как чья-то тень рванулась навстречу Свистунову, блеснуло что-то металлическое, грохнул выстрел, агент не стал ждать, забежал следом за Гришей.

Федька Африка лежал на полу, под ним медленно расплывалось тёмное пятно. Рядом валялся нож, Свистунов стоял над телом, тяжело дыша, ствол револьвера ещё дымился.

— Чёрт, пырнуть хотел, я ему в плечо стрелял, должен быть жив, — Свистунов засунул револьвер в карман, — крикни Чиркова, пусть срочно врача организует, тут амбулатория рядом.

Величкин кивнул, убирая револьвер в кобуру, бросился на улицу, кликнул третьего агента, быстро вернулся, помог перевернуть раненого. Африка был мёртв, пустые глаза смотрели в потолок, пульс не прощупывался. Разорвали рубаху — пуля прошла под ключицу, кровь текла, не останавливаясь, она пропитала одежду насквозь и лужей расползалась по полу.

Глава 22.

— Убили Африку, — со злорадством прочавкал пацан по кличке Батон, калёное яйцо он засунул в рот целиком, кое-как почистив, и теперь заедал, откусывая попеременно от калача и пирога с печенью, — вчера мильтоны бах, и всё, кончился Фёдька, так ему и надо, сволочи.

В сторожке возле кладбища Травин нашёл только половину компании, Батона и девочку по прозвищу Чика. По дороге он купил продуктов, полагая, что это позволит наладить с беспризорными контакт. Батон ел жадно, словно впрок, а Чика, та отламывала от бублика по кусочку и тщательно пережёвывала, хотя глаза у девочки были голодные.

— Кто застрелил, не знаешь?

Пацан помотал головой, посмотрел осоловевшими глазами на остатки еды, жалея, что не может запихнуть в себя всё сразу.

— Тварь этот Федька был, издевался над нами, — со злостью сказал он, — иногда жрать нечего, придёшь к нему, коли Пила послал, а он сидит за столом, хавает, водочку тянет, нет чтобы угостить, и глядит презрительно. Ничего, поджарят его черти. Пила теперича на его место сядет, будет с деловыми почти наравне, вот тогда и поглядим, кто тут босота поганая.

— Дядька его убил со шрамом, — тихо сказала Чика.

— А ну цыц! — Батон хотел грозно рявкнуть, но вместо этого дал петуха, покраснел, как рак.

Травин оскалился.

— Я ведь и по-плохому могу, — сказал он, — или позабыл? Ты, шпана подзаборная, страх потерял, думаешь, я тебе хавку принёс, теперь лучший друг? Могу и забрать, а что сожрал, наружу выверну.

Пацан тут же притих, только глазами зыркал.

— Говори, — распорядился Сергей. — Сама видела?

— Соседка Феди рассказала, она в окошко смотрела, — Чика потянула руку к пирожкам, с опаской глядя на Батона.

— Ешь сколько хочешь. Так что она видела?

— Машина подъехала, там мильтоны, — девочка взяла пирожок двумя пальцами, понюхала, откусила крохотный кусочек, — вкусно. Трое спрыгнули в снег, тётя Фрося сразу поняла, что по Федину душу, только предупреждать не стала, в контрах они из-за тёти Фросиной собаки, её Африка отравил, мешала ему гавканьем. Один, говорит, в обход пошёл, а двое к двери. Здоровый, я не знаю,

— Откуда тётя Фрося такая наблюдательная?

— Карга старая, — подал голос Батон, — училкой работала, буржуйка недорезанная.

— Учительницей была, — кивнула Чика, — этот, который со шрамом, первый вошёл, он и выстрелил. Крик поднялся, тётю Фросю потом позвали на Федю посмотреть, кровищи там целое море было.

— С чего она тебе всё рассказала? — поинтересовался Сергей.

— Грамоте её учит, — не удержался пацан, — больно умной хочет стать, пигалица мелкая.

— И арифметике, — девочка аккуратно очистила яйцо, посолила, — всё, больше ничего она не видела, сказала только, мильтоны переговаривались, и этот, со шрамом, оправдывался, что в плечо целился.

— И кто теперь здесь главный? — Травин повернулся к Батону, — Моню Кривого пристрелили, Луку тоже, Федька помер.

— Лука был человек авторитетный, — важно сказал Батон, явно подражая кому-то взрослому, — тебе-то что за дело.

И завопил от полученной затрещины.

— Ай, не знаю я, Пила знает, он с нами не делится, что велит, то и исполняем. Нет, не надо больше!

Травин медленно опустил поднятую руку.

— Я честно не знаю, — проскулил пацан.

— Рохля, — Чика говорила, глядя на стол, — то есть дядя Паша Рохлин. Он на Иоакимовской живёт, на хуторе, к нему мильтоны тоже ездили.

— Найду, — Сергей поднялся, помедлил. — Тебя как зовут?

— Чика.

— Имя есть?

— Света.

— Ты чего с этими охламонами делаешь? Может, тебя в колонию пристроить, там и учат, и кормят хорошо?

— Не могу, — девочка несмело улыбнулась, — Тёма, то есть Пила, мой брат, куда я его брошу. Пропадёт.

Сергей, выйдя на улицу, обмотал шарф вокруг лица — начиналась метель, и снег забивался во все щели, какие только мог найти. Выходило, что уголовный розыск взялся за дело оперативно, позавчера вечером он оставил Панову фотографию троицы, а вчера они уже взялись за Африку. Адвокат верно сказал, у МУРа было куда больше информации и возможностей, чему у Сергея, чтобы преступников найти, а у самого Травина ниточек не так уж много оставалось.

Первая вела в цирк — должны же там были знать, где живёт Зеленин, а стоит найти квартиру или дом, и дальше распутать будет легче, соседи замечают иногда такие вещи, которые сам субъект хотел бы скрыть. Наверняка за эту нитку уголовный розыск уже начал тянуть, у Сергея там свои источники имелись, но не факт, что надёжные.

Вторая тянулась к артели «Крепкий Пищевик», куда он отвёз краденное добро. Артельщики заплатили подручным Аспида, но наверняка не Зеленину или Кноппу, а какому-нибудь посыльному отдали деньги, потому что собирались через него, Сергея, передать. Но про артель он рассказал Осипову, точнее, сообщение передал, так что там наверняка уже появились агенты МУРа.

Третью дала Капа, она упомянула гостиницу «Балчуг», где они с Кноппом провели две ночи, домой этот ловелас не сунется, можно будет там поискать.

Однако были и другие соображения.

С каждой минутой уверенность, что Машу похитили, и не просто так, а из-за него, Травина, крепла всё больше. Раз уголовный розыск взялся за поиск Зеленина и компании, на их месте он бы додумался, что это не случайное совпадение. И что он, Сергей Травин, самый что ни на есть стукач. Именно он передал портфель Панову в воскресенье вечером, адвокат наверняка отнёс его в МУР сразу, как увидел, то есть или ближе к ночи воскресенья, или в понедельник утром, потому что в тогда же днём убили Африку. И уже вечером Кнопп заехал за Измайловой. Коммуникации начала 20 века были несовершенными, информация текла медленно и неспешно, не так, конечно, как в середине 19 века, но и не стремительно. Сперва снимки должны были передать агентам в отделениях, те составляли словесное описание, и раздавали постовым, сексотам и осведомителям, те начали бы выспрашивать свой контингент, который мог разболтать тем, кого ищут, и уж никак это нельзя было сделать за несколько часов. Значит, или произошло нечто, что сразу показало Кноппу и Зеленину — ищут именно их, или им кто-то об этом сообщил.

И после этого бандиты похищают Машу. Не спонтанно, а предварительно, ещё до того, как всё это завертелось, выведав у Капы про её связи с Сергеем. Тогда почему не Веру? Отношения с ней у Травина гораздо ближе. Наверное, потому, что Капа не знала, где живёт Вера. И ещё потому, что если у человека отнять самое дорогое, он слетит с катушек и наделает глупостей, а если что-то просто ценное, то с ним можно договориться. Или бандиты те ещё зигмунды фрейды, или просто не могли проследить за Травиным из дня в день. И тогда их возможности не так уж велики.

Он ничего не знал о третьем человеке на снимке, зато неплохо, как казалось, успел изучить Зеленина, тот был человеком решительным и опасным. А Кнопп, тот пожиже выходил, если надавить, расколется, вот с него и следует начать, тем более что и Машу он увёз.

Кто мог лучше всего знать о бандитах? Две категории людей.

Во-первых, такие же бандиты. Побывав в компании Радкевича и Шпули, двух деловых, которые занимались и убийствами, и грабежами, Травин успел оценить скорость распространения слухов — от самых низовых участников банд до верхов. Про новичков могли не знать, а такие, как эта троица и какой-то Аспид, наверняка успели засветиться.

Во-вторых, уголовный розыск. В Москве было почти сорок отделений милиции, в каждом работал уголовный стол, из десяти-пятнадцати агентов, помимо этого, существовали отдельные отряды, которые подчинялись губернскому управлению. То есть тысяча человек следили за преступниками в двухмиллионном городе. На них работали секретные сотрудники и осведомители из бандитских кругов, агенты знали преступников в лицо. Однако никто из них не видел и не поймал Аспида, никто до сих пор не искал Кноппа и Зеленина.

Сергею был ближе первый вариант. Он не считал, что действуя не всегда законными методами, встаёт на одну планку с бандитами, потому что цели у них были разные. Но и второй отбрасывать не следовало, навряд ли у Аспида, или этой троицы, есть покровитель на самом верху, значит, Островский или Осипов вполне могут выслушать и чем-то помочь. Хотя, скорее всего, велят не вмешиваться и держаться от преступников подальше.

Только одно дело, когда преступление совершается против абстрактной личности, и другое — против совершенно конкретной, и лично его, Сергея, затрагивает. Молодой человек закурил, ветер бросал дым в лицо, глаза защипало, зато нахлынуло странно-знакомое чувство, словно несколько лет он занимался какой-то ерундой, и вот сейчас наконец будет

* * *

Капа Маслова убежала от Панова в расстроенных чувствах. Не то, чтобы она не поверила старичку, тот говорил очень убедительно, и вообще, работал в ответственном месте, однако абсурдность ситуации не давала в неё поверить. Капа иногда читала детективные романы, там, действительно, людей похищали, но не просто так, а чтобы потребовать выкуп. Маша Измайлова жила бедно даже по сравнению с Масловой, что с неё требовать, кроме заштопанного нижнего белья, Капа не представляла. Её ум рисовал совсем другие картины.

Наверняка Кнопп где-то уже видел Машу, и ей заинтересовался. Поэтому он выспрашивал у неё про подругу, выведал все подробности, и как только представился случай, подкатил на автомобиле, словно известный режиссёр или нэпман, и тут же предложил руку и сердце. Причин отказать такому кавалеру Маслова не видела — она сама бы согласилась без оглядки, значит сейчас, пока она тут бегает к нему в комнаты, волнуется, места себе не находит, этот мерзавец развлекается с её лучшей подругой. Живое воображение подсовывало одну картинку за другой, в них из одежды на Кноппе был только галстук, а на Маше — цепочка с медальоном. Нет, бриллиантовое колье, которое Кнопп обещал ей, Капе, подарить.

У приятеля Стасика был собственный дом в кооперативном посёлке Сокол', про который Капа не сказала ни старичку-адвокату, ни Травину. Не потому, что не доверяла, а потому, что растерялась. Были они там всего один раз, солидный дом со стороны выглядел очень аккуратным, а внутри был просто роскошным — ковры соседствовали с хрустальными люстрами, картинами на стенах и тяжёлой дорогой мебелью. В шикарной спальне стояла резная кровать с балдахином и с мягчайшим матрасом, таким, что человек в нём тонул. При мысли, что в этом матрасе сейчас тонут двое — изменщик и бывшая подруга, Маслова заскрежетала зубами.

На площади Тверских ворот тринадцатый трамвай делал круг, и шёл по Тверской к Тверской заставе, а потом по Ленинградскому шоссе до Стрешнево мимо Всехсвятского. Там в 1923 году выделили землю для строительства кооперативных домов стоимостью по шесть тысяч рублей каждый. В посёлке селилась творческая интеллигенция, потому как обычному рабочему или даже инженеру на покупку такого дома пришлось бы копить несколько лет, и при этом ничего не есть и не пить. Кнопп утверждал, что его друг — известный литератор и переводчик, который получает хорошие гонорары, но кто именно, не раскрыл.

Капа сошла с трамвая на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе, и погрузилась в переплетение Песчаных улиц. В прошлый раз они приехали на автомашине, и женщина с трудом ориентировалась среди практически одинаковых домов. Однако, поплутав минут десять, она увидела автомобиль, который сегодня в деталях описывала Травину. Машина стояла у знакомого дома.

— Сволочь! — Маслова представила, как расцарапает рожи обоим полюбовничкам.

Она толкнула калитку, обошла дом по кругу, проваливаясь в снегу. Все шторы были опущены, и разглядеть, что творится внутри, не было никакой возможности. Посёлок находился недалеко от железной дороги, трамвайных путей и Волоколамского шоссе, шум мешал прислушаться к звукам из дома, тогда Капа подошла к входной двери, и решительно постучала, сначала осторожно, кулаком, а потом, прислонившись к двери, ногами.

И чуть не упала — дверь открывалась вовнутрь.

На пороге стоял ей незнакомый человек, невысокий, крепкого телосложения, с приятным лицом и широкими ладонями.

— Что вы желаете, барышня? — спросил он.

Капа смутилась. Видимо, это и был тот знаменитый литератор, который купил дом на честно заработанный аванс.

— Я ищу Станислава, — запинаясь, выговорила она.

— Кноппа? А вы, наверное, его жена? Капитолина, кажется? Он только о вас и говорит. Да вы не стойте на пороге, проходите, холодно.

Маслова смутилась ещё больше, зашла внутрь, здесь с прошлого раза ничего не поменялось почти, разве что запах появился больничный, пахло нашатырём и карболкой.

— Чаю хотите? — хозяин дома поставил перед ней тапочки.

Капа разулась, помотала головой.

— А где Стасик?

— Стасик, Стасик, где же у нас Стасик, — задумчиво проговорил мужчина, — да, я же не представился, меня зовут Вениамин, фамилия Краузе, мы со Стасиком старинные приятели. Так он сейчас здесь, в кабинете, пишет статью для журнала, желаете пройти?

Женщине совершенно расхотелось устраивать скандал. Очевидно, что Кнопп узнавал о Маше не для себя, а для своего товарища, который, наверное, отчего-то любил тощих брюнеток с короткими волосами и плоской грудью. Она приосанилась, выпятила грудь вперёд, показывая себя во всей красе.

— Знаете, что, — хозяин дома улыбнулся, — я вас просто так не отпущу, давайте чаю выпьем, у меня есть отличный цейлонский чай, мне привезли. Проходите.

И пропустил Капу вперёд.

Маслова шла, будто на автомате, внутри снова закипала злость, вот с чего этой Машке так повезло, богатого и знаменитого отхватила, а ей, Капе, достаются разные сомнительные личности. Про то, что Кнопп вор и мерзавец, она уже не думала, мало ли как про порядочного человека скажут. Коридор сворачивал налево, мужчина толкнул дверь, слегка подтолкнул Маслову вперёд, та сделала шаг, и уткнулась взглядом в Стасика.

Тот сидел со связанными руками, лицо Кноппа представляло собой один большой синяк, при виде Капы Стасик открыл рот, в котором не было половины зубов, и что-то промычал. Женщина повернулась, и тут же согнулась от сильного удара в живот.

— Ты, сволочь, и про это место разболтал, — прошипел Венедикт.

Маслова попыталась сделать вдох, но следующий удар повалил её на пол, а потом её стали бить ногами, в живот, в голову, и вообще, куда попало.

Глава 23.

— Что же ты так неосторожно, — Осипов перебирал бумажки, покачивая головой.

— А что мне делать было, сам посуди, бросился на меня с ножом, я в плечо и пальнул, — оправдывался Свистунов, — ну как угадать, что там такая важная венка проходит. Коля, ты меня знаешь, я попусту не стреляю.

— Да знаю я, — уполномоченный группы по борьбе с убийствами, вооружёнными ограблениям и крупными кражами на госпредприятиях вздохнул, — только Федька этот Африка позарез нам нужен был, он с Лукой водился, а Лука с Зелениным, от него выход на всю компанию шёл. Ладно, езжай сейчас к Николаевскому вокзалу, там наши шерстят артель, куда краденное барахло свозили, посмотри, может чего пропустили. Чего хочешь сказать?

— Травина помнишь?

— Который везде лезет? Конечно.

— А вдруг он с бандитами связан? Смотри, про Аспида старик ему сказал, а потом всё, что мы знаем, от него получали — и наводку на барахло, и фотографию он приволок, то есть

Осипов задумался.

— Может ты и прав. То, что пальчики его нигде не светились, ничего не значит. Давай-ка, Гриша, как с обыска приедешь, займись им сам, только аккуратно, вероятность маленькая, что-то мне подсказывает, что Травин — человек честный и порядочный, только ещё в войну не наигрался. Машину возьми.

— Не буржуй, на трамвае доберусь, — Гриша поднялся, — даже если ты и прав, Коля, да что там, прав на все сто, надо их ещё раз потрясти, вдруг детали ускользнули какие, Панов, он опытный, но не наш, пролетарский, а буржуй бывший, не доверяю я ему.

— Клепача возьми с собой, он, бедняга, никак не оправится, на что-то серьёзное не пошлёшь, пусть с тобой ходит.

— Да он ноги еле волочит.

— Ничего, — Осипов усмехнулся, — спешка, она только в ловле блох помогает. Давай, Гриша, вези сюда артельщиков, вдруг что знают.

Свистунов кивнул, и выскочил из кабинета, при этом он плечом задел косяк, так что чуть не оторвал. Осипов вздохнул, покачал головой, раненые агенты по-хорошему должны были отлежаться, или заняться чем-то менее активным, но людей катастрофически не хватало.

* * *

Метель, начавшаяся ночью, никак не прекращалась. Свистунов и Клепач удачно сели на «Аннушку», идущую по бульварному кольцу, а четвёртый трамвай на пересечении с Мясницкой ждать пришлось минут пятнадцать, и только удостоверение адмотдела позволило залезть в переполненный вагон.

— Чёрт тебя дёрнул от машины отказаться, — недовольно пробурчал Клепач, протирая пенсне.

— Бодрее будь, Йося, — Гриша крепко держался здоровой рукой за поручни, — мы бы два часа добирались по такому снегу, смотри как автобусы буксуют.

Действительно, английский «Лейланд» занесло на углу Садово-Спасской и Каланчёвской прямо в сугроб, и пассажиры, повылезав из салона, дружно толкали транспорт.

Агенты вылезли на Рязанской улице, там до артели «Крепкий пищевик» было рукой подать. Обыск уже начался, возле ворот артели стоял грузовик с крытым кузовом, человек с винтовкой и несколько любопытных граждан, обсуждающих, что же здесь творится в самый что ни на есть белый день. Свистунов тут же скрылся за воротами, Клепач чуть задержался, закуривая сигарету, огляделся.

— Товарищ милиционер, — сказал он бойцу с винтовкой, — посторонних подальше держите. Где второй, по инструкции вас двое должно быть.

— В отхожее место отошедши, — виновато улыбнулся милиционер, — уж невмоготу, живот у него скрутило.

— Вот ведь, — Клепач сплюнул, раздавил окурок. — не могут дома на толчке посидеть. В оба гляди.

Ещё минут через десять вывели первого арестованного, его усадили в грузовик, приковали наручниками к длинной трубе, идущей от одного борта до другого.

В столовой нарпита, выходящей окнами на двор артели, сидел круглоголовый с фотографии, которую Травин забрал у Кноппа, и ел суп. На короткой бороде висел кусочек капусты, мужчина пару раз пытался смахнуть его хлебом, но тот крепко прицепился, запутался в волосах. Круглоголовый то и дело смотрел на часы, но, видимо, нужное ему время давно истекло, потому что вид у приятеля Вени был недовольный. Когда он встал, в грузовик загрузили уже троих арестованных. Бородач расплатился, вышел, поднял воротник, завязал шарф покрепче, и пошёл туда, где угадывались только контуры машины.

Боец стоял возле кабины, круглоголовый подошёл к кузову, постучал по доскам. На него никто не обратил внимания, любопытные получили достаточно пищи для сплетен, и разошлись по своим делам, а работники уголовного розыска внутри помещения артели проводили обыск.

— Эй, — тихо сказал бородач, — Терёхин, ты там?

— Это вы, Николай Леопольдович? — послышался голос изнутри.

— Ага, собственной персоной. Чего они ищут?

— Не знаю, но лютуют очень, спрашивали о вас, карточку показывали.

— Что сказал?

— Не знаю такого.

— А друзья твои?

— Мы будем молчать, не сомневайтесь.

Круглоголовый усмехнулся в бороду. Обещания молчать и не выдавать ничего не стоили, как только шкуру подпалят, сразу разговорятся.

— Молодцы, — сказал он, — я подумаю, как вас вытащить.

Не дожидаясь ответа, он обогнул машину, подошёл к постовому.

— Вон там из окна кто-то вылез, товарищ милиционер, — сказал торопливо, сбиваясь, — вон он, убежит же сейчас.

Действительно, возле здания, в котором располагался «Крепкий пищевик», крутился какой-то человек, стоило милиционеру сделать шаг в его сторону и свистнуть в свисток, человек торопливо пошёл прочь. Милиционер мгновение колебался, что ему делать, оставаться с арестованными, или задержать ещё одного, но предполагаемый преступник уходил всё дальше, а задержанные были прикованы к трубе. Второй постовой стоял рядом со воротами.

— Прошка, там какой-то гад убегает, — крикнул милиционер, бросаясь за незнакомцем, — я за ним, присмотри за машиной.

Круглоголовый проводил его взглядом, подошёл ко второму постовому Прошке, достал портсигар.

— Хорошо, заметил гада, убёг бы.

Тот кивнул, взял предложенную папиросу.

— Спасибо, конечно, однако велено всем отойти, гражданин, и следствию не мешать.

Гражданин поднял руки, словно сдаваясь, поёжился, засунул в карманы, вытащил револьвер, выстрелил постовому два раза в лицо. Затем подошёл к открытому борту, достал из кармана гранату, выдернул чеку, швырнул вглубь. И упал на снег ногами к грузовику, зажимая уши ладонями.

* * *

Маши дома не было, зато был Боря, который сидел, как на иголках.

— Не появлялась, дядя Серёжа, — пацан как-то почувствовал, что дело плохо, и заплакал, — что делать?

— Слезами не поможешь. Да не реви, ничего плохого ещё не произошло.

— А если она померла? — Боря уже рыдал в голос.

— Вот что, иди к управдому, и обзвоните все больницы, — Травин запоздало подумал, что именно так и следовало сразу поступить, а не носиться по городу, — если отыщешь, звони Науму Мироновичу в губсуд или домой, а я при случае с ним свяжусь. Всё понял? Справочник телефонный, если у управдома нет, у Усольцева возьми в часовой мастерской.

План действий кое-как помог, мальчишка вытер глаза, подхватил телогрейку, и побежал в основное здание, к управдому. А Сергей было направился в МУР, но решил на всякий случай и к себе зайти, вдруг девушка записку оставила.

Лампочка, и так светившая вполсилы, перегорела окончательно, Травин достал из буфета новую, не вставая на табурет, поменял светильник, и только тогда, при ярком свете, увидел конверт. Тот лежал возле соседней двери, но вдруг это Маша оставила, а ветром его сдуло. Сергей поднял серый прямоугольник, взломал сургуч.

* * *

Девушка лежит на каменном полу, обхватив плечи руками и подтянув ноги, и смотрит в

Осипов отложил фотокарточку, протёр глаза ладонями, подумал, что день сегодня паршивый со всех сторон, как не погляди. От взрыва на Рязанской улице погибли два арестованных, ещё одного в тяжёлом состоянии отправили в Шереметьевскую больницу. А мёртвый милиционер остался на улице, его застрелили. По свидетельским показаниям второго постового, который бросился за местным инвалидом-попрошайкой, человек, который к ним подошёл перед взрывом, был точь-в-точь как круглоголовый бородатый мужчина с фотографии троицы.

— Давайте подведём итог, гражданин Травин, — сказал уполномоченный. — Вы утверждаете, что утром брат Измайловой сообщил, будто она не ночевала дома, и вы отправились её искать. По пути вы зашли театр, затем к беспризорникам возле Лазаревского кладбища, потом к гражданину Кноппу домой, там встретили гражданку Маслову, она сказала, будто Кнопп интересовался Марией, и указала на автомашину Штеер. Так?

— Да, всё верно.

— А дома вас ждала эта карточка?

— И записка.

В конверте, кроме карточки, лежала ещё и записка, в которой было указано время и место, Осипов и её рассмотрел внимательно, даже понюхал.

— Прямо напротив артели «Крепкий пищевик», два часа назад, — сказал он, — чёрт, если бы вы её нашли, и взрыва бы не было.

— Что?

— Рядом с артелью взорвали грузовик с арестованными, это сделал третий, вы ведь его видели на снимке. С бородкой.

— Так что с Машей делать? Может, мне ещё раз всё на бумаге изложить, чтобы хоть как-то сдвинуть?

Осипов задумался. Бандиты перешли все границы, они действовали так, словно уголовного розыска ни капли не боялись, хотя обычно у воров поджилки тряслись при одном только виде агента. Бомба посреди города, похищение человека, это был плевок.

— Могу приставить вас к агентам, — предложил он.

— Они мешать будут.

— Так в себе уверены? Ну что ж, — уполномоченный решительно тряхнул головой, в конце концов, у половины агентов опыта было меньше, чем у этого Травина, — знаете, где они могут скрываться?

Сергей быстро перечислил известные ему адреса, добавил про Рохлина.

— Верно, — Осипов кивнул, — у нас те же сведения, уже искали, так что вы снова у старта, так сказать. Рохлин стреляный воробей, фраеров презирает, а к легавым, то есть к нам, с опаской, так что на Иоакимовскую я агента пошлю, езжайте-ка вы с ним сейчас, послушаете. Ещё раз повторяю, не геройствуйте, если вас застрелят, спасти свою девушку вы не сможете.

— Логично.

Осипов поднял трубку, приказал вызвать Свистунова. Гриша появился через несколько минут, раскрасневшийся и бодрый. При виде Травина он вздрогнул, но тут же взял себя в руки и натянул на лицо улыбку.

— Серёга, какая встреча. Николай Филиппович, не могу я эти докладные писать, рука ноет, чёрт бы её побрал. Лучше бы меня вместо Клепача с артельщиком отправили.

— Тебе другое задание, бери товарища Травина, и дуйте на Иоакимовскую, на хутор, где Рохля живёт. Сергей Олегович по дороге тебе объяснит, что и как, а ты на этого Рохлина надави хорошенько.

— На трамвае?

— Машин свободных нет.

— Я достану, — Травин кашлянул, — у нас в гараже санитарный АМО стоит без дела, цепи на колёсах имеются, по городу проедет.

— Берите машину товарища Емельянова, я Толю предупрежу, он вас до гаража сейчас добросит, а там, Гриша, сам разберёшься.

— Будет сделано, — Свистунов отдал честь, — Серёга, чего вылупился, побежали, прокатишь меня на санитарной повозке. Только в этот раз без лихачества, я помирать снова не собираюсь.

Иоакимовская улица шла параллельно Шереметьевской. Этот район окружала однопутная железная дорога, по северной стороне пригородные поезда от Ленинградского вокзала уходили в сторону Стрешнево, по южной — возвращались обратно. Санитарная повозка АМО бодро тарахтела по заснеженным переулкам, почти не буксуя, сказывалось то, что кабину поставили на раму грузовика.

— Трясёт-то как, — пожаловался Свистунов, — словно рессор нету.

Он всю дорогу развлекал Сергея как мог, травил байки о своих похождениях на фронте, рассказывал анекдоты, и вообще, видно было, что агент отчаянно бодрится.

— А как около артели бабахнуло, — наконец, перешёл он на другую тему, — машина в клочья, арестантов по улице размазало, а гад, который гранату кинул, ушёл. Сбежал, сволочь, я на улицу первый выскочил, а он улепётывает. Пальнул несколько раз, но не попал.

— Точно в клочья? — засомневался Травин, — это не граната, снаряд должен попасть фугасный.

— Ну может и не в клочья, но рвануло знатно, — Свистунов повертел головой, — приехали почти. Рохля личность известная, гонялись за ним, гонялись, а брать-то не за что, сам лично ни в одном деле не замешан, хитрый, сволочь, приказы, паразит, раздаёт, свои ручки марать не желает. Так всё равно, приходят, а дома его нет, значит, скрывается, только мать-старушка сидит, так и шастают периодически. А одному агенту, Мухину из 27-го стола, повезло, заявился наудачу, глядь — Рохлин дома, сидит, чай пьёт, Мухин его в одиночку арестовать не может, сам-то он дохлый, а Рохлин здоровый, почти как ты, хоть и старик шестидесяти лет, кулаки пудовые. Сел, значит, Мухин с ним за стол, чаи гонять, под это дело они самогона выпили, наш агент на него давить начал, мол, чего такими делами занимаешься, старуха-мать сидит, а ты её позоришь, жизнь ведёшь неправильную. Рохлин расчувствовался, паразит, бухнулся на колени перед Мухиным, и поклялся больше никогда ничем таким не заниматься.

— Клятву-то сдержал?

— На следующий день торговца обнесли на триста рублёв, вор на Рохлю показал, только толку, ни вещей краденых в доме, ни оружия. Мухин, тот с горя уволился, сейчас на ипподроме квитанции выписывает, нет, говорит, у него больше веры в людей. Вон тута живёт, — Свистунов ткнул пальцем в пятистенок, стоящий посреди заснеженного участка, — жмись к забору, коли сможешь, и пойдём, потолкуем.

Стоило Сергею и Грише зайти за калитку, из будки выбежал огромный лохматый пёс, оскалил зубы и зарычал. Размером он был с небольшого телёнка, массивная ржавая цепь едва удерживала пса, будка сотрясалась от рывков. Протоптанная тропинка делала круг, так, что щёлкающие зубы чуть было не доставали гостей, Свистунов прибавил ходу, чтобы пройти опасный участок, Сергей не торопился. Собаки отлично чувствовали, кто их боится, а кто — нет.

На стук выглянула старушка.

— Нам бы, мамаша, повидать гражданина Рохлина, — сказал Гриша.

— Нету его, милки, идите подобру-поздорову, — женщина было хлопнула дверью, но Травин подставил ботинок.

— Ты чего хулиганничаешь, ирод?

— Рохля где? — Сергей стукнул кулаком по дощатой стене, — или мамку свою посылать вперёд горазд, а сам трясётся в подполе?

— Для кого Рохля, а для вас Степан Герасимович, — раздался

Старушка перекрестилась, и исчезла.

— Легавые? — Рохлин сплюнул на крыльцо, от стоял, перегородив проход, и упершись рукой в косяк.

— Я легавый, он — нет, — ответил Свистунов.

— А ты что за фрукт такой? — насмешливо спросил бандит.

Он был ниже Сергея на пять или шесть сантиметров, и примерно на столько же шире в плечах.

— Луку Ростовского знаешь?

— Ну.

— Так это он его пришил. Федька Африка тебе небось докладывал, как он Луку на чердаке на перо посадил.

— Брешешь, — неуверенно сказал Рохля, — чтобы легавый так вот просто про убийство сказал, а фраер не в богадельне.

Травин отступил в сторону, чтобы Грише не мешать, разговор выходил занятный.

— А хочешь узнать, почему? — Свистунов занял его место.

— Ну.

— Может и тебя порешить, и ему ничего не будет. Гражданин инвалидом войны является, контуженный на всю голову, с обострённым чувством справедливости, а что со всякой мразью расправляется в порядке защиты, следствие согласно и одобряет. Ну а если что не так, я подскажу, что ты на него первый напал, и всё, чьё слово весомее, блатного или агента МУРа?

— Ты смотри, — Рохля усмехнулся, — ловок. Ну проходи, инвалид, поглядим, зачем пожаловал.

Глава 24.

Капа очнулась от звука падающих капель воды. Подтекал рукомойник, но она буквально чувствовала, как крохотный шарик отделяется от одной поверхности, и с силой ударяет о другую, где-то в районе виска. Голова болела, левый глаз заплыл и не открывался, перед правым плавали чёрные хлопья. Женщина лежала на полу на боку, подогнув ногу, правая рука затекла, и не чувствовалась. Она попыталась поднять левую, но не смогла — руки крепко связали за спиной. Капа кое-как села, помогая себе ногами, подползла к стене и оперлась на неё.

Маслову оставили на кухне одну, Кноппа, наверное, или прикончили, или увели. Значит, адвокат был прав, Машку похитили, может, она мёртвая где валяется, и с ней, Капой, сделают то же самое. Женщине стало очень страшно, богатым воображением она не обладала, но холод лезвия на шее почувствовала, как наяву.

Хлопнула дверь, видимо, кто-то ещё пришёл прямо в ловушку. Она прислушалась. Нет, ушёл — не было слышно звука шагов. Капа постаралась привести мысли в порядок. Огляделась.

Кухня была большой, где-то пять или шесть шагов по каждой стороне, в углу стоял рукомойник, рядом — шкаф с кастрюлями и сковородами, целую стену занимала печь, с металлической плитой. Внутри потрескивали дрова, от кирпичей несло жаром и запахом дёгтя, на небольшой низкой поленнице лежал топорик. Надо было встать, сделать несколько шагов, повернуться, постараться поднять руки, взять топор и положить его на пол, потом сесть, и постараться распилить верёвки. В фильме «Знак Зорро» с Дугласом Фербенксом и Ритой де ла Мотт, главная героиня примерно так и поступила, только вместо топора у неё был огромный нож. Капа поджала под себя ноги, попыталась встать, и тут же упала — пол ходил ходуном.

Тогда она легла на спину, и начала толкаться ногами, пятки скользили, она извивалась, помогая себе. Несколько метров до поленницы женщина преодолела за 10 минут, часто останавливаясь и отдыхая. Наконец голова упёрлась в дрова. Оставалось совсем немного, извернуться, и забрать топор. Руки не слушались, голова кружилась, Капу вырвало, но она упорно пыталась добраться до верха поленницы. Безуспешно. В голову пришла новая идея, теперь Маслова прислонялась к дровнице, цепляла пальцами кусок дерева, и а потом падала. Пальцы соскальзывали, обдирались в кровь, но поленья лежали плотно, цепляясь друг за друга, и не желали друг с другом расставаться.

В отчаянии женщина переползла поближе к печи, упёрлась спиной в торец дровницы, и поднялась вместе с одним краем. Пол качался чуть меньше, её всё равно бросило вниз, прямо на рассыпанные дрова. И на топор, который теперь лежал внизу. Капа ногами пододвинула одно полено к другому, взяла топорик в зубы, и аккуратно положила между ними. Потом повернулась спиной, и из последних сил начала водить верёвкой по лезвию.

Снова хлопнула дверь, послышались шаги, они почти добрались до кухни, но стихли, послышался скрип, щёлкнула собачка в замке. Капа ожесточённо двигала руками, топорик болтало, лезвие задевало кожу, гладило верёвку, а не резало, но постепенно дело продвигалась. Она почувствовала, как узел чуть ослаб.

Танцовщице казалось, что прошла неделя, а то и месяц, прежде чем верёвка наконец упала с кистей. Женщина начала тщательно растирать ладони, поднимаясь от них вверх, к предплечьям и плечам, чтобы вернуть чувствительность. Придерживаясь за стену, поднялась, налила из рукомойника стакан воды, жадно выпила, осторожно наклонилась, подняла топорик. И обнаружила, что на соседнем столе лежат ножи, их с пола видно не было. Капа сжала зубы, с топором она провозилась, наверное, час, а то и больше, ножом бы разрезала верёвки враз, только теперь об этом думать было поздно. Она бросила тяжёлый топорик, взяла нож, подумала, забрала ещё один. Если бы Маслова себя сейчас увидела в зеркале, то не узнала, на кухне стояла окровавленная, в синяках, взлохмаченная женщина с лезвиями в руках, очень решительная и очень злая. А ещё очень слабая. Каждый шаг давался с колоссальным трудом, она шла босиком, как была, тяжело переставляя ноги, и старалась не выронить оружие.

За дверью спальни, где скрылся незнакомец, раздавался храп. Можно было пойти, и прикончить его, но Маслова не была уверена, что у неё получится даже ткнуть ножом, не то, что насмерть зарезать. И она пошла дальше. Широкий коридор, как она помнила, вёл в сени, Капа почти дошла до двери, когда услышала приглушённые голоса. Разговаривали снаружи.

— И тогда я взял, и повалил её на кровать, — говорил один, голос Капе был незнаком, — визжит, гадина, сопротивляется, только куда ей против меня, задрал платье, ноги тощие, не на что смотреть, а меня как бес обуял, и этим прельстился.

— Сказки сочиняешь, — отозвался другой, тоже незнакомый, — повалил, скажешь тоже. Помню я тот случай, взяли хорошую добычу, только девки у хозяина не было, не бреши.

— Вот те крест.

Что ответил второй, Капа не расслышала. Этот путь был перекрыт, навряд ли она сможет что-то сделать против двух мужчин. Маслова повернулась, пошла обратно. Коридор уходил дальше кухни, там виднелась ещё одна дверь.

Женщина надеялась, что за ней скрывается ещё один выход, но когда толкнула створку, оказалась в небольшой кладовой. Здесь лежали какие-то вещи, на полу высилась куча

А на ней лежал Кнопп.

Капа выставила нож, от волнения голова снова закружилась, она упала на колени, на четвереньках подползла к Стасику. Тот повернул голову на шум, растянул отбитые губы в улыбке.

— Капочка, — невнятно сказал он, — ты жива. Какое счастье. Беги отсюда.

— Это ты меня заманил, сволочь, — тоже едва ворочая языком, произнесла Капа.

— Да, прости меня, — Кнопп приподнял голову, — я не хотел, я не знал, что так обернётся, это всё Брин, ты должна бежать, он убьёт тебя.

Слова давались Кноппу с невероятным трудом, после каждой фразы он замолкал, пытался отдышаться.

— Мне конец, — думая о чём-то своём, прошепелявил газетчик, — они ждут, что скажет Аспид, а я знаю, он скажет меня прикончить. Дай руку.

Капа неуверенно протянула ладонь, Кнопп вцепился в неё, словно клещами. Теперь он говорил быстро, проглатывая окончания.

— Если выберешься, запомни, они разделили на три части. Не послушали меня, они в меня не верили, а я всё делал для них. Хотели дружка твоего заставить, он же сильный, здоровый, а он взял и не пришёл. Не пришёл, сволочь, из-за него меня убьют. Ненавижу. И тебя ненавижу. Я выживу, посмотрю, как ты сдохнешь, тварь, всё из-за вас, на куски порежут. Эй, она здесь.

Крик вышел слабым, чуть сильнее шёпота, Стасик закашлялся, Капа вытянула руку вперёд и ткнула его в шею. Стасик дёрнулся и затих, нож остался в ране, оттуда потекла кровь, Капа машинально сунула второй нож в рукав, словно платок. Она стала убийцей, лишила человека жизни, и что самое страшное, не чувствовала ни вины, ни сожаления. Только холодную пустоту внутри.

* * *

Старушка принесла большую жестяную миску с пшённой кашей, политой постным маслом, плетёнку с кусками хлеба, поставила на стол три тарелки. Каша чуть подгорела и пахла дымом.

— Ешьте, гости дорогие, — Рохля уселся на скамью, упёр руки в бока.

Свистунов повертел ложку, отложил в сторону.

— Благодарствую, гражданин Рохлин, но мы по делу.

— Ну как знаешь.

Травин пододвинул к себе тарелку, навалил каши с горкой, со всей этой беготнёй жрать хотелось до боли в желудке. Каша была горячей, масла не пожалели, подгоревшие куски он тоже проглатывал, доводилось есть и похуже, вытер хлебом тарелку начисто. Рохлин внимательно на него смотрел, не торопил, Свистунов только плечами пожал.

— Чего хотел? — Рохля повернулся к Грише.

Тот достал фотографию Кноппа и компании, пододвинул бандиту.

— Вот их ищем.

— Ну и ищите, я тут при чём, — Рохля отодвинул от себя карточку.

— Дурака не валяй, — Гриша придвинул её обратно, — дело серьёзное, не станешь помогать, я тебя арестую. И мамашу твою за соучастие, а за какое именно, найду, вон хоть револьвер у тебя лежит на печке.

— Нет там ничего, — мрачно сказал Рохля.

— Будет. Ты пойми, Степан Герасимович, всё и взаправду серьёзно. Эта троица милиционера убила, девушку похитила, и ты этих мразей знаешь. Вот этот, — Свистунов ткнул пальцем в Кноппа, — с Моней Кривым яшкался, а Моня без тебя бы и шагу не сделал. Или ты уже в районе этом не авторитетная личность.

— Девку, говоришь, украли? — бандит помрачнел, — знать ничего не знаю. У меня её нет.

Травин достал фотокарточку с Машей, показал Рохлину.

— На привязи держат, как собаку.

— И что ты с ними сделаешь? — усмехнулся Рохля.

— То же, что и с Лукой. Боишься, что мстить тебе станут? Если я их первым найду, уже некому будет.

Бандит посмотрел на Свистунова, тот снова пожал плечами, мол, да, такой тут товарищ сурьёзный.

— Ладно, — Рохля положил ладони на стол, каждая была размером как тарелка, — хочешь узнать, на руках меня побори. Сдюжишь, я тебе выложу всё, как на духу, нет, проваливайте отсель.

— А давай, — Сергей усмехнулся, — только по правилам будем бороться, правую руку цепляем ладонями, пальцы не перекрывать, локоть от стола не отрывать, за кисть не хватать, ладонь и локоть левой руки должны лежать на столе, задница — на своём месте, подниматься нельзя, работаем только рукой. Пойдёт?

— Мудрёно больно, но как скажешь, — Рохлин положил левую руку на стол, а правую согнул и поставил на локоть.

Сергей внимательно посмотрел на соперника. Трицепс у Рохли был, пожалуй, побольше, видно, что старик таскал тяжести, а вот кисть выглядела слабовато. Армрестлинг основывался на трёх техниках, можно было сделать перехват пальцами, выводя руку соперника в неудобное положение и действуя потом как рычагом, можно резко и мощно толкнуть вниз, тут трицепс играет ключевую роль. Третья техника называлась «крюк», со старта кисть противника сворачивалась, или, по правильному, супинировалась. Вариантов крюка было несколько, но все они сводились к работе бицепса и боковой связки, и отлично действовали против соперника, который с «крюком» знаком не был. Судя по тому, как бандит поставил руку, он именно на трицепс и надеялся, при таком объёме мышцы Рохля, наверное, клал других в первую же секунду.

Противники встретились в захвате, мозолистые пальцы сомкнулись вокруг ладони Травина, как стальные тиски, Сергей, наоборот, пальцы расслабил немного, излишнее напряжение только мешало, плечо он вывел вперёд, прижав к корпусу, и ногу вытянул под столом, уперев в ножку.

— Готов?

Травин кивнул.

— Начали!

Как он и ожидал, Рохля собирался давить трицепсом и корпусом, чуть приподнялся, сочетание веса тела и силы трицепса давали мощный импульс. С ним собирались покончить сразу, в одно касание. Как только Травин почувствовал давление, сразу начал вкручивать кисть Рохли вовнутрь, поднимая плечи ещё выше. Травин знал свои сильные стороны, он, в отличие от Рохли, был развит гармонично, все его мышцы действовали скоординировано, заставляя противника впустую напрягаться. Тот сопротивлялся, грубая сила тоже кое-что значила, но техника победила.

— Вот как-то так, — Сергею потребовалось несколько секунд, чтобы уложить Рохлю.

Тот смотрел ошарашенно на свою руку, на противника, потом хлопнул ладонью по столу.

— А ну ещё раз.

Сергей уложил его снова, на этот раз ещё быстрее, соперник думал, что разгадал приём, но этим только помог, давил совсем не туда, куда нужно. Рохля озадаченно помотал головой, потом решительно кивнул.

— Мать, водки неси.

— Я не пью, — предупредил Травин.

— Зато я пью.

Старуха принесла бутылку с мутной жидкостью, гранёный стакан, Рохля налил его до краёв, выпил одним махом, вытер рот рукавом.

— Давай свою карточку, легавый, покажу, — он ткнул в Кноппа, — этот хмырь с Моней водился, как ты и сказал, ребятки его один раз пощипали, чистый фраер. Моня, дуралей, уши развесил, погнался за маскарадами, на том и погорел. Где хмырь обитает, не знаю, видел его всего раз, несурьёзный человек. А вот этот, в

— А этот? — Свистунов ткнул в круглоголового.

— Знать не знаю.

— Что, так его боишься, что даже слово не держишь? — усмехнулся Травин.

Бандит тяжело вздохнул.

— Он из пришлых, клички нет, как и у этих, откуда появился, не ведаю, разве что Моня знал, он его очень боялся. Я своими глазами не видел, но был тут хоровод с Ванькой Лешим, и схлестнулись они, так нет больше Лешего. А троих из хоровода он себе забрал, Харю, Панаса и Гуся, мокрушники как один, отца родного зарежут за целковый. Так Гусь болтал, что фамилие ейное Брин, живёт как буржуй, хаза есть густая, кругом, понимаешь, интеллигенция жирует, на Песчаных улицах. А ещё болтал, что Брин этот жизнь человеческую ни в грош не ставит, порешит не задумываясь. Непорядок это, мы же среди людей живём, одни воруют, другие зарабатывают, совесть надо иметь, иначе на том свете аукнется. Всё, не знаю больше ничего, и девки тут нет, иначе мне бы мякнули.

— Про совесть заговорил, — Свистунов поднялся, — мразь бандитская. Это сейчас я с тобой балакаю по-приятельски, в следующий раз другой разговор будет, а если обманул, пристрелю, как собаку. Пошли, Серёга, Песчаная, это в посёлке Сокол, знаю я этот район.

АМО никак не хотел заводиться, Рохля вышел на крыльцо и смотрел, как агент и здоровяк бегают вокруг машины. Раньше всё было чинно и спокойно, каждый знал своё место, воры каждый своим делом занимались, к нему, Рохле, с уважением, надзиратель мог пожурить, а мог и в кутузку посадить, но с поводом, лавочники торговали, фабриканты сами по себе где-то там капиталы зарабатывали. А теперь жизнь стала суетной и непонятной, новая власть силёнок не имела, чтобы блатных прижать, но старалась своими методами, иногда похлеще бандитских. И новые деловые появились, им под стать, образованные да подлые, нет у них Христа за пазухой, одни лозунги.

— Давай в Сокол, — распорядился Свистунов, когда машина тронулась, — бензина хватит?

— Должно хватить.

— Хорошо, — Гриша изменился, из балагура он превратился в собранного и серьёзного оперативника, — там 22-е отделение милиции в Изоляторском переулке, про Брина узнаем, у них на учёте должен стоять, раз дом в кооперативном посёлке, возьмём подкрепление, и Осипову я сообщу. Думаю, девушку там держат, вдвоём соваться, убегут. Не торопишься?

— Тороплюсь, — признался Травин, — но тебе виднее.

Санитарная машина выбралась с Шереметьевской улицы на Сущёвский вал, и через Савёловский вокзал по Масловкам поехала к Петроградскому шоссе.

* * *

Капа вытерла слёзы, поднялась. Кнопп лежал тихо, вроде как умер, проверять женщина не хотела, потому как в глубине души была уверена — откинулся от её, Капы, руки. Она задом попятилась из кладовой, вздрогнула. Сзади послышались голоса. Она обернулась, увидела двоих, крепыша по имени Вениамин, который её бил, и другого, с круглой головой и бородкой.

— Смотри, прыткая какая, — сказал крепыш, в руке у него был пистолет, — оклемалась. К милому другу заходила.

— Проверь, — распорядился бородач, он тоже достал пистолет.

Крепыш прошёл в кладовую, выглянул через несколько секунд.

— Пришила, ножом в шею. Ох, Капочка, не ожидали мы от тебя такого, но, может быть, это к лучшему, Стасик твой жил дураком, дураком и помер. Что с ней делать будем?

— Давай в подвал, ко второй, — ответил бородатый, — Аспид распорядился, чтобы здесь заперли, легавые едут, скоро будут здесь, так что пора уходить.

— А как же план?

— Ты знаешь, какой у него план? — усмехнулся бородатый, — давай, расскажи. Эй, красавица, Веня отведёт тебя к твоей подруге, а то ей скучно одной. Только не дури, а то выстрелит невзначай, если будешь слушаться, то может и выживешь.

Маслова кивнула. Ей уже было всё равно, умрёт она или нет. Крепыш ткнул женщину пистолетом в живот, кивнул на дверь, соседнюю с кладовой, за ней скрывалась лестница, ведущая вниз. Капа шагала по ступеням, так и норовя упасть, крепышу приходилось её придерживать. Маслова на автомате считала ступени, ровно двадцать, подвал скрывался за низкой дверью с откидным засовом, он был просторным, с высоким каменным сводом, на потолке неярко горела электрическая лампочка.

Капу толкнули в спину, скрипнула дверь, затем заскрипели ступени. Крепыш ушёл. Женщина окинула взглядом свою камеру, мебели тут никакой не было, возле входа один на другом лежали три деревянных ящичка, на них стояла миска с водой, в углу была накидана солома, возле кучи сидела Измайлова, прикованная цепью к скобе на стене. Маслова подошла к ней, дотронулась до щеки, Маша задрожала и вскрикнула.

— Тихо, это я, — Капа погладила Машу по щеке, — всё будет хорошо.

Девушка кивала, но, похоже, мало что понимала. Странно, но в присутствии беспомощной подруги Маслова почувствовала, как к ней возвращается уверенность, видимо, ответственность за другого человека придавала ей сил.

От шеи Маши к стене шла ржавая цепь, она была толстой и тяжёлой. Зато она цеплялась к кожаному ошейнику. Его не застегнули, а заклепали, кожа была грубой и жёсткой, Капа вытащила из рукава нож и принялась пилить. Бородатый сказал, что легавые, то есть милиционеры, уже едут, и их всё равно здесь заперли, но не убили. Почему, женщина не могла понять, но инстинкт самосохранения подсказывал, нужно торопиться. Она два раза полоснула Маше по шее, нечаянно, чуть задев кожу, Измайлова даже не вздрогнула, она вцепилась в кофту подруги, и сидела молча. Капа пилила, пилила и пилила, кожа расходилась слоями, с каждым отставшим слоем резать становилось легче, Маслова считала удары сердца, оно колотилось, как сумасшедшее, примерно через три сотни ударов ошейник поддался.

— Теперь дверь, — сама себе скомандовала Капа.

Мозг работал на пределе, подсовывая детали, которые она обычно не замечала. Дверь в подвал запиралась на засов, висевший на гвозде. Толстая пластина входила в скобу, снаружи её можно было откинуть, изнутри виднелась только полоса металла. Маслова попыталась просунуть нож, но тот оказался слишком толстым.

— Давай же, — она пропихивала лезвие изо всех сил, не хватало буквально сантиметра, чтобы достать засов, накатили одновременно злость и чувство бессилия.

— Соберись, тряпка, — Капа попыталась успокоиться.

Если щель была слишком узкой, нужно было её расширить. Твёрдое дерево плохо поддавалось лезвию, за раз удавалось оторвать тонкую щепочку, но и тут, как с ошейником, дело постепенно продвигалось. Ещё через миллион ударов сердца Капе удалось добраться до засова, она завела лезвие под пластину, попыталась поднять, но выше щель сужалась, и нож снова застрял.

— Пили, пили, — подбадривала

Внезапно кто-то дотронулся до её шеи, Капа взвизгнула от неожиданности, оглянулась. Маша стояла позади неё, пустые глаза ничего не выражали. Стало жутко, словно она осталась в одной камере с мертвецом, в отчаянии Капа забила нож как можно глубже, дёрнула вверх обеими руками, толкнула дверь вперёд что есть сил.

Створка поддалась, гвоздь, на котором висела пластина, вылез из стены на несколько миллиметров, Капа этого не видела, но замерла. Одно неосторожное движение, и засов опустится обратно. Она глубоко вдохнула, двумя руками повела лезвие вверх, и пластина наконец откинулась,

— Бежим!

На лестнице что-то трещало и чадило, Маслова потащила Машу за собой, та не сопротивлялась, но и не помогала, двигалась, словно сомнамбула, девушки преодолели двадцать ступеней, Капа втолкнула Машу на кухню, бросила в стекло табуретку, приподняла подругу, чтобы та залезла на подоконник, и сама поднялась на доску. И тут что-то швырнуло их вперёд, в глубокий снег, прямо через осколки.

Глава 25.

22-е отделение милиции находилось в селе Всесвятском напротив Братского кладбища. Свистунов первым выпрыгнул из автомобиля, крикнул Травину, чтобы тот подождал, и побежал звонить Осипову. Появился Гриша через пятнадцать минут.

— Велено ждать, — сказал он, — группа выехала, скоро будет здесь, вместе поедем.

— Так там Маша может быть.

— Верно. Чёрт, ты представляешь, этот Брин даже в справочнике есть, Николай Леопольдович, по адресу прописан, сволочь, телефон собственный имеет. Ты прав, ждать нельзя, поедем, поглядим обстановку, а остальные подтянутся. Вот кто нам нужен. Полянский!

Из двери отделения показался человек в кожаной куртке на меху, повернул голову.

— Что?

— Мы на место, передай нашим, что наблюдать будем, сами не сунемся. Уяснил?

— Ага.

— Ну всё, едем, я адресок выдрал, — Свистунов помахал бумажкой, залез в машину, подождал, пока тронутся, — оружие есть?

Травин похлопал по куртке.

— Какое?

— Браунинг.

— Ох, Серёга, ты сегодня, считай, столько всего нарушил, что хоть сейчас бери и сажай в камеру. Не бойся, не выдам, только при наших не пали, а то отберут. У кладбища сворачивай налево, на Песочную, на развилке снова налево, — Свистунов водил пальцем по карте, — там указатель увидишь, пансионат «Ромашка», аккурат перед ним будет нужная улица. Оставляем на углу машину, и своим ходом, чтобы не заметили.

Травин кивнул, он внутренне Свистуновым восхищался. У Гриши везде были знакомые, взять хоть это отделение, на самой окраине, ну кто из центра будет знать, как здесь зовут агентов, а Свистунов знал, и они его знали. Или тот же Рохлин, в местном отделении милиции бандит известен, но по Москве таких полно, так нет же, Гриша и его знает хорошо.

Санитарный фургон проехал Песочную улицу, и углубился в Песчаные. Возле указателя «Пансионат 'Ромашка» Сергей затормозил, заглушил двигатель, и они со Свистуновым двинулись по переулку.

— Где-то здесь, семнадцатый участок, — Гриша вертел головой, — табличек нет, как они сами тут разбираются, сволочи. И спросить не у кого.

Людей и вправду не было видно, Травин хотел было зайти в первый попавшийся дом, но тут увидел очертания знакомого автомобиля. Штейр — именно такие Автопромторг купил в 1924-м для проката, и на Штейре разъезжал Кнопп.

— Это их машина.

— Откуда знаешь?

— Знаю, — твёрдо ответил Травин, — Кнопп её в гараже напрокат взял.

— Ты молодец, — Свистунов присвистнул, — прям как сыщик. Не тем ты делом, Серёга, занимаешься, к нам тебе надо, в сыск. Давай машину осмотрим, а дальше решим, что делать.

Двигатель у Штейра был холодный, но снегом машину не занесло, значит, сегодня ей уже пользовались. Сергей изложил свои соображения Грише, тот кивнул.

— Небось, в доме сидят, сволочи. Смотри, кто-то есть.

На крыльцо вышел мужчина в растянутом свитере, закурил, за поясом у него был заткнут пистолет. Свистунов достал свой, прицелился, убрал обратно.

— Рохля про троих говорил, похоже, это Харя, смотри, какой мордатый. Зуб даю, он тут не один, сторожит, значит, есть чего. Повезло нам, Серёга, и девушку твою освободим, и бандитов поймаем. Смотри, я звонил Осипову пятнадцать минут назад, до сюда от Гнездниковского меньше получаса будет, пока соберут группу, пока по машинам рассядутся, человек десять приедет. Нам двоим не управиться, даже если бандитов всего двое, начнём стрелять, порешат девку. Что скажешь?

— Надо ждать, — согласился Сергей.

Они сели за Штейр, Гриша достал папиросы, плюнул, засунул обратно в карман.

— Привычка, курить хочется, но нельзя, дым выдаст. Ага, вон, кажется, наши едут, гляди.

Травин приподнялся, в переулок заворачивал коричневый Форд. Он тоже остановился, оттуда вылезли четверо, побежали в их сторону. Сергей перевёл взгляд на дом, увидел, как из окна вылетает какой-то предмет, потянулся к карману, где лежал браунинг. И тут дом, казалось, разорвало на части, крыша приподнялась, окна брызнули стёклами в разные стороны, стены затряслись, пошли трещинами, а из окна, откуда что-то вылетело, взрывной волной выбросило две человеческие фигуры. На зрение Сергей не жаловался, и готов был поспорить — женские.

* * *

Одноэтажный кирпичный особняк с мезонином превратился в груду битого кирпича, обгоревших балок и рваного железа. На месте подвала образовалась воронка глубиной метра три и диаметром семь, дно которой представляло собой месиво из грунта, щебня и остатков фундамента.

Фасадная стена, выходившая на улицу, уцелела чудом, но лишь частично, правая половина обрушилась внутрь, левая стояла, покосившись, с огромной трещиной от цоколя до самой крыши, окна выбило вместе с рамами, вместо них зияли чёрные провалы, из которых тянуло едким дымом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, от чего к горлу подкатывал комок.

Боковые стены и задняя часть дома были уничтожены почти полностью. Кирпичная крошка, щепки, обломки штукатурки и фрагменты мебели разлетелись радиусом метров двадцать, усеяв снег серо-чёрным ковром. Крыша провалилась внутрь воронки, образовав хаотичный навес из стропил и кровельного железа, под которым что-то тлело.

Снег вокруг был покрыт слоем сажи, пыли и мелких осколков стекла, на снегу, на толстом одеяле сидела Капа, вцепившись в кружку с горячим чаем. Вокруг сновали люди с оружием, фотоаппаратами, собаками и просто так, голова гудела и раскалывалась, к ней подходили, задавали вопросы, записывали, сверкали вспышки, женщина не понимала, что происходит, ей хотелось забраться под одеяло с головой, закрыть глаза, и открыть на неделю раньше, когда всё казалось безоблачным и понятным. Капу не трогали, при любой попытке сдвинуть женщину с места, у неё начиналась истерика. Но сознание постепенно прояснялось, и наконец Маслова поняла, где находится.

— Маша, — вспомнила она, — товарищ, со мной была девушка,

— Измайлова? — мужчина сидел рядом на корточках, перед этим он её спрашивал о чём-то, что именно, Капа не запомнила, — увезли её в больницу, всё будет в порядке. Можете ещё на несколько вопросов ответить?

— Нет, я хочу домой.

— Может быть, лучше в госпиталь?

— Домой, — она оглянулась, увидела знакомое лицо, — Серёжа, забери меня отсюда!

Травин поднял её на руки, поискал глазами Осипова, который тут командовал.

— Доставлю домой, и вернусь.

— Вези, — уполномоченный махнул рукой, — сам можешь не торопиться, после того, что она пережила, ей лучше с тобой побыть, но завтра, учти, придётся к нам приехать, обоим. Надо всё оформить как полагается.

От дома отделилась фигура, побежала к ним.

— Тела нашли, Николай Филиппович, кажись они, обгорели чуток, но вроде те самые.

— Ну всё, — Осипов бросил окурок на снег, — завтра как штык.

Сергей усадил Маслову в машину, забрался на водительское сиденье. Капа снова впала в прострацию, её и вправду нужно было отвезти домой, если не поможет — к доктору Зайцеву в психиатрическую. Автомобиль крутанул ведущими колёсами, выпустил клуб дыма, тронулся. Травин старался вести осторожнее.

Когда выехали на Петроградское шоссе, женщина внезапно вцепилась Сергею в запястье, и начала что-то говорить невнятно, приходилось рулить одной рукой. Капа бормотала, Травин успевал выхватить из её монолога отдельные слова, но постепенно начал понимать их все. Маслова рассказывала, как она нашла дом Кноппа, как её били и связали, как ей удалось освободиться.

— Погоди, — прервал её Травин, — что он сказал?

— Кто? — споткнулась Капа.

— Кнопп. Он сказал, что поделили на троих?

— Он сказал, поделили на три части.

Молодой человек задумался, взрыв дома в Соколе сам по себе выглядел бессмысленным. Сотрудников уголовного розыска он не зацепил, если нужно было убить пленниц, то проще сделать это ножом или ещё как-нибудь, а не взрывать примерно сорок кило тротила. Травин прибавил ходу, распугивая извозчиков гудками, пролетел Тверскую-Ямскую насквозь. На Тверской стояли трамваи, люди выходили из них, что-то оживлённо обсуждая, и всё пытались лезть под колёса, преграждая дорогу. Сергей кое-как доехал до Театральной, свернул налево, к Лубянской площади. Он не помнил, чтобы Осипов упоминал тротил, но брикет забрал Райнис, значит, можно было попытаться.

Возле здания ОГПУ Травин бросил автомобиль, вытащил Капу, и вместе с ней на руках побежал в подъезд. Вначале дежурный никак не мог понять, что от него хотят, когда Сергей упомянул взрыв и тротил, вызвал конвой, но всё-таки справился о Райнисе. Двое мужчин с револьверами встали возле Травина, и были готовы открыть огонь, когда появился человек в пенсне и пальто с меховым воротником.

— Ну что ещё, товарищ Травин? — Райнис был недоволен.

— Это срочно.

Уполномоченный заколебался, его перехватили в последнюю минуту, латыш уже собирался выезжать.

— Идёмте в машину, — распорядился он, — без неё нельзя?

— Нет. Я на автомобиле.

— Оставите здесь. Идём.

Они сели в чёрный Паккард, Капу усадили на задний диван, рядом с Травиным, Райнис сел впереди.

— Только быстро. Что у вас.

— Это Маслова, подружка Кноппа, которого сегодня взорвали в посёлке Сокол, она успела с ним поговорить перед его смертью, Кнопп сказал, что они поделили на три части. Я там был, в момент взрыва, подорвали примерно два-три пуда…

— Погоди, — Райнис повернулся к водителю, — Сёма, выйди погуляй.

Шофёр послушно вылез, захлопнув за собой дверь.

— Только что взорвали ГЭС-1, — уполномоченный стукнул кулаком по дивану, — там завалы, электричество отключено в центре, телефонная станция обесточена, у нас сейчас бардак случается. Значит, это был второй взрыв. Где будет третий, он не сказал? Вспоминай каждую деталь, это очень важно, вспоминай!

Капа покачала головой.

— Я так понимаю, — произнёс Травин, — первым они отвлекли уголовный розыск, вторым — вас. Значит, им нужно что-то очень ценное, и желательно, без помех.

* * *

Нащёкинский переулок — короткая улочка, соединяющая ещё два переулка, Сивцев Вражек и Гагаринский. До революции здесь располагались доходные дома, а теперь обитали многочисленные представители московской интеллигенции и различные конторы. Трёхэтажный дом под номером пять с революции стоял никем не занятый, там вёлся ремонт. Очень вяло и неторопливо. Парадный вход преграждала массивная дверь, которая никогда не открывалась, редкие гости заходили со двора, там дверь была поменьше, оббитая металлом.

Если бы посетитель всё же проник за неё, то обнаружил бы двух вооружённых людей, сидящих за столами друг напротив друга. Если один из них выходил, второй всегда оставался на месте. Охрана сменялась каждые двенадцать часов, постовые приезжали на трамвае, или приходили пешком, расписывались в журнале, и проводили обход.

Верхние этажи представляли собой печальное зрелище — полы местами были разобраны, со стен свисали клочки обоев, за десять лет советской власти отремонтировали только первый этаж, оборудовав там кабинеты. Очень редко здесь появлялся автомобиль, какой именно, местные жители не знали, потому как в машинах не разбирались. Оттуда вылезал человек, видимо, проверяющий, скрывался в здании, выходил иногда через несколько минут, а иногда через несколько часов.

На самом деле здание никто не собирался ремонтировать, основная ценность находилась в подвале. Здесь хранилась часть архива Особого делопроизводства Отдела генерал-квартирмейстера, проще говоря, военной разведки Российской империи.

Бандиты подъехали к зданию на повозке, Брин поглядывал на часы, гимнаст вертел в пальцах монету. Повозка встала на углу, круглоголовый вылез, попинал колесо, демонстративно выругался. Веня достал газету, развернул, будто в мороз вдруг решил почитать. Редкие прохожие на пролётку внимания не обращали, мало ли по каким делам тут стоят.

— Пора, — сказал Брин, — у нас двадцать минут.

Зеленин соскочил с повозки, бросился во двор, прилепил к двери брусок тротила, поджёг детонатор, и кинулся за угол. Внутри, постовой услышал шум, подошёл ко входу, приложил ухо к створке, прислушался. По инструкции он должен был тут же сообщить по телефонному аппарату, но линия не работала. Охранник погиб сразу, дверь разлетелась на куски, второго постового контузило, он тряс головой, стоя на коленях, револьвер валялся рядом. Веня выпустил ему в голову две пули, и побежал в подвал, Брин следовал за ним с тяжёлым рюкзаком.

Подвальную дверь тоже пришлось взрывать, она была ещё мощнее входной, от грохота закладывало уши, недовольные жильцы соседних домов выглядывали из окон — наверняка за заброшенное здание взялись серьёзно, и рушили перекрытия.

За подвальной дверью скрывались несколько рядов книжных шкафов, которые были заполнены серыми картонными папками. Часть шкафов была пронумерована цифрами, обозначавшими годы, часть — буквами алфавита, от первой до последней.

— Берём с двенадцатого по восемнадцатый, — распорядился Брин.

— Велено было с десятого.

— Если успеем.

Папок было много, два террориста

Меньше чем через минуту повозка тронулась, свернула на Гагаринский, и растворилась в московских улочках. А ещё через несколько минут раздался сильный взрыв, которого дом номер пять уже не пережил.

* * *

Емельянов держал в руках отчёт судмедэксперта. Во взорванном доме нашли пять тел — три в самом доме, и два в сенях, все они обгорели, и определить, кто из них Зеленин, кто Кнопп, а кто Брин, не было возможности. На первый взгляд, бандиты были мертвы, но уж как-то слишком просто, да и зачем им было себя взрывать. Разве что тротил сам бабахнул, только, как утверждали криминалисты и личный опыт Емельянова, такое случалось очень редко. Скорее всего, имела место инсценировка, а лихая троица скрылась в неизвестном направлении. В кабинет заглянул Островский.

— Можно, Василий Васильевич?

— Проходите, Аркадий Борисович.

— Я не один, вот, знакомьтесь, товарищ Травин, который нам помощь оказал.

Начальник МУРа внимательно посмотрел на гостя. Некоторое время назад он посчитал, что фамилия, имя и даже отчество — всего лишь совпадение, и очень на это надеялся, но одного взгляда хватило, чтобы надежды испарились. Перед ним стоял Серёжа Травин, сын штабс-капитана Травина, с которым унтер-офицер Емельянов служил в одном авиаотряде.

Травин тоже Емельянова узнал, подтверждением этому был сильнейший приступ мигрени, который вырывал из забытья обрывки прошлых событий и воспоминаний.

— Что с вами, Сергей Олегович? — Островский обеспокоенно посмотрел на молодого человека.

— Контузия, бывает такое, в голове стреляет. Прошло всё уже.

— Ну и славно. Так вот, Василий Васильевич, Сергей Олегович считает, что у нас, то есть у вас, крыса завелась, и я этому верю.

Начальник МУРа покачал головой.

— Излагайте.

— Пусть лучше товарищ Травин расскажет, его умозаключения.

По мере того, как Травин говорил, Емельянов мрачнел всё сильнее. Он закурил, взял ещё раз отчёт медэксперта, перевернул сначала отпечатанной стороной, потом пустой.

— Предположим, — наконец сказал он, — факты есть, и соответствующие, но чернить товарища попусту я не позволю. Если есть сомнения, перепроверить нужно всё тщательно.

Сергей кашлянул.

— Соображения у него есть, — подсказал Островский, — предлагает сделать вид, будто Кнопп выжил, и сейчас в больничке. Только пока без сознания, слишком много крови потерял.

— И что?

— Если я прав, — Травин положил кулаки на колени, — то он пошлёт кого-нибудь разобраться. Не явится никто, значит, ошибся, зря честного человека порочу.

— А как он узнает?

— Это я обеспечу, — Сергей улыбнулся.

— А если не сработает, — добавил Островский, — придётся вам, Василий Васильевич, или мне, слух пустить, мол, взяли чекисты гражданина Кноппа под особую охрану, потому как он исключительно важный свидетель. Хуже не будет, в крайнем случае помрёт снова Кнопп, и всё, спишем на излишнюю мнительность товарища Травина. Ну а если получится, тут уж, считай, два дела сделано.

— Хорошо, — начальник МУРа хлопнул ладонью по столу, — доказательства шаткие, однако проверить нужно. Так и поступим, я понимаю, что товарищи из ОГПУ в курсе?

Островский кивнул.

— Только что оттуда, — сказал он.

* * *

Больного перевели из Боткинской больницы, и положили в отдельную палату в глухом конце коридора, с забранным решёткой окном. Пускали к нему исключительно доктора Раппопорта и дежурную медицинскую сестру. Первого пациента Евгений Семёнович забраковал, сказал, что выглядит ненатурально для умирающего, и рана слишком свежая, из Ленинграда поездом привезли другого сотрудника, после колотого ранения, тот по жизни был тощим и бледным, потеря крови усиливала эффект. Телосложением он походил на Кноппа, лицом совершенно не был похож, чекисту нацепили на нос массивные очки, в которых тот ничего не видел, и приказали лежать и стонать.

Рядом с палатой дежурил круглосуточный пост из двух бойцов, ещё один боец постоянно находился в палате, даже во время осмотров.

— Эта та сволочь, что электростанцию подорвала, — поделился Раппопорт с Кругликовой, — на ладан дышит, ему бы помереть, но не дают, приказали, чтобы вытащил его, хотят допросить. Только вы уж, Варвара Алексеевна, никому ни слова.

К вечеру о том, что умирающий бандит лежит в Шереметьевской больнице, знал весь персонал. Однако ни в эту ночь, ни в следующую, никто за лже-Кноппом не заявился. Емельянов упомянул о преступнике на совещании вскользь, подчеркнув, что допросить его не выйдет, потому что этим займутся сотрудники ОГПУ. С каждым днём Василий Васильевич всё меньше верил в успех операции, и Островскому об этом прямо говорил.

Однако Травин был уверен, что за Кноппом обязательно придут, особенно после того, как боец доложил по телефонному аппарату, что тот приходит в сознание. И что придут днём. Он сам именно так бы и сделал — постовые сменялись регулярно, раз в шесть часов, были свежими и бодрыми, ночное время никаких преимуществ не давало. Зато днём легко можно смешаться с персоналом, нападения обычно в это время не ждут, почему-то считают, что тёмные личности орудуют исключительно в темноте.

Как только лже-Кнопп пошёл на поправку, медсестру к нему больше не пускали, постовой сам забирал еду и лекарства, Раппопорт, и тот мог видеть пациента только два раза в сутки, в определённое время.

В час дня старшему поста поступил вызов из ОГПУ, его предупредили, что уполномоченный Бронштейн Семён Евсеевич появится в течение часа.

— Проследите, чтобы находился у подследственного не больше двадцати минут, постовой в палате должен находиться там же всё это время, — сказал строгий голос.

Инструкции не расходились с тем, что говорили постовым. Следователь, лысый мужчина с усами щёточкой, в очках и в цивильной одежде, появился без пяти минут два, предъявил удостоверение сперва на посту при входе, затем — возле палаты.

— Уполномоченный Бронштейн, — по слогам прочитал постовой.

— Внутри дежурит сотрудник?

— Да.

— Проследите, чтобы нас никто не беспокоил.

Бронштейн закрыл за собой дверь, махнул рукой дежурному внутри палаты, молодому красноармейцу высокого роста с подвязанной щекой, и уселся на стул перед раненым, положил папку перед собой.

— Гражданин Кнопп, вы меня слышите?

— Не слышит, помер он давно, — раздался голос сзади.

Следователь соскользнул со стула, выдёргивая из-под полы револьвер, папка упала на пол, раскрылась, из неё выкатился шприц. Лже-раненый вытащил руку из-под простыни, нацелился на гостя, красноармеец возле двери делал то же самое.

— Сдавайтесь, гражданин Брин.

Брин тяжело

— В руку попал, сволочь, — удивлённо сказал постовой, разглядывая пробитый рукав, — чёрт, больно. Вы, товарищ, не перестарались, живой он?

— Живой, — Травин вылез из-под кровати вместе с Брином, — очухается через пять минут, давайте-ка его в одеяло запеленаем. Как младенца.

На допросе Брин не молчал, рассказывал о своих преступлениях с удовольствием, смакуя каждую подробность. Однако кто такой Аспид, говорить решительно отказывался. И только когда перед ним положили фотографию, кивнул.

К главарю шайки выехала группа захвата, но комната, где тот жил, была пуста, вещи все висели на своих местах, а на тумбочке лежал портсигар, точно такой же, как Травин описывал. Островский взял его, раскрыл, прочитал дарственную надпись.

«Иосифу Демьяновичу Аспелину от сослуживцев в день ангела.»

— Аспелин Иосиф Демьянович. Аспид, — прочитал помощник прокурора, достал из портсигара записку, спрятал в карман.

Сообщницу Свистунова-Аспелина на телефонной станции арестовали в тот же день, женщина тут же созналась. Она соединяла Свистунова с нужными людьми, в том числе с Брином, следила, чтобы в журнале звонков не появилось лишних записей, выходила на работу в нужную смену. С неё Свистунов взял заявление о сотрудничестве с уголовным розыском, у мужчины было удостоверение, он оформил её как секретного сотрудника и платил семьдесят рублей в месяц. Этого было достаточно, чтобы телефонистка не задавала лишних вопросов и исполняла всё, что от неё требовали.

Зеленина-Краузе схватили в Тифлисе. Он отстреливался, получил пулю в грудь, и умер через час от потери крови.

Тело настоящего Григория Михайловича Свистунова, комроты 10-го полка Туркестанского фронта, так и не нашли.

Эпилог.

Март 1926

Наум Миронович Панов любил театры, но на этот раз он изменил себе, и посетил цирк, точнее, цирковой буфет. Отзвенел звонок, зрители устремились в зал, на манеже кувыркались акробаты и расхаживал клоун. Адвокат остался в буфете практически один. Молоденькая буфетчица пересчитывала деньги, сидя на табурете.

— Здравствуйте, — Панов подошёл к ней, — мы можем поговорить?

— Простите, не сейчас, я собьюсь, — буфетчица улыбнулась, и снова начала отсчитывать бумажки.

Адвокат терпеливо ждал.

— Вы ведь Екатерина Соломина? — спросил он, — я защитник губсуда по уголовным делам Панов Наум Миронович.

— И что вам нужно?

— Как что, — Панов терпеливо повторил, — я защитник губсуда по уголовным делам. Защищаю подозреваемых в кражах, убийствах и прочем.

— Очень приятно, — буфетчица привстала, сделала подобие книксена, — только не пойму, я тут при чём.

Панов вздохнул, засунул руку в карман, вытащил перстень с красным камнем, положил на прилавок, прикрыл тут же визитной карточкой. Буфетчица смертельно побледнела.

— Гражданин Загоруйко, которого вы зарезали, был так себе человечишко, — сказал он, — жульничал, подличал, воровал, скупал вещи у бедняг за бесценок. Вот этот перстень, что лежит, принадлежал Аркадию Петровичу Кострову, вашему, если не ошибаюсь, деду. Занятная вещица, с внутренней стороны герб изображён, и клеймо ювелира, я, знаете ли, по роду деятельности многих в Москве знал и знаю, Гольцманы, к счастью, из России не уехали, Семён Нахманович и сейчас лавку держит, а папаша его, Нахман Гиршевич, старичок уже, но своё творение признал.

— Как вы узнали? — буфетчица сидела на табурете прямо, однако плечи её поникли.

— Это, барышня, было нетрудно. Юноша, который Загоруйко нашёл, Боря Измайлов, явно кого-то выгораживал. Сперва я подумал, что сестру, но в это время её в цирке не было. Зато были вы, вы ведь его подкармливали, относились хорошо, дети это очень ценят. Они как собачки, не предадут. Ну а остальное совсем пустяки, узнать, кто у Аркадия Петровича в Москве остался во время голода, выяснить про вашу маман, Анну Георгиевну, которую убили бандиты, и про вас. Фамилию изменить, милая моя, это ещё полдела, биографию подчистить куда сложнее.

— Маму не бандиты убили, а он, Кощей, — прошептала Катя.

— Нет, увы, он тут совершенно не при чём. Кольцо наверняка было платежом за продукты, инициалы старику понравились, с его именем совпадали, вот, наверное, и оставил себе. Вы его увидали, подумали, что убийца — он, и решили отомстить. Только зря, убили вашу маман бандиты, на это есть протокол в милиции, со свидетельством.

— И что мне делать теперь? Вы меня арестуете?

— Я? — Панов усмехнулся, — нет. Я — защитник, если вдруг решите с добровольным признанием заявиться, буду вас защищать, тут, на карточке, мой адрес и телефон. Ну а не захотите, дело ваше. Перстень я вернул, дело раскрыл, на этом откланиваюсь. Прощайте.

* * *

Меркулов не любил свой кабинет. Тот выходил окнами на соседнее здание, и Александру Игнатьевичу казалось, что за ним постоянно кто-то подглядывает. Приходилось задёргивать тяжёлые шторы и включать электрическое освещение, от которого лица казались ненатурально-бледными. Настольная лампа под зелёным абажуром светилась мягче, Меркулов посмотрел на часы — он ждал посетителя.

Пока того не было, он достал папку из ящика стола, раскрыл, пододвинул к себе клочок бумаги. Его нашёл Островский, помощник прокурора и бывший следователь, в квартире предателя из МУРа, вот только послание было адресовано не уголовному розыску, а ему, Меркулову.

И теперь, вот уже месяц, Александр Игнатьевич его перечитывал.

'Господину Меркулову.

Уважаемый Александр Игнатьевич, рад сообщить, что материалы, которые вы считаете утерянными, уже на пути в Потсдам. Какие именно, вам ещё предстоит разгадать, но примите мою благодарность — сохранность их безупречна.

Искренне и навсегда ваш, Юрген фон Белов'

Самого фон Белова в Москве в это время быть не могло, значит, с Аспидом поддерживал связи кто-то из германского посольства. Посольскую почту обыскивали, посылки проверяли, однако ничего похожего на утерянные бумаги не нашли.

— Сволочь, — прошипел Меркулов, — играет со мной. Ну ничего, мы ещё сочтёмся.

Потерянные документы были бесценны — личные дела сотрудников разведуправления Генерального штаба, особенно тех, кто ещё колебался, чью сторону принять, белоэмигрантскую или советскую. Все они, эти люди, были отлично подготовленными профессионалами, но Меркулов больше беспокоился о другой части архива, где содержались материалы о контрразведывательных операциях империи, и о первых шагах советской разведки. Если

— К вам товарищ Емельянов, — в двери показалась голова помощника.

— Давай. Здравствуйте, Василий Васильевич, спасибо, что нашли время приехать, — Меркулов встал, крепко пожал гостю руку.

Емельянов криво улыбнулся, текст приглашения был недвусмысленным, и время там было поставлено конкретное.

— Чем обязан? — спросил он, усаживаясь на стул.

— Некоторое время назад в уголовный розыск зачислили нового сотрудника, Травина Сергея Олеговича, по которому вы прислали докладную записку. В ней вы пишете, что Травин Сергей Олегович может быть сыном штабс-капитана Травина из того же авиаотряда, в котором вы служили в 1916-м, так?

— Да, — по лицу начальника МУРа было видно, что этот разговор ему неприятен.

— Человек дворянского происхождения не всегда враг, вот к примеру, я, ведь не враг советской власти, даже наоборот, — продолжал Меркулов, — но ведь вы не по этому прислали записку, а потому, что товарищ Травин выдаёт себя за сына крестьянина из Сальмисского уезда Выборгской губернии. Верно?

Емельянов покачал головой.

— Я всего лишь выразил сомнение. Десять лет прошло, мог и ошибаться.

— Похвально, Василий Васильевич, что вы проявляете бдительность. Я вот вас почему вызвал, мы проверили все материалы, опросили свидетелей, и да, действительно, вы ошиблись. Сергей Олегович Травин именно тот, за кого себя выдаёт, из крестьянских детей, поэтому можете не волноваться, всё это есть в его личном деле. Думаю, вопросов больше не осталось?

— Нет, — начальник МУРа поднялся, улыбнулся, — извините, спешу.

— Не задерживаю, — Меркулов выпроводил гостя, вернулся за стол, открыл ещё одну папку.

Здесь лежали протоколы опроса свидетелей из Сальмисского уезда, который теперь был частью другого государства. Переехавшие в СССР крестьяне делились воспоминаниями о мальчике Сергее Травине, закончившем реальное училище, тут же лежали два свидетельства преподавателей.

— Липа, но качественная, — особоуполномоченный усмехнулся.

Горько, радоваться особо было нечему. Всю вину за взрывы свалили на него, так что предстояло поменять место работы. Место, но не характер.

* * *

Несколько дней назад Сергей пришёл к Вере, чтобы похвастаться новой работой — его приняли агентом третьего разряда в уголовный розыск, и сразу зачислили в группу Осипова. Часы показывали четыре, наверняка девушка была занята своими делами. Однако дверь открылась.

На пороге сидел человек. Не на самом пороге, а в инвалидном кресле, молодой парень, которого Сергей уже однажды видел, когда тащил в машину скорой помощи. Через открытую дверь был виден стол, с бутылкой, наполовину пустой, и закуской.

— Вам что нужно? — парень видимо, ждал кого-то другого, — погодите-ка, ваше лицо мне знакомо, Сергей, так ведь? На нашей первой встрече вообще не соображал ничего, в больничке мне вас показали. Веры сейчас нет дома, вы ведь к ней?

Последний вопрос он произнёс с раздражением.

— Ага, — сказал Травин, особого сочувствия к инвалиду он не испытывал.

Румянцев свалился с балкона четвёртого этажа, и не соображал после ничего не только из-за травмы, а потому, что был в стельку пьяным. Сергей отлично помнил запах перегара, заполнивший карету скорой, от него морщились и доктор Кругликова, и фельдшер Людочка, а Румянцев хватал девушку за руки и требовал любви, благо ударился он не головой, а спиной, и снег смягчил падение.

— Здесь теперь живу, — Николай небрежно махнул рукой, — а вы, собственно, товарищ, с чего это к моей невесте подкатываете? Слухами земля полнится, так сказать.

— У нас любовь, — спокойно сказал Травин.

— Любовь, — протянул инвалид, — иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а не то…

— Ногами меня до смерти забьёшь?

Румянцев зарычал от злости, но тут в коридоре появилась Вера, и он тут же усилием воли вернул лицу спокойное выражение.

— Верочка, ты вернулась, как хорошо, а мы с товарищем беседуем о моём здоровье. Имени вашего не помню, гражданин.

Вера беспомощно смотрела на Румянцева, видно было, что внутри девушки идёт борьба, которую она проигрывает. Травин решил ей помочь.

— Что он здесь делает?

— Что я здесь делаю? — возмутился Николай.

— Заткнись.

— Ему некуда было деваться, — спотыкаясь на каждом слове, сказала Вера, — врачи сказали, нужен постоянный уход, и вот я его забрала. Точнее, впустила.

— Не щенок, чтобы забирать. Сюда он как поднялся?

— Извозчик принёс с дворником.

— К тебе переехать, это его идея?

Девушка неуверенно кивнула. Румянцев побагровел.

— Шлюха, — зашипел он, — любовничка привела, стоило мне чуть не помереть, сразу к другому в кровать.

Взгляд Веры стал другим, жёстким.

— Над беспомощным любой может изгаляться, — Румянцев понял, что переборщил, тут же сменил тон, — давайте, выкиньте меня на улицу, пусть поползу и замёрзну в сугробе.

Травин внимательно наблюдал за женихом-инвалидом, когда Коля волновался, его бёдра напрягались, а пальцы ног чуть поджались. Можно было долбануть по колену, стащить за шиворот с коляски и заставить бегать по коридору, но тогда бы в глазах Веры он наверняка выглядел садистом.

— Мне доктор Раппопорт, который тебя лечил, сказал, на поправку идёшь, восстанавливается всё, — с непрошибаемой уверенностью заявил Сергей, — чего тут комедию ломаешь? По палате, значит, носился, а тут безногого корчишь, нехорошо.

По глазам Румянцева молодой человек увидел, что угадал. И Вера это поняла.

— Ничего я не носился, хожу с трудом, ноги отказывают, — Коля решил, что немного правды не повредит, — и вообще, почему вы лезете в нашу личную жизнь, кто вам такое право дал!

— Потому что, — Травин присел перед ним на корточки, и даже так его голова возвышалась над Николаем, — у нас тоже личная жизнь. Ты свои слабости как оправдание не выставляй, на жалость не дави. В войну и руки людям отрывало, и ноги, лечились, кто мог, шли дальше в бой, или другим каким делом занимались, но нюни не распускали, если помощь какая нужна, в стороне не останемся, но и делать за тебя никто ничего не станет, слуги, они в семнадцатом кончились. Ясно?

Он поднялся, похлопал Румянцева по плечу.

— Куда тебя отвезти, туда же, где забирали? Я помню, мама там у тебя живёт и сестра, небось, беспокоятся.

Николай молчал, пока Вера собирала его вещи, пока Травин помогал спуститься вниз, и только когда коляску погрузили на извозчика рядом с лже-инвалидом, прошипел, глядя с ненавистью:

— Сочтёмся мы с тобой, гад, ох сочтёмся.

Нескольких дней хватило, чтобы произошедшее не забылось, но основательно поблекло, Вера почти не вспоминала бывшего жениха, более того, настрого запретила о нём говорить.

Фотограф суетился вокруг пары, усевшейся на скамью. Мужчина был высоким и широкоплечим, девушка — выше среднего роста, с прекрасными глазами, которые фотограф собирался подчеркнуть. Молодые люди были счастливы, и смотрели друг

Травин был с ним согласен. Он наконец нашёл себе работу по душе, и девушку по сердцу, сквозь облака светило весеннее солнце, растапливая снег на мостовой. Шёл 1926-й год, жизнь казалась безоблачной и прекрасной, и Сергей был уверен, что так будет всегда.

Конец седьмой книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Санитар (Управдом, зима 1926)