Разделительная полоса
День первый
Я проснулся не от будильника, от истеричного вороньего крика за окном.
Снова пернатые мрази бесятся… В последние недели твари словно ошалели от городской тишины и, держась за старые обычаи, перехватили эстафету у людей, которых теперь почти не осталось. Орут и орут, заменяя собой угасший шум улиц.
— Да угомонитесь вы! — бесполезно рыкнул я, повернулся с бока на спину, почесал грудь, с десяток секунд смотрел в потолок.
Он у меня особенный.
Два месяца назад соседка сверху затопила — подлая женщина. Залезла в ванну и лезвием по запястью чикнула. Сама умерла, а слив ненароком тельцем прикрыла. Вместе с переливом. Легла в последнюю купель головой к смесителю. Для чего, почему, отчего ей столько неудобств испытать приспичило — я без понятия.
Как результат: водичка из ванной хлынула в комнаты, затем вниз, к соседям. Потоп, конечно, устранили, но от этого белая краска на моём потолке зашелушилась, пошла жёлтыми разводами, образуя странные фигуры, на которых я гадал.
Проснусь и выглядываю очертания новых судьбоносных знаков. В основном виделись карты с материками, иногда острова, а сегодня нарисовался смешной человечек с кривым носом, пинающий остатки стула. Я усмехнулся человечку, приветственно сказал:
— Бесполезные изменения в местной геополитике. Пинай, дружище… Всё равно всем хана.
Гадание, как обычно, завершилось без внятных результатов. Зато внесло разнообразие в утро.
С кухни воняло горелыми бычками. Припомнил: вечером не затушил, оставил сигарету дотлеть в банке из-под кофе, забитой окурками. Наверняка там чего-то зажглось, разгорелось и медленно потухло, едко дымя. Теперь аромат на всю квартиру.
Чем это могло закончиться с точки зрения пожарной безопасности — пофиг. В любом случае уже закончилось.
И в голове шевельнулось ироничное: табак сейчас в цене, хоть бы и развесной, набранный со старых хабариков, а я жгу его как мусор.
Без удовольствия, лениво поднялся, подошёл к шкафу. Взглянул на нижнюю полку — импровизированный склад. Там лежали аккуратно сложенные блоки сигарет, настоящее богатство. Коснулся пальцами целлофана упаковок.
— Доброе утро, мои королевские драгоценности, — поздоровался я с куревом. — Не золото, конечно. Лучше, всегда в ходу.
Перед глазами всплыла картинка: городские склады в первые дни «чёрной краснухи». Паника, люди грабили всё подряд — от сахара до строительных инструментов. Я тогда шёл как все, за едой, но увидел бесхозные ящики с сигаретами и схватил два, не раздумывая.
Народ рвался к крупам и консервам, дрался. Тряс охотничьими стволами, отгоняя конкурентов, а я уволакивал табак. «Инстинкт идиота или стратегический гений?» — потом спрашивал у себя. Сомневался в правильности решения, корил за бездумность выбора приоритетов.
Время показало: люди нормально могут существовать на запасах риса с перловкой. Но вот без сигарет тяжко им, с катушек слетают быстрее. Любят дымить, хотя и понимают расточительную бессмысленность этого занятия. Так что сменять курево на еду проблемы нет, имелось бы желание.
Я даже успел отнести несколько блоков матери — как новую валюту. Но мама всё равно умерла. Зараза схватила её раньше, чем система здравоохранения рухнула окончательно. Тогда заражённых ещё свозили в больницы, пытались ставить капельницы, гоняли телевизионные репортажи про «скоро найдём лекарство». Только ничего не нашли. Мама ушла тихо, в какой-то общей палате.
С тех пор во мне поселилась обречённость. Я не знал, не умел — как это, без мамы. У меня такого никогда не случалось. Мама была всегда рядом, даже когда уезжал далеко-далеко. Звонком, в мыслях… Теперь её нет.
Есть «чёрная краснуха», которая рано или… Один чёрт скоро доберётся и до каждого.
Напитавшись депрессивными помыслами я вздохнул. Пошёл умываться. Лицо в зеркале огорчало необходимостью бритья, странной, чуждой усталостью в родных узких глазах.
Ага, внешне от славянина во мне лишь имя с фамилией. Остальное с востока.
Когда-то из-за азиатских черт меня кем только не обзывали: узбеком, корейцем, таджиком. Кличкой «Цой» награждали раз пять, но она не прижилась. Знаком с «косоглазым», «чуркой». Имею в коллекции оскорблений даже кое-что экзотическое: «узкоплёночный» и «выпердыш ослиный».
А моя родословная проще. Отец японец, мать русская. Такая вот экзотика с привкусом гречки.
Где, как, при каких обстоятельствах случилось родительское знакомство — мама никогда не рассказывала. И бабушка с дедушкой не рассказывали, только хмурились. В паспорте отчество деда записано, фамилия, получается, тоже. Мама замуж так и не вышла.
Маленьким грустил от безотцовщины, мечтал как разыщу папашу, выскажу наболевшее. С возрастом, по крайне скупым оговоркам родни сообразил: я нежданчиком получился, от мимолётной связи. Мама в юности оторвой числилась. Новенькое, самобытное искала, с обязательными приключениями. Япончика и нашла.
Как родила — остепенилась. Меня достойно растила, стыдно жаловаться. Дала что смогла, любила. В общем нормально. Живёт теперь на свете Геннадий Алексеевич Долгинцев, национальностью «ни вашим ни нашим», полукровка.
Без аппетита позавтракав, я влез в брюки, рубашку с длинными рукавами, нацепил медицинскую маску — старую, смятую, но всё ещё целую. Глаза прикрыл очками. Сунул в рюкзак три пачки сигарет. И последний штрих — взял пульверизатор. Обычную пластиковую бутылку с дешёвым распылителем, заполненную уксусом. Пшикнул на ладонь, убеждаясь в работоспособности девайса.
Буду покупки обрабатывать. По непроверенным слухам уксус мог «отпугнуть краснуху». Бред, конечно, однако других вариантов у меня не было.
— Наука у нас теперь эмпирическая, — сказал я сам себе, просто чтобы развеять квартирную тишь. — Одни советуют пить водку, другие протирать чужие вещички бензином или спиртом. А я вот нашёл срединный путь — воняю огуречно-помидорным салатом.
И добавил:
— Пойду. Воздухом подышу. Обменяю сигареты на что-нибудь, пока ещё есть с кем меняться. Продезинфицирую всё уксусом — не забыть бы сдуру… А затем посижу у окна. Книжку почитаю.
Да, разговаривать с собой, комментируя любой шаг есть психическое отклонение. Но кто идеален?
В подъезде воняло гнильцой и пылью, соседские двери как одна со следами взлома, прикрыты. Я и закрывал чем мог для удобства передвижения по тесным лестничным площадкам. Так удобнее. И замки на них ломал тоже я. По большей части.
Сначала, конечно, имелись у меня помощники. Вместе усердствовали, едва из квартиры начинал пробиваться смрадный душок разложения. Напялив плащи от химзащиты — спасибо запасливым рыбакам, противогазы из школы — волокли трупы к гаражам. Складывали на пустыре.
Затем из садовых опрыскивателей санитарили себя. Как правило растворителем, по строительным магазинам набирали сколько смогли. Лично мне эта мера помогла. Остальным по-разному.
Юрка-экскаваторщик, ныне усопший, пригнал с работы технику. Вырыл длиннющий ров, так мёртвеньких туда начали складывать… Всё лучше, чем кучи из покойников устраивать.
Те, кто остался жив, предпочитали не высовываться. В нашем подъезде таких набирается трое: я да семейная пара, шумная в своих скандалах из-за вынужденного затворничества.
На двадцать хрущёвских квартир.
Во дворе тишина. Брошенные машины, грустная в своей пустоте детская площадка, повсеместно мусор. Если бы его убрать да перенести утро на пару часов назад, когда солнце только вставало — двор можно было бы принять за обычный. Такой, где школьники торопятся на уроки, бабушки-уборщицы моют подъезд, а юные мамочки чинно выкатывают на улицу коляски с потомством.
Но реальность торчала из каждого угла. Сломанный велосипед валялся у лавки, будто ребёнок бросил его и не вернулся. На самой лавке засохший след крови. Старый, почти коричневый, здесь полицейский с четвёртого этажа застрелился с месяц тому. В ветвях клёна, гордости нашего двора, запутались рваные пакеты, нанесённые ветром.
«Ну да, — подумалось мне, — коммунальные службы приказали долго жить. Некому ни вывозить, ни мести, ни даже ругаться на то, что народ гадит».
Впрочем, это придирки. Город сражался, он ещё не умер окончательно. Электричество в домах пока наличествовало, а если пропадало, то его оперативно возвращали. Более того, иногда вечером вдруг загорались фонари и улицы как бы оживали, радуя оставшихся жителей. Вода по трубам тоже шла — правда, хреновенькая, но всё же вода. Газ давали без перебоев.
Что интересно, коммерческие сервисы давно загнулись. Мобильная связь, интернет, всевозможные доставки сейчас лишь в воспоминаниях. Но базовые службы на высоте, за то им моё почтение.
До сих пор удивляюсь, как эти осколки цивилизации ещё держатся? И нутром чую: удовольствие ненадолго, последний писк разваливающегося мира. Герои, несущие людям блага комфорта, скоро закончатся по известным причинам. Далее всё рухнет. Окончательно.
Я вздохнул и направился к рынку.
Добрался до центра. Свернул в знакомый двор, срезая путь. И в этот момент из-за угла выскочил крепкий парень лет двадцати с небольшим. Без маски, без очков, весь из себя деловитый.
Удар в живот получился резкий, страшный, так что я сложился пополам и рухнул на колено. Воздух вылетел, мир поплыл… Новый удар пришёлся в скулу. Очки слетели, эластичная петля маски лопнула, отчего условно-защитная тряпочка спала, оголяя рот с носом.
А потом — плевок. Прямо в лицо. Липко, мерзко.
После через всю физиономию проехалась чужая ладонь, шершаво размазывающая слюну на губы.
— Ты чего, парень?
Я даже не сразу понял, что произошло. Сначала накатила оторопь, потом тупизна, а уж затем осознание. У нападавшего лицо и руки были усеяны мелкими красными прыщиками. Симптом. Тот самый, безошибочный. «Чёрная краснуха».
«Краснуха» за внешний вид, «чёрная» за однозначный исход.
Мир словно оборвался. Внутри что-то сжалось: вот оно. Не «когда-то потом», не «ещё пронесёт», не склизко-наивное «может обойдёт». Прямо сейчас.
Между тем незнакомец не уходил. Стоял, улыбался, ухитряясь выглядеть настолько безмятежно и даже капельку возвышенно, насколько выглядит человек, разругавшийся вдрызг со всеми без особого повода, при этом искренне убеждённый в своей правоте… Ну не падла, а?
— За что? — ошалело повторил я, утираясь рукавом.
Мне бы в гадкую морду плевуна двинуть, ногами мерзавца топтать, а я вновь к тупизне вернулся. Овечье выдавило человеческое.
— Не понимаешь? — парень вдруг озверел. — Действительно не понимаешь? Или тебе удобно не понимать? Скажу… Да-да! Я за тобой, чуркобесом, давно слежу! Ходишь, сигаретки меняешь, краснуху разносишь! Это вы, гады обезьяньи, привезли заразу к нам из своих драных аулов! Из-за вас народ мрёт! Теперь вместе сдохнем!
И плевун оставил меня одного. Гордый, очень довольный собой.
Я сидел на асфальте, глядел вслед удаляющейся фигуре. Чувствовал, как на лице высыхает чужая слюна. Хотел вытереть тщательнее, но не стал. Бессмысленно. Конец. Игра окончена.
Как оно будет дальше — известное дело.
Сначала на коже образуются красные прыщики, которые продержатся от двух до шести дней. Потом они исчезнут. А через девять-двенадцать часов после этого исчезну я. Тело останется, но мозг превратится в испорченный студень, делая весь организм безвольным, лишённым основных инстинктов.
Далее голод, обезвоживание, в случае невероятной удачи какой-нибудь прохожий добьёт палкой. «Болван» — так теперь называли обратившихся в нечто с замашками кабачка на грядке. Болваны не чувствуют боли, не говорят, не понимают. Не способны сами себя обслужить. Умирающие пустышки.
Я мысленно вернулся в первые недели эпидемии, когда ещё работал интернет. Блогеры — упёртые, жадные до хайпа — стримили своё обращение. Сначала ярко описывали каждый час болезни, а под финал становились медлительными. Иные начинали улыбаться без причины, другие смотрели в одну точку. В конце засыпали, больше не просыпаясь. «Из положительного — ничего не болит. Из отрицательного — всё остальное», — резюмировал стример, прежде чем окончательно выключиться.
Мимо меня прошёл старик. Безразличный ко всему, в марлевой маске. Судя по разговору с самим собой — уверенно застрявший в оппозиции к властям.
— Пенсионер, ети, — бубнил он, дробно стуча палочкой по тротуару. — Ну что ты сидишь на государственной шее? Отработал — сдохни, побереги казну, — следующие фразы чужого недовольства я пропустил, отвлёкшись на внутренние переживания. Лишь последнее расслышал. — Жизнь, в сущности, не так уж изменилась. Только стала короче.
Сидящий на асфальте человек старика нисколько не впечатлил. Словно я стал частью большой картины, декорацией, которая вот-вот свернётся. И он вместе с ней.
Проводив деда взглядом, медленно встал. Сорвал маску, зацепившуюся уцелевшей дужкой за ухо, швырнул в сторону. Куда она упала, насколько повысила градус общего загрязнения — уже без разницы. Сигареты в рюкзаке вдруг показались отвратительными. Идея топать на рынок — бессмысленной.
Без спешки отправился домой.
И хотел бы попасть в другое место, до тошноты хотел. Но куда? Придумать не смог. Ещё словил интересный психологический выверт: начал смотреть на себя как бы со стороны, давать оценку:
— Гена, Гена…. Истерить бессмысленно. Те, кто верил в тебя, могут быть спокойны. Ты всё делаешь правильно, в нужном ключе. Те, кто обвинял тебя разных грехах, пусть ликуют. Ну вот они, грехи. Все при тебе. Расплата близко.
Другое тоже в башке вертелось. По большей части грубое, озлобленное, кипящее беспомощностью. Требующее действия.
Найти плевуна и убить? Он наверняка сдохнет раньше. Да и стоит ли гад остатков жизни?
Тогда что делать?
Жить. Как будто ничего не случилось. Словно это не приговор, а билет в кино, которое скоро кончится. Ты в зрительном зале, выход закрыт администрацией, наслаждайся показом.
Готовился ведь к смерти, сам себя воспитывал, наблюдал за окружающими: кто, каким образом, как завершал путь. Твоя очередь наступила, Гена. Пользуйся заготовками.
Только самоуспокоение отказывалось работать, всухую проигрывая обыкновенному страху.
Дома я нервно ходил из угла в угол. Однушка казалась тесной, стены давили. Обои, с завода бежевые, заиграли оттенками больничной простыни.
Руки сами потянулись к сервантику. Там стояла литровая бутылка водки, припасённая «на всякий случай». Я берег её почти как реликвию. Ирония заключалась в том, что случай настал, но никакого торжества не ощущалось.
Взял бутылку, повертел в руках. Открыл — запах сразу ударил в нос, резкий, противный. Передёрнуло.
— Ну, за встречу с концом, — буркнул я, делая глоток.
Спиртосодержащая жижа обожгла горло. Захотелось хлеба, огурца, хоть чего-то, чтобы перебить вкус. Но с закуской туго, надо готовить. Кашу сварить из того что осталось или лепёшку спечь… Лень.
Ещё хлебнул, закашлялся.
— Пир горой. Гурманы завидуют.
Желая скрасить мрачное пьянство, достал из рюкзака курево, разложил на подоконнике. Щёлкнул ногтем по запечатанным пачкам.
— Итак, товарищи, похоже, я вас больше не продам. Так-то.
Дальше пил медленно, вдумчиво, затягиваясь сигаретой после каждого глотка. Горечь во рту сменялась дымом, однако легче не становилось.
Где-то в глубине памяти мелькали старые застолья. Молодость, друзья, похабные шуточки, драки под окнами, смех. Тогда водка успешно превращала жизнь в праздник. Казалось, всё ещё впереди.
Сейчас — ничего. Ни веселья, ни тепла. Только жуткая тяжесть в голове с волнообразной мутью в желудке.
— Вот тебе и чудо-напиток. Раньше он помогал, теперь вред сплошной, — меня пробила икота. — Даже водка обманула. Чудесное предательство! Очаровательное!
Курил я много, до одышки. Кофейная банка переполнилась окурками, дым в комнате стоял туманом. Табачный пепел хлопьями валялся тут и там.
Ругался с воронами.
К наступлению темноты бутылка опустела. Изучил её мутным взглядом, для чего-то вернул крышечку на место и усомнился — литр выдул, а толку никакого. До алкогольного забытья мне как до Луны на карачках. Прицепом к выпитому лишь мигрень, тошнота да вязкий от табачища воздух.
Лёг не раздеваясь. Смежил веки.
— Любопытно, как оно, если проснусь болваном. Ну что ж… Посмотрим.
Сон подкрался быстро. Тяжёлый, вязкий, как весь сегодняшний день.
День второй
Проснулся я поздно, ближе к обеду. Голова гудела так, будто кто-то всю ночь бил по ней сковородкой, а внутри трудился перегретый трансформатор. Помянул водку гнусной отрыжкой, но без особых эмоций. Было уже всё равно.
Свыкаясь с терзаниями организма, полежал ещё немного, разглядывая узоры на потолке. Вчерашний носатый человечек куда-то отбыл, уступив место обыденной картографии. Начал гадать:
— Вот тебе, Гена, материк надежды, рядом океан тоски… А слева, наверное, архипелаг последних дней. Неплохая карта для заключительных путешествий, если учитывать, что дальше идти некуда.
Поглядел на руку — в характерных пятнышках. И нога тоже, и живот. Привет, «чёрная краснуха». Я тебя ждал ещё вчера, до самого бутылочного донышка. Тебя же носило чёрт знает где, подсовывая ложные надежды.
Сука ты.
Может, с собой покончить? Быстро. Без этих мучительных отсчётов до последнего дня. Петля, нож, газовая плита… Мысль нравилась и отпугивала. Против воли дробилась в голове на малопривлекательные детали из кровищи, судорог в петле. Добавляла заполошное удушье, более всего пугая техническими ошибками, из-за которых скорый уход перерастёт в долгую агонию.
Да, я дрейфил и не боялся в том признаться.
— Вот и всё моё мужество, значит. Маму обнадёживать хватало сил, мертвецов по ямам раскидывать — хватало, а самому себе занавес опустить — кишка тонка. Как будто жду чуда. Чудес больше не будет… Вставай, Гена. Рожу умой.
Зеркало я старательно игнорировал. Жмурился, отворачивался, малодушно убегая от реальности прыщиков на физиономии. Они чудесно прощупывались, рассыпчато укрывая кожу, только видеть их казалось выше моих сил.
Лицо — это же почти документ. Оно в паспорте и водительских правах, оно свидетельствует: я — это я. И красные прыщи смерти на нём как окончательный приговор, врученный с печатью, учтённый во всех инстанциях.
Рука, нога — то другое. То легче переживается, сродни надежде на отсрочку.
Так и вышел из ванной ни разу не встретив собственное отражение.
— Теперь чего?
От намёка на завтрак подташнивало. Водички попил. Шумнул на ворон за окном, оценил солнечный день. Захотелось на улицу. А чем ещё заняться? В квартире душно, в душе пусто.
Натянул брюки, водолазку. По привычке зашарил в карманах, выискивая маску — не нашёл. И где она? Тьфу ты… Выбросил ведь! Очки там же остались, в чужом дворе, после встречи с плевуном-затейником… Ругнувшись, сменил наряд на истинно летний: шорты, рубашку с коротким рукавом.
Кого теперь опасаться? Да и стесняться нечего. Издалека видно: больной идёт, разбегайся кто может.
Прихватив зажигалку и сигареты, вышел на улицу, в августовскую жару.
Гулял я спокойно. Нынешние времена установили правила короткие, простые: здоровые ходят в очках и масках, максимально закрывая тело, подхватившие «краснуху» — с открытыми лицами. Между собой держатся на расстоянии, никто никого особо не трогает.
Вчерашний плевок — безумие отдельного бедолаги, испуганного собственной смертью. Ну что ж, его, наверное, можно понять. А толку с того?
Со двора я отправился куда глаза глядят. Накинул кружок вокруг родной школы, прошёлся вдоль гаражей, завернул к границе панельной застройки и частного сектора, оттуда вышел к «девятиэтажкам» — так у нас называли более современный район, восточнее родных хрущоб.
Там у меня дружок жил, Евгений. Давно не виделись. Жив ли?
Захотелось взглянуть на его окна, перекинуться словом. В гости, само собой, ходить лишнее, а на расстоянии ничего страшного. Безопасная дистанция соблюдается. Так многие делали: и заражённые, и здоровые.
Женька остался глух к моим воплям. То ли сменил адрес, то ли ушёл куда, то ли… Скорее всего последнее.
— Удачи тебе, Жека, — сказал я, оставляя двор. — И всем вам, люди.
За местной спортплощадкой вдруг донеслось приглушённое, мягким тенором:
Кто мечтает быть пилотом Очень смелый видно тот Потому что только смелый Сам полезет в самолёт…
От голоса я испытал умиление. А когда разобрал ещё и гитарный аккомпанемент — совсем растаял. Оно было такое… Солнечное и чуждое всему окружающему безобразию. Почти неземное.
Я ведь живое пение под гитару слышал последний раз лет пятнадцать назад. На турбазе, издалека, от чужой компании.
Потому что только смелых Уважает высота…
Возбуждённый до крайности, заспешил на голос. Трусцой миновал большой двор, нырнул в арку к следующему, тихонько подпевая:
Потому что в самолёте Всё зависит от винта.
Думаю, выбор столь архаичной песни основывался на возможностях голоса исполнителя. Слишком задорно звучало, близко к оригиналу. Да, умел петь человек. Умел.
У меня и шутка для знакомства родилась. «Что пляшем? Кадриль или семь сорок?» — спросил бы я, напрашиваясь на чужое выступление.
Но повернулось иначе.
В ответ на пение зазвучала площадная брань. Исполнителя гнали куда подальше, мотивируя требование крайне идиотским на мой взгляд заявлением: «Заразный? Вали к своим, им песенки вой. Без тебя паршиво!»
Кричал блондинистый юноша с шестого этажа, высунувшись из-за штор застеклённого балкона. Ему вторила сухощавая женщина, внешне сходная с блондином. Явные сын и мать.
— Уходи! — злилась она, выглядывая из-за сыновьего плеча. — Когда вы уже передохнете!
Объект их недовольства — полный мужчина лет тридцати с хвостиком, глядел на семейку растерянно. Весь в красных пятнышках, с гитарой на ремне, принаряженный как на свадьбу: костюм, белоснежная рубашка, лаковые туфли.
Концерт, похоже, закончился.
Заметив меня, юноша харкнул со своих высот на остатки клумбы у подъезда. Раздражённо отметил:
— О, ещё красненький! Вам тут что, говном намазано?
Я огрызнулся:
— Прогони. Если справишься.
Заинтересовавшись новым участником конфликта, мужчина в костюме обернулся ко мне. Хотел что-то сказать, но после махнул рукой. Опустил взгляд, чуть покачнулся.
Он был пьян.
С шестого этажа нас вновь обложили по-нехорошему. Гитариста дополнительно обозвали «бухой тварью», чем его сильно расстроили.
— Я конечно выпил… Но так нельзя! — мужчина всхлипнул. — Люди! Люди! Что же вы… Злоба — ограниченный инструмент! Откажитесь от неё. Зачем она вам? Радуйтесь тому что осталось. Вспомните хорошее! Спойте, станцуйте, обнимитесь! Будьте собой прежними…
Сверху кинули табурет. С явным перелётом, без выцеливания. Деревяшка хрустнула о крышу застрявшего на вечной парковке автомобиля.
— Нах вали, урод!
Гитарист окончательно поник.
— Как же так… Последние дни настали, а вы… Скоро о всех можно будет говорить в прошедшем времени. Хоть капельку порадуйтесь напоследок. Самую капелюшечку! Всё не так страшно.
— Изыди, оракул сраный!
На этот раз с балкона запустили большой хрустальной вазой. Стекло жамкнуло об асфальт, разлетелось множеством осколков. По корпусу гитары застучало. Гитарист, сохраняя глаза, зажмурился. И только теперь я рассмотрел — он плачет.
Странно. Крупный взрослый мужик, а плачет. Полноценно, без робких одиноких слезинок. Навзрыд.
От такого поворота даже на шестом этаже притихли.
Певец глубоко, шумно вздохнул. Открыл глаза. Утёр рукавом щёки в красных прыщиках. Попытался улыбнуться, нацепить на себя вид уверенного человека, справившегося с минутной слабостью.
Вышло на двоечку. Натужно, неубедительно, с грустью.
Бодрясь, он мне подмигнул, а я безотрывно смотрел, как в его глазах тухнут остатки желания помочь, разделить горе, отвлечь от мрачных дум хотя бы и ценой куска своей оставшейся жизни.
Бесценный дар, если вдуматься. Его же, современного Данко — бранью с вазой. И вот он стоит как побитый лишайный щенок, сдуру рискнувший ластиться к людям. Кому оно нужно, его заразное добро и радость?
Прав гитарист — нельзя так. Совсем нельзя.
— Вы, — я попытался заговорить с ним, успокоить. Хотел сказать благодарность за чудесную песню.
— Оставьте, — мужчина с грустью осмотрел гитару, провёл ладонью по свежим щербинкам от хрустальных осколков. — Они правы. Нах всё. И именно без окончания «уй», в урезанном варианте. Полноценный мат ещё надо заслужить.
Певец ушёл. Шаркающе, в явное никуда. Что же, терпения ему на этом непростом пути.
Я тоже оставил гадкий мне двор, за которым на тротуаре валялся старый рекламный щит, изуродованный временем и чьей-то злой рукой. На нём всё ещё угадывалась надпись: «Живи ярко!»
И этот день остался бы совсем мрачным, если бы не знакомство с Эдиком — инвалидом-колясочником, коротающим досуг у приоткрытого окна.
Дело было так: в тех же «девятиэтажках», на самом краю района меня окликнули:
— Парень! Ага, ты, колоритненький! Куда чешешь?
— Гуляю.
— Гуляй сюда! Поболтаем!
— Я заражённый.
— Чепуха. Будем соблюдать социальную дистанцию. И сдаётся мне, ты не против общения. Ты сейчас готов прижаться даже к пинающему ботинку, лишь бы скрасить одиночество. Я тоже. Одичал, знаешь ли, дома куковать.
Жил Эдик на высоком первом этаже, потому лица я не видел в силу его сидячего положения, зато слышал отлично.
Мало-помалу мы разговорились. Новый знакомец казался человеком симпатичным и смешным, обладающим едкой иронией. Сразу обозначил, предупреждая расспросы:
— Я безнадёжный калека. Опытный смотритель телевизора, колясочник с изувеченным позвоночником. Потому сидеть мне тут на пожизненном без права выхода. Да и куда я отсюда пойду? А обратно как?
Продуктовую тему мы деликатно обошли. Эдик ни о чём не просил, сам я с помощью не лез, считая это слишком навязчивым. От сигареты колясочник отказался, заявив:
— Бросил. Дорого для меня.
Ещё Эдик жаждал сплетен и нисколько того не стеснялся.
— Сплетни моя слабость, — сокровенно делился он. — Но я их никогда не распространяю, только слушаю. Мне просто нравится знать о других людях.
Я рассказывал что мог, обсуждал разные пустяки, наслаждался обычной трепотнёй как долго молчавший наслаждается отличным собеседником. «Чёрная краснуха» понемногу отступала на задний план, вместо неё господствовали темы новой плитки в центре, уложенной перед началом эпидемии да выступление грудастой певички на День города в прошлом году.
Как выяснилось, Эдика на мероприятие возили родственники, ему понравилось. Особенно подтанцовка из легко одетых девушек.
Когда я снова упомянул о заражении — получил сочувствие, с философским уклоном:
— Друг мой! Эмоции твои понятны. Но ты всего лишь человек… Просто человек, ограниченный плотью. И ещё скажу! Глядя на всё происходящее ты резонно озадачиваешься: «Почему? Отчего так?», так я на правах знатока всех развлекательных шоу отвечу: «А хер его знает! Спроси у бога когда встретитесь. Ближе не у кого». Невтерпёж разобраться до ужасного суда? От себя лично могу предложить — освой карты таро. С ними забавно.
История с гитаристом вызвала у Эдика досаду.
— Вроде и хорошо, и правильно, — рассуждал он, — и вместе с тем грубо. У многих настроение отвратное. Им бы сорваться на кого, выплеснуть яд. Внутренняя гармония ниже плинтуса… Ещё и песенки мультяшные суют под нос. Не захочешь — взорвёшься.
Я категорически не соглашался. Обсуждение переросло в спор. Спор — в дискуссию на тему: «Как должно принимать неизбежное с поправкой на участие сторонних граждан в этом трагическом процессе».
До самой ночи трындели, обмениваясь аргументами. Обращались к классической литературе, вставляли народные мудрости, углублялись в логику с психологией. Морально отдыхали, с удовольствием напрягая мозг.
Расстались около полуночи. Эдик стребовал с меня обещание как-нибудь зайти в гости, под окошко. Если смогу.
День третий
Эта ночь прошла без сна.
Хотелось смотреть в темноту, пить терпкий чай, любоваться звёздами — чем и занялся, вытащив кресло на балкон. Под утро ударился в эпистолярный жанр.
Я и раньше писал дурные рассказы, анонимно выкладывая их в сеть. Графоманил помаленьку в манере хоррора, старался втиснуть в клавиатуру выдуманный страх.
Теперь склонялся к автобиографии, которую никто никогда не прочтёт.
В порыве вдохновения запустил ноутбук, на едином дыхании отстучал:
«Каким я был? Обычным, не амбициозным и потому не снискавшим признания. Рядовым человеком, в мире такое часто случается. Для моей истории этот факт особого значения не имеет, но надеюсь, кому-то будет интересна личность автора. Для общего понимания Геннадия Долгинцева».
На том запал притух. Написанное предстало вычурным, притянутым.
Чтобы решимость не истаяла, сам себя подбодрил:
— Понимаю, трудно наследить в веках. Да и не умеешь ты, Гена, умирать — опыта нет. Но надо. Вдруг твой ноут включат через годик, когда лекарство придумают, а там вместо коллекции порнухи обращение к потомкам?
Стёр абзац, напечатал:
«На закате своих дней я пришел к пониманию, что во многих вещах я обыденно-посредственный. На бытовом уровне способен делать почти всё, от ремонта авто до смесителя в ванной, но не очень хорошо. Как ни странно, мне того хватало и даже позволяло гордиться обширностью навыков».
Перечитал, вновь стёр. Дичь какая-то. Хотелось написать о том что жалит внутри. О том, как это уходить, когда «часики» тикают очень понятно, с малой погрешностью. Дать напутствие, предстать в буквах волевым, правильным… А итогом стал неинтересный пафос, словоблудие.
Наказывая себя за слабость литературного дара, закрыл ноутбук. Но этого показалось мало — поставил сверху банку с окурками, как бы отрешаясь от собственных замыслов.
Хватит.
Расстроившись, вернулся в комнату, пробовал гадать по потолку. Ничего нового, разве что материк лишился узкого выступа, а острова приросли новыми точками.
Так и заснул, чтобы вскоре проснуться от подзабытого рычания двигателя.
— Кого ещё принесло?
Заинтересовавшись, выбрался на балкон.
К подъезду дома напротив подкатил грузовой фургон. Из него вывалились трое мужиков. Один держал охотничье ружьё, второй имел при себе обрезок трубы размером с дубинку, третий тащил алюминиевый кофр с оббитой тканью крышкой — словно уезжал на зимнюю рыбалку. Лица, руки в красных пятнышках, все на взводе.
Заметив меня, чужаки насупились, будто их подловили за непристойностью.
Я поздоровался:
— Доброе утро! Надеюсь, все живы.
Человек с кофром окрысился:
— Ага, бля, это так смешно, что я просто не в силах придумать ответную шутку.
— И не надо. «Доброго утра» вполне достаточно.
Моя вежливость окончательно разозлила чужаков.
— Эй, узбек! — заорал мужик с ружьём. — Догавкаешься! Смотри, как бы к тебе не пришли первыми!
Я картинно закурил, выпустил кольцо дыма, зазывающе махнул рукой:
— Приходите. Чаю налью. Посидим как культурные люди. Вздумаете сахар мимо чашек сыпать — накажу.
Угроза с моей стороны прозвучала так же нелепо, как и их попытка выглядеть опасными. У меня на горизонте — хрен да маленько. Попробуй напугай такого человека.
У них, кстати, тоже с временем проблемы.
Мужики думали сходно. Тот, что с ружьём, изменил тон на нейтральный. Спросил:
— Ты Уварова знаешь? Макса, с пятого?
— Я тут всех знаю.
— Он дома?
— Вряд ли.
— А где он?
— Поищи у гаражей. Там ров с покойниками.
В смерти Уварова, человека тупого, проворного и циничного я не был стопроцентно уверен, однако склонялся исключить его из списков живых. Машина разыскиваемого стояла на некогда охраняемой стоянке в одном ряду с моей, окна квартиры по вечерам оставались тёмными.
Да и в ров усопших не только я относил. С соседних домов тоже волокли. Мог и просмотреть.
— Вот гад! — обиженно воскликнул носитель кофра.
Далее последовала обрывистая исповедь о том, как троица мечтала перед смертью набутылить мошенника Уварова, сделавшего им солидную бяку в каких-то общих темах. Настолько унизительную, что месть чужаки почитали долгом чести.
На всякий случай они сходили, проверили.
Вернулись злее чем приехали.
— Пусто! — это говорилось мне, будто я спрашивал. — Нету его!
Мужики ещё кричали, махали железом, однако я перестал слушать. Дурачьё. Им бы скакать от счастья — врага пережили, а они расстраиваются. Навестили бы раньше, кто мешал? Ага, знаю — страх. Он, родимый, на поводке держал, к норке прикованными… Осмелились лишь когда заразились. Да ещё сразу втроём.
Как есть дураки. Хоронились стадом, но один заболел — всем кранты.
Чужаки, сетуя на коварство судьбы, перекурили у фургона, пошумели да уехали. Стало не по себе.
И я вдруг понял: меня цепляет не их отъезд, тишина после него. Поразительная, густая, липкая, почти материальная, давящая на уши. Вороны и те куда-то запропастились.
Тишина звучала громче выстрела.
Борясь с этим внезапным, наглым врагом я свистнул. Переливчато, длинно, до суматошного птичьего крика где-то за нашими пятиэтажками. Стало легко и весело. А главное, сбежать ведь некуда.
Или есть?
Торопливо одевшись, заспешил к Эдику. Но он был неразговорчив, склонялся к банальным «да», «нет». Через десяток минут счёл нужным прояснить:
— Голова болит. Раньше такое в магнитные бури случалось или на погоду. Метеозависимость, чтоб её…
— Намёк яснее ясного. Выздоравливай. Я потом зайду?
— Заходи.
Меня отчего-то потянуло к музею. Раньше я любил там бродить по гулким залам, смотреть на макеты древних укреплений, слушать экскурсоводов, которые умели говорить об истории так, словно она ещё может пригодиться будущему.
Теперь двери заперты. Я даже постучал, чисто из любопытства. Никто, конечно, не открыл.
— Ну да, — буркнул я сам себе, — чего ждал? Что неандертальцы оживут и подбодрят меня? Или кассирша выйдет и скажет: билетик-то купите, молодой человек.
И в сторонке крыльца я увидел его. Достигшего заключительной стадии болезни, если можно так сказать. По новому — болвана. Он стоял, покачиваясь, с пустыми глазами, уставившимися сквозь меня в никуда. Безвольный, с мухой в волосах, спина сутулая.
Медленно разлагающийся овощ.
От этого определения пробрало холодом.
Болван не проявлял агрессию. Не пытался напасть. Просто дышал и стоял, как забытый столб. И всё же смотреть на него было кошмарнее, чем на любого отморозка с топором. Потому что это — не жизнь и не смерть. Это что-то третье, безымянное.
Я вглядывался в обратившегося и вдруг почувствовал: он — это я. Только на шаг дальше. У болвана отобрали всё, кроме дыхания. У меня пока остались мысли, сигареты, ирония. Но разве это не те же крохи, которые скоро выветрятся?
В какой-то миг почудилось: мы с ним разговариваем. Его пустота отвечает моей усталости. Его тишина — моему внутреннему крику.
— Значит, вот мой грядущий портрет, — сказал я, разгоняя подкатившую дурноту. — Спасибо, братец. Репетиция состоялась.
Болван, конечно, не ответил. Лишь пошатнулся как от ветра, снова замер.
— Скорого упокоения тебе. Бывай.
Я развернулся и пошёл прочь. В голове вертелось чуждое моей натуре, уворованное из цитатника великих: «Жить без смысла хуже, чем не жить вовсе». Только сил поставить точку у меня всё ещё не хватало. Значит, пока посуществую. Хоть и без особых причин.
Но причина вскоре нашлась. Точнее, вернулась старая в новой интерпретации — оставить о себе память. Любую, пусть мимолётную. По примеру гитариста. Он ведь тоже пел для людей, желал разбавить всеобщий трагизм ноткой добра.
Жаль, метод выбрал ошибочный.
У меня же образовалась идея получше.
Дома, перекусив, я набрал целый пакет сигарет — тех самых, из добычи времён первых разграблений. Думал обменять, а теперь раздам. Каждому встречному, просто так.
Направился к рынку, там больше всего народа. По пути одаривал редких встречных. Кто в маске — клал в удобное место и отходил, кто без тряпки на физиономии — давал в руки, юморил о досрочном Новом годе.
Меня благодарили. Сразу закуривали, с прищуром всматриваясь в табачный дым. Сигарета — это теперь не удовольствие, это символ. Держишь во рту дымящийся цилиндрик, попыхиваешь — словно контролируешь настоящее. Пусть и эфемерно.
У рынка вокруг меня образовалась толчея.
— Дай пачку! Я тебя внуком назову! — тянул ладони старик с ввалившимися щеками.
— Сынок, у меня дочка померла, я до сих пор её слышу… — хныкала женщина, сгибаясь от тяжести собственных слов.
Отчего-то каждый считал, более того, свято верил: сигареты меняются на исповедь. Я слушал — или делал вид. Кивал, подносил зажигалку к желающим закурить. Но в какой-то момент поймал себя на мысли: меня утомляет чужая боль. Она клеится к нервам хуже пыли, забивается под кожу, в нос.
Спрятав пачку для Эдика, с трудом избавился от приставучих людей, наметив следующим пунктом окно колясочника. Хватит общего добра на сегодня, настал черёд точечных подарков.
Болит у него голова, не болит — сигаретки всегда пригодятся. Хоть бы и нового собеседника угостить, после меня.
От рынка налегке добрался до перекрёстка, вприпрыжку миновал когда-то загруженную транспортом улицу…
Он возник из-за угла, словно с позавчера ждал удобного момента. Плевун. Тот самый. На этот раз бледный, осунувшийся, небритый. Красные прыщики на теле почти исчезли. Сутки ему остались, не больше.
— Слышь, — произнёс он сипло, — искал тебя. Чтобы это… Прости меня. Я тогда сдурел. Башку набекрень повело. Теперь я к Господу иду. Прости. Очень нужно.
Ишь ты как вывернул! За боженькой спрятаться хочет. Укрыться за прощением. Нагадил и в святые кусты. А ты, Гена, сам разбирайся с последствиями, он теперь ни при чём. Отмазался.
Меня разобрала злость. Только я загнал её поглубже, натянув маску равнодушия. Она хлеще ярости ударит.
— Идея интересная. Жаль, что херня.
— В смысле?
Плевун оторопел. По всему, выбранная мной тактика сломала некий план, разрушила такую нужную картину примирения. Обидчик явно ждал другого.
Закрепляя эффект, я расслабленно пожал плечами. Дерзко хмыкнул:
— За прощением в церковь. Мне-то что?
Его перекосило. Глаза наполнились влагой и бешенством одновременно. Он достал из кармана складной нож, щёлкнул механизмом, выпуская лезвие. Рука Плевуна дрожала, но решимость в голосе звенела колоколом:
— Ты простишь или сдохнешь! Я тебе сказал, чурка облезлая! Глянь, — недавний обидчик ткнул пальцем в свой лоб. — Бледнеет! Мне умирать вот-вот! Тебе что, сложно простить? Мне на колени встать? В ножки пасть?
Ага. Теперь он у нас жертва, а я озверевший подлец. Я, значит, вынуждаю его унижаться.
Или это шанс? Псих меня чик-чик ножичком и привет, от самоубийства отвертелся, смертушку получил. Его бы ещё накрутить для гарантии — так будет лучше. Попробую.
— Ссышь когда страшно? Да? Повод есть… Зато наблюдать за таким как ты — феерическое удовольствие. Рекомендую.
Против ожидания, недруг выронил нож, опустился на корточки, закашлялся. А потом заплакал. Громко, по-детски.
— Извини… Извини… Прости…
— Только из-за угла нападать и способен, — презрительно бросил я, обходя плевуна. — Отвяжись. Заколебал.
Сзади долго слышался плач, обиды — сбивчивые, бессвязные. Но это совсем не трогало, разве что удручало — меня заразил такой же трус, как и я.
Тянуло к Эдику. Поделиться свеженьким, лишний раз услышать того, кто живёт без нытья, ради чистого общения. Кто за жизнь растасует и пояснит. Вручить подарок.
А случилось по-иному, совсем не так.
С той стороны окна меня встретил сухощавый, мускулистый человек с бритой головой. При этом безвольный, вялый, растерявший спортивную осанку до ущербной сутулости. Ещё и слюнявый.
— Эдик? — осторожно позвал я, теряясь в эмоциях. — Как встал? Ты же колясочник. Сам говорил.
Мужчина остался равнодушен к зову. Таращился в никуда, изредка моргая, очень похожий на болвана возле музея. Ответ нашёлся быстро:
— Обратился… А врал-то зачем? Для чего убогим прикидывался?
Загадку Эдика я оставил без решения. Выбросил из головы. Довелось мне знавать старичка, так тот до самой смерти врал в мелочах. Зачем — для всех осталось тайной. Потому что мог.
Выгоды ему это не приносило. Например, он вечно ныл на дочь, которая не ездит в гости. При этом весь наш двор знал — ездит регулярно, помогает, обстирывает. Или умышленно цеплялся к сдаче в магазине, сорок раз пересчитывал, неловко пряча якобы недоданную монетку. Его ловили, стыдили… Бесполезно.
Вот на кой он это делал? Внимания старику и так хватало, в общении он был приятным человеком.
Так что идёт тот Эдик к чёрту, лгун оболваненный. Если он вообще Эдик.
По возвращении домой ждали очередные новости: в городе отключили свет. И воду.
День четвёртый
Проснулся я бодрым. Миновав этап гаданий, навестил ванную. Умывался при открытой двери, набрав воду в таз из заранее наполненной выварки. Свет, воду так и не дали.
Похоже и не дадут. Специалисты закончились.
Равнодушно взглянул на себя в тусклое зеркало — утро доброе, прыщики исчезли. Дальнейший сценарий знаком сегодня любому: воображаемые аплодисменты, занавес, всем спасибо.
Остались заключительные приготовления.
Зло шарахнув ладонью о кафель, процедил:
— Эх, греби весло, трясись мой плот… Скажите на милость, что ж так мало-то?
Зеркало осталось безмолвным.
На кухне первым делом закурил. Сигарета шипела. Тоже знала, гадюка — мы оба движемся в один конец, именуемый забвением. Не в силах усидеть на месте, прошёлся по квартире, будто впервые оглядывая мебель.
Когда-то здесь было уютно. Сейчас другое, тусклое, наполненное атмосферой грядущих похорон, где роль моя насквозь прозрачна.
Взгляд сместился на карту. Сколько я по ней путешествовал, сколько несбывшихся предсказаний сделал! Иногда разговаривал, как с живой. Сегодня она никакая… Материки превратились в кляксы от потопа, остальное в разводы на испорченном потолке.
Нет. Не хочу здесь находиться. Давит прошлым.
Уйду.
Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Табачный пепел упал на пол, я даже не стал поднимать. Зачем?
Без суеты надел чистое бельё, шорты, футболку. Для стильности накинул рубашку с коротким рукавом. Обулся. Сунул в карманы зажигалку, пачку сигарет. Затушив бычок в кофейной банке, прихватил бутылку с водой. Ничего лишнего.
— Удачи, карта, — произнёс я на пороге. — Новых маршрутов тебе.
Ключ оставил в замке, дверь в квартиру открытой. Пусть берут кто что хочет. Холодильник, шкаф, книжная полка с множеством потрёпанных романов, оставшийся запас курева… Всё это мне уже не принадлежит.
Куда идти — я знал.
Туда где давно не был.
За город.
И вдаль по дороге, насколько хватит сил.
Путь начался легко. Со двора на улицу, там по главной, к городской черте. Не уход — беззаботная прогулка. Потом началось разное. Сначала нарвался на группу любителей досужей болтовни. Шумных, голосистых, слышных издалека, устроивших говорильню на пятачке у закрытого торгового центра.
Обсуждали воду и свет. Кто-то клялся, что видел рабочих на подстанции. Другие утверждали, будто тех давно сожрали крысы. Я послушал, но не верил ни тем, ни этим. Свет и вода в эпидемию — это чудо. А чудеса долго не держатся, тем более парно. Болезнь до специалистов добралась, со всеми вытекающими последствиями.
— Да забили они на работу! — уверенно твердил человек в маске и очках.
Его заявление находило горячий отклик у собравшихся. Для всех коммунальщики мгновенно стали уродами, самыми отвратительными людьми на свете, которые должны и подло сбежали. Кому именно должны, за что — оставалось без ответов. Пустые краны и бесполезные лампочки делали своё агитационное дело на отлично. Народ психовал, становился агрессивным.
Никто и не вспомнил что ещё вчера свет был, вода текла и за этим кто-то следил. До последнего.
Я сплюнул, оставив мнение при себе. Обогнул их стороной.
На четвёртом от болтунов перекрёстке меня окликнули:
— Можно вас?
Обращалась женщина из заражённых, сидевшая на скамейке автобусной остановки. Обычная такая. Полненькая, одетая по погоде, без изысков. С объёмной сумкой из кожзама. Из странного — на блузке в области сердца буроватое пятно, очень похожее на кровь.
— Давайте поговорим, — она почему-то использовала радушные интонации, чем вызвала жалость.
— Давайте. Прямо здесь? Или надо куда-то идти?
— Здесь.
— Что вам нужно?
— Помогите с самоубийством, — испугавшись собственной прямоты, женщина зачастила. — Я вам бумажку подпишу. Для полиции. Мол, я сама… И паспортные данные внесу! Пока ещё в здравом уме.
— Кому они нужны, эти данные.
На ум пришла сентенция Эдика о пинающем ботинке. Теперь кто-то ищет во мне ту же опору. Парадоксально и мерзко, обязывающе к участию. Что ж, друг другу надо содействовать. В разных обстоятельствах.
Стараясь выглядеть добрым, безмятежным, присел рядом с незнакомкой. Указал на кровавое пятно. Женщина сообразила без лишнего сотрясания воздуха пустыми уточнениями. Разъяснила:
— Зарезаться пыталась. Приставила ножик рукояткой к стене, лезвием к сердцу. Думала навалюсь, проткну. Не смогла, — и представилась. — Меня Ирой зовут.
— Геннадий. Как вы здесь оказались?
— Шла, шла… Без цели. И пришла. Не нарочно.
— Самоубиваться вам на кой?
— Мужа болваном видела. Стоял, по ноге моча лилась, а ему хоть бы что… Ни мёртвый, ни живой. Такое страшней смерти. Как представлю себя без мозгов, обгаженную — нет уж. Сил терпеть тоже нет. Ожидание доконало.
Я кивнул.
— Как планируете уйти?
— Повеситься.
— Я вам для чего?
Ирина смутилась.
— Помогите с петлёй. Я не умею. Пробовала — чепуха выходит. А ну как сразу не задохнусь? И это… Идти никуда не надо! У меня всё с собой!
В доказательство она раскрыла сумку, демонстрируя изрядный кусок альпинисткой верёвки.
— Сойдёт.
Петлю я смастерил надёжную, по всем правилам. С детства с узлами дружу — до восьмого класса морем бредил, в моряки готовился. Потом как отрезало, сменились интересы. Зато навыки остались.
— Какая аккуратная, — женщина бережно уложила висельную верёвку в сумку. — Двигается легко. Повезло мне вас встретить!
Она радовалась, а у меня волосы на затылке шевелились от того, что такая радость в принципе существует. И отстранённо, на краешке сознания грызла зависть — сам-то не смог, забздел вешаться по тем же причинам.
— Дальше что? — грубовато поинтересовался я, скрывая досаду.
— Квартирку знаю. Открытую, с незастеклённой лоджией. Привяжу верёвку к ограждению, петлю на себя и прыгну. Надеюсь получится.
Сказав, Ирина расплакалась, прислонилась к моему плечу. Далее заговорила сквозь слёзы:
— Если вы чувствуете себя виноватым, то не надо… Петля — мелочь, она-то при чём? Верёвка скрученная. Вы и без неё помогли гораздо больше, чем думаете, просто сев рядом. Этого так не хватало!
— Пожалуйста, — глупо выдавил я из себя и тотчас устыдившись, добавил — Рассказывайте, если вам от этого легче.
Ирине того хватило. Она вздрогнула, взяла меня за руку и долго, в подробностях делилась наболевшим. Как в начале эпидемии отправила детей в глухомань к родне, а «чёрная краснуха» добралась туда раньше, чем в наш город. Как выла по ночам от горя, узнав о том. Как муж ушёл… И если бы к бабе или в запой — нет, заявил: «Надоела». Она его потом болваном видала. В частном секторе, у свекрови во дворе.
Как сама заразилась от знакомой. По недоразумению, никого не винила. Как мучилась в бессоннице, делая выбор в пользу самоубийства.
— А вы? — Ирине захотелось выслушать мою историю.
— А что я? Обрёл заразу возле рынка. Скоро финал.
— Ну, детки, жена, — женщина ударила себя по губам. — Простите дуру! Нашла чего ляпнуть.
— Пустое. Мамы уже нет. Сам в разводе. Ребёнок с матерью. У неё другой папа и отвратительная наследственность.
Женщина догадалась:
— Вы о внешности?
— Косоглазым у нас сложно, особенно вдали от мегаполисов, — согласился я.
Обошлось без наивных утешений в стиле «лишь бы человек хороший». Ирина сказала честно:
— Наверное, — помолчала, утёрла слёзы. — Выпить хотите? У меня есть.
— Разве что за компанию. А так не хочу.
— Мне тоже поперёк глотки, — женщина достала из недр сумки бутылку коньяка, поставила на край скамейки. — Может кому сгодится.
— Обязательно. Крепкое нынче в цене.
— Вы правы, — Ирина как-то вся отвердела, засобиралась. — Пора мне. Ещё раз извините за всё. Посидела вот с вами на дорожку, наревелась, надо и честь знать. Жаль, не успела многое… Ну да ладно.
— Проводить?
— Сама.
Она ушла. Медленно, ни разу не обернувшись. Я тоже встал, удержавшись от прощания. А после брёл и думал, зациклившись на фразе Ирины: чего же не успел в своей жизни? По литературным канонам в такие моменты следует перечислять великие планы: кругосветка, любовь, подвиги, бизнесы, книги, фильмы, огромная семья с умильными карапузами.
А у меня… У меня ничего особенного.
Вроде бы.
Работа — ну какая была, такая и ладно. Друзья — имелись, и неплохие. Мама… Самая лучшая, даром досталась, по рождению. Особого зла не видел, за исключением «чёрной краснухи». Издевательства над внешностью опускаю, нечестно подобную шелуху на общие весы с хорошим тащить. Мелочно.
Добра встречал… Да сколько угодно! В детстве каждый год куда-то ездил, то на море, то туристом, с дедом на рыбалку, с мамой и бабушкой по грибы. Красота! Подростком, юношей, взрослым мужиком тоже складывалось чудесно. Денег мне всегда хватало из-за равнодушия к дорогим вещам.
Я из тех, кто спокойно пройдёт мимо разрекламированных технических новинок, заинтересовавшись очередной настолкой по Вархаммеровским мотивам или бэушной декатлоновской палаткой.
Даже в этом меня всегда поддерживали. Ни разу не слышал дурацкого: «Лучше бы микроволновку обновил чем на очередной фестиваль тащиться».
Можно, конечно, придраться к разводу. К ребёнку, которого я давно не видел. Но отбросив эгоизм скажу — с новым отцом ей лучше. Зовёт папой, растёт в полноценной семье, обо мне вряд ли вспоминает. Через соцсети, через общих знакомых до последнего отслеживал — как она там?
Мне в один голос твердили: замечательное детство. Танцами увлекается, рисует красками. Отчим её любит, балует, на свою фамилию записал. Специфический разрез глаз со временем ей тоже пойдёт на пользу, все обзавидуются. Она и так прекрасна, а будет ещё краше.
Так себе оправдание, чего уж… Лишь бы выжила.
И я пришёл к странному выводу: мне никогда не было мало. Всегда хватало. Это, наверное, вульгарность — жить без больших желаний. Как сам писал в ноутбуке, посредственным. Сереньким, невзрачным Геной с добровольно выбранным личностным застоем. Этаким зрителем с обочины, у которого базовые потребности удовлетворены — и чудесно! Остальное как бонусные локации в игре. Радуют, но на сюжет не влияют.
Наверняка, если бы я захотел хоть чего-то до зашкаливающего пульса, до судорог в коленках, то, может, жизнь сложилась бы по-иному. Полярником бы стал, лётчиком.
Допустим, так и есть. Гена Долгинцев пролюбил все шансы, жил невзрачным червячком… Тогда что именно прошло мимо? Небеса с морозами? То чего по-настоящему не хотел? Да и шут с ним. Зачем оно такое? Для коллекции? Или чтобы перед смертью отчитаться в типовых успехах?
Получалось «да» и «нет» одновременно.
И как правильно?
А как есть. Лишь бы меня устраивало. До сих пор ни граммулечки сожаления о прошлом, хоть на Страшном суде в том расписывайся.
Мне. Нравилась. Моя. Жизнь.
Именно так!
Но вот захотеть чего-то тянуло. Познать напоследок свербёж истинного желания.
Отмахав с такими рассуждениями километров девять, устроил передышку в тени разбитого, искорёженного автобуса. Ему сильно досталось, причём от людей: выбитые стёкла зияли чёрными дырами, железо на боках украшали надписи разно степени похабности, внутри полно копоти от костра. Какие-то вандалы дурь явили. Ну вот зачем это делать? Что им дало?
Рядом с этой железной гробиной вдруг навалилось осознание: конечная. Моё место здесь. Дальше топать бессмысленно. Захотелось сесть. Не на обочину, не у куста, а прямо тут, на разделительной полосе. Где недавно шумели колёса и визжали тормоза. Где раньше было нельзя.
Обратился к себе. Ласково, запоминая какой он, мой голос.
— Ни в чём себе не отказывай, Гена. Ты заслужил.
Потом опустился на белую полосу. Сначала жёсткую, а через секунду удивительно удобную. Ветер трепал мои отросшие волосы, с небес уютно грел август. Сигаретная пачка, добытая из кармана с известной целью, и та преобразилась вне городских пейзажей. Стала ярче, свежее, завлекательнее — сродни бусам для одичалого папуаса, если так можно выразиться об этом предмете.
Весь мир стал насыщенным, родным.
И тут вдруг… накрыло.
Я понял, что мне хорошо. По-настоящему хорошо. Не то чтобы счастье эмоций — с фанфарами и слезами радости. Нет. Просто лёгкость. Спокойствие. Всё лишнее исчезло. Вселенная стала оболочкой, в центре которой — я.
Казалось, подойди ко мне в этот миг, скажи: «Гена, а ведь обошлось, жить тебе дальше» — я бы ответил: «Погоди, дружище. Отвлекаешь».
Тело наполнялось убаюкивающим теплом. Я забыл как это — бояться, грустить. Я ликовал. Ликовал так, как давно не умел. От самой простой вещи: только захотел — бац! У меня появилось желание, по личному заказу. Настоящее, глупое, детское — сидеть на дороге. И оно исполнилось. Здесь и сейчас. Без отложенных «потом», без пустых обещаний себе или другим.
Вот он, приз для обречённого. Маленький, индивидуальный, но абсолютно мой. И я ценил каждое его мгновение, лелеял, впитывал, благоговел. Любовался как последней искрой в темноте.
Глаза начали слипаться. Зевнул. Устроился поудобнее, скрестив руки на груди. Подумал: «Так, наверное, правильно уходить. Без истерик, без пафоса. Сесть на дорогу и позволить себе уснуть, нарушив хоть один запрет напоследок. Счастливым. С исполненным жела…»
На том всё. Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
