Разделила метель нас на робких и смелых. Ты пела о том, что когда-то вернётся...

Глава 1

Павлуше не спалось. Сев на кровати, Павлуша натянул валенки, снял с гвоздя и накинул тулуп. Задув лучину, мальчик, поднялся на три ступеньки и вышел из каморки на мороз, осторожно прикрыв дверь.

Холодом закололо нос, лунные тени скользили по снежному насту, в чёрной глубине неба мерцали по-зимнему яркие звёзды.

В окне флигеля барина горел свет и метались смутные тени. Барину не спалось.

Мальчик Павлуша — малолетний слуга барина Гоголя — не смог внятно объяснить себе, что заставило его, скрипя валенками по снегу, приблизиться к окну. И тут Павлуша... нет, не насторожился, нет. Просто сильно удивился. Поскольку услышал голоса. Что говорят — не разобрать, но сами голоса слышались чётко. Голос барина мальчик сразу узнал. И, по первости, даже показалось, что Николай Васильевич сам с собой разговаривает. Бредит вроде. А такое могло быть: хворал-недужил барин в последнее время сильно. Но потом Гоголю кто-то ответил и кто-то невидимый третий что-то сказал очень странным голосом.

Обуреваемый детским любопытством, Павлуша приник к раме и при этом обжёл ухо о морозную наледь, но не обратил внимания.

Точно, говорили вроде бы трое. И Николай Васильевич по-русски, знакомо говорил, а ему другой голос вроде по-немецки, не по-нашенски отвечал. А потом заговорил третий. И вот тут Павлуша уже испугался. И испугался по-настоящему. Не того, что третий по-иностранному говорил: баре часто говорят на всяких языках, по-французски то и дело. А того, что третий голос был столь чудной и произносил слова со столь странной интонацией, как пономарь читает в церкви, даже хуже, что мальчик усомнился — а человек ли это вообще говорит или чёрт какой?

Быстрый взгляд в сторону ворот. Ни карет, ни колясок никаких новых нет. Следовательно, приехать внезапно в имение никакие гости не могли.

— Не иначе кикимора у барина шалит, — одними губами произнёс мальчик и осторожно, без шума, ступая по снегу настолько тихо, насколько это было возможно, проник во флигель через чёрную дверь.

Наклонившись, Павлуша снял валенки, тихо взял из угла кочергу и босиком прокравшись мимо людской, поднялся на второй этаж, ступая по краю лестницы что бы ступеньки не скрипнули.

Замирая от ужаса, он заглянул в покои барина. А там...

Первое, что бросилось в глаза — слева от ярко горящего камина стояла прислонённая к стулу скрипка, тёмно-багровая в отсветах пламени. Помилуйте, судари мои — у Гоголя отродясь никакой скрипки не было! Сильно пахло смолой и палёной бумагой.

Барин сидел в кресле лицом к камину, спиной к двери и Павлушу не видел. И по обе стороны от него действительно были два незнакомых господина. Справа жуткий и жалкий одновременно. Павлуша едва себя не выдал, выронив кочергу, поскольку поперву почудилось, будто это гигантский паук сидит. Слева, напротив — забавный и смешной. Он мальчику даже клоуна из бродячего шапито напомнил.

И лицо, и губы, и руки, и всё тело господина справа были сведены страшной непроходящей судорогой. Голова бессильно завалилась набок, из угла рта свисала нитка мутной белёсой слюны. Из под нижней губы сильно выступали четыре прямоугольных резца. Господин сидел в чудном иноземном кресле с четырьмя колёсами, придававшем господину сходство с огромным пауком. Было его тело намертво скручено и парализовано, лишь только палец подёргивался. У чудного кресла были тонкие механические руки, которые кидали в камин какие-то бумаги. Кресло заговорило именно тем нечеловеческим замогильным голосом. Искажённые губы парализованного оставались недвижимы. Павлуша аглицкой мовы не разумел и что сказало кресло не понял.

Господин слева от барина являл собой полную противоположеность. Он был усатым, совершенно седым и здорово походил лицом на забавного мопса. Волосы этого сударя совершенно хаотически торчали в разные стороны короной вокруг головы.

— «Цирковой, наверное», — поймал себя на мысли мальчик.

На «мопсе» была тёмная кожанная куртка с невиданной косой застёжкой в виде тонкой серебристой змейки.

— Гори они синим пламенем эти треклятые уравнения «единого поля»! — сказал «мопс» по-немецки с необычным произношением и кинул в полыхающий камин толстую пачку листов, исписанных даже не латинскими буквицами, а крайне чудными значками — Павлуша такого письма никогда в жизни не видел — словно следы птичьих лапок.*

Гоголь Николай Васильевич тоже швырнул в огонь рукопись, на которой мальчик успел разглядеть титул «Мёртвые души. Том второй». Бумага коричневыми лоскутами корчилась в рыжем пламени, вверх взлетали светляки искр.

— Барин, Николай Васильевич, всё ли в порядке, любезный? — наконец решился выдать своё присутствие служка.

— А, Павлуша, это ты, — Гоголь повернулся, рыжий свет от камина чёрным бархатом обрисовал птичий профиль писателя. — А мы тут, видишь, с иностранными господами свои последние творения сжигаем. Откуда Вы говорите приехали, любезный Альберт Германович? — обратился Гоголь к «клоуну-мопсу» с взлохмаченными волосами.

— Вообще-то, я из Швейцарии, — сказал «мопс», замялся и сделал паузу.

— А Стивен Фрэнкович у нас из Англии, — продолжал писатель.

— Yes, I hold the Newton Chair at the University of Cambridge, — сказало кресло с паралитиком мёртвым, без малейших интонаций голосом, слегка растягивая слова, словно пьяное.

— Рукописи не горят! — рискнул дерзко возразить барину Павлуша услышанной где-то от кого-то фразой.

Неожиданно не с улицы, не с поля, не от реки, а откуда-то с самого ночного неба послылашась тихая песня. Песня была чудная, и слова чудные, нездешние. И музыка — Павлуша подобной музыки нигде не от кого не слышал. Пели два голоса. Мужской и женский. И Павлуша вдруг понял, что песня сия — про этих троих. Про Гоголя, про «мопса», про «кресло»...

— ...За красной чертой в бесконечном вагоне ты пела о том, что когда-то вернётся...**

*Нелинейные тензорные уравнения и уравнения нелинейной алгебры. **ДДТ, «Именем».