Рю-ярл

Глава 1

Я был обычным сиротой. В наше время это дело не хитрое. Потом, меня купили жрецы храма Святовита, что на острове Руяне, и там я рос до двенадцати лет, выполняя для жрецов разную работу. А когда мне исполнилось двенадцать, мне перерезали горло на алтаре Святовита, обрызгав моей кровью кумира. Но богу не понравилась эта жертва и моя рана на глазах изумлённых жрецов затянулась, а ч стал говорить непонятные вещи.

Жрецы прозвали меня Двоедушцем и выгнали с острова. Спасибо, что не голым. Рубаха, штаны, онучи и лапти составляли моё имущество. Маленький ножик — моё оружие. Честно говоря говоря, ножик мне не давали, я его спёр ещё до своего жертвоприношения. Я прибился батраком ко двору местного хозяина хутора по имени Хельги. Хельги-бонд, так это называется в здешних землях. А я, стало быть, стал карлом. Наёмным работником.

И трудился я на него честь по чести, но вторая душа зудела и заставляла меня после работы делать странные вещи. Бегать, прыгать, отжиматься, подтягиваться на ветке и тому подобное. Так продолжалось два года. А потом я ушёл в викинг с Грюнвард-хёвдингом и оказался удачливым.

Ещё через пару лет у меня появился свой хирд, хоть и маленький, но дружный и корабль. Правда, это был не драккар, а торговый кнорр и, честно говоря, я совсем и не собирался им обзаводиться, но если нас с парнями пытаются продать в рабство, вместо того, чтобы довезти до места, то волей-неволей, а новое имущество у тебя появится. И мы построили наш хутор в землях эстов. Некоторые соседи радовались этому, мы хорошо платили за работу. Другие захотели наше серебро просто так, теперь соседей у нас меньше, а трэлей больше. И на три дня пути все знают, что если вернуть беглого раба в Русгард, то заработаешь денежку. А если укрыть, то придут хмурые парни и поинтересуются своим имуществом. А, заодно, и твоё прихватят. В качестве отступного.

Последний поход с Грюнвардом-хёвдингом был особенно удачен. Мы взяли у мавров целую кучу серебра. А на обратной дороге я ещё и женой обзавёлся. Дочерью ирландского конунга. В Ирландии, правда, конунгов, как блох на собаке, зато, моя Фианна настоящая красавица. И умница. Да, я влюбился, вот!

И пошла у меня счастливая семейная жизнь. Жена рожала мне детей, а я ходил в походы и привозил серебро и ткани, оружие и инструменты, рабов и скот. Русгард богател, все земли в округе на расстоянии трёх дней признавали мою власть. мой хирд уже не помещался на четыре драккара, Пои первые ученики стали моими херсирами и сами водили свои отряды в викинги. Но я хотел устроить большой поход и мы пошли в Миклагард посмотреть что там к чему. Сбыть кое-какие товары, да оценить, а что могут они, как военная сила.

По дороге мы повздорили с небольшим отрядом муспельманн и обзавелись лишним кораблём, освободив рабов, что сидели на вёслах. По дороге к Миклагарду немои мысли направили нас копать землю там, где когда-то был легендарный Тройгард и мы разжились приличным количеством золотых украшений, монет и старого бронзового оружия. Братья-берсерки Торвар и Гудвар отхватили себе по отличному древнему топору.

Как оказалось, среди спасённых нами рабов была племянница конунга Миклагарда. Мы немного поговорили с её отцом и пришли к соглашению, что не дело, когда таким замечательным городом правит конунг по прозвищу Пьяница. В общем, власть в Миклагарде сменилась.

Обратно мы шли по рекам и волокам до Альдейгьюборга, а дальше и до дома было рукой подать. По возвращению домой я пришёл к выводу, что мало хорошего в том, когда такое хорошее место, как Альдейгьюборг находится не под моей властью и начал готовить свой хирд к исправлению этого недоразумения.

Но всё пошло не так…

***

Холодные брызги возвращают меня к действительности. Стылые весенние воды бьют в борт драккара. Парус звенит, распираемый наполнившим его ветром, снасти гудят. Мой драккар описывает большие круги обегая караван кнорров и драккаров, идущих на восток.

— Ты пойми, боярин, — втолковывал мне Путята, дородный говорун с маленькими хитрыми, вечно смеющимися глазками, — кто ты здесь есть? Ярл. Просто ярл. И земли у тебя на три дня пути. Да и что за земля? Песок да камни. Только репу растить.

— А у вас в Альдейгьюборге, я так понимаю, реки текут пивом, а на лугах пасутся жареные быки, да?

— Ну не то чтобы… — Озадаченно протянул Путята под смешки моих херсиров, — но ты почти угадал. Ладога — это что? — повернулся он к давящему улыбку Хродгару.

— Борг, — уверенно ответил тот.

— А вот и нет! — Воскликнул купец — это ключ!

— Ключ? Какой ещё ключ?

— Ключ от пути из варяг в греки. Кто в Ладоге крепко сидит, тот самые сливки и собирает! Пушнина, янтарь, мёд и воск на юг, шёлк, узорочье и серебро на север. И к рукам-то всё так и липнет!

Хротгар посмотрел на свои лопатоподобные ладони и на лице у него разлилось мечтательное выражение. К его рукам если чего прилипнет, так на целый кнорр.

— Вы там промеж своих договориться не можете. А тут приду я, да со своими порядками. Большой кровью это может кончиться.

— Думающие бояре знают про тебя и про твои порядки, боярин. Они велели передать, им главное, чтобы ты мог закрыть Ладогу от находников и судил всех одинаково, а не одним кнут, а другим пряник, как делал Снор. А остальные, они просто устали от распри. Они боятся, что завтра придётся резать родню, только за то, что она из другого рода. Они с радостью примут того, при ком не надо резаться со своими.

— А уж Ладога не поскупится. Ни на терема, ни на еду — питьё. — вступил в разговор Глузд, высокий и худой. Слышать от него про еду было занятно.

— Глузд, после нашего разговора загляни к моей Фианне. Мне не нравится твоя худоба, — замечаю я ему. — Живот часто болит? Слева под рёбрами.

— Часто, — кивает Глузд, — только приварки, считай, и принимает брюхо.

— Итак, — говорю я ладожским послам, — Если вы хотите меня князем посадить, то слушайте мои условия. Мыто с торговли — четвёртая доля моя. С идущих мимо — целиком. Мой досмотр, значит, и мыто моё. С податей тех, кто уже платит Альдейгьюборгу — половина. Но, только если мои люди охраняют полюдье. Если вы сами пошли — всё ваше, но и ответ ваш. С тех, кого я примучаю — всё моё.

— Справедливо, — заметил Путята.

— Идём дальше. Я ставлю гарды и борги там, где считаю нужным. И там всё мыто с торговли моё, если вы, купцы, не вложились в постройку.

— Это как? — удивился Глузд.

— А ты думаешь, гарды сами растут, как грибы после дождя? А борги с неба падают? Это всё стоит марок, и не малых. Прокорм работников, плата за труд, инструменты, гвозди… Оплатят купцы или старейшины половину — будут иметь половину с торгового мыта.

У моих купцов загорелись глаза. Они быстро поняли, что отдаёшь марки один раз, а получаешь потом, покуда торг в городе идёт. При удачном вложении года за два–три можно вернуть что отдал, а потом прибыток чистый пойдёт. И делать ничего не надо.

— Затем, — продолжал я, — суд вершить буду над всеми одинаково, по Правде Русгарда, но и от ладожан буду требовать того же. Если кто своим товар за марку продаёт, а моим за три — спрошу строго. В хирд и ваших набирать стану, как тут эстов брал. И разницы делать не буду. Но, покуда сижу князем, то мои люди и ходят за мной, а не за старейшинами. А предадут — ответят по Правде.

— Согласны, — ударил шапкой об землю Глузд. — по рукам.

— Тогда, собираемся. А ты, — я ткнул в пальцем в Глузда, — к Фианне за лекарством.

***

Пять драккаров и шесть нанятых кнорров перевозили Русгард в Альдейгьюборг. Нет, сам гард, в смысле, дома, стены и всё такое, остался на месте. Там даже остался сильный отряд, в основном из эстов, что у меня ходили в хирдманах и свейнах. Хотя, правды ради, надо сказать, что не все остались. Около половины. Остальные на такое предложение отвечали «Русгард — тут» и били себя правым кулаком в сердце. Эти забирали с собой в неизвестность семьи, скарб, скот. Бессемейные просто продавали всё лишнее тем, кто оставался, справедливо полагая, что в Альдейгьюборге дешевле, а серебро — это всегда серебро.

— Парус! — раздался крик дозорного свейна — полосатый! Даны!

Даны в этих водах торговали не часто. А, вот, грабили, постоянно.

— Один парус?

Свейн повертел головой

— Да!

Пошли наперерез. Скоро можно было перекрикиваться.

— Эй, вы, — донеслось с корабля данов, — мы первые этих торговцев приметили! Так что мы выбираем, кого грабить!

— Справедливо, — отозвался я. — А ты кто таков?

— Меня называют Стрибьёрном-хёвдингов, сыном Бьёрна-ярла Лысого. А ты кто?

— Мои люди зовут меня Рю-ярл Двоедушец из Русгарда, и у меня для тебя плохие новости Стрибьёрн-хёвдинг Бьёрнсон.

— Какие?

— Ты не будешь грабить эти корабли.

— Почему это?

— Это мои корабли. На них мои люди и моё имущество.

— Думаешь, это меня остановит?

— Надеюсь, что нет. Мне лишний драккар не помешает.

Стрибьёрн швыряет в меня своё копьё. Перехватываю его, кричу:

— Спасибо за подарок, Бьёрнсон! Но, подарок без отдарка — к беде.

Сухо щёлкают наши многозарядные стреломёты, сея смерть на корабле данов. Расстояние плёвое. Десять стрел в коробе. Двадцать пять стрелков с борта. Выживших не было.

Собрали стрелы, сняли с данов доспехи, пересадили часть парней на новый корабль и пошли догонять кнорры. Они хоть и медленные, но успели уйти довольно далеко.

Среди собранного оружия обнаружил пяток стреломётов, очень похожих на мои первые, которые Грюнварда-хёвдингу отдавал. А вот это плохая новость. Похоже моё чудо-оружие перестаёт быть моим. Надо думать над защитой от него. Это ещё не к спеху, но в уме надо держать.

Ещё раз нас пытались ограбить, когда мы проходили через Ньё в Альдейгью. Целая стая долблёных лодок какого-то местного племени пыталась отбить от нашего каравана корабль. Но в результате лишь накормили местных рыб и раков. Те, наверное, решили, что чем-то очень угодили своим богам, что те послали им столько еды.

Глузд, повеселевший от лекарств Фианны, сказал, что это были местные корелы, зовущие себя «ингрикот». Они воинственны и могут представлять угрозу одинокому торговцу. Но, было видно, что против нашего каравана они не тянули. Но учтём, что Ньё надо проходить днём без ночных стоянок.

Через день мы причалили к пристаням Альдейгьюборга. Встречать меня вышли все старейшины трёх союзных племён. Чин по чину поклонились, поприветствовали и проводили на руины двора Снорри-ярла. Собственно, от него остался местами обуглившийся частокол, груды дёрна и обгорелых брёвен на тех местах, где стояли дома. Я почесал бороду и посмотрел на послов:

— Если это в Альдейгьюборге лучшие терема, то что же тогда худшие? Я привёл три сотни хирдманов с семьями. Я привёл свою семью. И где мне их селить? Славно Альдейгьюборг встречает своего князя, ничего не скажешь.

Собственно, борга, то есть крепости на холме внутри внешних стен больше не было. Звали меня в Альдейгьюборг, а приплыл я в Альдейгьюгард.

— Три дня, — повернулся я к старейшинам. Даю вам три дня для того, чтобы тут было чистое место, пригодное для постройки. Ни деревяшки старой в земле, ни уголька. И брёвна. Сухие. Зимней рубки. Для стройки. Много. Как вы это сделаете, не моё дело.

Развернулся и ушёл.

— Дааа… — Протянул Глузд, глядя на старейшин, — Удружили вы нам с Путятой, нечего сказать. Мы вам князя привели наилучшего, а вы такую свинью подложили. Чья, хоть, придумка была кремль-то спалить?

Старейшины поникли, развели руками:

— Да, само, как-то, получилось. Чего же делать теперь?

— Вам же вроде всё сказали. И, даже, сроки задали. Не справитесь, уйдёт князь, срубит себе где-нигде град, примучит племена окрестные, да торговлишку нам перекроет. Вот тогда навоемся. Обидели вы его, старешины, сильно обидели. Думайте, как задабривать будете.

— Да чего там думать, дары соберём, да по утру и принесём!

Придя на берег дал команду грузить всё обратно. Только шатры на берегу разрешил разбить да огородить рогатками на перестрел. Костры дозорные жечь между рогатками и городом.

Наступила ночь. Мои хирдманы, привыкшие к ночным караулам, заняли позиции за рогатками. Они не суетились — каждый из них чётко знал свое место и что ему надлежит делать. Скрытые в тенях они, вооруженные стреломётами, перекрыли все подступы к лагерю. В центре лагеря, у шатров, освещаемые слабым костерком, замерли несколько фигур в шлемах и дорогих плащах — чучела для обмана возможных лазутчиков. Тишину нарушал лишь треск горящих веток да далекий плеск воды о борта наших кораблей.

Я обошел вокруг лагеря, проверяя посты. Ни один из бойцов не спал. Все вглядывались в мрак весенней ночи. Хельги-херсир, кравшийся рядом со мной, телохранитель вождя, ага, тихо поинтересовался:

— Думаешь, нападут?

— Нет, — ответил я, глядя на темный силуэт города. — Они не воины. Они торгаши. Они попытаются договориться. Или подкупить. Или упрашивать. Их оружие — не мечи, а слова и серебро. Но на всякий случай…

— …лучше перестраховаться, — закончил за меня Хельги. — Согласен.

Мы завершили обход. Я вернулся к своему шатру, где меня ждала Фианна. Она молча протянула мне кружку горячего отвара из местных трав.

— Ты слишком напряжен, — сказала она, угадав мой вопрос. — Это отгонит твои тревоги. И сон прогонит.

— Спасибо, — я сделал глоток и поморщился. — А твой отвар не мог быть самую капельку послаще?

— Горьким — лечат, сладким — калечат! — строго заметила супруга, забирая у меня кружку.

Первый шаг был сделан. Лагерь был разбит, вызов брошен. Теперь нужно было ждать. И я знал, что утром начнется настоящая игра.

Рассвет застал лагерь в полной боевой готовности. Роса покрыла плащи стражей, но никто не спал. С первыми лучами солнца из ворот Альдейгьюборга показалась процессия. Не отряд воинов, а группа старейшин во главе с Путятой и Глуздом. Они несли не оружие, а какие-то свертки и кувшины.

— Ну что, пошли на поклон, — хмыкнул Хальгрим, стоявший рядом со мной. — Как и предполагалось.

Я вышел им навстречу перед линией рогаток. Молча, давая им первыми заговорить, проявить свою слабость.

— Князь! — начал Путята, пытаясь сохранить на лице подобие улыбки. — Мы принесли тебе дары. Хлеб-соль, мёд наш местный, пиво… Знак мира и добрых намерений!

— Мои намерения и так были добрыми, пока я не увидел, что мне готовят для княжения, — холодно парировал я. — Я попросил очистить место и заготовить лес. Выполнили?

Старейшины переглянулись. Глузд, выглядевший посвежевшим после снадобий Фианны, сделал шаг вперед.

— Князь, дело это… не быстрое. Люди ропщут. Работы много. Может, сроки чуть продлить? А мы тем временем обсудим, где тебе лучшие хоромы поставить, не на пепелище же…

— Обсудили уже вчера, — оборвал я его. — Мои условия неизменны. Три дня. Сегодня — первый. Или вы думаете, что дарами откупитесь от данного слова?

Я видел, как дрогнули их лица. Они действительно на это рассчитывали. Старая торгашеская привычка — всё иметь свою цену и всё можно купить.

— Хальгрим! — крикнул я, не отводя взгляда от старейшин. — Сворачивай лагерь! Готовить корабли к отплытию!

— Стой, князь! — аж подпрыгнул Путята. — Ты чего? Куда?

— Искать место для своего города там, где хозяева своего слова не роняют, — я развернулся, делая вид, что ухожу. Это был представление, но представление, на которое они купились.

— Всё будет! — почти взвыл Глузд. — Клянемся! Лес, люди… всё будет! Мы сами топоры в руки возьмем!

Я медленно обернулся.

— Сегодня к закату я хочу видеть первый результат. И чтобы всё было сделано не рабским трудом, а руками тех, кто это сжег. Понятно?

Они закивали с таким рвением, что казалось, вот-вот головы отвалятся.

— А теперь забирайте свои дары и раздайте их тем, кто будет работать. Им пригодится.

Процессия удалилась обратно в город, и вскоре оттуда послышались крики, звон топоров и скрип телег. Они работали. Работали судорожно, лихорадочно, боясь моего гнева.

Я наблюдал за этим с вала, и на губах у меня играла улыбка. Первая битва за Альдейгьюборг была выиграна без единого удара. Но это только начало. Взять власть — это пол дела. Куда сложнее её удержать.

Глава 2

С некоторым удивлением я оглядел место, где раньше стояла внутренняя крепость, "кремль", как говорят тут. Горожане тут всё разве что вениками не подмели. Хотя, не исключено, что подмели. В некоторых местах на земле явно видны следы от прутьев. Гарью уже почти не пахло.

Ямы, оставшиеся на месте домов, засыпаны землёй. Причём, не просто засыпаны, а ещё и утрамбованы, чтобы не осела. Лунки от частокола тоже засыпали, выровняли. Эко им князя то надо, что весь город от мала до велика на растаскивание пожарища напустили. Хотя, если объявили что-нибудь типа "дрова и гвозди бесплатно"... Ну да пусть их, кто когда от дармовщинки-то отказывался? Среди викингов я таких не встречал. Так чем местные хуже?

Как бы то ни было, теперь здесь можно строиться. В моих планах была береговая крепость с корабельными домами и крепость в городе, чтобы вернуть ему имя. Береговая, чтобы было где корабли хранить, да на досмотр купцов и перехват недругов быстро выходить. А крепость в городе будет основная. Это и последний рубеж обороны, и место хранения княжеской казны, и оружейная, ну и хоромы княжеские, мои, то есть, и медовые палаты — с хирдманами пировать, пока жена не видит, и запасы еды, мёда, пива и прочая и прочая…

Начали стройку с береговой крепости. Потому что надо же где-то корабли хранить. В том месте, куда не достигает река при весенних разливах. Стены ставили не частоколом, а венцами и, промазав дёгтем, заполняли камнями и сухим песком. Такую стену не раскачать и не прорубить. А для любителей подкопов, на глубину в два человеческих роста перед стеноё был выкопан ров и заполнен камни. Крупными и мелкими. Копайте, гости дорогие, милости просим. В кольце стен поставили шесть корабельных домов и длинный жилой дом со стенами, утеплёнными землёй и под доброй травяной крышей. Туда, пока идёт стройка в городе, переселили женщин и детей с кораблей. Строиться нам ещё долго, а жить где-то надо. Ну а как всё построим, тут будет жить дежурный отряд. Будут хирдманы сменять друг друга по очереди.

Крепость на холме строили с размахом. Полторы дюжины квадратных башен должны будут встать вокруг холма, скрепляя стены, которые делались так же, как и стены нижней крепости - с каменно-песчаной засыпкой. Но толще и выше. Так тут ещё никто не строил, но немои мысли требовали именно такой застройки. Пространство за стеной выравнивалось, а лишняя земля шла на внутренний вал, поверх которого стоял уже обычный частокол. А на вершине холма - башня. Высоченный сруб в шесть человеческих ростов, с которого видать окрест будет всё чуть ли не за день пути. А если наверху ещё и дозорную вышку соорудить! Эдак и старый Русгард разглядеть можно будет!

Достроиться нам, разумеется, не дали. Я пришёл поглядеть, как идёт постройка жилых домов во втором кольце стен, как прибежал дозорный свейн:

— Наставник, наставник, там такое!

Я только сплюнул в сердцах. Осмотрелся внимательно, подкидывая булыжник, но никого их херсиров не заметил. То ли они пропустили своё любимое представление, будучи слишком занятыми, то ли наконец-то научились правильно прятаться. И, лучше бы для них было второе.

— Ну, чего там у тебя?

— Паруса, наставник! Идут три драккара! Путь к устью реки держат!

— Бей общий сбор.

Тревожное било - это то, что было установлено первым, что в береговой крепости, что здесь. Зазвенело большое медное блюдо, подвешенное на цепях. Я их из Миклагарда привёз. Очень мне понравилось, как они такой штукой народ собирают.

Услыхав ритмичный "боммм–боммм–бом–бом—боммм" хирдманы побросали свои дела и галопом помчались за оружием и бронями. Дежурный хирд в речной крепости уже спускал на воду драккары. Когда воины подбежали к берегу их корабли были готовы к отплытию.

— Кто такие будете, гости дорогие? Куда путь держите? — Громко поинтересовался я, с носа своего корабля, когда три драконьи головы вывернули из-за поворота реки. Их вёсла погрузились в воду, останавливая бег драккаров. Попробуй, не остановись, когда тебя встречает шесть кораблей. Всю реку перегородили, хоть по берегу обходи.

— Горм-сэконунг! Иду в Альдейдьюборг!

— Так не звал я тебя сюда, Горм-сэконунг. Или ты на торг пришёл, так рано ещё.

— Сам-то кто таков? Назовись!

— Мои люди зовут меня Рю Двоедушец. А в Альдейгьюборге называют конунгом. Сегодня я, почему-то, очень добрый и поэтому спрошу тебя Горм-сэконунг ещё раз, куда ты идёшь? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

— Я иду в Миклагард, Рю Альдейгьюборг конунг Двоедушец. И я был бы благодарен, если бы ты позволил нам закупить еды в твоём городе. Мы маленько не рассчитали запасы и Маклагард оказался дальше, чем мы думали. И мы не будем грабить никого, до первого волока.

Я прикинул. Владения призвавших меня племён кончались раньше.

— Хорошо, Горм-сэконунг, тебя и твоих людей наши купцы будут рады видеть. Без драконов и с завязанными ножнами.

Горм прикрикнул на своих людей и носовые драконы с его лодей были сняты и бережно спрятаны. Шесть моих драккаров расступились, пропуская его корабли и проводили их до городских пристаней. После чего побежали к речной крепости.

Этот вождь умный попался, быстро понял, что со своими тремя драккарами против моих шести он не потянет. А предыдущий был храбрым. Но глупым. Вон, два обугленных остова у берега из воды торчат — в назидание оставлены. Зачем сжёг, если мог взять? Да не нужны мне сейчас лишние корабли. Возни с ними много, а толку — чуть.

Люди Горма вели себя вполне прилично, на торге не шумели сверх нужного, платили честно. Девкам вслед хоть и свистели с восхищением, но рук не распускали. А что ночью песни на берегу орали, так расслабились люди с устатку, а мёд и пиво в Альдейгьюборге делали добрые. Путята подсуетился вовремя и продал им свои прошлогодние запасы.

С утра они отчалили и мы вернулись к нашей стройке. Как раз новые брёвна привезли. Стены и башни росли, потихоньку делая гард снова боргом.

Отшумел Большой Торг в конце лета. Незаметно пришла осень, стало дождливо и мокро. Дороги раскисли и стали непроходимыми, Альдегью штормило так, что ни один сэконунг не рискнёт в неё сунуться. Стройка встала до следующего года. Всё что можно было накрыть было накрыто от сырости и промазано смолой. Собственно, не завершенной осталась только башня на вершине холма. Три уровня под временной крышей смотрелись кургузо, но обзор уже давали не плохой. Я частенько поднимался туда, слушал шум дождя по соломенной временной крыше и размышлял над превратностями судьбы. Из отринутой жертвы в конунги. Получилось бы это у меня без второй души, что временами ворочалась во мне и подсказывала странные вещи? Или это я сам, Рю-сирота добился всего этого?

С первыми заморозками, сковавшими размокшие дороги, пришло время полюдья. Старейшины решили в этот раз воспользоваться моими услугами. Видимо, не всё так спокойно в подвластных Альдейгьюборгу землях. Опасались, что свои же подданные их и ограбят. Решили, видимо, лучше с князем поделиться, чем с не пойми нем.

Свейнов, или как их тут называют "отроков", набранных в конце лета из местных, я на полюдье брать не стал. Не заслужили ещё послабления от занятий. Оставил Хальгрима с его отрядом, пусть гоняет молодняк. Хорошее они слово придумали, "отрок" – "отвечающий", "тот, кто не раскрывает рта первым".

Нам же предстоял большой круг по землям, что признавали власть Альдейгьюборга. Это была не просто дань, это была проверка их верности и демонстрация силы нового князя. Мы двигались на санях и лыжах, от деревни к деревне. Дороги были завалены рано выпавшим в этом году снегом. Лошадям было тяжело, поэтому половина людей шла перед обозом, утаптывая снег широкими охотничьими лыжами, подбитыми мехом лисы. На таких лыжах нога не скользит назад.

В одних селениях дань выносили охотно – меха, мёд, воск, зерно. Другие, в глухих лесных угодьях, косились исподтишка, но вид доспехов и суровые лица моих воинов охлаждали пыл любых недовольных. В паре селений звали на охоту. Мы с радостью соглашались. Раза четыре в дома, где я ночевал, пробирались местные девки. Удачу, дарованную мне богами приманивали. Ведь, человек может стать вождём только тогда, когда боги к нему милостивы и одаривают его Удачей. А раз его одаривают, то и потомкам его, всяко, перепадёт от удачи родителя. Так что, если зачать от вождя, то и матери и дитяте удача и божья милость будут. Нечто можно такой случай упустить. Я понимал их и старался. Воины тихонько завидовали, хотя и им кое что перепадало, за гостинцы, правда.

Я не был жаден – брал по уговору, заключённому у них с Альдейгьюборгом, не разоряя хозяйств. Но и спуску не давал: за попытку обмана или сокрытия назначал двойной штраф. И худого не брал. Зачем мне летняя белка? Куда я её дену?

Справедливость должна быть железной. За время этого круга я лучше узнал свою новую землю, её людей, их нужды и пути – дороги. А местные узнали, что есть возможность попасть к князю в дружину, как они называли хирд.

— Княже, возьми в дружину! Я из лука бью лучше всех в деревне!

— Нет, не возьму.

— Почему, княже? (Обида в глазах)

— Потому что набор в отроки происходит в день середины лета. Приходи летом, пройди испытание вместе со всеми и вот ты уже отрок в княжьей дружине. Правда, потом не жалуйся.

— Я приду, княже!

Сколько раз повторялся этот разговор с вариациями "самый меткий", "самый сильный", "самый ловкий". Мои хирдманы, вспоминая себя свейнами, только посмеивались в бороды. Ведь мне не нужны были самые. Самых я делал из них сам. Мне нужны были те, кто умеет засунуть свою гордость и самость в одно место и идти к поставленной цели не взирая ни на что. Идти, ползти, хрипя и выплёвывая лёгкие, вгрызаться в цель зубами и не разжимать челюстей, что бы ни происходило. Потому что, Русгард тут.

Вернувшись в Альдейгьюборг, гружёные подарками и данью, мы застали город застывшим в ожидании. Зима – время не только сна, но и разбора проблем, которые копились всё лето. Пришлось вершить княжий суд. Специально для этого на нижнем ярусе строящейся башни отвели хоромину. Я сидел на украшенном резьбой престоле, подаренном местными боярами, а передо мной проходила вереница тяжущихся. Споры о земле, о долгах, о кражах, о семейных делах. Я судил по «Правде Русгарда» – своду правил, что создавал годами: сурово, но по справедливости, невзирая на знатность.

А споры попадались самые разные:

Например, лодочник Сёмушка обвинял дружинника из старой, ещё снорриевой дружины, Гриньку, в самоуправстве. Гринька, де, собирал причальный сбор с причаливших лодок, присваивая деньги себе. Сёмушка отказался платить, Гринька избил его и сломал весло. Сёмушка утверждал, что отродясь не брали с лодок причального сбора, даже во времена князя Снора. А Гринька заявлял, что был де приказ князя брать с лодок мыто.

Пришлось идти на пристань и опрашивать других обладателей лодок. Все в один голос утверждали, что в те дни, когда караул нёс Гринька, сбор был. В другие дни его, почему-то, не брали.

— Гринька, ты не мытник, ты разбойник с большой дороги, только дорога эта — моя река. — Заявил я ему. — За самоуправство, грабёж, избиение и повреждение имущества — на тебя налагается вергильд в пользу Сёмушки в три марки. А потом — публичная порка на торгу, чтобы другие знали, что воровать у людей моего города — себе дороже. И моё тебе совет — уходи из города. Вряд ли кто-то захочет иметь с тобой дело. А попадёшься на разбое ещё раз — отрублю тебе голову.

Или вот ещё, староста Альдейгьюборгских рыбаков Доман и староста соседнего погоста Твердята вынесли на княжий суд тяжбу о принадлежности луга на границе их угодий. Каждая община считает луг своим и выгоняет оттуда скот другой стороны. Дело дошло до драк, есть раненые.

— У вас тут, объявляю я им земли и травы столько, сколько я никогда и не видел, а вы её поделить не можете, как будто это последний клочок. На севере Лебединой Дороги много скал и мало плодородной земли. Раз вы считаете, что и у вас земли мало, то и с этим лугом будет так же, как поступают в Норэгр! Отныне земля эта - общая! Каждый кто выгонит оттуда скот другого или огородит участок для своего - преступник и будет изгнан.

Зимой работы хватало и кроме суда. Например, заготовка брёвен для будущей весенней стройки. Это была особая наука – выбрать подходящие сосны и дубы зимой, когда в стволах нет сока и древесина сухая и звонкая. Работники валили лес вверх по реке, метили бревна и складывали их так, чтобы по весне они не отсыревали, готовые к сплаву, как только лёд тронется. Работа в лесу была не только тяжёлой, но и опасной.

Я как раз приехал посмотреть на заготовку леса, когда на нас вышел медведь-шатун. Голодный, злой, он был страшен. Обычно зимой медведи спят, но этого, видно, разбудил стук топоров, или он не нагулял жира осенью. Он возник из-за сугробов внезапно, с диким рёвом, и бросился на ближайшего дровосека. Я был рядом. Не думая, выхватил топор и бросился между человеком и зверем. Метил я ему промеж глаз, но он мотнул головой, отбрасывая свалявшуюся шерсть, закрывавшую обзор и удар топора пришёлся по скуле, и лишь разозлил зверя. Мы свалились в снег, и я почувствовал его тяжёлое, вонючее дыхание на своём лице. В ушах звенело, мир сузился до клыков и когтей. Отжать его голову, схватив под нижнюю челюсть и тыкать ножом в шею. Ничего не видя от брызгавшей крови. Кроме небольшого поясного ножа, тут ещё носили нож засапожный, длинный и шириной в ладонь. Вот им я мишку и привечал. Крики людей, лай собак, хрипение медведя, которому я таки проткнул дыхательное горло… Потом ещё один удар, и зверь затих, рухнув на меня всей тушей. Это Хродгар, мой верный херсир, всадил ему в хребет свой топор. Я выбрался из-под туши, весь в крови, пытаясь отдышаться. Люди смотрели на меня с новым, не только уважительным, но и почтительным страхом. Один на один с шатуном – не каждый воин решится. Эта история облетела весь город и окрестности, обрастая подробностями, и мое прозвище «Двоедушец» зазвучало по-новому – кто-то шёпотом начал говорить, что во мне действительно живут два духа, и один из них – дух могучего зверя, дарованный мне самим Велесом

К зимнему солнцестоянию мы подготовились основательно. Решили справить праздник по-крупному, объединив и Йоль моих скандинавов, и Карачун местных славян. На центральной площади, несмотря на мороз, разожгли огромный костёр. Выкатили бочки с мёдом и пивом, зажарили туши кабана и лося, добытых на охоте. Было шумно, тесно и весело. И мои хирдманы, и местные пировали вместе. Уже с полтора десятка молодых воинов нашли себе в жены местных девок. Так что связь наша крепла.

Я сидел на почётном месте, рядом с Фианной, наблюдая за этим. Это было важно – не просто накормить, а объединить людей общим праздником, дать им почувствовать себя одним целым. Когда я поднял чашу за новый год, за процветание Альдейгьюборга, грохот в ответ был таким, что, казалось, с веток посыпался иней.

А потом пришла весна. Сначала робко, капелью и звонкими ручьями, а затем с мощным ледоходом на реке. Лёд трещал и ломался, унося вниз по течению остатки зимы. Дороги обсохли, и наша стройка снова закипела. Заготовленные брёвна сплавили к городу. Стены и башни на холме начали расти с новой силой. Теперь, с наступлением тепла, все знали – скоро снова появятся гости. Друзья и враги. Поплывут купцы, и те, кто на купцов охотится. Но Альдейгьюборг был уже не тем уязвимым поселением, что встретил меня прошлой весной. Он окреп, оброс стенами, а его люди сплотились вокруг князя, который доказал им свою силу, справедливость и удачу. Я смотрел на свою недостроенную башню, на которой уже вовсю работали плотники, и чувствовал – всё ещё только начинается.

Глава 3

Серебристый, утренний туман, пахнущий речной сыростью, рыбой и дымом очагов, стлался по земле, окутывая городской частокол, крыши домов, речную крепость и скрывая подножья могучих сосен на опушке леса. Сегодняшняя ночь, самая короткая ночь в году, для кого-то будет праздничной. Можно будет водить хороводы, прыгать через костёр и бегать за радостно визжащими девками. Но эта ночь будет не для них Они будет спать мёртвым сном. Не все, конечно. Те пять десятков, кого отберут в княжескую дружину. А до других нет дела.

На этом лугу, под стенами речной крепости, желающих пройти испытание отрока собралось не сильно меньше сотни. Некоторые ждали тут уже несколько дней. Молодые парни из глухих лесных селений, взрослые матёрые мужики из Ладоги, решившие сменить соху или сеть на щит и копьё, северные воины, не понаслышке знавшие вкус крови. Они все пришли сюда ведомые одним и тем же известием: в день летнего солнцестояния Рю Двоедушец набирает очередных свейнов в свой хирд, или, как говорили тут в Ладоге, отроков в княжью дружину.

Я стоял и смотрел на затянутый туманом луг на котором потерянными тенями бродили желающие попасть в ряды моих воинов. Агата рассказывала, что давным-давно, до того, как её народ принял Белого Бога, их мёртвые так же бродили в подземном мире смерти. Они знали, что их ждут какие-то испытания, но что именно будет, они не знали. Ни свейны, ни хирдманы не хотели портить себе потеху. Отбор новичков был их главным развлечением. Когда их спрашивали, они только делали страшные глаза, будто ужасные воспоминания настигали их. Особо одарённые даже слезу пустить умудрялись. Вот и сейчас, завершив утренний бег вокруг Альдейгьюборга, хирдманы и свейны потихоньку подкрадывались к полю, занимая лучшие места и предвкушая любимое развлечение.

— Смотри, как их колотит! — подтолкнул приятеля в бок молодой дружинник Любослав, буквально на днях выдержавший испытание воина и переставший быть отроком

— Ага, — согласился его собеседник, пришедший с князем Рю дружинник Олаф. — Прямо как тебя в прошлом году.

Оба расхохотались. Любославу было немного обидно, но он твёрдо знал правило дружины — на подначки обижаются слабаки. Поэтому он хохотал до слёз и даже начал припоминать, как в прошлом году, на испытании отроков он ляпнулся в лужу. Прямо мордой. Чем ещё сильнее развеселил Олафа, который в свою очередь поведал Любомиру о своём испытании на свейна – как добежал последний круг, а на своё место полз на четвереньках.

— Ну будет вам реготать, жеребцы— буркнул проходивший мимо Хельги-херсир, или, как его звали в Ладоге, боярин Олег. — Взяли живо по хлысту и за мной.

Парни, не веря своему счастью, срезали с куста две гибкие хлыстины, очистили их от веток листьев и устремились за Хельги. В дружине все знали, что именно Хельги первый год гоняет отроков. Конунг говорил, что у Хельги призвание к обучению молодняка. А они, теперь, будут при нём на всё время обучения отроков. Лучше боярина Олега сражался только сам князь. Но, у него поди ещё, поучись. А так у парней выпал счастливый шанс целый год смотреть за самим Хельги-херсиром. Как бьётся, как ходит, как садится. Если не хлопать ушами, то через год более умелыми, чем они, в дружине будут только хускарлы конунга - его воины-телохранители. Лучшие из лучших. Хельги был их предводителем.

— Становись! — Рявкнул Хельги и кандидаты засуетились, не понимая, чего от них хотят. Пятеро воинов древками копий согнали их в некое подобие строя. Кандидаты ворчали, если получали древком слишком сильно.

Туман рассеялся. Напротив толпы, изображавшей строй, плечом к плечу стоял строй настоящий. Каменная стена, по сравнению с песчаной кучей. Хирдманы и свейны, или гридни и отроки, называйте как хотите, но отличие было видно любому. Тот, кто выдержал испытание на отрока, через год мог попытаться сдать испытание на воина, став хирдманом или, по местному, гриднем – обученным воином. Не сдал – ходи ещё год отроком. Испытание на хирдмана было опасным. Бывало, что отроки и гибли.

Я вышел и встал перед строем. Ропот среди кандидатов стих. А мои и так стояли, как каменные.

— Чем отличается воин от земледельца, рыбака или купца, — спросил я у новичков и сам же ответил, — Воин лично ответственен за безопасность Русланда. И готов пожертвовать ради него своей жизнью. Потому что Русланд...

— Тут! — рявкнули три сотни глоток, слитно ударив сегодня кулаком в грудь.

— Хельги, они твои. — обратился я к своему херсиру — Приведи мне пять десятков отроков.

— Напра-во! — скомандовал Хельги, вызвав волну поворотов и столкновений в строю претендентов. — За мной бегом! Любомир, Олаф, поддерживать скорость!

Десять кругов вокруг стен Альдейгьюборга под свист и улюлюканье со стен по протоптанной нашими утренними пробежками дороге. Перепрыгивая канавы и валежины. Не сбавляя скорости, потому что по задницам отстающих обжигающе прилетают хлыстины двух воинов, бегущих последними. Кто-то возмутился, полез в драку и тихо лёг на обочине. Потому что, нет у меня хирдманов, с которыми один на один справиться можно.

Если ты сдался, если не можешь дальше бежать, отойди в сторону. Пробегающий воин мазнёт тебя по руке краской крест на крест и можешь идти домой. Не прошёл ты испытание на отрока.

Десять кругов завершились. Поредевшая толпа лежит на лугу, хрипя и сипя. Кого-то выворачивает на краю луга. Хельги был бодр и свеж. Он бежал в половину от обычной скорости. Чтобы молодняк совсем уж не отстал.

— Ну что, детишки, отдохнули? — Добрым голосом интересуется он у полумёртвых от бега претендентов и рявкает, — Упор лёжа принять! Толкай землю!..

Испытания продолжаются. Выносливость, сила, ловкость, гибкость. И ничего из воинских навыков. Ни оружного боя, ни безоружного, ни стрельбы, ни метания в цель. Всему этому будут учить отроков с самого начала. Ну, или переучивать, ломая старые навыки.

К концу дня пять десятков измученных до изнеможения, но счастливых отроков стояли передо мной, поддерживая друг друга, чтобы не упасть.

— Отныне у вас нет дома, — объявил я им, — Русланд – ваш дом. У вас нет родни, воины Русланда – ваша родня. У вас нет жира, – щит и меч – ваш жир. У вас нет судьбы, приказ вождя – ваша судьба. Для вас нет закона. Правда Русланда – ваш закон. Для вас нет смерти, память о вас будет жива до тех пор, пока стоит Русланд! Потому что Русланд...

— Тут! — ещё в разнобой, но уже ответили новые отроки, из последних сил ударив себя кулаком в грудь.

— Я многое требую, но и даю немало. Хельги, веди парней на ужин и пусть потом отдохнут как следует. Утром у них начинается новая интересная жизнь!

А на берегу уже разжигались костры и слышался звонки девичий смех. И мои холостые хирдманы, кто не нёс стражу, конечно же, уже сползались туда, как пчёлы на цветок. Отрокам же, что старым, что новым, покидать пределы крепости по своей воле было нельзя. И если отроки прошлого набора от этом сожалели, то ставшие отроками сегодня, сожалели только об одном, что ночь такая короткая. Потому что утром...

Утро отроков началось с грохота распахнувшейся двери дружинного дома, отведённого отрокам и крика Хельги,

— Скоро солнце встанет! Вы почему ещё в своих постельках? Бегом на выход!

Обалдевшие сонные кое как одетые парни выскакивали во двор, ёжась от утреннего холода. Мимо них и размеренным топотом пробегали воины. По три в ряд. Все в одинаковых штанах, рубахах и обувке.

— Десять кругов! — крикнул Хельги, — Утрять будете только после десяти кругов! Бегом! За мной!

Пропустив последний из отрядов воинов, Хельги пристроился в хвост колонны не оглядываясь. Отроки, зевая и почёсываясь потрусили за ним. Их мышцы, после вчерашней нагрузки болели и просили пощады.

Воины бежали не быстро, размеренно и отрокам удавалось держаться в хвосте колонны без особых трудов. На втором круге скорость бега увеличилась. Потом ещё и ещё.

А потом за спинами отроков послышался мерный топот и мимо тяжело дышащих парней пробежал князь во главе отряда своих хускарлов-хоробров. А за ним, не отставая ни на шаг бежала вся остальная дружина. Молча, сосредоточенно. Не глядя на отроков, которых обогнали уже на круг. Никто не посвистел отстающим, не крикнул ничего обидного. Пробежали мимо, как будто их и нет. И это было вдвойне обидно.

Через какое-то время все повторилось, и колонну тяжело дышащих и хрипящих отроков снова обогнал спокойно бегущий князь во главе своей дружины.

— Ну да, он-то, поди, двужильный? — прохрипел Лютослав — здоровенный парень из какой-то глухой деревни, ковыляющий в конце колонны. — Одно слово, Двоедушец!

— То есть, остальных ты не заметил? — Весело поинтересовался у него над ухом Олаф и рявкнул, — Хельги-херсир! Свейну Лютославу один круг сверху за разговоры!

— Понял, — отозвался из головы колонны Хельги.

Тяжело отдуваясь отроки заканчивали десятый круг и собирались уже направиться к воротам города.

— Куда это вы? — ласково поинтересовался Хельги.

— Так пробежали же десять кругов, господин, — раздался чьей-то задыхающийся голос.

— Лютослав бежит ещё один круг. Вы что, хотите бросить своего побратима? Одного? На этой страшной дороге? А вдруг там разбойники? Волки? А вдруг его там баба снасильничает?

Отроки, стоная, побежали на одинадцатый круг.

— Ну, Лютослав, погоди у меня, — пробормотал себе под нос Слишта, — жилистый ладожский подмастерье, — Посчитаюсь я с тобой за это!

— Против побратима козни строить удумал, — раздался добрый-предобрый голос Любомира над его ухом. — Хельги-херсир! Отроку Слиште два круга сверху за злоумышления супротив побратима!

Стон разнёсся над ковыляющими отроками.

Отроки бегали почти до обеда. Постепенно понимая, что не надо во время бега разговаривать. Да и думать-то лучше не надо. Надо бежать. Надо помогать тем, кто упал (три круга сверху за то, что бросили побратима), надо тянуть за собой отстающих и бежать плотной группой (ещё два круга за задержку отряда), что не надо толкаться (пять кругов). Парни были на последнем издыхании, когда доползли до своего дружинного дома и сползли по его стенам, вытянув гудящие стёртые ноги.

— Кто ноги сопрел или волдыри натёр, — рявкнул Хельги, — бегом к госпоже Фианне! Падайте ей в ноженьки и молите дать вам мазь.

— А кормить нас будут? — сипло спросил кто-то.

— А как же! — радостно сообщил Хельги. — Обед будет аккурат в полдень. Вы как раз успеете к нему устать. Подъём, переходим к разминке! Не успеете сделать упражнения — придётся вечери ждать!

— Знаешь, Рю, — сказал мне Хельги за обедом, — Ты вспомни, мы всегда набирали костяк свейнов из уже обученных воинов. И разбавляли его эстами из деревень. А тут у нас из пяти десятков парней опытных воинов наберётся человек пять. Остальные – деревенщина.

— Так и воины не с топором родились. И они были неуклюжими. Так что, не грусти, обломаем и этих. Ты с другой стороны посмотри. Их же переучивать не надо! Вспомни, сколько времени нам грюнвардовых хирдманов переучивать пришлось.

После обеда был короткий отдых, чтобы пузо пищу приняло, а потом началось обучение безоружному бою

— Чтобы вступить в рукопашную схватку, — вещал своим подопечным Хельги, — вы должны на поле поле боя пролюбить копьё, меч, щит, топор, поясной нож, воинский пояс, шлем, найти ровное место без камней и палок. Кроме того, вам будет нужен ещё один такой же раздолбай. Но мы верим в ваши возможности! Поэтому мы будем вас учить, как ближнего своего сделать мёртвым не используя красивые блестящие острые желёзки. Их вам пока давать нельзя, порежетесь, будете плакать и звать мамочку.

Отроки молча внимали. Они уже уяснили, что разговоры – прямой путь к наказаниям.

— Рукопашная схватка это вам не кулачный бой на весенний солнцеворот. Тут у вас есть цель — убить и убить быстро. Потому что, если медленно, то к врагу придёт помощь. Олаф, ко мне! Удар в лицо!

Удар, сбив, нырок и Олаф лежит спиной на бедре Хельги, открытый для любого удара

— Ещё раз!

Удар, сбив, нырок и Олаф, перелетев через подставленное бедро шлёпается в траву.

—Ещё раз!

Удар, сбив, нырок и скрюченный Олаф хрипит, прижатый к боку Хельги.

— Вы видели. Начало одно, а результат разный. Разбились на двойки. Удар по очереди. Кого убьют, ужинать не будет!

Начались стоны, смеха и возня. Парни, еще утром бывшие незнакомцами, теперь тыкали друг другу в лицо кулаками, сбивали друг друга с ног, поднимали, снова валили. Кому-то неповоротливому разбили нос. Кто-то сидел на траве и тряс головой, слишком сильно шлёпнувшись. Хельги, Любослав и Олаф ходили между ними, поправляя, показывая, как правильно ставить ногу чтобы противник сам через неё падал, как использовать вес тела. Лютослав, тот самый здоровяк, поначалу пытался действовать грубой силой, но ловкий Слишта раз за разом уворачивался и «отражал» его удары, показывая, что против скорости его мощь бесполезна. Постепенно между ними зародилось нечто вроде уважения.

После отработки с сотню – другую раз отроки были мокрыми от пота и извалявшимися в траве, но в их глазах горел азарт. Они чувствовали, что учатся чему-то настоящему, что может спасти жизнь. Сегодня большинство из них впервые прикоснулись к тому, что отличает воина от простого человека – к умению отбирать жизнь. — Ладно, на сегодня с вас хватит, — наконец смилостивился Хельги. — Бегом в баню! Смывать с себя вчерашний и сегодняшний позор! А потом — ужин!

Баня стала для них новым откровением. Такого тут ещё не строили. Это было из немоих мыслей. Специальный большой дом с большим котлом и большой печью. Печ топили, пока от жара не начинали трещать волосы. Хельги, Олаф и Любомир пошли в баню вместе с отроками, объясняя что там для чего. Как запаривать веники, как ими хлестаться, как подкидывать на камни душистый квас. Горячий пар обжигал молодые тела, смывая боль и усталость. Парни, сидя на полках, уже не молчали, а перебранивались, подтрунивали друг над другом, делились впечатлениями. Здесь, в этом общем котле, стирались последние остатки деревенской настороженности. Они становились чем-то единым, «побратимами», как их уже назвал Хельги.

Ужин был простым, но сытным: густая похлебка из крупы, мяса, грибов, хлеб, сыр, взвар из листьев смородины. Ели они молча, с волчьим аппетитом, проглатывая пищу, едва пережевывая. После ужина Хельги коротко бросил:

— Свободное время до отбоя. Но если я кого-то застану на ногах после — будете бегать вокруг стен до рассвета. Поняли?

Отроки намёк поняли и побрели в свой дружинный дом где и рухнули на лавки. Никаких разговоров, никаких мыслей. Только свинцовая тяжесть в мышцах и мгновенное, беспросветное падение в сон. О том, чтобы удрать в город и погулять с румяными девками не было даже мысли. Ведь завтра ещё до рассвета снова гулко бухнет дверь и голос боярина Олега опять выдернет их из сна.

Спустя час я и Хельги обходили спящий дом. Отроки спали кто как: кто-то – свернувшись калачиком, кто-то – вытянувшись во весь рост. На боку, подсунув кулак под голову, чтобы мягче спалось, на спине, на животе. Раздавались храп, и свист.

— Ну что? — тихо спросил я своего херсира. Хельги хмыкнул, глядя на спящего Лютослава, который во сне сжимал кулаки:

— Ничего, Рю, всё путём, я сделаю из них воинов. Они уже поняли про побратимов, а, значит, не ьезналёжны. Потому что Русланд...

— Тут, — тихо, про себя, закончил я, приложив кулак к груди и Хельги повторил мой жест. — Спите, волчата. Завтра будет ещё веселее.

Глава 4

Холодный туман, рожденный дыханием тысячи озер и болот, стлался по земле карел густой, молочной пеленой. Он застилал подолы могучих елей, превращал знакомые тропы в зыбкие миражи и глушил все звуки, кроме настойчивого, унылого звона капели с мокрых лапников. В этом белом безмолвии мир был призрачным и беззащитным. Таким же, как души людей, живших меж водой и камнем.

Старейшина рода Бобров, по имени Онтреми, стоял на краю недавно выгоревшей поляны и смотрел в слепые глаза тумана. В руках он сжимал не охотничий нож, а резной посох с навершием в виде головы лося — знак своей власти. Власти, которая в этот миг казалась ему такой же бесполезной, как прошлогодняя хвоя. За его спиной дымились черные скелеты срубов. Пахло гарью и горем. Еще вчера здесь было селище Рантама — «Береговой». А сегодня стало пепелище.

Онтреми медленно прошел между обугленными бревнами. Нога то и дело натыкалась на обломки глиняной посуды, на обгоревшие кости не успевшего разбежаться скота. Но не это заставляло его старое сердце сжиматься с новой, леденящей болью. Он искал тела. И не находил. Ни своих сородичей, ни чужаков. Только бурые, липкие пятна на земле, да клочья грязного меха, застрявшие в щелях поваленных изгородей. Это было хуже любого боя. Безмолвное, стремительное исчезновение. Как если бы сама сумрачная лесная нежить — хийси — прошлась по селению, утащив с собой и живых, и мертвых.

Пришельцы пришли с востока, из-за «Великой Воды», как карелы называли Онежское озеро, за которым лежали бескрайние, неведомые земли — Заволочье. Они не были похожи на знакомых врагов — воинственных емь из-за моря или на словен, с которыми то воевали, то торговали. Эти были тихими, как рыбы, и жадными, как росомахи. Они не шли в открытый бой, не бряцали оружием. Они появлялись из тумана на своих легких лодках-долбленках словно призраки. Их стрелы, костяные наконечники которых были смазаны каким-то дурманящим ядом, не убивали сразу, а погружали жертву в сон, за которым следовала смерть. Они уводили пленных в свою страну, и оттуда никто не возвращался. Ходили страшные слухи, что чужаки — людоеды, приносящие пленников в жертву своим каменным идолам.

Их звали «заволочская чудь». Но Онтреми слышал от странствующих ругов другое, более древнее и зловещее имя — «чудь белоглазая». Говорили, что глаза у них светятся в темноте, как у волков, и что они видят сквозь землю, знают, где залегает серебро и спрятаны клады.

Три луны подряд эта тень висела над землей карел. Сперва пропала застава на реке Тулеме. Потом был разграблен и сожжен промысловый стан на озере Янисъярви. А вчера настал черед Рантамы. Поселка, который считался одним из самых сильных и богатых. Теперь от него остался только пепел да воронье, каркающее в поднебесье, не решаясь спуститься в туман.

У обугленного сруба мелькнула тень. Онтреми инстинктивно вздрогнул и поднял посох, но тут же опустил его. Это был Лоухи. Молодой охотник, чья слава гремела от Балтийского моря до Белого. Лоухи — «Волшебник», прозванный так за невероятную удачливость и умение читать лес как открытую книгу. Его лицо, испещренное ритуальными шрамами-знаками рода Рыси, было мрачным. В руках он держал странный предмет — обломок кинжала. Но не железного, а выточенного из темного, почти черного камня. Камня, который не добывали в этих краях.

— Нашел? — хрипло спросил Онтреми.

Лоухи молча протянул обломок. Старейшина повертел его в руках. Камень был гладким, холодным и невероятно тяжелым. На нем виднелись загадочные насечки, похожие на следы змеи.

— Они были здесь. И ушли обратно к Великой Воде, — голос Лоухи был ровным, но в его глубине клокотала ярость. — Я шел по их следу. Они не прятались. Шли, как хозяева. Их много, Онтреми. Не два десятка, как мы думали после Янисъярви. Их сотни.

Сердце старейшины упало. Сотни. Их собственные боевые дружины, разбросанные по бескрайним лесам, едва ли насчитывали столько воинов, собранных воедино.

— Они забрали всех? — тихо спросил Онтреми, боясь услышать ответ.

— Женщин, детей. Стариков убили на месте. Воинов… воинов тоже увели. Живыми.

Лоухи подошел к одному из кровавых пятен, наклонился и поднял с земли маленькую, резную деревянную птицу — детскую игрушку. Сжимая ее в кулаке, он обернулся к старейшине. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас горели.

— Мы не можем больше прятаться по лесам, как зайцы! Они вырежут нас поодиночке. Род Бобров почти уничтожен. Рыси и Орлов понесли потери. Следующими будут Лебеди у Священного озера.

— Что ты предлагаешь, Лоухи? Собрать всех, кто остался, и идти за ними? В Заволочье? Это самоубийство. Мы не знаем их земель. Они ждут нас там, как в ловушке.

— Я предлагаю искать союза, Онтреми! — резко сказал Лоухи. — Силы против силы.

Старейшина горько усмехнулся.

— С кем? Емь? Они придут только для того, чтобы грабить и нас, и чуть. Словене ильменские? Они слабы и сами дрожат перед своими уграми. Кто остался?

Лоухи шагнул ближе. Его лицо оказалось вплотную к лицу старейшины.

— Тот, кто сидит в Ладоге. Кунигас Рю.

Онтреми отшатнулся, будто услышав кощунство.

— Руси? Пришелец с моря? Ты хочешь отдать нашу землю ему? Он придет с дружиной, построит свой городище, и мы будем платить ему дань, как словене и чудь! Мы всегда были вольными людьми!

— Лучше платить дань мехами, чем жизнями своих детей! — парировал Лоухи. Его голос зазвучал убедительно и жестко. — Я был в Ладоге прошлой осенью, менялся пушниной на соль. Я видел его воинов. Я видел стены, что они возводят. Они — как скала. Их секиры рубят и сосну, и врага. Они умеют воевать не только в лесу, но и строить крепости. А это то, что нам нужно. Не поход-мщение, а щит. Понимаешь? Постоянный щит на пути врагов. Щит, который заслонит наших жен и детей!

Онтреми молчал, вглядываясь в туман, будто пытаясь разглядеть в нем призрак будущего. Он видел своих внуков, уводимых в рабство чужаками. Видел гибель своего рода, своего народа. А потом представлял высокие деревянные стены, за которыми горят огни, слышен смех детей и дымятся котлы с едой. Цена этому — вольность. Но что такое вольность, когда за твоей спиной уже дышит незримый враг?

— Они не придут просто так, — наконец выдохнул старейшина. — Что мы можем предложить варягу, кроме нашей беды?

— Мех, Онтреми! Самый лучший мех от Балтики до полуночных стран! Соболь, куница, горностай. Это их золото. А еще — реки. Мы знаем все пути к Белому морю, к странам, где живут биармы, сказочно богатые серебром. Мы можем стать его проводниками, его союзниками, а не рабами. Мы предлагаем ему богатство и новые земли под защиту. А он дает нам жизнь.

Лоухи выбросил руку в сторону пепелища.

— Посмотри! Выбор между смертью вольного человека и жизнью под сильной рукой — это не выбор вовсе. Это необходимость.

Онтреми долго смотрел на черные ребра сгоревших домов. Потом его взгляд упал на каменный обломок в руке. Холод камня, казалось, проникал в самую душу. Он кивнул. Всего один раз, сокрушенно и тяжело.

— Хорошо, Лоухи. Ты прав. Собирай совет старейшин оставшихся родов. Мы пошлем посольство в Воуксеннлину. Ты поведешь его. Но помни… — он поднял на молодого охотника пронзительный взгляд, — …ты ведешь в наш дом не только защитников. Ты ведешь новую судьбу. И мы не знаем, будет ли она светлой.

Лоухи тоже кивнул, пряча деревянную птичку за пазуху.

— Любая судьба лучше той, что дышит нам в спину этим туманом.

Он развернулся и твердым шагом пошел прочь, его фигура быстро растворилась в молочной пелене, оставив старого старейшину одного среди пепла и тишины, разрываемой лишь карканьем воронья. Туман сгущался, поглощая последние следы трагедии. Что ещё принесёт новое утро?

***

Семь дней они пробирались на юг. Сперва на легких, выдолбленных из цельного ствола осины лодках по бурным, порожистым рекам, текущим сквозь вековые леса. Потом, где воды становились слишком мелкими или стремительными, они прятали суда в укромных затонах, маскируя ветками, и шли берегом по звериным тропам. Путь знал Лоухи. Он шел впереди, бесшумный, как тень, его глаза читали невидимые знаки на мху, сломанную ветку, примятую траву. За ним, тяжело дыша и спотыкаясь о корни, двигались двое старейшин: Суоми из рода Лебедя, молчаливый и важный, и более молодой, порывистый Ярви из рода Щуки. Замыкал шествие десяток опытных воинов-охотников. Их лица были суровы, а взгляды, привыкшие высматривать дичь в лесной чащобе, теперь постоянно блуждали по сторонам, выискивая угрозу.

Они не пели песен, не разговаривали без нужды. Их молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о потере, о страхе и о тяжести решения, которое они несли в чужие земли. За спиной у каждого был призрак сожженного дома.

Когда лес начал редеть, а в воздухе повеяло знакомой сыростью и запахом дыма не от лесного пожара, а от человеческих очагов, Лоухи остановился. Они вышли на высокий холм, поросший соснами. И внизу, в месте впадения бурной речки Ладожки в широкий, свинцовый от хмурого неба Волхов, открылся им вид на Воуксеннлину, крепость на Волхове, которую словене звали Ладогой, а руси - Альдейгьюборгом.

Для карел, чьи поселения были разбросаны по лесам и состояли из двух-трех десятков изб, это зрелище было ошеломляющим. Непривычным и пугающим. На мысу, омываемом водами двух рек, стоял настоящий город. Квадратные высокие башни, соединенные бревенчатым частоколом. За стенами виднелись островерхие кровли длинных домов, а на холме внутри городских стен виднелась могучая крепость, которую венчала высокая, выше деревьев, башня. Казалось, она поддерживает самаё небо. И туда же, к небу тянулись дымки десятков, сотен очагов. Оттуда доносился гул — нестройный гомон голосов, лай собак, скрип дерева, удары молотов по металлу. Звук кипящей, бурлящей жизни.

Суоми, старейшина, хмуро сдвинул седые брови.

— Гнездо воронье. Разве могут вольные люди жить в такой тесноте?

— Они живут за стеной, Суоми, — тихо, но твердо возразил Лоухи. — Стеной, которую не взять ни луком, ни внезапным налетом. Может им там и тесно, зато, безопасно.

Он не стал ждать ответа и уверенно повел группу вниз, к броду через Ладожку. Их заметили сразу. С деревянной башни у ворот прозвучал резкий звук рога. У брода их уже поджидала дозорная десятка — рослые, бородатые воины в куртках, обшитых металлическими пластинами, с большими круглыми щитами и тяжелыми копьями. Их лица были непроницаемы, глаза смерили пришельцев холодным, оценивающим взглядом. Один из них, видимо начальник, шагнул вперед. Он говорил на ломаном, но понятном языке, в котором смешались слова славян, руси и местной чуди.

— Стой! Откуда и зачем? Ладога — земля конунга Рю. Что ты хотеть, мир или бой?

Лоухи, не проявляя ни страха, ни агрессии, поднял руку ладонью вперед — знак мира. Он говорил четко, глядя прямо в глаза воину. — Мы — посольство от союза карельских родов. Мы пришли с севера, с реки Тулемы. Мы ищем речи с конунгом Рюриком. Мы несем ему предложение союза и богатства.

Слово «богатство» заставило варяга внимательнее присмотреться к гостям. Его взгляд скользнул по их простой, но добротной меховой одежде, по лукам из цельного дерева, по лицам, не знавшим лести и хитрости. — Оружие сложить там, — кивнул он на пригорок. — Конунг решает, принимать ли речь. Ждать будете.

Они подчинились. Оставить лук и нож было унижением для вольного охотника, но Лоухи без колебаний первым положил свое оружие на землю. Он понимал — здесь они просители, а не гости.

Их провели внутрь. Шум, который доносился сверху, обрушился на них с новой силой. Узкие улочки между бревенчатыми срубами были полны народа. Здесь были и суровые викинги в своих кожаных куртках, и славяне в длинных рубахах, и ремесленники-чудь, и торговцы с юга. На них, карел, смотрели с любопытством, но без удивления — Ладога была перекрестком миров.

Сердцем поселения была большая крепость на холме. Её стени были ещё мощнее, чем стены города. Высокие и толстые. Это Лоухи заметил, когда их проводили через распахнутые ворота. За воротами они увидели множество людей, снующих по своим делам. Но эти люди отличались от тех, кого они видели в городе какой-то звериной хищной грацией. Это были воины. На большой площадке пять десятков полуголых парней били друг друга деревянными мечами. У кого-то текла кровь из разбитой губы, но парень не обращал на это никакого внимания.

Посольство провели к гигантской башне, стоявшей на вершине холма. Той самой, что подпирала небо, не давая ему упасть...

***

Я смотрел за занятием отроков. Тайком. С этого года мой Ингвар стал одним из них. И, хоть он всю свою жизнь тёрся между воинами, но одно дело, когда все знают, что ты сын вождя, а совсем другое, когда ты один из равных. Он, конечно, гораздо более подготовлен ко всему этому, чем все остальные, но всё таки... Отцовскому сердцу не прикажешь. Вот и таился, подглядывал.

— Наставник! Уф, насилу нашёл! Там тааакооое!

— Да чтоб тебя! Ты когда выучишь форму доклада? Два круга на завтрашней пробежке!

— Слушаюсь! Докладываю! От дозорного отряда прибыл гонец! Карелы шлют к тебе послов!

Действительно, "тааакооое".

— Найди Хальгрима и Хротгара. Скажи Хельги, чтобы передал отроков Олафу и Любомиру. Они мне нужны в гриднице.

— Так есть, понял!

— Тогда, почему ты ещё тут?

К приходу послов мы расселись честь по чести. Даже в чистое успели переодеться. А то неприлично встречать послов в пропотелой рубахе. Вошли послы, одеты в кожу и меха. Ткани очень мало, а меха богатые, такие в Айдельгьюборге не у каждого боярина.

Вперёд вышел молодой парень. Молодой-то молодой, а лицо в шрамах.

— Привет тебе, кунигас Рю, от вольных родов карел, что живут меж двух морей — Ляэнмерии на западе и Хюллюмери на востоке. Мы пришли не как враги и не как нищие. Мы пришли как те, кто предлагает дружбу и выгоду.

Я не спеша кивнул, давая знак говорить дальше.

И молодой посол заговорил. Он не лебезил и не преувеличивал. Он говорил сурово и честно, как говорят на совете старейшин. Он рассказал о набегах чуди заволочной, о сожженных поселках, об угнанных в неволю сородичах. Он описал богатства карельской земли — меха, за которые купцы не жалеют никаких денег, пути к Белому морю, к землям биармов — легендарному народу, оседлавшему торговый путь из арабов на север по великой реке Итиль. И затем он изложил суть предложения.

— Мы не просим тебя прийти и княжить над нами. Мы предлагаем союз. Ты ставишь свою крепость на нашей земле, на Белом озере. Твои воины становятся щитом от заволочской чуди. А мы, карелы, становимся твоими верными союзниками. Мы платим тебе справедливую дань лучшим мехом. Мы открываем для твоих купцов дороги на север. Наша земля будет твоей землей, наши враги — твоими врагами. Мы даем тебе богатство и новые пути. Ты даешь нам жизнь и порядок.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Дружинники переглядывались. Предложение было не обычным. Это была не просьба о защите, не приход под руку, а деловое предложение от сильного, но попавшего в беду народа.

Я не спешил с ответом. Он взял со стола рядом кубок с медом, отпил глоток. Княжить они не зовут. Хе. Поставить хорошую крепость на стыке земель карелов и веси. Прикрыть сразу оба племени. Весь и так под моей рукой, но это ближняя. А до Белоозера отсюда путь ох как непрост. И крепость там не помешает. А потом и город там вырастет, вокруг крепости, как это обычно бывает. А там и примучим потихоньку гордых карелов.

— Карелы...— произнёс я наконец. — Слыхал я про вас. Говорят, звероловы вы лихие, и следы в лесу читаете, как никто другой. Хороший мех у вас. И дороги ваши... интересны. Но крепость — это не щит, что на стену вешают. Это корень, что врастает в землю. Если я пошлю своих людей на Белоозеро, это будет моя земля. Моя крепость. Мой закон. Весь и так позвали меня княжить. А вы - нет. Вы готовы жить по моему закону? Тех мужчин ваших, что возжелают воинами стать отпускать в крепость ту? Не держать их.

— Мы и так воины! — Воскликнул один из посольства.

— Ой ли, — откликнулся я. — Вы следопыты. Вы наворопники. А вот воины... Пошли во двор, проверим!

— Конунг, дозволь мне! — подскочил Хельги.

— Остынь, хускарл, не всё тебе тешиться. Дай и мне кости размять...

Через недолгое время снова все собрались в гриднице. Посольские потирали свежие синяки, смазанные мазями моей Фианны ради скорейшего исцеления.

— Ну что, посол, убедился? Что стрелки вы отменные, про то я знал. Но против воинов в открытом бою не потянете. Для вашего успокоения скажу, что против моей дружины сам на сам никто ни в здешних местах, на на Ляэнмерии не выстоит. Продолжаем разговор, посол?

— Продолжаем, кунигас

— На день пути вокруг крепости будет мой закон, моя земля.

— Хорошо, но мы хотим одного: чтобы наш обычай, наши священные рощи и промыслы остались неприкосновенны. Мы будем твоими верными союзниками, кунигас, но не рабами.

По моим губам скользнула тень улыбки.

— Рабами? Чтобы стать моими рабами надо сильно постараться. Или, провиниться. Например, обмануть моё доверие. Мы поняли друг друга, посол?

— Мы поняли друг друга, кунигас. От нас обмана не жди.

— Хорошо, — кивнул я и окликнул,

— Хальгрим-херсир!

— Я здесь, конунг, — отзывается мой первый ученик.

— Ты слышал карела? Собирай своих парней. возьми ещё пару десятков отроков из старых. Трэлей-мастеровых: плотников, кузнеца. Возьми драккар и кнорр. Три дня тебе на сборы. А потом вы выходите с этим... как там тебя? — смотрю на карела.

— Лоухи, кунигас.

— ...с послом Лоухи на Белоозеро. Выберешь место, крепкое, у воды. на границе земель веси и карелов. Заложишь крепость. Назовешь ее Белоозеро. Это будет мой форпост на севере. Ты будешь там править от моего имени и оберегать союзников от всякой нечисти, — он бросил взгляд на карел, — ...будь то чудь белоглазая или кто иной. Ты понял меня, Хальгрим-конунг?

Хальгрим вытянулся передо мной так, как не тянулся со времён ученичества и ударил себя кулаком в кольчугу.

— Будет сделано, Наставник!

Я снова повернулся к Лоухи.

— Договор заключен, карел. Моя сила — ваш щит. Ваша верность — моя опора. Не обманите моего доверия.

Лоухи склонил голову. Не в поклоне вассала, а в знак уважения.

— Слово карела крепче вечного льда. Наш союз будет прочным, кунигас.

Они вышли из гридницы обратно на шумную улицу. Воздух Ладоги, пахнущий дегтем и чужбиной, казался им теперь иным. Они принесли сюда свою беду, а унесли надежду. Но, глядя на суровые лица воинов, на неприступные стены, Лоухи и старейшины понимали: с этой минуты их вольная, лесная судьба навсегда переплелась с судьбой людей, пришедших с моря.

Глава 5

День не задался с самого утра. Которое, в свою очередь, началось с того, что пришли радимичи.

Пришли на рассвете, пока роса еще не обсохла на траве. Не как враги для честного боя, а как воры – тихо, подло, вырезали стражу на дальних заставах и ворвались в спящий посад. Пограбили, что успели, подожгли амбары с последним хлебом и ушли, уведя с собой полон и скот. После них остались горький дым, да воронье, слетавшееся на неубранные тела, да голодный вой собак, привязанных к пустым закутам.

Драгомир, старейшина кривичей тут, на западном краю их земель со злостью шмякнул шапкой оземь и оглядел собравшееся вече, тут были и ремесленники с закопченными лицами и звероловы в меховых одеждах, и земледельцы и рыболовы...

— Надо к князю гонцов слать! Пусть воинов отправляет! Пусть крепость ставит! Почто мы ему каждый год дань платим? За защиту! Вот и пусть защищает! Верно я говорю, люди?

В толпе поднялся ропот. Послышались выкрики: «Верно, Драгомир! Слать гонцов к князю!»

— Вон, все же слышали, — продолжал старейшина, подхватив общее настроение. — князь веси своего боярина с дружиной отправил. Младшим князем нарёк, крепость от врагов велел рубить! Так же и у нас пусть делает! Чем мы хуже веси? У тех стало тихо, заволочная чудь больше ни весь, ни карелов не грабит, с тех пор как князь Аральд их знатно побил и в земли их сходил. Пожег там их селеща и побил воев изрядно. И полонян карельских да весьских освободил и себе рабов привёл.

— Дело старейшина говорит, голова! — выкрикнул коренастый, чернобородый зверолов, опираясь на рогатину. — С крепостью и дружиной этой радимической сволочи хвост-то прищемим!

— Дело, дело, — вставил свой голос старый, тщедушный Гостомысл, известный на весь посад своим ворчанием. — А хтой рубить-то крепость будет? Хтой камни таскать? Нас же, как вонючих холопов, на стройку ту погонят! Энто Драгомир наш, а тот-то чужой будет. И воины его бабов наших лапать почнут!

Все прекрасно знали Любославу, бабу Гостомысла, Однажды на неё по дурости в малиннике медведь сунулся. Так одним медведем в землях кривичей стало меньше. Поэтому вече захохотало.

— Зато под защитой жить будем, старик! — парировал зверолов. — Или ты предпочитаешь, чтобы твою лачугу в следующий раз вместе с тобой и бабой твоей спалили? Лучше уж за своим частоколом стоять, чем хоронить своих!

—Обратно же, — встрял в спор Вышата, местный кузнец, — Глядишь, не вся дань будет в Ладогу уходить. Часть пойдёт и в новую крепость. На прокорм дружины, То есть, считай, тут и останется. Да и заказы из крепости мастеровому люду пойдут. Прибыток, как есть, прибыток.

— Ну что, вече, приговорили? — спросил Драгомир

— Приговорили, слать гонцов к князю! — забурлило вече.

— Сновид и Вышата! — выбрал гонцов Драгомир, окидывая толпу взглядом. — Вы и пойдёте. Вышата – человек бывалый, и в Ладоге бывал, и обычаи знает. Сновид – речист, язык не заплетается. Соберите ватагу. Завтра на рассвете пойдёте. Скажете князю: "Ты обещал нам защиту. Так защити нас."

***

Путь в Ладогу был знакомым, но проще от этого он не становился. Сначала шли вверх по мелководной и капризной речушке с тёмной торфяной водой и топкими илистыми берегами. Деревья смыкали свои кроны над водой, образуя зелёную нору, где царил полумрак и пахло гнилью и влажным мхом. Река местами была настолько узкой, что вёслами было невозможно грести. Толкали ладью шестами. Бечевой было бы проще, но топкие берега, заросшие кустами не позволяли этого сделать.

отом был волок – самая ненавистная часть любого речного пути. С руганью и скрипом жил всем миром вытаскивали отяжелевшую от воды ладью на пологий, но скользкий от глины берег. Плечи горели от напряжения, ноги подкашивались. А уже там, на взгорке, была проложена старая гать – бревна, уложенные поперек пути, скользкие от дождей и времени. По ним, с матерной песней, корабль и докатили до следующей реки. Та уже была пошире, полноводней, но очень извилистой, петляющей меж холмов, поросших соснами. По ней дошли до просторов Чудского озера.

Из Чудского был короткий путь до Ладоги. Выйти рекой Наровой в Варяжское море, а оттуда, вдоль берега, в море Нево, а из него – в устье Волхов-реки. Путь короче, да в разы опаснее. И эсты могут пограбить – лихие ребята на своих стремительных лойвах, и варяги северные налететь, много их в море варяжском плавает и все до чужого добра жадные. Так что, лежал путь гонцов через тихие реки и утомительные волоки в Ильмень-озеро. Этот путь, хоть и шел не сказать, чтобы через места шибко обжитые – земли были пограничные, ничейные, «разбойными углами» прозванные, но, тут было всяко безопаснее. Разбойники здесь были помельче, не решавшиеся нападать на крупные, хорошо вооруженные ватаги.

Конечно, и на этом пути могло «нанести» охотчих до чужого добра, и тут приходилось спать вполглаза, выбирая для ночлега высокий мыс, да держать руку на топоре, но тут, хотя бы, хватило и той ватаги, что подобралась на ладье. Полтора десятка человек, проверенных в стычках. Все при топорах и луках, а кое у кого и кожаные куртки были для прочности кольчужными кольцами обшиты. Так что, разбойный люд если и облизывался на них из чащи, прикидывая в уме стоимость их жира, то наружу, во всяком случае, не лез. Предпочитали подождать добычу попроще и пожиже душой.

Их сильно потрепала в Ильмень-озере внезапно налетевшая с севера буря. Небо почернело в мгновение ока, и озеро, до того спокойное и сонное, превратилось в кипящий котел. Валы, темные, как смола, с белыми гривами пены, перекатывались через низкий борт, заливая ладью ледяной водой. Чуть на дно не пошли, к самому Водяному Хозяину в гости. Говорят, Садко-купец к нему в гости ходил, на гуслях играл, и обратно вернулся с несметными богатствами. Ну да про него чего только не баяли, а сам он только посмеивался в свою бороду, когда его спрашивали, правда ли? А в бороде той снегу было больше половины. Видно, что жизнь его помотала изрядно. Может, и правда гостил. Да они-то не Садки сладкоголосые, на гуслях играть не умеют. Их Хозяин со дна не отпустит, утянет в свою студеную хоромину. Хорошо, коса встретилась, лесом поросшая, укрылись за ней от волн да ветра. С трудом причалили, воду из ладьи кожаными шапками да деревянными ведрами вычерпали, на берег полуживые вытащили, костры развели, обогрелись, обсушились, выдохнули: "живы маленько".

А как до Волхова дошли, так и совсем хорошо стало. Словно в иной мир попали. По берегам дозорные башни срублены, на них стяги княжеские трепещут на ветру, сигналы дымом подавать, по реке корабищи купеческие да княжеские струги туда-сюда снуют, не боятся. Сразу видно, тут порядок блюдут строго, закон княжеский силен. А как у Ладоги, под стенами мощного частокола, к причалу пристали, так к ним сразу подошёл невысокий, но юркий человек в добротной, хотя и небогатой одежде, представился княжьим мытарем. Обстоятельно, с пристрастием, расспросил откуда, куда, зачем, что привезли, нет ли запретного товара. Узнав, что они гонцы от западных кривичей с челобитьем к князю, даже причального мыта не взял, хоть и предлагали. Буркнул только «не положено, с послами не мой расчёт» и пошёл старшему по пристани докладывать, велев ждать на ладье и на берег без дозволения не сходить.

— Наставник, наст...

Парень ловко уклоняется от первого камня, летевшего ему прямо в лоб и перекатом уходит от второго. А больше у меня нет. Обидно.

— Там таааакооое! — торжествующе заканчивает он.

— Ладно, порадовал, что не полное дерево. Два круга сверху. Чего у тебя?

— Так есть! Два круга сверху! С пристани пришло известие. Гонцы от западных кривичей. Обижают их.

— Зови Хротгара, Хельги и Уадимарра.

В гриднице княжеской, в высокой башне на холме воздух был свежим – ветер гулял из открытых для света узких оконцев. Князь сидел на резном дубовом престоле, покрытом медвежьей шкурой. Он опирался на свой меч, вдетый в ножны, и взгляд его холодных, цвета зимнего неба, глаз был тяжелым, испытующим.

новид и Вышата, приведенные дружинником, поклонились в пояс, по обычаю, положив руку на сердце.

— Говорите, — коротко бросил князь. — От кого и с каким словом?

Сновид, как старший, сделал шаг вперед. Он говорил громко и четко, чтобы слышали все дружинники, стоявшие у стен.

— Привет тебе, княже, от старейшины Драгомира и всего веча кривичей, что на западном рубеже. Шлем тебе поклон и слово честное.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Не сладко нам живется на краю земли нашей. Не проходим и трех лун, чтобы не являлась к нам с запада или с юга нечисть разная — то литва голодная, то чудь окаяная, а нонеча вот радимичи пограбили нас, полон и скот угнали. Дымят еще пепелища наши, княже, и вдовы плачут по берегам.

Вышата, не сдержавшись, добавил с горячностью:

— А мы тебе княже платим дань исправно! И меха, и хлеб! За щит платим! Так дай же нам тот щит, княже! Не оставь нас!

Князь поднял бровь, но не прервал его. Сновид, бросив укоризненный взгляд на напарника, продолжил уже более дипломатично:

— Ведомо нам стало, что на Белоозеро ты мужа своего верного, послал, крепость рубить, дабы весь под защитой твоей жила. И слава о твоей справедливости идет по всем землям. Так не оставь же и нас, своих же людей! Мы не чужие, мы кривичи, мы с тобой!

Он выдохнул и произнес главное, ради чего их послали:

— Земля наша на западе обильна, а порядка и защиты в ней нет! Шлем тебе просьбу: пришли и нам мужа своего, чтобы судил по праву и оборонял от супостатов! Дай нам воеводу и заложи крепость на границе, дабы мы могли спокойно пахать землю и торговать, зная, что ты, княже, над нами крепкою рукою стоишь!

Сказав это, Сновид замолчал и низко склонил голову, показывая, что их речь закончена. Тишина в гриднице стала звенящей. Теперь все смотрели на князя.

А я размышлял. Крепость на западе... Это не просто щит. Это – ключ. Ключ к торговым путям, что идут из греков мимо нас, через западные реки да волоки. Кривичи там все броды и тропы знают. Поставим крепость – и все купеческие караваны мимо нас не проплывут. Дань с торговли – она куда богаче меховой.

— Слово ваше я слышал, — мой голос, низкий и ровный, заполнил гридницу. — И правду в нем вижу. Горе ваше — мое горе. Разорение ваше — мой убыток. И если я беру дань, то и долг мой — вас от лиха оберегать.

Я встал со своего престола,

— Вы, кривичи, не чужие. И вы первыми, вместе со словенами, мерей и чудью, призвали меня на княжение. Так что ваш щит — моя забота и мой долг. Ладно, будет вам и воевода, и крепость! Своих людей я не бросаю!

Я повернулся к своим ближникам,

— Хротгар! Слышал речь кривичей?

— Слышал, мой конунг! — мой хускарл сделал шаг вперед, его кольчуга тихо зазвенела.

— Собирай своих волков. Бери плотников, кузнеца. Драккар и кнорр, как Хальгрим брал. Через три дня ты идешь с этими мужами на западный рубеж. — Я прикинул путь. — Пойдёте северным путём, через море и Нарву в Чудское озеро. Если кто сунется по дороге, думаю лишний драккар тебе в хозяйстве лишним не будет. Мы там давненько не напоминали, почему не надо трогать Русь. Да, и на Чудском озере тоже построй крепостицу, вроде нашей речной. Там-то тебе корабли и пригодятся.

Выберешь место крепкое, на скале, что господствует над округой. Заложишь там крепость. Назовешь ее... Местом избранных — Изборском. — Бери в отроки местных парней, кривичей и учи их на совесть. Ты будешь там моей рукой и моим словом. Будешь судить по праву, оборонять от врага и собирать дань в мою казну. Да будет твой меч стражем земли той! Потому что где мы, там Русь, а Русь...

Хротгар ударил себя в грудь:

— Тут! Я понял тебя, мой конунг! Я буду твоим словом и твоим мечом в тех землях. Пока я жив, враг не пройдет.

Я покачал головой,

— Огорчил ты меня Хротгар-хускарл, ой, огорчил!

Тот непонимающе посмотрел на меня.

— "Пока я жив", — передразнил я его. — Ты забыл, хускарл, какая основная задача руса? Давно не бегал? — Голос мой наполнялся грозой.

Хроткар вытянулся по стойке "смирно" и оттарабанил,

— Основная задача руса сделать так, чтобы противник героически погиб за своего вождя!

— И где ты тут нашёл про "пока я жив"? Кто тебе разрешал умирать, хускарл? Ты помрёшь, а кто землю оборонять будет? Я с отроками?

— Виноват!

— Вот и я об чём! Пять кругов сверху, как крепость построишь!

— Так есть! Пять кругов сверху!

Закончив разнос князь кивнул и снова повернулся к гонцам.

— Вот ваш ответ, кривичи. Везите его своему вечу. Муж мой, Хротгар-конунг, идет к вам. Встречайте его как моего наместника. Ваша воля исполнена.

Сновид и Вышата поклонились в пояс, чувствуя, как камень свалился с души.

— Благодарствуем, княже! Будет по слову твоему! И Ратше-князю мы будем послушными детьми.

Они вышли из гридницы, и дверь за ними закрылась. А я поглядел на своих. Эх, разлетаются мои воспитанники, как птенцы, вставшие на крыло. Каждому – своя задача, свой рубеж.

— Уадимарр, — я с трудом выговорил словенское имя, — Тебе тоже сиднем не сидеть. Пойдёшь на Ильмень-озеро, построишь там новый город с сильной крепостью. Возьмёшь своих парней. Мастеровых наймёшь на месте. Серебро для этого я тебе дам. Сядешь в том городе от моего имени. Смысл вот в чём. Будем торговый путь рвать пополам. Пусть с севера, от Биармии и от карел, всё везут в Альдейгьюборг и продают на Северном торге. А мы будем этот товар – меха, моржовую кость, янтарь, ворвань – закупать и везти в твой новый город и продавать на торге Южном тем, кто повезёт эти товары дальше, к Грекам. А кто везёт из Греков вина, ткани, серебро, тот продавать будет на южном торге в твоем городе, а мы это будем скупать и сбывать северным купцам на торге Северном, в Ладоге. Понял ли суть? Мы становимся серединой. Хозяевами этой ярмарки.

Понял, княже, — кивнул молодой парень, глаза его загорелись азартом торговой схватки. — А что с теми, кто сам захочет по Волхову мимо нас проплыть, из Греков прямо на Север?

— А пускай плывут, — усмехнулся я. — Мы подорожное мыто с них в твоей крепости возьмем. Мыто пристанное я здесь, в Ладоге, с них получу. Мыто торговое, опять же, при продаже. А если кто свой товар на Южном торге в твоем городе продавать будет греческим купцам, то только пристанное мыто с тех брать, а торговое – не брать. Наше серебро мы на разнице цен возместим и еще в большем выигрыше будем. Выгоднее им будет торговать через нас.

Глаза у парня вспыхнули еще ярче. Парень был не только воин, но и рожденный купец. Он понял гениальную в своей простоте мысль.

— Всё сделаю, княже! Город будет, и торг будет самый богатый на Ильмене!

— Сделаешь, и тебя младшим князем назову. Ступай, готовься.

Вадим, уже мысленно рассчитывая первые сделки, выбежал из гридницы. Мы остались вдвоём с последним из ближних хускарлов – Хельги.

— А для тебя, Хельги, задача будет куда как труднее и тоньше, чем рубить крепости или торги ставить, Хельги-хускарл, усмехнулся я глядя на него. — Помнишь, мы возвращались в наш Русгард из Миклагарда...

Все разъехались. Я стоял на стене глядя на заканчивающих свой дневной урок отроков. Ко мне бесшумно, как всегда, подошла Фианна. Её рука легла на мою руку.

— Ты грустишь, мой конунг?

— Это светлая грусть, любимая. Я только что закончил закладку очень большого дела. Я сделал всё, что мог, для того чтобы оно получилось. С того момента, как вторая душа поселилась во мне я шёл к этому. И вот теперь всё зависит не только от меня. И мне это непривычно.

— Я знаю, муж мой. Женщине очень хорошо знакомо это чувство. Ты только что родил. — Она улыбнулась.

— Другим мужикам не говори, дразнить меня будут, — рассмеялся я в ответ.

Глава 6

Я проводил взглядом удаляющегося Уадимарра и медленно повернулся к своему последнему хускарлу. Молчание в гриднице повисло плотное, значимое. Хельги не шелохнулся, лишь его глаза, похожие на два куска синего льда, внимательно впились в конунга. Он знал – если задача достается ему последнему, значит, она либо самая безнадежная, либо самая важная.

— А для тебя, Хельги, задача будет куда как труднее, чем рубить крепости или торги ставить. Помнишь, как мы возвращались из Миклагарда? Там ещё городок был на холмах рядом с рекой. Киев Перевоз, прозывался. Нам ещё рассказывали, что давным-давно там рядом с переправой кузня стояла[1]

Хельги молча кивнул. Губы его дрогнули. Он помнил. Помнил высокие холмы, господствующие над Днепром. Помнил крепкий, но небрежно охраняемый посад. Помнил, как они с Рю-ярлом, поцапались тогда с кочевниками и долго выделывали шкуры да коптили мясо. А сёдел, подпруг и подков тогда продали в Альдейгьюборге столько, что весь викинг окупили одним этим.

— Помню, конунг, — сипло выдохнул Хельги. — Место... жирное. Ключ ко всему пути из варяг в греки. Кто держит его – тот держит за горло и север, и юг.

— Именно, — я ударил кулаком по столу — Киев Перевоз. Он должен быть наш. Не для дани, не для славы. Для власти. Пока он в чужих руках, наш путь в Миклагард не наш. В любой момент его обрезать могут. Альдейгьюборг — щит на севере. Киев Перевоз — на юге.

Я обернулся, и посмотрел на своего ученика,

— Я отправляю тебя, Хельги. Возьми всех, кого считаешь нужным. Самых верных, самых хитрых, тех, кто умеет держать язык за зубами и не полезет в пьяную драку. Вы будете купцами. Охотниками. Наемниками – кем угодно. Но ваша цель – город. С этой задачей не справились бы ни Хальгрим, ни Хротгар. Только ты. Не волк, не медведь. Ядовитая змея. Невидимая и неслышимая, пока не будет слишком поздно. Тень тени. Я тебя этому учил десять лет.

Я перечислил задачи, отчеканивая каждую, как удар молота по наковальне:

— Первое. Внедрение. Войти в город, снять двор где-нибудь в торговом конце, но не привлекать лишнего внимания. Пусть к вам привыкнут. Пусть думают, что вы – просто еще одни искатели удачи, коих там много.

— Второе. Оценить обстановку. Узнать всё. Кто у власти, Сколько дружинников. Как они вооружены. Кто воеводы. Что едят, что пьют с кем спят. Крепки ли стены. Где их слабое место – может, частокол подгнил где, или ров занесло, или ход тайный есть. Как относятся к ним местные, словене и поляне. Есть ли среди них те, кто ропщет, кого можно купить или привлечь на нашу сторону. Узнать распорядок их жизни, когда пьют, когда спят, когда караулы меняют.

— Третье. Обеспечить успех. Когда я подойду с дружиной, мне нужно, чтобы ворота были открыты. Или чтобы частокол в одном месте был... ослаблен. Или чтобы среди их дружины началась паника, смута. Или чтобы местные старейшины были на нашей стороне. Сделай это. Деньгами, угрозами, обещаниями – мне неважно. Ты – мой клинок в спину врага, которого он не увидит.

Я положил руку на плечо своего последнего ученика. Хватка была железной.

— Это не открытый бой, Хельги. Это тень и кинжал. Риск огромен. Если тебя раскроют – пощады от них не жди. Но если справишься... Без Киева Перевоза наша держава – скорлупа без ядра. Ты заложишь основу для империи, которая переживет нас всех.

Хельги медленно кивнул. В его ледяных глазах вспыхнул холодный, ясный огонь азарта. Наставник обучал его всему этому. Единственного из всех. Ни Хальгрима, своего первого ученика, ни Хротгара. Только его. Хельги применял полученные знания, обучая для Рю свейнов, но всегда мечтал попробовать на вкус "Большую Игру", как называл это Наставник. И, вот, дождался. В сердце сладко ноет, а в животе кусок льда.

— Будет сделано, конунг, — его голос был шепотом, но в нем слышалась сталь. — Мы войдем в город как тень. А когда ты подойдешь... Киев Перевоз будет твоим. Я изучу каждую щель в их частоколе, каждую слабость в сердце их вождей. Они даже не узнают имени того, кто принес им гибель.

— Иди, — я отпустил его плечо. — Набирай людей. Через три дня вы отправляетесь. Бери золота из казны, сколько нужно и ещё сверху. Твоя победа будет стоить дорого, но она того стоит.

Хельги беззвучно поклонился и вышел из гридницы, растворяясь в сумерках, как и подобает тени.

***

Олег-богатый гость, пушной купец, пьяно потряс головой и, глотнув мёду из кружки, оглядел трактир. Икнул.

Его тут знали хорошо. Он, почитай каждый вечер сюда приходил повечерять, да мёду пропустить кружку – другую. Все знали, что пришёл он сюда с другими купцами из Ладоги, удачно расторговался, но загулял на радостях и упустил последний караван на север. Так что, пришлось ему остаться зимовать в Киевом Перевозе, или Киеве, как его тут называли. Киев был городом поменьше Ладоги, сказывалась близость хазар и печенегов, которые, в отличие от викингов не стремились обосноваться в городе, а хотели его только пограбить. Но, тем не менее, народу в городе жило немало. А "Волчья Пасть" был трактиром известным. Так что, невольных слушателей у Олега - купца было много. Ему сочувствовали, давали советы, хлопали по спине, потешались, рассказывали свои истории. Вся эта информация просеивалась, перепроверялась и выстраивалась в стройную картину внутреннего устройства Киева. Кто кого обидел, кто на кого зуб имеет, кто кому должен.

Хельги плёл свою паутину. Он и правда прибыл с купцами и партией мехов по осени. Его люди загодя проникли в город и бесследно растворились в нём как вода проходит сквозь песок. Когда Хельги прибыл ему тут же было доложено о караулах, о городской страже, о княжеской дружине и о самих князьях, Хёскульдре и Дюри, которые были хирдманами у Горма-сэконунга, того самого, который пытался напасть на Альдейгьюборг тремя драккарами, но, увидев шесть кораблей Рю-конунга передумал и пошёл в Миклагард. У Киева Перевоза Хёскульдр и Дюри сэконунга отправили в Хель, прирезав его во сне. А город взяли на меч, объявив себя братьями-конунгами. Хотя, братской любви друг к другу не было в них ни на грош.

Хельги смотрел, Хельги слушал, Хельги обошёл все трактиры Киева, вознося хвалу умениям дроттнинг Фианны, снабдившей его зельями, позволяющими пить не пьянея. Хельги узнал что Хёскульдр порывист, часто действует не подумав, любит шумные пиры и весёлых женщин с большой грудью. Дюри осторожен, скрытен, пиров не любит, а на ложе предпочитает полонянок. Всё равно каких, главное, чтобы громко кричали. А от страсти или от боли ему всё едино.

Горожане же любви особой к "братьям-конунгам" не питали. Аскольд и Дир, как их прозвали на местный манер прослыли людьми скаредными и жесковыйными. Скорыми на расправу и вершащими суд так, как подсказывала им левая пятка.

Олег - купец отхлебнул ещё глоток мёда.

— Да ты на кого руку поднял, пёс безродный?

Олег обернулся. Похоже, что княжеский гридень по пьяной лавочке получил в зубы от ремесленника и очень этим был опечален.

— Имай его!

Со своих лавок вскочило ещё с пяток крепких мужиков. А, вот, мастеровому никто на помощь не спешил.

"А ведь это хороший случай втереться в доверие тутошним ремесленникам", — подумал Хельги и Олег-купец встал с мастеровым спина к спине, пьяным движением смахивая летящий в затылок того удар.

— Этаа у вас у Ки-ик-еве усе гридни такие дохлые? Чуть у зубы получ-ик-ил и давай толпой на одного? Да я у Ладоге самому боярину Альгриму в морду насовал. Сам-на-сам. Ик-то он никого не звал!

— Ты чего врёшь-то? — Удивились помощники побитого.

— Я? Вру? — Пьяно обиделся купец. — Да я!.. Да ты!.. А слабо со мной сам-на-сам?

— А не слабо! — Шлёпнул шапкой об пол трактира гридень.

— Ты тока скажи, када нач-ик-нать, — Пошатываясь попросил купец.

— Почалося, — радостно возвестил гридень, замахиваясь пудовым кулаком и осел, как перестоялое тесто.

Купец потряс кулаком,

—От так от, — объявил он. — и боярин Альгрим лёг. Я яму назавтрева кувшин мёду поставил, штоб зла не держал. Шибко он ладожский мёд уважает. А по мне, так ваш вкуснее.

Заговорил гридней Олег, заворожил, по кружке мёда поставил, всё и затихло. Забыли про мастерового.

На следующий день тот подсел к купцу сам.

— Спасибо, выручил. Я уж подумал, кон мне пришёл. Ты знай, купец, гончар Свенельд добро помнит.

Олег махнул трактирщику, не мельтеши, мол, неси целый кувшин.

Свенельд, разгоряченный хмелем и обидой, начал говорить. Говорить о том, как дружинники князей отнимают у охотников лучшую добычу, как обижают мастеровых, даром забирая лучший товар, как бесчинствуют в посаде.

– А князья твои? – спросил Олег, — Они почто по...попу...попустительствуют, во!

Он торжествующе посмотрел на гончара, одолев такое мудрёное слово.

– Те? – Свенельд мотнул головой с презрением. – Им что? Сидят на горе, как коршуны на костях. Им бы дани – подати только собирать. Крапивное семя! Вот они уже где!

Хельги промолчал. Теперь есть с чем работать.

Через Свенельда он вышел на других недовольных – на кормчего Мирослава, чей брат пострадал в стычке с дружинниками, на кузнеца Ратибора, у которого «на пробу» унесли новый меч. Это были не заговорщики, не "подполье", как называл это Наставник, а просто обиженные, озлобленные люди. Хельги не предлагал им мятежа. Он лишь сочувствующие слушал, кивал и изредка, ловко ввернутым словом, подпитывал их обиду, направляя ее против Аскольда и Дира. Да рассказывал про свою жизнь в Ладоге. Про закон и порядок. Про тамошние дани да налоги, создавая у людей в головах определённый образ, так, как он делал это с отроками, создавая им то, что заставляло из вытягиваться при вопросе "где Русь" и бить себя кулаком в грудь: "Тут!"

По весне, только вскрылся Днепр и прошёл ледоход, с первыми купцами, идущими на север за зимним мехом, из Киева ушёл неприметный человек. Ехал он к родне, так он всем говорил. И вёз он послание. Не на бересте, не на пергаменте. На языке. И шепнул его князю,

— Змей сказал "Готово".

Хельги стоял на крутом берегу Днепра, глядя на проплывающие мимо ладьи. Он был тенью, что накрыла собой этот город, чтобы в нужный момент свернуться вокруг его горла ядовитой змеёй. Его работа подходила к концу. Осталось немного. Совсем немного. Вернувшийся от родни неприметный человек шепнул,

— Он сказал "Иду".

В Киеве царило непривычное оживление. С высоких холмов было видно, как вниз по Днепру, одна за другой, шли ладьи. Не купеческие пузатые, а боевые дракары, низкие и длинные, с головами драконов на высоко вздернутых носах. На солнце поблескивали шлемы гребцов и крашеные щиты, укрепленные на бортах. Их было не много. Но и четыре боевые ладьи — это две сотни отъявленных рубак.

— Кого это к нам нанесло? — прищурился с дозорной башни Путята стражник. — Урмане? Свеи? Не разберу чего-то.

— Это русь, — уверенно заявил второй стражник, известный, как Посвист. — Ладожская русь.

— Надо сполох бить! — всполошился Путята!

— Не надо сполоха. Не мешай хорошим людям своим делом заниматься. Тебя зачем сюда поставили?

— За рекой смотреть...

— Вот и смотри. Или жопа слиплась, срать неоткуда и ты новую дырку в пузе хочешь?

Путята покосился на нож, приставленный к его животу между стальных пластин куртки, и ответил с дрожью в голосе,

— Не надо дырку, Посвист. Нормально всё жопой. А можно к вам?

— Приходи в день летнего солнцестояния. Отбор в отроки тогда проходит.

Корабли заметили и из детинца – внутренней крепости города, Хёскульдр взлетел на башню.

— Кого ещё тролли принёсли? — рявкнул он дозорному хирдману.

— Да Локки их знает, Хёскульдр, похоже, что те, из Альдейгьюборга.

Хёскульдр заскрежетал зубами.

— Почему тревогу не подняли? Смотри, они уже причаливают!

Еще до того, как первые ладь,и руси причалили к подножию киевских холмов, люди Хельги перекрыли все подходы к княжескому двору. Это было сделано не силой, а хитростью. На единственной мощёной дороге, ведущей к крепости, «сломалось» телега, гружёная тяжёлыми кувшинами, и сдвинуть её никак не удавалось. В переулках, известных только местным, внезапно появились очень подозрительные «пьяные», которые начинали задирать всех, кто пытался пройти в сторону детинца или от него. Никого не убили, не ранили – просто создали хаос и затор. Гонцы Аскольда, посланные за подмогой к дальним заставам, бесследно исчезали в лабиринте улочек.

— Дюри–конунг, Дюри–конунг, в дверь спальни из-за которой раздавались женские сладострастные крики, забарабанили кулаками. — Беда!

Дверь открылась и в щель выглянула крысиная мордочка конунга.

— Чего тебе? Не видишь, конунг занят!

— Ладожане напали! Хёскульдр–собака переметнулся, пошёл договариваться, что тебя ладожскому князю головой выдаст, а тот его за это боярином сделает, землёй пожалует и не будет отнимать его жир.

— Чтоб его Хель пожрала! — заверещал Дюри. — Хергейр, мы уходим. Быстро и незаметно!

— Да, мой конунг! На задних воротах сегодня Снорри с парнями. Они верны тебе!

А драккары уже причалили перед посадом и с них посыпались воины. Ворота города медленно распахнулись, выпуская толпу горожан, выносящих хлеб - соль.

Вперёд вышел Хельги, приложил кулак к груди.

— Конунг, город не будет сопротивляться. Дюри-конунг убит при попытке бегства. Хёскульдр–конунг заперся в детинце. Подходы к нему перекрыты. Хирдманов у него полтора десятка.

Я обнял Хельги,

— Справился! Пошли, посмотрим на твоего Хёскульдра.

"Сломанная" телега при нашем приближении внезапно подчинилась и бодро откатилась в сторону. Ворота детинуа при нашем приближении дрогнули и раскрылись. За воротами обнаружился крепкий мужик с окровавленным топором. Я вопросительно посмотрел на Хельги.

— Что, Свенельд-гончар, не усидел дома?

— Не усидел, Олег-богатый гость. Или как тебя на самом деле кличут? Да и наши все тут.

— Да Хельги и кличут. Словене Олегом прозвали.

Хельги повернулся ко мне.

— Это хороший человек, мой конунг. Просто, накопилось у него.

— Бывает, — согласился я, переступая через тело хирдмана с разрубленной головой. — Понимаю, не осуждаю.

Я вошёл в гридницу и сел на княжеский резной престол. Второй уже вынесли, оставили только один. Мои воины выстроились вдоль стен. Вошли "бойцы подполья", местные старейшины, выборные люди от концов посада.

— Как вы понимаете, власть в Киеве переменилась и, надеюсь, к лучшему. Про то, как живёт Ладога, вы, думаю, наслышаны. Так же живут и в Белоозере, и в Изборске и везде, куда достаёт моя власть. Так же будет и здесь. Потому что где мы, там Русь, а Русь...

— Тут! — в один голос рявкнули мои парни.

— Хельги, — обратился я к своему ученику, — ты знаешь этот город изнутри. Каждую улочку, каждый закуток. Так что, он твой. Будь тут моей рукой и моей волей, Хельги-конунг.

Хельги несколько секунд молча смотрел мне в глаза. Потом медленно кивнул.

– Будет сделано, конунг. В Киеве будет порядок. Твой порядок. Киев будет надёжным щитом на юге, покуда стоит Русь, потому что Русь – тут, — он приложил кулак к сердцу. И, обернувшись к киевлянам сказал,

— Завтра приходите, будем говорить о делах города, о наборе отроков, о данях-податях. А сейчас все идём в "Волчью пасть", Олег-купец прощальную ставит, Гулять будем! Наставник Рю, пошли с нами, а?

— Конечно, пойдём, — расхохотался я, — должен же кто-то твою тушку до лавки дотащить.

Комментарии:

[1] Кий - означает "кузнец". В ПВЛ Нестор оспаривает вариант, что название населенного пункта происходит от фразы "на перевоз на киев", а возводит город к трём братьям Кию, Щеку и Хориву. И сестре их Лыбедь. Автор же в данном произведении как раз делает отсылку к первой версии.

Глава 7

— Задал ты мне, Наставник, задачку, — пробормотал Хельги, глядя со стены киевского детинца в степь.

Степь напоминала море. Великое Травяное Море, как сказал про эту картину Рю. И там кочует множество племён, не желающих оседлой жизни, более того, искренне презирающих тех, кто променял седло, ветер и волю на ковыряние в земле, подобно червям. С ними не может быть союза, с ними не может быть мира. Потому что они хотели получить результаты ковыряния в земле не ковыряясь в оной. Плоды земли и подземные богатства лежали вот тут, перед ними. Приходи и бери. Ведь те, кто ковыряется в земле — не мужчины и не могут защитить своё добро. А, значит, оно им и не нужно. Зато, оно пригодится настоящим мужчинам, тем, кто живёт в седле.

Так, или примерно так думали кочевники, раз за разом приходя и забирая всё, что могли увезти, Угоняя скот и полон. И зачем им полон, если ему негде работать? Разве что, на продажу. Хельги почесал в затылке. У него не было столько лёгкой конницы, чтобы биться с кочевниками наравне. У него не было столько тяжелой конницы, чтобы растоптать кочевников. Да, собственно говоря, никакой конницы у него не было. Он помнил тяжёлую кавалерию Миклагарда. На большущих конях, не чета местным. Однако, выносливости в тех конях не было никакой. На короткой дистанции они могли набрать огромную скорости и бронированной толпой втоптать в землю любого противника. Но потом им требовался отдых. Долгий отдых. А мелкие мохнатые лошадки кочевников могли скакать день за днём, покрывая огромные расстояния. А ему нечем их догонять. И отбивать натиск нечем.

Можно было бы построить множество крепостей, но их, ведь, вплотную не построишь одной великой стеной, чтобы перекрыть всю степь с севера на юг. А, лучше, опоясать такой стеной все земли, почитающие Рю князем. Мыль была заманчивой, но от одной мысли об объёмах такой работы и сроках её завершения у Хельги волосы в подмышках начинали шевелиться. Должен быть какой-то другой способ. Чтобы не надо было строить много укреплений, а возводить его только там, где нужно. Где будет происходить нападение. Но как можно быстро построить крепость Хельги никак не мог придумать.

Рю рассказывал им когда-то про могучие легионы Рима, которые каждый вечер строили себе укреплённый лагерь — каструм. И сколько с ним было мороки — ров вырой, вал насыпь и укрепи, частокол вбей. Римляне строили его по полдня. У них столько времени не будет. Да и брёвна в степи взять неоткуда. С собой что ли таскать? Так это сколько телег надо. И этим телегам потом нужно место в крепости. И чем больше телег, тем больше надо будет места. А чем больше надо места, тем больше надо строить крепость. А чем больше крепость, тем больше надо брёвен для частокола. А чем больше брёвен, тем больше надо телег. А чем больше телег…

«Стоп, — сказал себе Хельги, — кажется я пошёл на второй круг. »

— А, ведь, ты почти нашёл правильное решение, — сказал я Хельги, когда он пришёл ко мне со своей проблемой. — Только телеги тебе нужны не обычные. Колёса больше и толще, чтобы по степному бездорожью проходили. И борта из толстых досок в полтора роста. и ещё откидные доски, которые будут закрывать просвет под телегой. И таких телег потребуется много. Поставишь их кругом, скрепишь, вокруг поставишь рогатки и накидаешь «чеснока». А потом, знай сиди и отстреливай их из стреломётов. Если ещё щиты и сверху поднимать, то и от навесной стрельбы уберечься можно. А назовёшь ты эту штуку «гуляй-город».

— Почему, «гуляй-город»? — Только и спросил Хельги, поражённый таким простым решением его проблемы.

— Почему бы и нет? — Ответил я.— К нас есть год на подготовку.

Откуда у меня в голове взялся этот "гуляй-город"? Опять не мои мысли? Я их уже совсем не могу отличить от моих. И иногда мне от этого становится страшно.

—А что будет потом, Наставник? — спросил Хельги. — Ну, через год.

— А потом придёт Степь. — ответил я. — Придут они весной, когда трава высокая и сочная. Так что, пал нам будет не пустить.

— А зачем пал? — спросил Хельги. Огнём их отпугнуть?

—Нет, — улыбнулся я. — Видишь ли, лошадки, они хотят кушать. И делают это каждый день. А когда они не кушают, то потом их кушают. Вот такие дела. Если нет травы на три – четыре дня пути, то половцам столько корма лошадям с собой без обоза не утащить. И на выходе с гари их можно будет чуть ли не голыми руками брать. Так что, полоса в сто вёрст голой земли — одна из стен против степи.

— Сто вёрст...— Потрясённо пробормотал Хельги. — Это же...

— Да, — кивнул я, — полоса в пять дней пешего пути, где нет ничего живого. Мёртвая земля. Но, это на самый крайний случай. А, пока, делаем бродячую крепость.

Телеги делали и в Киеве и, как прошёл паводок, привезли с Ладоги. По единому образу. С поднимающимися бортами, распорками и всем прочим. Две сотни телег. И стреломётов наделали и стрел. А, вот, воинов было мало. Три сотни отроков и пять сотен опытных гридней. Их собирали со всех моих городов. Так, чтобы не ослабить рубежи. На каждого по два стреломета и по сотне стрел на каждый.

Восемьсот бойцов шли навстречу Степи. И права проиграть у нас не было.

***

Хан Боняк восседал на расшитых золотом подушках в прохладной тени своего шатра. Он неторопливо пил кумыс, беседуя со своими нукерами о предстоящем осеннем перегоне табунов. Воздух был густым и знойным, наполненным запахом полыни и горячей овчины.

Но внезапно этот покой был нарушен. К шатру, не сбавляя хода, галопом мчался всадник. Его низкорослая степная лошадь была в мыле, а сам он, едва успев соскочить с седла, рухнул от изнеможения к ногам стражников.

— Ведите его сюда, — небрежно кивнул Боняк, отставив чашу.

Гонец, тяжело дыша, прополз на коленях до ковра и припал к нему лбом.

— Говори, — приказал хан, не проявляя ни нетерпения, ни интереса.

— О великий хан, владыка степей! — выдохнул гонец, не поднимая головы. — Я пришел из-за Днепра, из киевских земель. Везу слово, о переменах.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и выпалил главное:

— Аскольд и Дир, те, что сидели в Киеве, — пали. Их больше нет. Власть в городе взял новый князь, звать его Олег. Хитростью взял, не силой! Старую дружину разогнал! В городе смятение! Прежние бояре в опале!

В шатре повисла тишина, густая, как мед. Боняк не шелохнулся, лишь его пальцы чуть сжали край подушки. Он медленно перевел взгляд на сидевшего рядом старого Тугоркана. В их глазах вспыхнул один и тот же холодный, хищный огонек. Смена власти — это время слабости, неразберихи, возможность стряхнуть старую, налаженную дань и навязать новую, вдвое тяжелее.

— Щенок сменил старых псов, — наконец произнес Боняк. — Значит, пора проверить, крепки ли у него зубы. Созови беков. Нам есть о чем поговорить.

***

Едва лишь солнце начало пригревать по-настоящему, сгоняя хрупкий утренний ледок с луж, а по склонам холмов побежали первые ручьи, в степи началось движение. Это было не просто пробуждение природы после зимнего сна. Это было пробуждение силы.

Все началось с гонцов. Они появлялись на горизонте в одиночку, на своих низкорослых, неказистых, но не знающих устали степных лошадках. Въехав в улус, гонец не слезал с седла, а, вздыбив коня, пронзительным, далеко разносящимся по равнине голосом выкрикивал весть:

— Боняк-хан и Тугоркан-хан зовут в джигит! На Киев! Собираться у Камня Предков через полную луну!

И бросал в толпу встревоженных и обрадованных женщин и стариков связку стрел, перевязанных красной шерстяной нитью — боевой знак, который не спутать ни с чем.

И Степь зашевелилась. Словно гигантский муравейник, потревоженный палкой.

От самых дальних зимовий, от берегов тихих степных речушек, потянулись всадники. Сначала поодиночке, затем небольшими группами — двое, трое, пятеро. Это были главы семей, их сыновья, их младшие братья. Каждый был вооружен своим луком, саблей, одет в свой, сшитый женой или матерью, стеганый халат или кожаную куртку. Не было единообразия, но была единая воля и единый порыв, который их вёл, как голод ведёт волков по следу оленя. Они съезжались к своим становищам, где их уже ждали местные беки.

У каждого из прибывших был боевой конь, самый сильный и выносливый в табуне, запасной конь, на котором он и ехал, чтобы не утомлять боевого и одна-две вьючные лошади, для перевозки припасов и добычи.

Каждый вёз с собой вяленое конское мясо и курт — соленые сушеные шарики из творога, легкие и питательные. Этого запаса хватит им надолго.

Через две недели у подножия древнего, испещренного полустёртыми символами менгира, стоявшего одиноко посреди бескрайней равнины, уже кипела жизнь. Это был не лагерь, а целый передвижной город из сотен войлочных юрт и кибиток. Воздух дрожал от гула голосов, ржания коней, лая собак и запаха дыма, жареного мяса и пыли.

Сюда, к Камню Предков, один за другим подходили тумены разных родов и племен, созванные ханами. Они выстраивались живописными, шумными таборами, но каждый воин знал своего бека, каждый бек — своего тысячника, а каждый тысячник — своего хана.

И вот, когда степь под Камнем напоминала разворошенный улей, из своего богатого, увенчанного золотым шишаком шатра вышел хан Боняк. Он был в простой боевой коже, но осанка и властный взгляд выдавали в нем повелителя. Рядом с ним, как тень, встал седой и молчаливый Тугоркан.

Боняк обвел взглядом это море воинов, эту реку холеных коней. И его голос, громовой и уверенный, прокатился над затихшей ордой:

— Волки степи! Сыны Тенгри! Старые псы в Киеве сдохли, а их место занял щенок, который не знает нашего закона! Он думает, что его деревянные стены спасут его! Мы покажем ему нашу силу! Мы покажем ему, что закон степи сильнее закона леса! За добычей! За славой! В поход!

Тысячи глоток ответили ему единым ликующим ревом. Земля задрожала от топота копыт. Тумен тронулся. Живой, дышащий смертью поток медленно покатился на север, к далекому Днепру, оставляя за собой вытоптанную до земли степь и облако пыли, закрывавшее солнце.

Пыль, поднятая пятнадцатью тысячами копыт, стояла в воздухе рыжей пеленой, сквозь которую солнце просвечивало тусклым медным диском. Орда Боняка и Тугоркана, как живой поток, катилась на север, к Днепру. Впереди, на гребне пологого холма, показались дозорные. Они мчались обратно, во весь опор, размахивая руками.

— Хан! Впереди войско! — один из них, едва успев осадить взмыленного коня, выпалил, задыхаясь. — Но они… они не стоят в строю!

Боняк нахмурился. — Бегут?

— Нет! Они… они огородились своими кибитками! Стоят кругом, как табун против волков!

Из уст джигита это прозвучало так же нелепо, как если бы он сказал, что их противники взлетели на небо. Боняк и Тугоркан обменялись быстрыми, недоуменными взглядами. Обоз? Посреди поля? Они пришпорили коней и выехали вперед.

И вот, вся степная мощь замерла, увидев то, чего еще не видывала ни в одной битве. Посреди бескрайнего поля, на самом его открытом месте, стояло гигантское, неподвижное кольцо. Не земляной вал, не частокол, а сплошная стена из странных телег, скреплённых друг с другом. Из-за высоких бортов торчали копья, но не было видно людей. От этого сооружения не бежали, не стреляли. Оно просто ждало, безмолвное и чуждое.

— Что это? — пробурчал Тугоркан, вглядываясь своими старческими, но зоркими глазами. — Они с ума сошли, решив отсидеться в своих кибитках, как степные черепахи в панцирях?

Боняк медленно объехал странное укрепление, оценивая его взглядом опытного волка. Лицо его выражало сперва недоумение, затем презрительную усмешку.

— Они боятся! — громко объявил он, обращаясь к своим воинам. — Боятся выйти в чистое поле и встретить нас, как мужчины! Спрятались, как суслики в норах! Разве могут эти деревяшки остановить нашу конницу? Нет! Мы разнесем их хлев в щепки!

Его слова были подхвачены тысячным ревом. Ярость и уверенность вернулись к степнякам. Врага, который боится, можно не уважать, но его легко победить.

— Первая тысяча! — взметнул саблю Боняк. — Покажите этим лесным кротам, как воюют настоящие воины!

С гиканьем и свистом тысяча всадников ринулась вперед. Это был не строй, а живой, стремительный вихрь. Они неслись, уверенные, что их мощный удар сметёт эту хлипкую, на их взгляд, преграду.

Но по мере приближения их уверенность стала таять. Телеги, сцепленные друг с другом цепями и толстыми брусьями, оказались на удивление прочным заслоном. А когда до стены осталось несколько десятков шагов, из-за нее внезапно поднялась и взметнулась в небо густая, черная туча. Это были не редкие стрелы, а сплошной, ураганный ливень из железа и дерева.

Воины Боняка столкнулись с тем, чего никогда не знали: с прицельным, убийственно точным огнем с близкой дистанции. Стрелки Олега, укрытые за бортами телег, не спеша расстреливали скучившуюся перед заграждением живую мишень. Не нужно было целиться в конкретного всадника — стреляли в массу. Первая волна атакующих была скошена, как трава. Кони и люди падали, превращаясь в кровавое месиво. Те, кто скакал сзади, не успевали остановиться и врезались в падающих товарищей, сея хаос и панику. И в эту массу тел летели странные короткие толстые стрелы

Горстке самых отчаянных удалось вплотную подскочить к стене. Они пытались рубить колеса, карабкаться по дощатым стенам. Но ответом им стали длинные, тяжелые копья, выдвинувшиеся из бойниц. Всадников сбрасывали с седел, кони, наскакивая на острия, опрокидывались, увлекая за собой седоков.

Рог протрубил отбой. от тысячи вернулось семьдесят два воина. Остальные остались лежать там, у этого странного укрепления.

Впервые за много лет степняки столкнулись с тактикой, которую не могли понять. Они были хозяевами скорости, маневра, ложного отступления. Но здесь, против этой неподвижной, молчаливой стены, все их умения оказались бесполезны. Нельзя заманить в ловушку стену. Нельзя обойти ее с фланга, если она круглая. Нельзя использовать свою знаменитый «волчий» наскок.

Боняк молча смотрел на поле, усеянное телами его воинов. Ярость в его глазах сменилась холодной, расчетливой злобой. Он понял. Это не трусость. Это новая, хитрая и смертельно опасная уловка. Враг не стал биться с ним так, как он привык. Враг заставил его играть по своим, незнакомым правилам. И первая партия была безоговорочно проиграна. Джигиты Боняка могли месяцами скакать по степи, но они не знали, как штурмовать деревянную крепость, которую враги привезли с собой на колесах.

**"

Шатер хана Боняка, обычно наполненный дымом, шумом и запахом жареного мяса, сегодня был похож на склеп. Воздух стоял тяжелый, спертый, пахнущий пылью, потом и несвежим кумысом. Золотые украшения на столбах и коврах тускло поблескивали в свете единственной лампады, не в силах разогнать мрак, сгустившийся над собравшимися беками.

Сам хан сидел, откинувшись на груду подушек, но в его позе не было расслабленности — он был похож на старого, израненного барса, затаившегося перед последним прыжком. Его пальцы медленно, с оттяжкой, водили по лезвию обнаженной сабли, лежавшей поперек колен. Скрип стали был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Тугоркан, сидевший напротив, не шевелился, уставившись в темный угол шатра. Его седая борода, обычно ухоженная, сегодня казалась клочком свалявшейся шерсти.

— Говорите, — Боняк не поднял глаз, обращаясь к лезвию. Его голос был низким и глухим, словно доносился из-под земли. — Я слушаю мудрость моих волков. Которая оказалась слабее досок и гвоздей.

Первым не выдержал молодой и горячий бек Кобяк, чей старший брат остался на поле перед «деревянной клеткой».

— Нет мудрости, хан! — выкрикнул он, вскакивая на ноги. — Есть позор! Они смеются над нами! Мы, хозяева степи, сидим у их кибиток, как шакалы у падали, которую не можем раскусить! Мы должны смять их! Взять их измором! Выжечь их проклятые телеги!

— Чем? — не поворачивая головы, сипло спросил Тугоркан. — Ты видел, как наши стрелы отскакивают от их щитов. Ты видел, как наши кони ломают ноги об их колья. Ты хочешь положить под их колеса еще тысячу воинов? Чтобы они посмеялись над нами еще громче?

— Значит, что?! — запальчиво вскричал Кобяк. — Мы уйдем? Покажем им спину? Они расскажут об этом всем! От Булгара до Херсонеса! Нас больше не будут бояться!

В шатре поднялся ропот. Одни поддерживали Кобяка, другие мрачно молчали, понимая правду слов Тугоркана.

— Страх, — тихо, но внятно произнес Боняк, и все сразу замолкли. Он наконец поднял голову. Его глаза горели в полумраке, как угли. — Они отняли у нас страх, что мы внкшали нашим врагам и вложили его в сердца наших воинов. Пока мы тут сидим, этот страх растёт, как присосавшийся клещ. Они впервые видят врага, которого не могут понять. Которого не могут догнать, обойти, перехитрить его же уловкой. Скоро этот страх разорвёт их сердца.

Он медленно встал, и его тень, огромная и уродливая, поползла по стенам шатра.

— Кобяк прав. Мы не можем уйти. Тугоркан тоже прав. Мы не можем штурмовать их лоб в лоб. — Боняк бросил саблю на ковер. Она звякнула, зловеще нарушив тишину. — Значит, мы должны стать умнее. Мы уйдём. Они бросятся за нами в погоню, оставив свою крепость на колёсах и мы вырежем их всех! А потом мы придём в их земли!

Он подошел ко входу в шатер и откинул полог. Снаружи доносился далекий лай собак и ржание коней.

— Мы снимемся с лагеря, — сказал Боняк, глядя в ночную степь. — Немедленно.

Глава 8

Два дня в пыльной лощине за холмами прошли в напряженном ожидании. Джигиты Боняка, затаившись, вглядывались в даль, где остался ненавистный гуляй-город. Но на горизонте не поднималась пыль от погони, не слышалось грома копыт. Лишь ветер гулял по степи, да орлы кружили в вышине, высматривая добычу.

Тишина. Такая, от которой закладывает уши. Такая, что слышно, как сухая травинка ломается под лапкой ящерицы.

— Они не идут, шакалы, дети шакала! — на второй день мрачно сказал Тугоркан, сжимая кулаки. — Они не купились на приманку.

— Трусы! — выдохнул Боняк, и в его голосе кипела ярость, но уже смешанная с холодной, неприятной догадкой. — Если они не погнались за нами, значит поджали свои драные хвосты и отступают. И, если они не бросили свои проклятые телеги, то отступают медленно. Мы их настигнем!

— А коли бросили, хан, то все одно идут на своих двоих, без коней, — заметил Тугоркан, хмуро глядя под ноги. — Бежать им не на чем. Догоним и того вернее.

— В погоню, волки мои! — проревел Боняк, одним движением вскакивая в седло. Вся его фигура, от налитых якровью глаз до сжатых побелевших кулаков, излучала ярость. — Не уйдут от нас эти псы! Догоним и раздавим, как клопов вонючих!

Орда, как разбуженный улей, с гулким ропотом снялась с места и ринулась обратно, к месту недавней стоянки, к месту их первого позора. Кони, отдохнувшие за два дня, легко несли своих седоков, и в груди у каждого воина жила только одно желание — догнать и уничтожить.

И вот, показалось знакомое поле. Но картина, открывшаяся их взорам, была странной. Груда тел людей и коней, почерневшая от солнца и облепленная живым, каркающим покрывалом воронья, осталась лежать нетронутой, зловонным памятником их поражению. А в тысяче шагов от нее, как огромная степная черепаха, переползающий на новое место, стоял гуляй-город. Он был цел, невредим и, казалось, лишь слегка передвинулся, чтобы не дышать смрадом смерти. Передвинулся глубже в степь. Ближе к их кочевьям.

Бессильная ярость захлестнула Боняка. Они не бежали. Они… перешли на новое место и ждали их возвращения. Это было новым, изощренным издевательством.

— Осада! — хрипло, срывающимся от ярости голосом приказал хан. — Возьмем их измором, как сусликов в норе! Будем резать, как баранов, всех, кто высунется за водой! Ни одна живая душа не покинет это кольцо! Пусть подавятся своей гордыней!

Начались долгие, изматывающие дни. Половцы, как голодные волки, кружили вокруг деревянного кольца. Они бросались на любую приоткрывшуюся щель, пытались поджечь телеги ночью, осыпали укрепления тучами стрел. Правда, стрелы быстро начали кончатся. У каждого всадника с собой изначально было по два полных колчана. Это четыре десятка стрел. Обычно, в перестрелке можно собирать вражеские стрелы и отправлять из обратно. Но стрелы урусов были короткие и толстые. Такими не выстрелишь из доброго степного лука. А новых взять было неоткуда. Очень скоро на всадника осталось по пять - десять стрел.

— Демон их подери, с их колдовскими палками! — ворчали джигиты, тщетно пытаясь приспособить чужие стрелы. — На что это похоже? На обглоданную кость, а не на стрелу! Как честному воину этим убожеством стрелять?

А русы, ведомые невидимым и железным предводителем, продолжали отбивать каждую атаку. Их стрелы, казалось, не кончались вовсе, и каждая находила свою цель. Копья, как железные змеи, выдвигались из-за щитов и отбрасывали смельчаков, осмелившихся подойти слишком близко. А по ночам, когда степняки пытались хоть немного отдохнуть, из гуляй-города выходили небольшие, молчаливые отряды — «ночные охотники». Они бесшумно, как тени, подкрадывались к ближним половецким дозорам и вырезали их поголовно, не оставляя ни единого свидетеля, чтобы утром орда вновь и вновь находила лишь груду тел с перерезанными горлами. Гуляй-город стоял незыблемо, молчаливый, терпеливый и смертоносный.

Шла вторая неделя этой бесплодной, выматывающей душу осады, когда к лагерю Боняка, шатаясь, как пьяный, приполз человек. Он был без коня, его ноги были стерты в кровь, а в глазах, впавших и лихорадочно блестящих, стояло такое бездонное безумие и отчаяние, что даже бывалые, видавшие виды воины отшатывались от него, как от прокаженного. Это был не воин, а старый пастух из дальнего, считавшегося безопасным улуса Боняка.

— Хан… о великий хан… — просипел он, падая ниц и судорожно впиваясь пальцами в сапог Боняка, словно это была последняя соломинка. — Все… все пропало… Ничего не осталось...

— Что пропало? Говори! — Боняк наклонился, и ледяная рука сжала его сердце.

— Стойбища… наши стойбища, хан… — гонец зарыдал, его тело сотрясали нечеловеческие спазмы. — Урусы… демоны… они были там! Пока вы тут, благородные, сражались… они, подлые, как воры в ночи, пришли к нашим домам! Все сожгли дотла! Юрты, запасы на зиму… скот какой перерезали, какой угнали... Табуны угнали... угнали… Жен… детей наших… увели в полон… Одни старики остались, да и те, кто от горя не помер… Все погибло… Все… Пепел и кости…

Он выл по-волчьи и рвал на себе остатки седых, свалявшихся волос, уткнувшись лицом в пыль, а над ним, над всем станом, стояла мертвая, гробовая тишина. Боняк медленно выпрямился. Его лицо, всегда такое смуглое и живое, стало землисто-серым, будто за эти несколько секунд он постарел на двадцать лет, выпив чашу яда. Он обвел взглядом своих беков, этих гордых, бесстрашных воинов, и увидел в их широко открытых глазах то же, что бушевало в нем самом: не ярость, а всесокрушающий, животный, парализующий ужас. Они потеряли все. Свой дом, свое прошлое, свои корни и свое будущее. Пока они, как слепые котята, осаждали деревянную крепость, враг вырезал им сердце, отравил колодец их жизни.

Боняк не закричал. Не выхватил саблю. Он лишь повернулся и медленно, как сомнамбула, пошел к гуляй-городу. Вся его орда, еще минуту назад готовая штурмовать, замерла в параличе, узнав страшную весть. Хан шёл один на дощатую стену изрубленную его воинами, утыканную стрелами его воинов, заляпанную кровью его воинов, но так и не взятую его воинами. И стена перед ним раскрылась, пропустила хана и сомкнулась за его спиной.

Внутри царил странный строгий порядок. Не было ни малейших следов страха перед врагом. Воины спокойно чистили оружие, кто-то спал, свернувшись калачиком у колеса телеги, кто-то тихо переговаривался у походной кузницы, Кто-то хлебал из миски похлёбку. "Конское мясо", — принюхавшись, определил Боняк.

— Кто ты? — спросил хан уруса в богатом плаще, сидевшем перед ним на низеньком деревянном стульчике. Тот поднял усталые глаза и ответил,

— Рю.

— Просто Рю?

— Просто Рю. Если тебя это так волнует, то я верховный хан союза племён веси, мери, ильменский словен, кривичей, чуди, древлян...

— Это ты отнял у нас всё, как трус?

— Как трус? — Хан урусов медленно поднялся. Его движения были спокойны, но в них чувствовалась скрытая пружинистая сила. — Ну да. Это я, как трус пришёл в твою степь с восемью сотнями воинов против твоих восьми тысяч. Это я, как трус, сдерживал тебя тут две седмицы с тремя сотнями против твоих семи тысяч. Чтобы мои воины, как трусы, прошлись по твоим стойбищам.

Он помолчал немного и продолжил с горечью в голосе,

— Зато ты, доблестный хан, как герой, как настоящий мужчина приходил на наши земли приводя десять или двадцать воинов на одного. Это же было честно, да? Это ты не называл трусостью? Ты жёг, убивал и грабил. А теперь, отведав того же кривишь свою рожу? Что, невкусно тебе?

Урус резко шагнул вперед и с силой схватил хана за бороду, заставляя того встретиться с ним взглядом.

— Нет, хан! Ты будешь жрать это дерьмо, которое отвешивал нам, полной ложкой, визжать от радости и просить добавки! Потому что я приду к тебе на следующий год и заберу то, что ты сможешь собрать. И на следующий! И через два года! Снова и снова! Пока ты не приползёшь ко мне на карачках через всю степь, потому что у тебя не будет ни коня, ни сыновей, чтобы тебя поднять. И кончится всё это только тогда, когда ты назовёшь меня своим ханом. Как это уже сделали другие. А не приползёшь — не будет в степи половцев. Вообще. Я выжгу твое имя и твой род из памяти людской.

— Не будет половцев — придут другие! Печенеги, огузы! — попытался огрызнуться Боняк, сверкнув глазами, но в его угрозе уже не было прежней силы, лишь отчаяние. — И уж они-то тебе, шакалу, покажут, где раки зимуют!

— Они либо повторят твою судьбу, либо, насмотревшись на ваши побелевшие на солнце кости, придут и скажут: «Здрав буди, хан Рю! Мы — твои верные стрелы на востоке и юге». Я устал мириться с набегами. Мне нужен прочный мир на моих границах. И если для этого нужно сделать степь мёртвой на неделю конного пути, я это сделаю, не моргнув глазом. Ещё и солью засею, чтобы трава не росла. У меня как раз новые солеварни на севере открылись. А тебе, старому козлу, сейчас надо не свою гордость расчёсывать, а думать, как спасти то, что еще можно спасти. Остатки твоего народа.

— Мы возьмём ваших женщин! Мы возродимся и отомстим, клянусь Небом!

— Я смотрю, ты бессмертие на базаре купил, старик? — хан урусов язвительно усмехнулся, отпуская его бороду. — Почём брал? У кого? Если у хазарских купцов, то знай — подделку тебе подсунули. Ты смертен. А твой народ — и того более.

Боняк совсем поник, плечи его ссутулились. Вся ярость, все надежды разом ушли из него, оставив после себя лишь пустоту и холод.

— Ты всё отнял... Ничего не осталось... Только пепел и зола...

— Я владыка добрый, как отнял, так могу и вернуть. С бабами твоими всё хорошо, никто их не обижал. Так что не бойся, белобрысых рожать не станут.

— Как вернёшь? — Боняк поднял на него взгляд, в котором плескались недоумение и надежда. — Почему? Зачем?

— Не за так, не надейся, — тут же отрезал урус. — Клятву мне принесёте. Клятву крови. На сто поколений вперёд. Под угрозой полного истребления всех, кто носит имя «половец», если хоть один ее нарушит.

— Это как так?

— А вот так. Не уследили вы за своим джигитом, подался он, гонимый глупостью или жаждой наживы, к моим врагам и попался мне в руки. Спрашиваю: кто таков? Половец? А, значит, все вы — клятвопреступники, раз одного такого породили. Мне такие не нужны. И не будет тогда в Великой Степи половцев. Ни одного.

— А если… если принесём клятву? — медленно, взвешивая каждое слово, спросил хан.

— Тогда каждый мужчина получит на грудь, вот здесь, — урус ткнул пальцем хана в грудь, — метку. Мою метку. Кречета, птицу мою. И носить вы её будете все сто обещанных поколений. Кого без этой метки мои люди в степи поймают — смерть. Но зато… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Зато мужи ваши, если захотят, смогут приходить ко мне. Смогут пройти испытание отрока. Смогут, доказав верность и силу, стать русью. Получить землю, права, долю в добыче. Стать воинами, а не степными шакалами.

— И их будут учить, как других? Как ваших? — в голосе Боняка послышалось недоверие. — Но… почему? Зачем тебе это?

— Потому что Русь это не земли, что раскинулись где-то. Не города с могучими стенами. Это не корабли, набитые воинами и не табуны коней несущие на спинах лучших стрелков Степи. Русь, она тут! — Устало ответил хану странный урус, ударив себя кулаком в грудь. — А раз Русь тут, то где я - там Русь.

— И ты… ты поверишь нашей клятве? — Боняк горько усмехнулся. — Клятве врага,?

— Если ты дал клятву и принял ее здесь, в своем сердце, — хан урусов пристально посмотрел ему в глаза, — то ты больше не враг. Ты — мой человек. А если сказал «да», но в мыслях затаил «нет» и нарушил… то ты не человек, а дикий зверь. А со зверем, посягнувшим на мое стадо, у меня разговор короткий. Думай, хан. Три дня тебе даю. Иди.

— Ты отпускаешь меня, знающего, что вас тут всего три сотни против моих семи тысяч?

— А что-то изменилось? До этого было так же и вы не могли взять наше укрепление. Думаешь, сейчас получится? Ну, попробуй. Только тогда не будет у тебя трёх дней. Это и будет твой ответ.

***

Хельги-конунг, князь Киевский, стоял на новой, еще пахнущей свежим деревом стене киевского кремля, построенной по образцу и подобию стены ладожской, и смотрел на широкий, величавый Днепр. Вода, темная и быстрая, несла на своих волнах последние драккары Рю. Паруса, как крылья гигантских птиц, медленно уходили за горизонт, на север, в сторону Ладоги.

Конунг уплывал, оставляя его, Хельги, полновластным владыкой всего Юга, хозяином от древлянских лесов до половецких степей. Подотчетным только одному человеку — самому Рю-конунгу

— Во что же ты нас всех втянул, конунг? — тихо прошептал Хельги, провожая взглядом уменьшающиеся прямоугольники парусов. Голос его терялся в шуме ветра и воды. — Что же выйдет из этой круговерти? Такая мешанина… Земли, народы, обычаи… Неужели их удержит одно только слово «Русь»? Или… — он задумался, глядя на расстилающиеся за рекой бескрайние степи, — или они сами, все эти племена, со временем станут русью? Переварятся в этом котле?

А перед его внутренним взором вставали живые картины последних недель. Кочевники. Не ордой, не толпой, а поодиночке, подходили они к Рю и к нему, Хельги. Каждый, прежде чем произнести слова, доставал нож и проводил им по ладони. Капли крови, алые, как рубины, падали на пыльную землю. И звучала клятва. Не просто на себя, а за себя и за всех своих потомков, на сто поколений вперед. Клятва верности, клятва крови. Потом клянущийся распахивал ворот рубахи и получал на грудь, у ключицы метку. Атакующий кречет отпечатывался в коже с помощью дощечки утыканной тоненькими иголками, измазанными в краске. Знак принадлежности. Один за другим. День за днём.

Были, конечно, и несогласные. Несколько десятков горячих голов, в основном молодежи, требовали не сдаваться, не кланяться, собрать остатки сил и смести дерзких урусов раз и навсегда. Но их голоса быстро смолкли. Не от рук русов. Их прирезали свои же, старейшины и те, кто уже принес клятву. Поняли все — иной дороги нет.

И потянулись обозы на западные границы печенежских кочевий — ставить новую крепость, новый щит Руси. Туда потом отправятся отроки, набранные этим жарким летом, когда они станут настоящими воинами. Среди тех, кого уже отобрали, были и трое печенегов, сумевших пройти суровые испытания отрока. Прошли из трех десятков, кто пытался. Мало. Очень мало. Но, честно. Это признали и ханы и старейшины, следившие за испытанием.

А еще пятерых, самых отчаянных и диких, забрал с собой князь, уплывая на север. Сказал, сурово глядя на них: «Сделаю из них воинов, а не то жалкое недоразумение, что видел на испытаниях. Позор сыновьям вождей быть такими дохлыми и неумелыми». Сыновья, разумеется, возмутились, заспорили, полезли в драку. И теперь плывут на север, на драккарах, украшенные одинаково подбитыми правыми глазами — наглядный урок от самого Рю-конунга.

Хельги невольно потёр свою ноющую скулу, на которой красовался полновесный синяк. Подарок от конунга на прощание. Усмешка тронула его губы.

— Как же он меня тогда смог достать-то? Ведь, казалось, я уже почти победил… Почти выиграл… Нет, ещё учиться и учиться мне у конунга.

Завтра наступит утро и он во главе своей дружины выйдет из города, чтобы пробежать утренний урок. А за ними задыхаясь и кашляя будут ползти отроки. Они, конечно, отстанут на пару кругов и Олаф над ними будет подтрунивать. А кто-нибудь заработает наказание и все побегут его отбывать. Потому что они - побратимы, а побратима не бросают один на один с трудностями. Так их учил Рю. Так Хельги будет учить своих людей.

Глава 9

— Не сложилось у нас с тобой, Рю. — Агата стоит на стене внутренней крепости Миклагарда, прижавшись ко мне плечом. Её маленькая ладонь накрыла мою, лежащую на камне крепостного зубца. Добротные тут у них стены. Нам до таких ещё далеко. Но те из брёвен и земли, что возводят мои люди, не сильно уступают им по крепости. Во всяком случае, пока.

— А, ведь, ты мог меня взять, что на корабле, что под Троей. Да и тут мог бы проникнуть в мою опочивальню, — вздыхает дочь базилевса вызывая в моей памяти старые, давно забытые картины её обнаженного тела, которым мне довелось полюбоваться, когда мы захватили тот корабли муспельманн, который вёз ромейских девчонок в чей-то гарем. — Неужели я тебе настолько не понравилась?

— Если бы ты мне не понравилась, я бы отдал тебя своим парням, — отвечаю я, глядя на вечно суетящийся город.

— Тогда, почему?

— Не знаю. Наверное, просто пожалел испуганную черявую дрожащую девчонку.

— Ну, да то дело прошлое. — вздыхает Агата, — Сыновей я мужу так и не родила. Но у меня есть дочь, Елена. Возьми её за своего старшего сына.

— Смотрю, зацепили тебя наши раскопки Тройбурга.

— Ещё как, — улыбается, поправляя древнюю диадему, возможно, украшавшую когда-то голову той легендарной Елены Троянской. — Это же наши предки. Остатки троянцев, что выжили во время штурма, уплыли и основали Рим.

— Да? — Удивляюсь я. — Не знал. Выходит, ты тогда наследство получила, дроттнинг.

— Так что по поводу свадьбы? — возвращает разговор в интересующее её русло Агата.

— Ну что я могу сказать? Мысль интересная. Но, зачем это нужно Миклагарду? Мы под это дело выторгуем у вас снижение пошлин купцам, право на покупку оружейного железа, а то и готового оружия и доспехов. И ещё кучу всякого вкусного. А вам-то что за выгода?

— Нам? — Агата усмехнулась, и в её глазах вспыхнул тот самый стальной отблеск, что я видел у её отца, старого лиса Романа, когда тот намекал мне, что неплохо бы сменить базилевса. — Византий стоит тут тысячу лет не потому, что у него самые высокие стены. А потому, что мы умеем смотреть на сотни лет вперёд. Твой сын Игорь — волчонок с твоими замашками. Я видела его на вчерашнем турнире, Господь Всемогущий, как же он похож на молодого тебя! Я, даже, возбудилась, чего не было уже давненько. Мужу эта ночь очень понравилась. И когда Игорь поднимет твой меч, ему придётся драться за власть, доказывая, что он истинный сын своего отца. Мы даём ему то, чего не даст никто: легитимность.

— Леги...чего?

— Подтверждение права на власть. Все государи Запада пытаются вывести свой род от владык Римской Империи. Твой внук будет прямым потомком римских императоров. Кто более достоин править, нежели тот, за чьей спиной стоят сотни поколений кейсаров?

— И снова ты говоришь о нашей выгоде, а не о своей. В чём ваша выгода, Агата Порфиророжденная?

Агата посмотрела на бурлящие улицы.

— Мы вырождаемся, Рю, — тихо сказала она. — То, что ты видишь, лишь тени былого величия. Ещё сто – двести лет и нас сомнут. Кочевники востока или юга. Западные архонты, мнящие себя базилевсами. Наша армия слаба. Твой отряд на турнире показал такое, что все от кентархов до стратигов ссали кипятком, прости мой плебейский.

— Вам нужны наши мечи.

—Нет! — воскликнула Агата, посмотрев на то, как я помрачнел. — Мечей у нас своих хватит. Нам нужно ваше умение. Ваша самоотдача. Научи наших воинов биться так же.

— Ты понимаешь, о чём просишь? Я могу обучить ваших воинов. И они будут биться не хуже нас. Но они после этого станут русью. Если сделать, как ты просишь, то через те же сто – двести лет, в незыблемо стоящем Миклагарде любой, от последнего воина до конунга скажет, что Русь – тут! — Я приложил кулак к сердцу. Да, они будут выводить свой род из Рима, да, сохранится ваша культура и искусство, но они не будут латинянами или греками. Они будут русью.

— Но они будут, — сказала Агата и, помолчав, добавила, — И выживут простые люди, ремесленники и крестьяне, которых никто не зарежет и не угонят в рабство. Если это позволит сохранить город Константина, то мы согласны.

— Ладно, — кивнул я, — считай, что мы договорились. Интересно, понравится ли твоя Елена моему Ингвару.

— А сам посмотри, — указала вниз Агата. — Они с самого турнира не расстаются.

Я посмотрел вниз. Под стеной, укрытые цветущим жасмином самозабвенно целовались мой сын и светловолосая девушка. Причём, руки моего сына сжимали приятные девичьи выпуклости, которые сзади, пониже спины.

— Хитра же ты, ромейка, — покачал я головой с невольным уважением. — Сразу со всех сторон атакуешь.

— Прости, мой милый конунг, — она лукаво улыбнулась, и в её глазах плясали огоньки. — Здесь, у нас, по-другому просто не выжить. В своё оправдание могу сказать, что я ей не велела целоваться с твоим сыном. А уж давать себя лапать за задницу, тем более. Эх, если бы ты меня тогда так хватал! Ммм, чувствую, сегодняшняя ночь моему мужу тоже понравится. Нет, я ей советовала поговорить, присмотреться, взять твоего сына за руку. Видимо, он ей понравился. На турнире она переживала за него. А я – за тебя.

Вчерашний турнир до сих пор будоражил город, порождая множество пересудов. Давно тут не было подобного зрелища. На Ипподроме обычно проводились только гонки на колесницах, да когда-никогда, публичные казни. Но воинское состязание, да ещё и с варварами, такое было в новинку. И публика валила валом. Как охлос, так и знатные богатые горожане старались расположиться как можно удобнее. Расторопные торговцы предлагали кислое вино и жареную рыбу тем кто победнее, кто побогаче мог усладить свой вкус, в ожидании начала турнира, более изысканными яствами и напитками.

Первым номером было состязание стрелков. На поле вынесли красивые мишени. Первыми стреляли хозяева турнира. Из своих сложных луков стрелки в красивых лёгких кожаных доспехах долго целились и посылали в мишень стрелу за стрелой. На турнир, похоже, отбирали лучших из лучших. Так что, промахов почти не было и мишени стали похожи на очень встрёпанных ёжиков.

Трибуны ликовали. Так им, этим варварам! Пусть утрутся! Будут знать мощь Византии!

А потом под улюлюканье трибун вышли мои ребята в толстых кожаных куртках, обшитых металлическими пластинами, с многозарядными стреломётами и бронебойными болтами мишени эти разнесли на куски.

Сидевший рядом со мной ромей даже вскочил на ноги,

— Ты видел? Нет, ты это видел? У варваров есть ручные баллисты, а у нас нет! — завопил он, дёргая меня за рукав и тыча пальцем в поле Ипподрома. Я специально уселся не со своими, а на трибуну с плебосом, чтобы посмотреть поближе их реакцию на моих ребят

Дальше был объявлены бои один на один. Первым на поле вышел мой Игорь. Парень уже совсем взрослый. Сдал испытание воина как раз перед походом в Степь, командовал отроками гуляй-города. Ходил в ночные рейды. Хотя, по нему не скажешь. Телосложением он удался в мою Фианну. Невысокий и худощавый. Так что, его противники сильно его недооценивали, мир их праху.

Против него ромеи выставили бывалого воина. Морда в шрамах, на три головы выше и вдвое шире. Закованный в сияющую чешую. С ростовым щитом. А какой у него был меч! Сказка, а не меч! Мечта. Крестовина золотая, чеканная. В яблоке рубины сверкают. Ну, просто, хватай и беги. У любого варвара такое оружие должно помутить сознание от жадности и он должен не раздумывая ринуться в атаку.

Игорь иронично посмотрел на эту гору железа и дважды ударил мечом по кромке своего круглого щита, подавая знак готовности к хольмгангу.

Грек ответил презрительным кивком и сдвинул свой огромный щит, принимая классическую стойку. Он был неподвижен, как крепостная башня, и так же внушителен. Толпа завыла, предвкушая быструю расправу.

И что же мой сын? Он не бросился на него. Он начал прохаживаться перед замершим в стойке воином. Потом, медленным, вальяжным шагом он стал обходить противника по кругу. Не сводя с него глаз, словно волк, высматривающий слабину в шкуре старого быка.

Византиец поворачивался на месте, следя за ним, его тяжелый доспех поскрипывал. Лицо его под шлемом постепенно багровело от злости и недоумения. Эта тактика была ему в новинку. Он ждал яростного натиска, удара о щит, силы против силы. А вместо этого – эта кошачья игра.

— Что, мальчишка, боишься? – проревел он наконец, и его голос, глухой от шлема, прокатился по арене. – Или ждешь, пока я сам от старости помру?

С трибун засвистели. Зрители жаждали схватки.

Игорь не ответил. Он просто улыбнулся. Короткий, холодный оскал. И в этот миг грек не выдержал. Заорав, он сделал мощный рубящий удар, его роскошный меч с свистом рассек воздух... Вот, только Игоря там уже не было. Он стоял рядом с огромным воином и его меч упирался кончиком в его подмышку. Туда, где ткань поддоспешника не прикрывала чешуя брони. Если туда ткнуть посильнее, то всё будет кончено.

Трибуны озадаченно замолкли. Тишина на Ипподроме была абсолютной. Никто не понял, что только что произошло. Не было долгого звона стали о сталь, хитрых ударов, яростной схватки. Один тычок и... всё.

— Нечестно! — заорал кто-то с трибун, не в силах смириться с таким быстрым и «незрелищным» поражением своего бойца. Игорь повернул голову и сказал, вроде бы негромко, но так, что услышали и последние ряды.

— Иди сюда и покажи, как надо.

Почему-то, никто на поле с трибун не вышел.

Гигант стоял, не двигаясь, чувствуя холодную сталь у самого уязвимого места. Он понимал всё без слов. Медленно, с горькой усмешкой, он разжал пальцы, и его роскошный меч с глухим стуком упал на песок.

— Я недооценил тебя, мальчишка, — прогулел он. — Будет мне урок. Кому я проиграл?

— Ингвару Рюсону.

— Ты сын Рюоса Дипсихоса? Ну, тогда тебе и проиграть не стыдно. — Успокоился гигант.

— Нет, ну ты видел, чего делается? — Надрывался мой сосед. — Это как же так вышло? Так же нельзя!

— Почему нельзя? — мне стало любопытно.

— Ну, как почему? — Удивился сосед, — Не по правилам это? Мечом надо вот так рубить! — и он замахал руками, демонстрируя, как надо мечом пользоваться. — Понял?

— Понял. Ты не уважаешь легионеров Рима.

— С чего ты взял?

— Они мечом кололи, — развожу я руками.

А на поле, тем временем, объявили сшибку троек. С нашей стороны вышло двое со щитами и мечами и один с длинным топором. Со стороны ромеев - все трое были вооружены одинаково. В момент столкновения щитоноцы, а ими были мои братья-берсерки Торвар и Гудвар, встали вросшими в землю камнями. А ударивших их щит в щит ромеев из-за спин братьев начал охаживать топор, замотанный во много слоёв тряпок. Собственно, Олафу потребовалось три удара его топором, чтобы двое ромеев легли отдохнуть. Третий посмотрел на двух братьев, грызущих свои щиты, да и бросил меч в песок. Братья сразу грызть щиты перестали, хлопнули его по плечам так, что ромей пошатнулся, и, обнявщись, пошли с поля.

— Нет, ну ты видел, чего делается? — Моего соседа было не остановить, — это же варварство! Человека бить топором! Это же не дерево!

— То есть, своих греческих предков с их лабрисами, ты тоже не уважаешь. Понятно.

На поле тем временем объявили сшибку пять на пять. Последнюю сшибку турнира.

— Ладно, пусти, пойду я, — Потянул я из рук соседа свой рукав.

— Ты куда? Сейчас же самое интересное будет! Сейчас мы точно варварам навешаем!

— Это вряд ли, — проворчал я, спускаясь на поле.

— Прошу, уважаемые, — обратился я к пяти воинам, стоявшим передо мною в доспехах, со щитами и мечами.— Начинайте, когда сочтёте нужным. Больше никого не ждём.

— Ты будешь биться один? Без оружия?

— Один. А за оружие не беспокойся. Вон вы сколько его принесли.

Переглядываясь, воины обходят меня со всех сторон. Продолжаю стоять спокойно, с любопытством глядя на них. Им явно не по себе. Не ожидали они такого. Пусть и тупой железкой, но, по мягкому телу, это мало не покажется.

Стоящий передо мной шагает на меня и замахивается. Ну, как дети, честное слово, даже в спину никто не пырнул. А мой противник уже заваливается, потому что получил ногой по голени опорной ноги сбоку. От такого удара не спасает понож. Потому что он не держит колено. Отмечаю удар в горло и говорю,

— Убит.

Забираю его меч и тут же обозначаю его соседу удар в затылок,

—Убит.

У меня в руках два меча и три противника на ногах. Краем глаза замечаю, что мои парни замерли и ловят каждое движения. Не часто они видят, как Наставник не сдерживается.

С уходом на колени миную удары атакующей тройки и отмечаю удары по внутренней стороне бедра двоим из них.

Отскакиваю, считаю до пяти

—Умер, и ты умер.

На самом деле умрут они ещё через десять счётов, но сейчас бы уже потеряли сознание.

Остаюсь один на один с последним воином, самым молодым. Втекаю в его замах и парень летит на землю. Моё лезвие у его горла.

— Убит.

Распорядитель объявляет бой законченным. Трибуны в полном оцепенении. С трибуны базилевса начинают хлопать. Хлопки распространяются по всем трибунам и вскоре уже все зрители не жалеют ладоней.

Мы уходили из Константинополя, этого гигантского каменного змея, кто норовит тебя заглотить и переварить в разноцветной толчее бесконечных улиц. Нам, северянам, тяжело в таких больших городах.

Ветер с моря пах солью, рыбой и чем-то неуловимым. Чем-то, что заставляет плыть к далёкому горизонту, чтобы увидеть, что там, за краем земли. Да, мой другой я, ты уже говорил, что у земли нет края, но мне нравится это определение.

С нами уходил большой греческий корабль — дромон, на котором плыла Елена Константинопольская, которая уже охотно откликалась, когда Ингвар звал её Хельга. Плыла она со служанками, пятью испуганными девчонками и одной почтенной женщиной, видимо, нянькой. А ещё на корабле шла сотня воинов, отобранных для обучения. И в их глазах читался такой же испуг, как у девчонок-служанок. У них есть год, чтобы став настоящими воинами, вернуться назад в Византию и вступить в полк нового строя, командовать которым будет мой человек. Через год должен будет прийти у Киев ещё один корабль, привезти новую сотню и забрать тех, кто сдаст экзамен. И на следующий, и на следующий.

Мы выторговали множество всего, от пошлин до поставок металла. В Киеве будет открыта схола, где ромеи будут учить наших мастеровых делать хитрые военные машины. Как старые, уже полузабытые, так и придумывать новые. Делать из мастеровых аритметикусов, которые понимают не только как надо делать, но и почему именно так оно работает. Платить ромеям-учителям придётся уже нам. И платить немало. Но этих знаний старого мира иначе не получить. Ничего, не обеднеем.

Но, Елену мы бы увезли, даже без всяких условий. Очень уж сын на неё запал. Смотрел на неё так, будто она не обычная девка из мяса и костей, а утренняя звезда, упавшая ему на ладони. Да и она, похоже, тоже, не ожидала от себя таких чувств к северному варвару, не знающему классических книг и никогда не бывавшему в этих их феатрах.

Или это очередная ромейская хитрость лисы – Агаты?

Как бы то ни было, кажется мне, что Фианна сойдётся со своей невесткой. Хотя бы на почве иноземности по отношению к своему жениху. Моя жена, хоть и стала за эти годы настоящей славянской княгиней, сама когда-то приплыла из-за моря. Она помнит, каково это – быть чужой, осваивать новые обычаи, новый язык, новые запахи. Они найдут, о чём поговорить долгими зимними вечерами, пока мы с Ингваром будем пропадать на границах. Пора парню свой город ставить. Не маленький, чай. Вон, даже жену себе раздобыл.

Глава 10

Моё место здесь, у быстрых вод Волхова, куда меня призвали те, кто доверил мне свою судьбу. Куда я принёс Русь и её закон. Здесь я начал, здесь я, похоже, и закончу. Ладога – моя первая крепость, моя первая любовь, мой первый дом на этой земле.

По вечерам я люблю подниматься на верхнюю площадку крепостной башни и смотреть на север, откуда пришёл. Ступени скрипят под моими ногами, и мне нравится их старый, знакомый скрип. Две из них тут с момента самой постройки. Я их помню. Сам прибивал, будучи полным сил и дерзких замыслов. Тело ныне не так послушно, дух по-прежнему рвётся вдаль, но годы берут своё. Третьего дня Ингвар, мой сын и правая рука, взял у меня три схватки из пяти на тренировочном плацу. Скоро можно будет передать ему власть и наконец-то отдохнуть. Жена всё ворчит, что я ей уделяю мало времени, и она права. Но государство – ненасытный зверь, требующий постоянной пищи. И пища эта –жизнь владыки.

Иногда, стоя тут на башен, в небе можно заметить красивые сполохи, зелёные, красные, синие. Если Фианна вышла вместе со мной, то я ей рассказываю, что это отблески на оружии и доспехах валькирий, которые спешат к месту очередной битвы, чтобы призвать на пир в Вальхаллу души героев. Фианна тогда смеётся, и рассказывает мне про своего Белого Бога, про ангелов в сияющих одеждах, что поют в Его садах. Говорит, что это Он зажигает на небесах светильники, чтобы путники не сбились с дороги в зимней тьме. И что он любит всех, даже меня. Может быть. Но, мне достаточно того, что меня любит Рыжая. Мы слышали эти истории друг от друга уже много раз, но всё равно продолжаем из рассказывать. Она редко выходит со мной, моя Фианна. Зимой холодно, а она мёрзнет последнее время, даже несмотря на соболиную шубу, которой ей поклонился новый карельский кунигас. Мы с ней уже далеко не молоды.

Ингвар сделал ставку на половецких кметей и создал нам сразу два новых вида войска — лёгких лучников и тяжёлых копейщиков, по примеру миклагардских катафрактов. С последними пришлось помучиться. Степные лошадки выносливы, но силой не отличаются. Всеми правдами и неправдами Ингвар скупал крупных конец и сводил их со степными лошадями. В результате получил коней достаточно крупных, чтобы нести всадника в тяжёлой броне и ещё и свои доспехи. И достаточно выносливых, чтобы делать это какое-то время.

С ними он сходил в Степь и теперь наши земли простираются до берегов реки Итиль. Там уже стоят наши крепости, оснащённые новыми скоростными стреломётами, созданными в схоле Киева мастером из ильменских словен Калачём. Страшная машина. Мне бы таких три штуки, когда я был хёвдингом, и вся Лебединая Дорога склонилась бы предо мной. Ух, я бы развернулся!.. Усмехаюсь в заиндевевшие усы, глядя, как метель заволакивает дальние леса.

Многие хазарские улусы начинают думать, что не так уж и плохо стать урусом, как они называют нас. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем лежать с короткой толстой стрелой от "калача", как кмети прозвали новые стреломёты, в брюхе где-нибудь под деревянной стеной очередной не взятой крепости. Сила – единственный язык, который понимают все, но уважение добывается справедливостью к побеждённым.

Елена, которую местные прозвали Ольгой, по имени, данной ей Ингваром, сговорилась с Фианной и организовали в Киеве храм Белого Бога. Деревянный, высокий. Выше только дозорная башня в крепости. С резными узорами. Красивый. Внутри пахнет смолой, воском и ладаном, который Ольга выписала из того же Миклагарда. Красивый храм. Мне понравился. В нём есть тишина и покой, которых так не хватает правителю.

Но, прибывшему из Миклагарда жрецу мной сразу было сказано, что коли учить будет одному, а жить по-другому, то быстро отправится на суд к своему богу. Коли учишь нестяжательству, то и нечего последнее отбирать. Коли учишь щедрости, соответствуй, а не копи и не живи скопидомом. Жрец погруснел, но, обещал жить по Правде Белого Бога.

Фианна потом пробовала мне возражать, говорила, что нельзя так с служителями Господа. Но, как ни старалась, так и не смогла объяснить мне, в чём же я не прав. Если Бог твой – Истина, то и жить жрецу надо по Истине, а не по лжи.

Ещё когда всё только начиналось, повелел было вести летопись, про то что случилось в моих землях. Так оказалось, что нет у местных единой письменности. Кто знал северные руны, их резал на бересте, купцы ромейские, те по своему писали, купцы хазарские – те иудейскими знаками пользовались. А все остальные — на память полагались, а память, она ненадёжна.

Так дело было вести нельзя, и в приказном порядке было введено в программу обучения отроков ещё и изучение рун. Список рун время от времени пополнялся, когда к нам присоединялось очередное племя с каким-нибудь особенным звуком. Вот ими и писались летописи, долговые расписки и доклады. У себя дома можешь хоть картинки рисовать, а, вот, "тугамент", как в Альдейгьюборге называли "государеву запись", изволь писать по-русьски.

Тот жрец Белого Бога всё возмущался поначалу, что последователей у него мало. Потом дошло до него, что не понимают словене и поляне по-гречески. Схватился за голову, стал переводить свои книги да записывать их "резами", как прозвали мои руны за их прямые чёрточки. Помогло. Стал народ приходить да истории про Белого Бога слушать.

Чтобы связать свои земли в единое целое, повелел дороги прокладывать да гати стелить в тех местах, где от дождей раскисает. Каждое село должно смотреть за своими дорогами само. А буде непорядок с ними, то будет с них браться за то дополнительная дорожная подать. А брёвна для дорог должны смолиться, чтобы гнили медленнее.

На расстоянии дневного перехода торгового каравана вдоль тех дорог построены постоялые дворы за крепким тыном. Эдакие маленькие крепостицы. И от волков оборонят, и от разбойного люда. Последний, правда, почти весь повыбили. Только в самых углах ещё пошаливают. Да и там на княжьи поезда стараются не нарываться, а коли нарвались, так спрашивают вежли́во, не надо ли какой помощи за денежку малую.

Всё чаще приходят воспоминания, как ходил в викинги с Грюнвардом-хёвдингом, да и свои первые походы вспоминаю, как вчера. Такое я стараюсь записывать. Пригодится. Кому? Ингвару? Внуку Святославу? Этот сорванец любит слушать про дедовы похождения. То, что вспоминаю из немоего, тоже стараюсь записать. Жаль, что не могу немои воспоминания вызывать сознательно.

Вот, вспомнилось, когда вернулись из греков с женой для Ингвара и все князья-конунги со своими женами да детьми съехались на пир, мы с Фианной честь по чести приветствовали их во дворе Альдейгьюборгской крепости. И, когда уже хорошо так посидели, и молодых уже отправили честным делом заниматься, возник у Хельги вопрос. Всегда он был любопытным, как сорока.

— Но, княже, если мы все теперь князья, то кто же ты? — спросил Хельги - конунг.

— Тот, за кем идёт полусотня людей, того величают хёвдингом или вожаком. — отвечаю заплетающимся языком. Перебрал на радостях, впервые в жизни. — За кем идёт несколько сотен, тот ярл или боярин. За кем идёт весь народ, тот конунг или князь.

— А тот, за кем идут князья? Как называть такого вождя?

— В старые времена такого называли рикс.

Я поднял меч, ярко сверкнувший в луче солнца, прорвавшегося сквозь пелену туч:

— Аз есмь Рю-рикс!

***

— Деда! Деда Рюрик, пошептаться бы… — На башню, словно вихрь, выбегает Святослав, его щёки пылают от мороза и бега.

— Чего тебе, пострелёнок? — Накрываю его полой своей старой, пропахшей дымом и зимой волчьей шубы. Он прижимается ко мне, тёплый и живой.

— А расскажи ещё про Рю! Как он с Груваром-вожаком разбойничать плавал! Он такой смелый и хитрый, почти как ты, деда!

— Ну, слушай, внучек... .

Белый снег засыпает Ладогу, белый снег ложится на мою голову, белый снег...

[Обращение к читателям]

Дорогие друзья, я рад, что вы были следили за приключениями Рю на протяжении всех трёх книг. А кое кто, не будем показывать пальцем, даже подбадривал автора подарками. Отдельное спасибо тем, кто писал комментарии, благодаря им было понятно, что в текстах нравится, а что нет.

Отдельно хочу извиниться за опечатки. Все три книги писались с телефона в онлайн-редакторе АвторТудея. Это не самое приятное занятие. Не верите, можете проверить сами, но я вас предупреждал.

С грустью должен констатировать, что идея выкладывания книг в надежде на подарки себя не оправдала. За время написания Геракла, Школы и Рю в меня добрые люди кинулись примерно на 700 рублей. При этом Рю читало 1330 человек.

Тем не менее, я благодарен всем, кто потратил своё время на чтение моих книг. Надеюсь, вас хотя бы время от времени улыбало.

Засим объявляю цикл "Аз есмь Рюрик" законченным. Встречайте Гайдзина.