Рассвет русского царства. Книга 10

Глава 1

Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Рассвет русского царства. Книга 10

Сон не шёл. Даже несмотря на то, что Алёна потребовала от меня исполнения супружеского долга, мне это не помогло. Лежал, пялился в потолок, слушал, как Алёна дышит рядом.

Во дворе застучали копыта. Судя по стуку копыт, сразу несколько лошадей. И недолго думая, я скинул ноги с кровати.

Алёна тут же зашевелилась.

— Ты куда?

— Кажись, купцы попались. Слышишь, во дворе суетятся? Наверное, Глав приехал.

— Будь поаккуратнее, — она приподнялась на локте

— Обязательно, только вот ты о себе лучше думай и о ребеночке. Переживать тебе совсем сейчас не нужно

— За это можешь не волноваться. С таким сильным мужем как ты, я чувствую себя как за каменной стеной.

— Я всегда за тебя волнуюсь, — сказал я и потянулся за рубахой. Натянул штаны, сапоги, пояс. Спрятал нож в рукаве. Так сказать, на всякий случай. И вышел на крыльцо, где, как я и думал, меня ждал Глав.

— Ну что, состоялось? — спросил я.

— Состоялось. Всех повязали, как только к дому подошли.

— Наших задело? — спросил я, прикидывая брать медицинский саквояж или нет.

— Ни одного.

Я выдохнул. Это была по-настоящему хорошая новость.

— А с их стороны?

— Восемь готовы. Когда мы предложили сложить оружие, эти за клинки схватились. Ну, мы по ним и дали залп. Остальные тут же на колени попадали.

— Ясно. А пленных сколько вышло? Не считая тех, что в трактире сидят.

— Семнадцать. Тех, что в трактире оставались, тоже повязали. Лев Глебович среди нападавших был, так что не отвертится. Его Богдан уже в поруб кинул.

Я кивнул.

— Жалко Семёна нет, — подумав сказал я. — У него в этих делах рука лёгкая.

— Ничего, Дмитрий, я и сам управлюсь.

— Верю, — сказал я и тут же добавил. — Пойдём, поглядим по чём нынче предательство-то идёт.

* * *

Когда мы вошли, Богдан стоял над пленником и методично бил его по лицу.

— Оставь его, — подошёл я. — Он сейчас Богу душу отдаст и ничего нам не скажет.

Богдан отступил, и встал рядом с жаровней, где уже начал краснеть железный прут.

— Не хочет говорить по-хорошему, — сказал Богдан. — Ещё и плюнул в лицо, вот я и решил его немного вежливости поучить.

— Ну, посмотрим, насколько хорошо он усвоил твой урок, — сказал я, вставая рядом с пленником.

Купец поднял голову. Морда красная, губа разбита, но по взгляду было понятно, что ещё не сломался.

— Я вам всё равно ничего не скажу, — прохрипел он и сплюнул кровью под ноги.

— Можешь и не говорить. Только умирать, знаешь, по-разному можно. Можно на дыбе, когда тебе все жилы из спины вытянут. А можно быстро, и тебя в куст за оградой бросят. Тебе самому решать.

— Лучше с болью, да подольше, чем сдаться. Мы ничего такого не сде…

— Замолчи, — перебил я. — Я знаю, зачем ты пришёл. Я тебя, дорогой Лев Глебович, знаешь сколько уже жду?

Купец дёрнулся.

— Откуда… как…

— Татары проболтались, — пожал я плечами.

— Брешешь! — тут же сказал купец. — Зачем им предавать меня?

— Они были неосмотрительны, и думая, что мы их языка не знаем, сами о твоём караване рассказали, — ответил я.

— И не боишься мне об этом говорить? — с наглой ухмылкой спросил Лев.

— А чего бояться? Ты ж покойник, — будничным тоном сказал я. — Ты моего человека хотел украсть?

— Хотел, — он вдруг как-то обмяк. — Но мы ж ничего ещё не сделали. Можем виру заплатить и разойтись разными путями.

— Не нужна мне твоя вира. Ты думаешь, мне серебра не хватает? — я подошёл к жаровне и покрутил прут. — Ты сегодня умрёшь, Лев Глебович, потому что ты предатель. Ты предал не меня и даже не моего мастера. Ты Русь предал.

Он промолчал.

— И знаешь, что ещё? — спросил я. — Мне даже не сильно важно, что ты сейчас скажешь. Подельники твои всё расскажут. Думаешь, они крепче тебя?

— Они духом сильны, как и я, — с вызовом ответил купец.

Я хмыкнул.

— Поверь мне на слово… с раскалённым прутом в заднице все становятся разговорчивые. Я ещё ни одного молчуна там не встречал, — с этими словами я поднял клещами раскалённый прут.

Купец дёрнулся и было видно, что куража заметно поубавилось.

— Это ж не по-христиански!

— Да мне плевать, — сказал я. — С волками жить… по-волчьи выть. Не я это придумал.

Богдан без слов кивнул двум воинам. Те подхватили купца, потащили к дыбе. Я отвернулся к стене, не из жалости, нет. Просто смотреть на это всякий раз… было неприятно.

Лев Глебович держался минут десять, может, чуть больше. Потом сломался, как все ломаются. Даже до прута дело не дошло.

И вот тут стало совсем интересно.

* * *

Выкладывал он быстро, словно боялся, что мы передумаем слушать.

Татарам он продался полгода назад. За щедрое вознаграждение обещали торговые привилегии в Орде и долю с добычи. Его же задачей, если простыми языком, был шпионаж.

Пока не получил приказа похитить Доброслава.

— Отряд… — Лев уже тяжело дышал, — отряд в триста сабель. На дороге в Орду. В лесу стоит, нас ждут с мастером.

Я переглянулся с Богданом. Вот этого мы никак не ожидали.

— Дальше, — сказал я.

— И ещё… пятеро татар. Под Курмышем. Где-то рядом, я не знаю где. Как только мы выйдем, они отойдут к основному отряду, чтобы те выдвигались нам на встречу. И прикрыли наш отход, если твоя дружина в погоню за нами бросится.

— Сигнал был какой-нибудь? — спросил я.

— Да, — ответил Лев. — Надо было одной из телег на белой ткани красные тряпки положить в форме креста.

Я медленно сел на лавку у стены и ненадолго задумался.

— «Вот же ж сцуки, — пронеслась у меня мысль. — Триста сабель у меня под носом, а я не знал».

— Они предполагали, — продолжил Лев, словно его кто-то спрашивал, — что ты бросишься в погоню, с небольшой дружиной, и там тебя убить должны были.

— Понял я, спасибо, Лев Глебович. Ты сегодня молодец, — подойдя к нему, сказал я с ухмылкой. — Я же говорил, что все ломаются. Так что ты ничем не лучше остальных.

Он что-то прохрипел, но я уже не слушал.

Потом настала очередь остальных. И, по сути, все всё подтверждали слово в слово.

* * *

Я вышел на двор, когда уже начало светать. Следом за мной вышли Богдан и Глав.

Я посмотрел на него.

— Поднимай дружину. Только без шума.

— Сколько?

— Всех, кого можем. С арбалетами, с болтами в запас. Гранат побольше, десятков семь, думаю, с лихвой хватит. — Богдан кивнул. — Дальше так. Выезжаем из Курмыша малой группой. Изображаем купеческий обоз. И крест этот ладим на телегу. Малый отряд татар увидит, что обоз пошёл, и ринется к своим докладывать. Отъедем на десяток верст и будем ждать. Может, разыграем сражение, чтобы татары подумали, будто наша дружина на их караван напала.

Богдан хмыкнул.

— А дальше — засада?

— Дальше засада. Когда татары подберутся к нам, встретим их болтами и гранатами.

— А если испугаются увидев нас?

— Кто? Татары? Сам-то в это веришь. Нет, не уйдут они. Да и мастер им нужен. Без него им возвращаться к Ахмату… сам понимаешь.

— Понял. Тогда я пошёл поднимать дружину.

— Давай, — сказал я, и тут же добавил. — И вот ещё. Доброслава из гостевого двора не выпускать. Мало ли татары имели второй план.

— Понял, сделаю.

Я пошёл в сторону дома.

— «Триста сабель под боком… проморгали…»

Глава 2

Ворота открыли, как обычно к утру, чтобы наблюдатели ничего не заподозрили. Обычно это происходило, когда крестьяне уже толкались у выхода с косами и мешками. И со стороны должно было казаться, что жизнь идёт своим чередом.

Но мы не торопились выезжать. И, прежде чем из крепости выехал караван, я вернулся в терем.

Стоило двери отвориться, как Алена тут же поднялась с кровати и подошла ко мне.

— Что происходит, Дмитрий? — спросила она.

Как бы мне ни хотелось не волновать её, врать я не мог. Я рассказал, что купцов мы повязали ночью, всех. И что верстах в десяти от Курмыша стоит татарский отряд, который должен был сопроводить караван до земель Большой Орды.

Алёна выслушала, потом тут же спросила.

— И ты собираешься разбить этот отряд?

— Да, — ответил я.

— Но зачем? Ведь если купцов вы уже схватили…

— Они не смогли выполнить своей задачи, — сказал я. — И я боюсь, что в отместку они пройдутся по ближайшим деревням и разграбят их. А я не хочу этого допускать.

Алёна нахмурилась.

— Тебе обязательно ехать?

Я подошёл и обнял её.

— Любимая, я понимаю, что ты обо мне волнуешься. Но есть такое слово, долг.

Алёна посмотрела на меня.

— Не все мыслят, как ты. Для многих понятие чести и долга пустое слово.

— Но это же не про меня, — сказал я. — Наверное, поэтому ты меня так любишь.

Она улыбнулась краешком губ.

— Да, ты прав. Береги себя, пожалуйста.

— Конечно, буду, — улыбнулся я.

* * *

Я надел кольчугу и доспех, подготовился так, чтобы в любой момент вступить в бой. Богдан крутился рядом, подавал ремни, проверял пряжки. Я бы и сам справился, но с ним было в разы легче.

После этого я отправил вперёд караван. Главным там был Лёва. Собрали без суеты все те же пять телег. На одной была метка, а именно белая холстина, а поверх неё пара красных тряпок, сложенных крестом.

После чего обоз выехал.

И как бы мы ни всматривались со стен, пытаясь заметить татарских наблюдателей, у нас ничего не вышло.

— «Татары своё дело знают, тут этого не отнять», — пронеслась у меня мысль.

Лёва доехал до леса и минут через тридцать вернулся верхом.

— Татар не нашли, — сказал он. — Однако за поворотом обнаружили следы пяти лошадей, все свежие. Видимо, как увидели, что мы выехали на телегах, так и ускакали предупреждать остальных.

Я немного подумал.

— Ну что ж, ладно. Раз ушли, то пускай скачут. Главное, чтобы они клюнули. Им ведь мастер позарез нужен, без него к Ахмату возвращаться нельзя. Он им головы поотрывает быстрее, чем они до Сарая доедут.

— А если не клюнут? — спросил Богдан.

— Клюнут, — ответил я, оценивая шансы на успех пятьдесят на пятьдесят. Но виду, что сомневаюсь, не подавал. — Куда им деваться-то.

* * *

Вскоре пять сотен дружинников быстро выехали из ворот Курмыша.

Пройдя десять вёрст, мы остановились в месте, которое я счёл очень удачным. Слева было болото, поросшее ольхой (там, я был уверен, конница не пройдёт). А справа пологий холм с редколесьем: он идеально подходил для лучников и арбалетчиков. Так ещё дорога в этом месте сужалась шагов до пятидесяти.

Я разделил свои силы.

— Четыре сотни арбалетчиков на холм, — сказал я Богдану. — Проследи чтобы все прикрылись лапником и сидели тихо. И если кто чихнёт, я тому сам нос оторву, — пригрозил я.

Послышались смешки. Дружинники меня прекрасно понимали, как и зачем мы здесь находились. Татар на своих землях оставлять было нельзя. Они, как саранча, уничтожали всё после себя.

— Сотня самых опытных со мной у телег остаётся, — продолжил я раздавать указания, обращаясь к десятникам и сотникам. — Изображаем, что только-только догнали купеческий караван. Кто-то пусть на земле полежит, постонет… как только появятся первые татары, они увидят постановочную картину и бросятся на помощь. Но до того, пока я не дам команду, никто не стреляет. Понятно?

— Понятно, — за всех ответил Богдан.

— А я думал мы воевать приехали, — ухмыльнулся Лева. — А мы тут скоморошьи утехи делать будем.

— Хорошо сыграешь, живой останешься, — сказал я. — Плохо, будешь стонать уже не понарошку.

Вскоре Богдан распихивал арбалетчиков по холму. Ходил между ними, поправлял лапник, кому-то по плечу хлопал, кому-то просто кивал.

Я подъехал к нему.

— Богдан, гранаты и пращи проверь сам.

— Уже десять человек готовы, — ответил Богдан.

— Смотри, чтобы бросали гранаты не по передним рядам, а то осколки нас же посекут.

— Я знаю, — серьёзным тоном ответил Богдан.

* * *

Телеги развернули поперёк дороги. Одна как будто завалилась набок — колесо сбили специально. Мешки распотрошили, зерно высыпали. Двое мужиков улеглись в траву, лицами вниз, с подсунутыми тряпками, перепачканными бычьей кровью.

Мало ли татары пошлют вначале разведчиков, и так хотя бы немного будет похоже на то, что был бой.

Я спешился, отвёл коня за телегу, чтоб не маячил.

— Дмитрий, — тихо сказал Богдан, опустившись рядом. — Ты бы тоже на холм поднялся. Случись что с тобой, худо нам придётся.

— Вот только ты не начинай рассказывать, что мне делать, — сказал я, и тут же добавил: — И вообще, иди на холм.

— Как прикажешь, боярин, — сказал Богдан, но перед тем, как уйти, подошёл к Леве, который сидел на одной из телег с луком наготове. Они о чём-то пошептались и меньше чем

По всему выходило, что Богдан позаботился и приставил ко мне телохранителей.

* * *

Вскоре пришёл сигнал о приближении татар.

— Начали! — тихо передал я по цепи.

И пошла потеха.

Воины звенели саблями, лупили плашмя по телегам. Кто-то завопил, будто его режут, и упал, схватившись за живот. Я сам выхватил клинок и заорал что-то матерное, для убедительности. Со стороны это должно было выглядеть как настоящая бойня.

Татары вылетели из-за поворота на полном ходу и заулюлюкали — обрадовались, что успели. Я краем глаза отметил главное, головы татар опущены, копья наперевес. За луки никто не схватился. Боялись своими же стрелами купцов и украденного мастера посечь, за которым их сюда отправил хан Ахмат.

Расстояние сокращалось быстро. Триста шагов. Двести. Сто. Шестьдесят. Я посмотрел на Богдана, который ждал моего знака, и поняв, что пора, я махнул рукой.

— БЕЙ! — закричал я.

С холма ударили четыре сотни арбалетных болтов разом. Тетива зазвенела одновременно. Передние ряды татар словно споткнулись, а кони полетели кубарем сбрасывая через головы своих всадников. А следом, в задние ряды, начали ложиться гранаты.

— Ба-бах… ба-бах-ба-бах… бах.

Поднялись серые клубы дыма. И татарские всадники, вместо того чтобы развернуться… кони понесли их в нашу сторону.

— Готовьсь! — заорал я.

Сотня у телег вскинула арбалеты.

— Дзынг, — и второй залп снёс тех, кто ещё держался в сёдлах. Татар оставалось уже совсем мало…

— За мной! — закричал я, направляя коня на татар.

Один татарин вылетел прямо на меня. Молодой, с перекошенной мордой и копьём наперевес. Я ударил первым, по нагрудной чешуе, чуть ниже, в живот. Копьё ушло по самую перекладину. Татарин охнул, и меня чуть не выдернуло из седла. Благо вовремя отпустил древко.

— Сцука, — пробормотал я, выхватывая саблю и отбивая удар следующего.

Добить его я не успел, меня опередил Ратмир. Ударил сбоку и сбил его с лошади, где чей-то конь проломил татарину череп.

— Должен будешь, — бросил он и поскакал дальше.

Меньше чем через три минуты с начала боя, татары, кто уцелел, начали кидать оружие. Ну а тех, кто не бросал, быстро убивали.

— Победа! — закричал я.

Дружинники подхватили…

— Ура! — с холма начали спускаться арбалетчики, держа оружие наготове на случай, если сдавшиеся надумают сопротивляться.

* * *

Я слез с коня. Тут же приказал десятникам и сотникам доложить о потерях. Через несколько минут мне сообщили, что раненых двенадцать, тяжёлых нет, убитых тоже.

— «Триста сабель против нас, и ни одного убитого, — подумал я. — Это уже не везение. Это, нахрен, чудо!»

Вскоре подошёл Богдан.

— Семь десятков пленных насчитали.

— Это с тяжёлыми?

— Нет, без. С тяжёлыми больше.

— Тяжёлых добиваем, а остальных вяжем. — И тут же добавил. — Тех, кто на ногах не стоит, в расход. На себе никого не тащим.

— Понял, — ответил Богдан.

Через минуту он подвёл двоих татар, оба в чешуйчатых доспехах побогаче, видать, из командиров. Ратмир был уже рядом, достал кинжал и помахал у их лиц.

— Говорите, где ваш лагерь и сколько там осталось!

Старший молчал. Ратмир аккуратно провёл остриём по щеке, оставив на ней кровавую царапину. Второй, помоложе, увидев это, побледнел и дёрнулся.

— Шесть вёрст примерно отсюда, — поплыл тот, кому порезали щёку.

— Сколько охраняют? — спросил я.

— Десяток воинов!

— Почему так мало? — спросил Богдан.

— Там остались только перекладные лошади и припасы!

— Спасибо, — сказал я. — Видишь, как всё было просто. — Потом положил руку на плечо тому, что остался цел, но с бледным лицом. — Да не боись ты. Если своим ходом пойдёшь и работать справно будешь, поживёшь ещё немного.

Это окончательно сломало молодого воина, и он обоссался.

— Фу, блин… — отпрыгнул я. — Как тебя вообще в набег взяли. — И повернувшись к Богдану, сказал: — Уведи их к остальным. Потом бери Ратмира и полсотни дружинников, зачищайте лагерь. Лошадей и телеги сюда.

— Сделаем.

Они умчались. Я же подозвал одного из дозорных.

— Скачи в Курмыш. К Алёне. Передай дословно, что живой, целый, скоро буду. Слышишь? Дословно.

— Исполню, боярин, — парень кивнул и сорвался к своему коню.

Меньше чем через полтора часа Богдан вернулся обратно.

— Взяли всех, без потерь с нашей стороны. Охрану положили легко, никто и сопротивления даже не успел оказать.

— Что захватили?

— Перекладные лошади, как и сказал пленник, — Табун голов на триста. Видимо, хотели побыстрее убраться отсюда. — Я кивнул, а Богдан продолжил. — Пятнадцать телег, в них зерно да мясо вяленое.

— Понятно, — сказал я.

Тем временем мародёрка шла полным ходом.

И как бы ни хотелось домой, я приказал снять с павших всё ценное. Доспехи, сабли, сапоги, пояса, кольчуги. Даже стёганые халаты велел забирать. Бабы постирают, выварят, а зимой любая одежда бойцу пригодится. Павших лошадей разделывали на мясо. Конина в голодную зиму тоже припас, а коптить мясо мы в Курмыше умеем. Остальных лошадей, что остались целы, уже отправили в сторону Курмыша, там их перекуют, подлечат, и всё в хозяйство.

Возвращались уже когда солнце начало медленно клонить за горизонт. Колокола ударили ещё тогда, когда мы только показались на дороге из-за дальнего перелеска. Народ повалил из ворот, бабы голосили от радости, мужики крестились, а мальчишки тут же занялись делом. Подбирали камни покрупнее и метили в пленных татар.

Один булыжник прилетел татарину в висок. Кровь потекла по щеке, но он даже не дёрнулся. Только посмотрел на пацана лет десяти, а тот нагнулся уже за следующим.

— Богдан, — повернулся я к сотнику, — прекрати это.

— Но люди же злятся, — возразил он. — Пусть выпустят пар.

— Мне плевать, — отрезал я. — Эти татары завтра выйдут ров копать и стены ставить. Зачем их потом лечить? Да и бесчеловечно это, кидать камни в связанного. Не доблесть, а дурь.

Последний аргумент сработал. Богдан выехал вперёд, привстал в стременах и крикнул.

— А ну стоять! Если ещё один камень полетит, того самого в поруб брошу вместе с ними! Связанным!

Шум мгновенно стих. Я подъехал ближе, окинул толпу взглядом, громко сказал.

— Слушайте сюда, это рабочие руки, — показал я на пленников. — Им ров углублять, лес валить, стены ставить. Хотите этим сами заниматься, пожалуйста, бросайте дальше. Только потом сами и копайте.

Кто-то в задних рядах что-то проворчал, но в нашу сторону больше ничего не летело.

* * *

В дверях терема меня встретили Алёна и Анфиса. Дочка тут же подбежала, упёрлась в ноги и подняла мордашку.

— Папа, всё хоошо? — буква «р» опять не вышла. — А то мама пакала.

Я посмотрел на Алёну поверх дочкиной головы.

— Анфиса, —

— Улаааа! — закричала Анфиса, и я подхватил её на руки. После чего подошёл к Алёне.

— А чего это ты плакала? — спросил я. — Гонца же специально послал. Разве он не передал тебе, что я живой, целый и скоро буду.

— Дурак ты, — всхлипнула она и врезалась мне в грудь. — Я тут чуть с ума не сошла, пока ждала. Хорошо хоть догадался гонца послать.

— Ну, извини, — сказал я. — Но так было надо.

— Да я всё понимаю… но поделать с собой ничего не могу.

Я обнял самых дорогих мне людей и вошёл вместе с ними в дом.

* * *

Праздновать особо не стали. Собрались ближниками в узком кругу, истопили баню, посидели, по чарке выпили. Все были уставшие, всё-таки день выдался богатым на события.

А уже утром татар погнали на работы. Десятники, что я к ним приставил, доложили, что нескольким пришлось объяснить кнутом, кем теперь татары являются, и что с ними будет за неповиновение, в итоге все работали исправно. А куда им деваться-то…

* * *

Через два дня вернулись Григорий и Семён.

Я встретил их во дворе. Отец слез с коня и, обнявшись, мы прошли в горницу. Нува тут же собрала на стол, и пока Григорий и Семен кушали я не лез с расспросами. Видел, что устали… но когда отодвинули миски, я уже не вытерпел.

— Ну-у, рассказывайте.

— Мария Борисовна гонцов разослала по всей Руси, — начал Григорий. — Сказала, что помощь придёт, как только дороги встанут и как только разведчики доложат, что Большая Орда границу пересекла.

— Хорошо, — кивнул я. — А что по пушкам и пороху?

— Всё будет, — тут же ответил Григорий. — В этом вопросе Мария Борисовна проблем не создаст. Велела дьякам списки готовить.

— Ещё лучше, — я выдохнул, но видел, что это было ещё не всё, что мне должны были сообщить Григорий и Семен. — Что ещё? — спросил я у Григория. — Почему ты отводишь взгляд?

Григорий замялся.

— Она сказала, что сама приедет. Будет личным примером показывать, что не прячется за спинами мужей.

Я моргнул.

— В смысле — приедет? Сюда?

— Сюда. К нам.

— Блин, — выругался я. — Отец, её что, никак переубедить не получилось?

Семён подался вперёд.

— Дмитрий, ты сам-то это представляешь? Кто мы такие, чтобы Великой княгине советовать куда ей ехать, а куда нет?

— Да понимаю я… — сказал я. — А Шуйский там был?

— Был, — ответил Григорий.

— И что он сказал? Отец, почему из тебя надо каждое слово клещами вытаскивать?

— Князь Шуйский сказал, что это хорошая идея, — мрачно произнёс Григорий.

— Пиздец, — вырвалось у меня. — Просто пиздец. Он что, совсем с ума сошёл…

У меня не было слов. Я пытался сказать что-то внятное, но так хотелось сматериться ещё жёстче…

— «Шуйский, сука… алкаш проклятый! А то, что княгиня посреди войны на дороге окажется, где ещё придётся думать о сохранности её тушки… И ведь если с ней что-то случится… Так ещё и Алёна уже на сносях будет, а тут лишний повод понервничать…»

Но поделать уже было нечего. Зима приближалась…

* * *

Колокол ударил среди ночи. И я подскочил, разбудив Алёну.

— Лежи, — сказал я. — Лежи, я разберусь.

Натягивая штаны и сапоги, я выскочил в сени. Алёна приподнялась, держась за живот.

— Дима, что там?

— Не знаю пока. Колокол ударил… в общем, как разберусь, отправлю к тебе вестового. А ты лежи, не вставай и Нуву позови, чтобы вестового встретила.

На крыльце я столкнулся с Воиславом. Сегодня была его очередь дежурить.

— Рассказывай, — сказал я.

— Татары, Дмитрий… Замок в амбаре сбили и два десятка побежали к воротам, на караул кинулись.

— Прорвались?

— Нет, посекли всех на подходе.

— Ну и слава Богу, — сказал я. — А чего тогда лица на тебе нет?

Богдан замялся. И этот взгляд в сторону мне не понравился.

— Севу зацепили, Дмитрий. Он у амбара в карауле стоял. Дрыном* (отдалённо похож на биту, только кустарного производства) ему по голове очень крепко прилетело.

— «Блядь, — выругался я. — Только этого не хватало».

— Где он?

— К Варлааму в дом отнесли, там Фёдор уже с ним.

— Коня мне.

* * *

Искра шла резво, я почти не правил. У дома Варлаама уже толпился народ с факелами в руках. Я скинул поводья на руки уже прибывшему на шум Богдану, тут же забежал внутрь, держа саквояж.

В горнице горели три свечи. Сева лежал на длинном столе, под голову подсунут свёрнутый тулуп. Фёдор стоял рядом с тазиком, Матвей держал тряпицу.

— Отойдите, — сказал я.

Наклонился, прислушался… дышит. Вдох, пауза дольше нужного, выдох. Приподнял веки. Левый зрачок — точка, правый расплылся почти на всю радужку.

— «Гематома, — пронеслась у меня мысль. — Внутричерепная. Если бы большая, уже не дышал бы. А если давление пойдёт вверх…»

Я надавил пальцами на грудину. Сева чуть застонал, пальцы правой руки дрогнули. Левая же рука лежала, как чужая.

— Сева, — позвал я. — Сева, открой глаза. Слышишь меня?

Но он не откликнулся.

— Холодную тряпку на голову. Матвей, таз ближе. Голову поверни набок, аккуратно. Если рвать будет, чтоб не захлебнулся.

— Понял, — сказал Матвей.

Я считал пульс. Сорок шесть. Через минуту сорок два. Потом сорок.

В этот момент скрипнула дверь.

— Дима…

— Уйди отсюда, — не оборачиваясь, бросил я. — Прошу… уйди.

Григорий постоял немного, но он всё понял…

Я делал, что мог. Холод на голову, поворот головы, считал пульс, слушал дыхание.

— «Был бы у меня рентген, хоть самый паршивый, — думал я, — хоть понять, с какой стороны давит, насколько глубоко…»

Дверь снова скрипнула и на пороге оказался Семен.

— Дмитрий, тебе лучше выйти.

— Что случилось? Я тут больше нужен.

— Там твой отец. Тебе лучше выйти, — повторил он.

По его голосу я понял, что происходит что-то плохое.

— Матвей, — сказал я. — Голову набок. Пульс считай. Если упадёт ниже тридцати или дыхание собьётся, Инну посылай за мной.

— Понял, Дмитрий.

* * *

До амбара я буквально бежал.

Татары стояли на коленях вдоль длинной стены. И возле каждого проходили дружинники с ножом. Многие уже лежали, схватившись за ноги, стонали от боли

— Стой! — заорал я ещё на бегу. — Отец, стой!

Григорий обернулся.

— Чего тебе?

— Стой, я сказал. Севку зацепили, я понимаю. Зачинщиков повесим, я и слова не скажу. Но остальных-то зачем? Чтоб не бегали больше?

Я обвёл взглядом тех, кто уже лежал. Четыре десятка, может, больше. Всем перерезали ахилл.

— Отец, это неправильно, — сказал я.

— Это будет им уроком за Севу…

— Сева ещё

— Пока жив!

— Так какого хрена ты творишь! — сблизился я с ним.

Мы орали друг на друга в голос, чего я от себя и Григория никак не ожидал.

И в какой-то момент к нам подбежала Инна.

Подбежала, схватила меня за рукав, и встретившись со мной взглядом опустила глаза.

— Дмитрий… — Я уже знал, что услышу. — Севы нет больше с нами.

Я стоял и смотрел на отца, а он смотрел на меня. Между нами — татары на коленях и кровь, которая уже схватывалась на морозе.

— Господи, — сказал я. — Как же так…

В голове стало пусто. Только что был дома, спал рядом с Алёной. Ещё недавно радовался, что взяли триста сабель без потерь. А тут мальчишка, с которым под одной крышей жил, кашу из одной миски ел. Я ему обещал, что втрое строже спрашивать буду, но и помогу, если попросит…

Я подошёл к Григорию и просто обнял его. Не сразу, но он обнял в ответ.

— Прости, — сказал я ему. — Может, ты прав. Но это не по-христиански, отец. Мы не звери, чтобы так делать.

— Может, ты прав, сын, — севшим голосом ответил он. — Но, когда ты будешь терять своих детей, возможно, ты меня поймёшь. А сейчас права такого у тебя нет.

Я кивнул. Что я мог сказать.

Григорий повернулся, пошёл прочь. Я двинулся следом за ним. Просто боялся оставлять его в таком состоянии.

— Ты куда? — спросил я.

— К Глафире.

* * *

Мы шли молча. Я думал, какие слова подобрать… и понимал, что таких слов просто не существует.

Вот только Глафира уже стояла на крыльце. Кто-то добежал раньше нас, и сказал, что Сева ранен. Она увидела наши лица и осела на ступеньку. Материнское сердце… его не обманешь. Послышался всхлип, и она зарыдала.

Григорий молча подошёл и, сев рядом, обнял её. И у него по щекам пошли слёзы. У отца…

Я первый раз в жизни видел, как он плачет. И из моих глаз тоже потекли слёзы.

В этот момент открылась дверь, и на пороге оказалась Ива. Она была одета… видимо собиралась догонять мать. Но увидев нас, она изменилась в лице, закричала.

— Неееет! Только не мой брат!

Я подошёл, обнял её, и она тут же вжалась в моё плечо.

— Прости, — сказал я. — Севы больше нет.

— Но ты же всё можешь! — она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Ты всех лечишь, попроси Бога…

— Прости, Ива. Не всё…

Глава 3

Утром, когда открыл глаза, сразу понял, что произошедшее ночью мне не приснилось. А очень хотелось, чтобы было наоборот.

Алёна лежала рядом и тоже не спала. Смотрела куда-то в сторону, но увидев, что я проснулся, повернулась ко мне. И мы несколько минут просто молча друг на друга смотрели.

Слова… они словно сейчас были лишние.

— Давай вставать, — наконец сказала я. — Сегодня будет тяжёлый день.

— Давай, — тяжело вздохнув ответил она.

Мы прошли в горницу, и Нува без слов поставила на стол кружки с травяным взваром и по жареному яйцу. Все в доме знали, что произошло… более того, уверен, уже весь Курмыш знает о гибели Севы.

— Дим, — Алёна отложила ложку, — я, наверное, с детьми к Глафире пойду. Думаю, ей моя поддержка сейчас нужна.

Я немного подумал.

— А зачем детей-то туда тащить? Думаешь, им приятно будет на слёзы смотреть?

Алёна посмотрела на меня серьёзно.

— Они хоть и маленькие, но смерть всегда рядом с нами ходит. Да и не поймут они сейчас ещё ничего толком. Я их к Иве отправлю, ей сейчас одной тяжко. Может, дети её немного растрясут, да и за Иваном присмотреть надо будет.

— Хорошо, — не став спорить, ответил я.

* * *

Когда мы вышли на крыльцо, у ступеней уже стоял Лёва.

— А ты чего не заходишь? — спросил я.

— Слышал, что ты уже выходишь, не стал на пороге толкаться.

— Ясно. С чем пришёл?

— Меня Григорий прислал. Просил, чтобы ты сразу к воротам новой крепости шёл. Вешать будем восьмерых, что ночью в побег пошли.

Спорить было не о чем. Их судьба ещё ночью была решена, у амбара, когда я орал на Григория, а он резал татарам жилы. Всего пошло в побег двадцать человек. Двенадцать полегли на месте, а восьмерых взяли живыми.

— Алён, я… — повернулся я к жене.

— Иди, я к Глафире, там детей оставлю, под приглядом Нувы. — Сказав это, Алёна сделала паузу. — Наверняка Глафира и Ива придут посмотреть на нехристей.

— Наверняка, — и, повернувшись к Леве, сказал: — Ладно, пошли, закончим с этим делом побыстрее.

* * *

Через полчаса Богдан с дружинниками подняли татар из подклета. Связанных, со скрученными за спиной руками. Кто на ногах ещё держался, кого волокли.

Я поднялся на стену.

Народ внизу уже стоял. Баб было тьма, мужики хмурые, кто-то даже мальцов притащил. Я бы за такое лично крапивой выпорол, но сейчас было не до того. Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке, держала Иву за плечо. Я встретился с ней взглядом и отвёл глаза. Не потому, что стыдно… просто смотреть на её боль было невыносимо.

Богдан подошёл сбоку.

— Речь говорить будешь? — шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

— Чего говорить-то? И так все всё понимают.

Богдан кивнул и сделал жест рукой, чтобы начинали.

Татар выводили попарно. Один что-то выкрикнул на своём. Второй беззвучно шевелил губами, видимо, молился. Третий, у самой лестницы, обоссался прямо в портки и тёмное пятно расплылось по штанине.

— «Воины Великого хана, мать его, — подумал я. — Хотя не приведи Бог быть на их месте».

Вешали по двое, четыре раза. Богдан сам выбивал табуретки, не доверял никому. Двоим повезло, шеи хрустнули сразу. Остальные дёргались. Один особенно долго сучил ногами.

Когда последний обмяк, толпа стояла молча. Правосудие… суровое, но справедливое по законам этого времени свершилось.

Возможно, народ думал, что я хоть что-то скажу, но вместо этого я молча развернулся и пошёл вниз. И Богдан догнал у ступеней.

— Дмитрий, что с телами делать?

Немного подумав, я ответил.

— Тем, кому вчера Григорий жилы не успел перерезать, поручи похоронить. Только дружинников побольше пошли, пока татары землю капать будут.

— Хорошо, сделаю, — сказал Богдан.

Я вернулся домой вместе с Алёной, и кроме нас там никого не было. Даже непривычно было слышать такую тишину. Мы легли на кровать и проспали примерно час, а проснувшись услышал, что народ на улице в храм собирается. Тогда

* * *

Гроб стоял на лавках перед алтарём. Сверху накрыли белой тканью с красной каймой по краю, внутрь подстелили солому, поверх льняное полотно. На крышку положили еловые ветки, как и положено воину.

Сева лежал внутри как живой. Варлаам с послушниками сделали всё по чину: обмыли, расчесали, надели чистую холщовую рубаху с тканым поясом. Руки сложили на груди, в пальцы вставили восковую свечу. На лоб положили белый венчик с молитвой, как Варлаам мне раньше пояснял* (бумажная лента с молитвой «Трисвятого», возлагается на чело усопшего). Под правую руку пристроили саблю в ножнах, рядом новые лапти. Между пальцев медный нательный крест.

Похороны воина по русскому обычаю.

Синяк на виске был аккуратно затёрт и спрятан под прядь волос. Позже я узнал, что это Инна постаралась. Она поймала мой взгляд, чуть кивнула и отвернулась.

Я подошёл ближе, остановился у гроба.

— «Пятнадцать лет. Вот же ж…» — подумал я.

Ещё год назад, до войны с Новгородом, я его всерьёз не воспринимал. Мажорчик местного посола… его с дружины в пушкари перевели, потому как несерьёзно относился к ратному делу. Но после Великого Новгорода всё поменялось. Он шёл в строю как все, держал оружие, стрелял, не плакал и не просился назад.

И я перестал делать ему скидку на возраст. Нельзя же сказать парню, что воевать ты можешь, а в карауле стоять не пойдёшь, потому что мал. Он и жалование стал получать и долю с добытого в Великом Новгороде получил.

Но случилось то, чего никто не мог предсказать, и от этого было особенно обидно.

Я смотрел на Севу и думал, что жизнь несправедливо короткая штука. Особенно для тех, кто ещё толком и пожить-то не успел.

Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке. Григорий держал её за плечо. Время от времени она сжималась вся, будто внутри её кто-то бил, и тогда Григорий чуть сильнее прижимал ладонь. Ива стояла рядом и смотрела в одну точку, на тело брата.

Вчера ночью я видел Григория плачущим. Сегодня он не плакал… сегодня он был просто старым.

Сева не был ему родным по крови, это так. Но Григорий его воспитывал, гонял на тренировках, ругал за лень и тайком гордился. Суровый, прямой, по-своему справедливый… и любил он тоже по-своему. Я-то это на себе уже испытал. Яркий пример тому, как меня сбило с плота на Шелони, и как Григорий потом носился по берегу, искал.

Сейчас смотреть на него было тяжело, да и на Глафиру с Ивой тоже. Беда пришла в мой дом, и я не знал, как её отсюда выгнать.

— «Я ведь думал, что многое могу предусмотреть, — пронеслась у меня мысль. — Чертежи печей, порох, пушки, стрела из шеи или ногу пересобрать? Отрава? Кишки с гноем? СУКАААА!» — мне хотелось зарычать, но вряд ли в храме было такое поведение уместно. Но как же больно было смотреть на мальчишку в гробу… Не такой должна была быть у него жизнь.

Но я взял себя в руки, и одёрнул сам себя.

Потому как неправильно себя так грызть. Моей вины в этом нет. И если оглянуться, я делаю столько, сколько мало кто потянет. Взять хотя бы место, на котором я сейчас стою, оно не само ко мне пришло.

Я сейчас не про храм, а про моё положение в обществе… выходит, что каждый сам себе кузнец, как говорил один знакомый из прошлой жизни. И Сева свою судьбу выковал, как смог.

* * *

Наконец-то из боковой двери с кадилом вышел Варлаам. И голос у него был изрядно севшим… таким, в котором чувствовалось, что он разделяет нашу боль и утрату.

Послушники встали по бокам, зажгли свечи. Низкий гул псалмов поплыл под своды. Варлаам трижды обошёл гроб с кадилом, и дым тянулся к потолку.

Хоть он уже и сдал дела новому настоятелю Анатолию, но отпевать пришёл сам. Анатолия отодвинул в сторону, я это отметил и был ему благодарен.

— Благословен Бог наш… — начал Варлаам и его голос оборвался. Он посмотрел на Севу, потом отвёл глаза, и продолжил уже ровнее.

— «И ему тоже паршиво, — убедился я в своих мыслях. — Все мы тут за это время друг другу не чужими стали. С кем-то больше, с кем-то меньше, но не чужими».

Когда дошло до слова, того, что произносят перед выносом, Варлаам говорил коротко. Про то, что воин погиб с клинком в руке, до конца исполняя долг, что Господь принимает к себе своих раньше, потому что знает что-то, чего мы не знаем.

Гроб подняли шестеро. Богдан, Ратмир, Лёва и трое из пушкарей, что были с Севой под Новгородом. Я шёл рядом с Глафирой, Ивой и Григорием. Рядом со мной шла Алёна, а вслед за нами двигалась толпа.

Кладбище было за восточной стеной, на пригорке. Яму вырыли ещё по утру, сколотили крест, на котором кто-то успел вырезать:

Всеволод Григорьевич Строганов

род. 1452 ум. 1467 год.

Воин, что брал Великий Новгород.

Я посмотрел на Григория и Глафиру и, судя по всему, вопрос касательно отчества был согласован с ними. Если мне не изменяет память, отца Севы звали Никитой. И честно, не знаю правильно ли это было… По мне, так мёртвым всё равно.

Вскоре гроб опустили на верёвках, перед этим заколотив крышку, и Варлаам произнёс положенное.

— Земля еси, и в землю отыдеши, и воскреснеши.

Я взял первую горсть земли и бросил. Стукнуло по крышке… потом подошла Глафирра. Григорий её вёл под локоть, потому что она еле шла. Бросила, выдохнула так, что мне на расстоянии слышно было. Потом Григорий. Постоял, посмотрел вниз, бросил. Потом Ива, вцепившись в рукав Алёны, затем все остальные.

Засыпали дружинники. Пара минут… и уже насыпали холм и поставили крест, я подошёл к Григорию. Он стоял чуть в стороне, смотрел на свежее дерево.

— Отец, — тихо сказал я. — Прости меня за вчерашнее.

Григорий помолчал, потом ответил, не поворачиваясь.

— Сын, да прощать-то нечего. И ты по-своему прав был, а возможно и нет.

— Отец, не надо…

— Только давай сегодня не будем об этом, — перебил он. — Не могу я сегодня.

— Хорошо, — сказал я.

Мы постояли молча, обнявшись. Он Глафиру, а я Алёну и Иву.

Поминки справляли в доме Григория и Глафиры. Лавки из соседнего дома принесли, чтоб всем место нашлось. На столе стояла кутья пшеничная, с мёдом и изюмом, как положено. Хлеб, рыба, сочиво, пиво…

Григорий поднялся из-за стола первым. Сказал поминальное слово. Что Сева был честным, что работал не за страх, что оружие держал правильно. Для Григория это было высшей похвалой, выше у него и слов-то не находилось.

Потом я стал ловить на себе взгляды, и понял, что отмолчаться не получится.

И я поднялся.

— Всеволод был храбрым и добрым. Много о нём могу говорить, но, как все вы на кресте его видели, большим жизненным моментом был его поход на Великий Новгород. Там всякое было, и страшного хватало… Бывалому воину там тяжело приходилось, а Севе было всего пятнадцать зим. И страшно ему было, я это по глазам видел, но он назад не уходил. Стоял там, где взрослые и опытные воины стояли. И стоял он справно! Светлая ему память, пусть земля ему будет пухом, — больше ничего добавлять не стал, выпил и сел обратно.

Как обычно бывает на таких мероприятиях, о мёртвых либо хорошо, либо ничего. А про Севу плохого сказать-то было нечего.

Вскоре люди стали расходиться, и я вместе с Алёной, детьми и Нувой тоже не стал задерживаться.

По пути мы встретили Инну с Фёдором.

— Федор, у тебя через три дня свадьба.

Фёдор покосился на жену и развёл плечами. Я сразу понял, в этом вопросе он на неё полагается полностью.

Инна ненадолго задумалась, поправила платок.

— Через четыре, — сказала она. — Я на день перенесла.

— А почему?

— Мёртвых не вернёшь, Дмитрий, а живым жить надо. Свадьба будет, как и сговорено, только на день позже. Так, чтобы в один день с поминками не проводить.

Я немного подумал и решил, что это правильно.

— Хорошо, если что понадобится, ты знаешь где меня искать.

— Спасибо, боярин, — поклонилась Инна и, честно, не понял, с издёвкой она это сказала или нет. По её лицу всегда было сложно понять.

* * *

Через четыре дня в храме собрались все близкие Инны и Фёдора. Венчал их Анатолий. Я стоял свидетелем за Фёдора, Глафира — за Инну.

К слову, на Инне было синее платье с белым воротом, которое девушки шили последние недели. Косу Инны украсили жемчугом, взяв его из запасов Алёны.

Я заметил, как у Фёдора подрагивали руки, когда они менялись кольцами. Инна ему что-то шепнула, и тот, ухмыльнувшись, успокоился.

Слух меня, кажется, не подвёл. Она спросила: «У тебя ночью тоже так же руки трястись будут?» Эта фраза подначивала Фёдора, и я с трудом сдержал улыбку.

— «Бойкая невеста, ничего не скажешь», — пронеслась у меня мысль.

Пир устроили у меня в тереме, но не пышный, всё-таки после смерти Севы у всех ещё остался осадок. Но в любом случае повеселиться удалось. Столы ломились и мёд лился рекой. Богдан произнёс такую здравицу, что даже Инна покраснела до ушей.

— Фёдор, будь крепок, как дуб в бору, да не гнись на ветру! Инна, будь мягка, как лён на прялке, да крепка в деле семейном. Пусть в вашем доме смех детей раздаётся чаще, чем кукушка в лесу кукует, а утро не бывает хмурым. За молодых, чтоб ночь была тёмной, а утро — добрым!

Вскоре я поднялся с кубком.

— Инна, ты нас всех выручила с татарами и, если помнишь, обещал тебе подарок? — Она кивнула, и тогда я положил перед молодыми грамоту на двадцать рублей серебром и отрез земли под огород за стеной. — Инна посмотрела на меня. — А сегодня вы ночевать будете уже в своём доме, где вам ещё предстоит наладить свой уют, но где спать и около чего греться там уже есть, — я знал, что Алёна ещё с утра распорядилась, чтобы холопы перевезли туда часть столовой утвари. Так сказать, поделилась из наших запасов.

Фёдор и Инна поднялись и поклонились в пояс.

— Боярин, — произнёс Фёдор, — я тебе по гроб жизни обязан. Я ведь не знал, как моя жизнь сложится, когда приехал в Курмыш. А сегодня я дворянин, и это благодаря тебе. У меня есть дом, есть участок, и я в завтрашний день верю. Поэтому предлагаю поднять кубок! За тебя, боярин Строганов! И за твою прекрасную жену Алёну Андреевну. Когда мы все смотрим на вас, равняемся, чтобы стать лучше… глядя на вас, мы верим, что завтра наступит!

— Ну, спасибо, — сказал я.

— Ура! — закричали за столом.

— Эй, не у меня свадьба! — перехватил я. — ГОРЬКО!

Фёдор улыбнулся и поцеловал Инну. Алёна тихо засмеялась рядом, и я задержал на ней взгляд, потому как на неё в такие моменты было очень приятно смотреть.

Гуляли до полуночи. Алёна ушла чуть раньше, ей уже было тяжело сидеть на таких мероприятиях, ну а я, как хозяин, сидел до конца. И даже когда молодых проводили в свой дом, гости ещё долго не расходились.

* * *

На третий день после свадьбы, когда закончились все ритуалы и традиции были соблюдены, мы вышли провожать Варлаама. Со мной были Алёна, Нува, ученики, Инна и Григорий и все наши ближники. К воротам стягивался народ, но туда мы не собирались, а решили проводить у дома.

Перед самым отъездом я зашёл к Варлааму в горницу. Присели, так сказать, на дорожку.

— Ну как, владыко, готов?

Варлаам тяжело вздохнул.

— Знаешь, я уже привык. Ты мне другом не был, и я тебе не друг. Но благодарен, что расходимся именно так.

Я хмыкнул.

— Владыко, не думаю, что мы надолго расстаёмся.

— И я в этом уверен, — сказал Варлаам. — Поговорю с владыкой Кириллом и, думаю, приму правильное решение.

Так он намекнул на тот факт, что я заплатил за него и походатайствовал перед Кириллом и митрополитом Филиппом за его назначение епископом города Владимира.

Я кивнул.

— Думаю, ты сделаешь правильный выбор. Иначе я тебя не пойму.

Варлаам тяжело вздохнул, и мы вышли на улицу.

Уже у возка он остановился.

— Когда час придёт, я поддержу. — И тут же добавил: — И ещё, береги Алёну. Она светлая душа, в этом мире такие, к сожалению, живут недолго.

— Варлаам, я тебе сейчас по морде дам, ещё раз услышу от тебя такие слова.

— Не сердись. Не от зла я…

— Варлаам, езжай уже, — проворчал я. Это ж надо было так испоганить настроение под конец…

Варлаам тяжело вздохнул, сел на возок и перекрестил нас. До Владимира его сопровождали десять моих дружинников и несколько холопов. Как только его доставят, мои люди вернутся.

Тем же вечером я позвал к себе Анатолия. Не в храм, а

Угостил его пивом, спросил про семью. Анатолий оказался из костромских, что меня слегка напрягло. Но проверять сложившуюся тенденцию было некогда, да и теперь он жил в Курмыше.

— «Теперь он не костромской, теперь он курмышский. Курмышский. Курмышский», — несколько раз проговорил я про себя.

Я не собирался затягивать и перешёл сразу к делу.

— Анатолий, храм твой, паства твоя. В твои дела я не лезу. Но если в стены Курмыша придут смутьяны или будут тебе присылать грамоты, в которых будет что-то, о чём мне лучше знать, ты тут же идёшь ко мне. Понял?

Анатолий сразу всё понял и без хитрости ответил.

— Меня это устраивает и на мой взгляд это будет честно.

На прощание я вручил ему мешочек серебра на нужды храма. И прежде, чем он ушёл, сказал.

— Варлаам сюда приехал дьяконом, а уехал епископом. Если будешь честно служить Богу, но и про меня забывать не станешь, — я сделал паузу, — поверь, не пожалеешь.

— Я понял, боярин, — сказал Анатолий, перекрестил поклонился и вышел.

И я понял, что с этим человеком будет полегче. Он мягче и, судя по всему, слабее, но с такими работать проще.

Глава 4

Я перестал считать дни после похорон Севы. Жизнь продолжалась, а опасность нападения татар никуда не делась. Поэтому просто делал своё дело, чтобы таких потерь я переживал как можно меньше.

Да и предаваться меланхолии у меня не было времени. Тренировки, закупки провианта, постоянные совещания с десятниками и сотниками, ну и, разумеется, контроль за работой в моём промышленном центре.

Вот так в один из дней я стоял у Доброслава и смотрел на новые стволы. Три из них были установлены на подставки. И каналы в них получились гладкими, без задиров. Я сунул руку в ствол по локоть, провёл пальцами. Они были практически ровными.

— Сколько прошли одним сверлом? — спросил я.

— Десять каналов, — Доброслав почесал подбородок. — Потом подточили, ещё три прошли, но само сверло ещё живое.

Я вытащил руку, отряхнул ладонь.

Тринадцать каналов одним инструментом… Это была хорошая новость, ведь в прошлый раз даже на два еле-еле хватало. Но теперь всё было по-другому. Тигельная сталь была ох как вовремя сделана. Доброслав с учениками ещё отлили новые свёрла и даже несколько заготовок под клинки. И мне было интересно посмотреть, что будет лучше, мною выкованная сабля или из тигельной стали.

— Третий ствол проверь до обеда, — сказал я. — И скажи Ратмиру, пусть лафеты завтра с утра подгоняет и на стрельбище их с пушкарями проверяет.

— Сделаю, — ответил Доброслав.

Вскоре я выехал со двора, придержал Искру у ворот и внимательно посмотрел на частокол. Я не обманывался, и прекрасно понимал, что, когда мне говорили о переносе производства, все были правы. Ведь сейчас мой промышленный центр находился под прямой угрозой.

Если армия Ахмата дойдёт до нас, этот частокол не продержится и часа. Порох я уже велел перевозить в дальний угол, подальше от печей, в специально вырытую землянку.

Механизмы печи, водяные колёса… всё, что нельзя унести, придется сжечь, а печи подорвать. Ведь лучше самим всё спалить, чем отдать секрет выплавки.

Но пока я задвинул эту мысль подальше, жаль было уничтожать столько трудов, и поехал к стрельбищу, чтобы срезать путь.

И слегка удивился, увидев там Иву.

Она стояла метрах в сорока от мишени. Детский лук в руках, стрела на тетиве. Подняла, натянула и не дышала секунды три, а потом выпустила.

— Дзинг, — пропела тетива.

Ива тут же взяла следующую. Наложила на тетиву и отпустила. Казалось со стороны, будто она мыслями не здесь. Просто стреляла, и в каждом её движении было что-то такое, от чего я, тяжело вздохнув, и пришпорил коня.

Она вколачивала в эту деревяшку всю свою боль утраты. Это было понятно без слов.

Подъехав к Семёну, что обучал стрелять из лука детей дружинников, он кивнул мне.

— Привет.

— Давно она так? — спросил я.

— С утра, — ответил он. — Я пришёл она уже была здесь. — Семен прищурился и с некоторым восхищением произнёс. — Да-а, ещё зим пять, и она меня обстреляет. Надо ж было дару у девчонки появиться…

— Ладно, — не стал я развивать эту тему. — Проследи за ней.

— Само собой, — ответил Семен. — Мог бы и не просить.

Тогда я тронул поводья и поехал дальше. А вечером разговор сам собой зашёл про Иву. Начался он с того, что Алёна сегодня ходила с детьми к Глафире. Дети играли с Иваном, а женщины пили чай и старались поддержать скорбящую мать.

— А я её сегодня на стрельбище видел, — сказал я.

— Знаю, — сказала Алёна. — Глафира рассказала. С её слов она и до гибели Севы часто там бывала, а сейчас домой только спать приходит да поесть.

Я сел на лавку, потёр лицо.

— Григорий что говорит не знаешь?

— Ничего не говорит, — Алёна повернулась ко мне, села рядом. — Он сам ей татарский лук собирается подарить. С Глафирой советовался на сей счёт, потому как переросла она уже детский лук.

Я поднял взгляд.

— Серьёзно? Боевой лук?

— Угу. — Она чуть улыбнулась. — Кажется, твой отец надумал из неё валькирию вырастить.

— Да-а уж, — протянул я и, заметив странное выражение лица Алёны, спросил.

— Ты как на это смотришь?

Алёна ненадолго задумалась.

— Сложно сказать. Стрелять учится, это одно дело. Но она-то о битвах грезит. — Алена серьёзно посмотрела на меня. — Но ты же не возьмёшь её с собой в бой?

— Я что, дурак?

— Нет, конечно, — ответила Алёнам. — Тогда… на мой взгляд, пусть стреляет, хуже от этого умения уж точно не будет.

Вот только у судьбы… вернее, конкретно у одной молодой особы, были абсолютно другие планы. И когда утром я поехал через стрельбище к Доброславу, мне дорогу перегородила Ива. Не успел я поздороваться, как она выпалила.

— Возьми меня в дружину! Я с тобой хочу по зиме татар бить!

— Чего? — у меня буквально глаз дёрнулся, потому как был уверен, что Алёна вчера не просто так задавала вопрос касательно боя.

— Ты меня слышал, — уверенно ответила Ива. Ты сам видишь, я умею стрелять, держу клинок, бегаю быстро. Испытай меня, как новиков своих, ты ведь знаешь, что я пройду испытание.

— Ива…

— Вот, смотри.

Она повернулась, натянула лук и примерно с шестидесяти шагов всадила стрелу в мишень. Не в центр, но уверенно. Будь там человек, получил бы рану.

Я слез с коня.

— Скажи, а ты сможешь вот так

Она открыла было рот, но отвела взгляд.

— Вот именно, — сказал я.

Мы помолчали, и я старался подобрать слова, чтобы быть услышанным. Но, как назло, ничего стоящего в голову не приходило.

— Занимайся луком, я не против. Но пойми меня правильно… дай Бог, он тебе не пригодится для того, о чём ты сейчас думаешь.

— Я учусь не для этого! А чтобы сражаться! Не по мне сидеть за вышивкой и в поле спину гнуть…

— Ива, — подошёл я к ней и встал на одно колено, чтобы посмотреть в глаза. — Война не сказка. Там кровь, боль, страдания и очень много смерти. Делать там девушкам нечего.

— Почему? Чем мы хуже?

— Ахр, — прорычал я, потому как совершенно не был готов к такому разговору. — Пойми, есть вещи в походах… Даже свои могут повести себя как последние твари. Стоит выпить, и в голову лезут плохие мысли… а про плен я вообще молчу. Там…

— Убьют, — перебила она меня.

— Ива, есть вещи хуже смерти. В твоём случае, особенно…

Она нахмурилась.

— Не понимаю, о чём ты.

— Я знаю, — тяжело вздохнул я. — Но сегодня я к этому разговору не готов.

— Потом расскажешь?

— Потом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом кивнула и, поправив лук, вернулась к мишени. Я же, запрыгнув в седло, поехал к плотникам проверять лафеты.

* * *

Осень выдалась на удивление сухой. Поэтому я совсем не удивился, когда в середине октября к нам прискакал Ярослав. И стоило ему въехать через ворота, как повалил снег. Словно только его приезда и дожидался.

Он легко соскочил с коня, кинул поводья подбежавшим конюхам и пошёл ко мне. Мы обнялись.

— Ну, ты раздался в плечах, брат, — отстранившись, сказал я. — Видать, жена хорошо кормит.

— Не жалуюсь, — он ухмыльнулся. — У печи она, конечно, не стоит, но следит, чтоб в чашку подкладывали изрядно.

— Оно и видно. Видать, забыл уже, с какой стороны клинок держать.

— Обижаешь, я занимаюсь с дружиной почитай каждый день. Но доброе питание ещё никому не мешало.

— Ну, добро. Вечером проверю, — попытался поддеть я Ярослава.

— С удовольствием покажу.

Мы прошли в горницу, где Алёна сидела у окна с вышивкой. К слову, живот уже стал заметный. Ярослав подошёл к ней аккуратно и обнял. Алёна была рада видеть брата, и тут же накинулась с вопросами, на что Ярослав сказал, что приехал не на один день, и у них будет время наговориться. Но прежде он должен обсудить дела со мной и отписать отцу как можно быстрее, потому как дороги с каждым днём будут становиться только хуже, и гонцу, прибывшему с ним, придётся тяжело добираться обратно.

— Ну, хорошо, — сказала Алёна, — тогда не буду вам мешать.

Когда она ушла, в горницу зашла Нува и, как ни в чём не бывало, поставила кружки и вышла. Ярослав при этом на неё даже не посмотрел.

— Гонца получил? — спросил я, нарушая тишину.

— Получил. Мария Борисовна сама собирается возглавить войско.

— Ты же понимаешь, что это только на словах, — ухмыльнулся я.

— Разумеется, — ответил Ярослав, и сделав паузу продолжил. — Однако, если нас вдруг постигнет неудача, последствия проигрыша лягут на её плечи, и тогда она может не усидеть на троне.

— Я тоже об этом подумал, — сказал я, — и уже написал Шуйскому, чтобы он попробовал отговорить Марию Борисовну.

— И что он?

— Не знаю, — ответил я. — Гонец ещё не вернулся.

— Ясно. Ну, тогда ты знаешь, что сбор основных сил будет у Нижнего проходить. После чего войско переправится к тебе. Поэтому у меня вопросы.

— Какие?

— Что тебе надо? — спросил он. — Продовольствие, фураж, шкуры, одежда, дрова, — загибал он пальцы. — Говори сейчас, чтобы я гонца отправил, а отец начнёт закупать всё. — Он улыбнулся. — Не думал же ты, что мы тебя бросим одного разбираться с этим?

Я нахмурился, потому как умел читать между строк.

— Я так понимаю, ты тоже думаешь, что другие воеводы пришлют никчёмные дружины.

Ярослав с явной неохотой кивнул.

— Да, есть такое. Конечно, мы надеемся на лучшее, но сами плошать не собираемся. Ведь одно дело, когда мы между собой грызёмся. Другое, когда Орда идёт. Они же никого не жалеют, ладно бы хоть стариков в живых оставляли, коли в полон не забирают, но нет же. Словно на потеху убивают, как и младенцев, что дорогу не переживут… Одно слово… нехристи.

— Ну, всяко бывает, — сказал я.

— Всяко, но всё равно чаще бывает так, как я сказал, — он протянул кружку чая, чтобы чокнуться. — Но мы постараемся сделать так, чтобы вы выстояли. Других у нас с отцом планов нет.

Я усмехнулся.

— Не поверишь, у меня тоже, — стукнулись мы кружками.

Мы говорили ещё около часа. Ярослав сам видел, как мы углубили ров. Я рассказал про колья на дне, про готовящуюся заливку брёвен водою на морозе, чтобы стены рва превратились в ледяной каток. Потом перешли к отливке орудий. Строительство гуляй-города я отложил, потому что возлагал самую большую надежду на артиллерию.

Подпустить врагов как можно ближе. Залп из первых орудий, пока те перезаряжаются, бьют вторые, за ним третьи, а по проскочившим врагам стреляют лучники с арбалетчиками. Конечно, я понимал, что на словах всегда звучит хорошо. И что враг далеко не дурак.

Ближе к вечеру зашёл отец. Ярослав встал, подошёл, сказал тихо, что слышал про Севу. Что сочувствует. Григорий обнял его, помолчал, сказал спасибо за слова. Потом сели все вместе.

За столом стало живо. Алёна расспрашивала брата про Софью, тот отвечал охотно, смеялся, обрадовав нас, что они тоже ждут ребёнка. Алёна обняла Ярослава и крепко сжала, поздравляя. Всё было хорошо, пока не начался вечер.

К тому времени Ярослав ушёл ночевать на второй этаж, а мы с Алёной прошли к себе.

Я не сразу начал говорить. Сел на кровать, снял сапоги, посмотрел, как Алёна стоит у окна и расплетает косу.

— Ты поедешь с Ярославом в Нижний Новгород, — сказал я.

Она остановила руки.

— Зачем?

— Потому что там безопаснее. Инна поедет с тобой, так что тебе не о чём переживать.

— Здесь обо мне тоже могут позаботиться, и я не маленькая девочка.

— Для меня — маленькая, — серьёзным тоном сказал я.

Она повернулась.

— Я никуда не поеду. Я твоя жена, моё место здесь.

Я встал.

— Снег ляжет и на санях доедешь без тряски до Нижнего Новгорода. Так будет правильно.

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Ты думаешь, что не выстоишь?

— Выстою, — ответил я.

— Тогда зачем мне уезжать?

— Потому что, если

— Дима, я дочь князя. Не растаю от вида крови.

Это стало последней каплей.

— Прежде всего, ты моя жена и мать моего будущего ребёнка! — я повысил голос. Впервые между нами произошла ссора. Алёна нахмурилась, но взгляда не отвела.

Я прошёлся по комнате, подбирая слова.

— Ты сейчас не о ребёнке думаешь, а о своей гордости.

— О себе⁈ — Она шагнула ко мне. — Я думаю только о тебе!

— Вот именно! Обо мне думать не надо. Думай о себе и о ребёнке. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности. — Она поджала губы. — Думай, что хочешь! Обижайся, не обижайся. Но ты поедешь с Ярославом в Нижний Новгород. Поняла меня? У тебя есть достаточно времени, пока снег не ляжет.

— Это мы ещё посмотрим, — прошипела с обидой она.

— Посмотрим.

Мы легли и отвернулись в разные стороны, так и уснули.

Ночью она заворочалась и повернулась, обняла меня сзади, прижавшись лицом к лопаткам. Так сказать, по привычке, и я аккуратно поправил её одеяло, закрывая плечи.

А утром она включила режим молчания. Ярослав сидел напротив, смотрел на нас обоих, жевал хлеб и помалкивал.

Но когда мы вышли во двор, Ярослав пристроился рядом и негромко спросил:

— Из-за Нижнего Новгорода?

— Из-за него.

— Другого от неё и не ожидал, — он пнул ком снега с порога.

— Поговоришь с ней? — спросил я. — Может, она тебя сможет услышать?

— Куда я денусь. — Ярослав немного помолчал. — Я тоже понимаю, что так лучше для всех нас.

— Анфису, — сказал я и тут же добавил, — да и Юрия с Нувой тоже надо будет перевезти. Им тоже здесь не место.

Ярослав задумался ненадолго.

— Да, конечно, — ответил он. — Я его хоть и не признал, но видел пару раз. Хороший мальчишка растёт, а цвет кожи (мулат)… такой интересный. Спасибо, что заботишься о нём.

— Пожалуйста, — я перекинул поводья через шею Искры. — Только вот ничего, что там Софья? Чудить не будет?

Ярослав наклонил голову, ухмыльнулся.

— Ну, я…

— Она же не станет им как-то вредить?

— С одной стороны, да, — протянул он. — Но я поговорю с Алёной. Попрошу её, чтобы она не болтала, кем Юрий мне приходится.

— Думаешь, не догадается? Посмотрит на мальца и не догадается, откуда такое особое отношение?

Ярослав опять помолчал. И вот тут я почувствовал, что сейчас скажет что-то такое, что мне не понравится.

Моя мысль оказалась пророческой.

— Я попрошу её сказать, что это ещё один твой ребёнок.

Я уставился на него.

— ЧЕГО-о-о? — охренев от его слов, взревел я.

— Ну, а какая тебе разница? — он даже плечами пожал. — Одним больше, одним меньше.

Я не стал думать. Просто прописал ему по почкам, разумеется, не в полную силу, так, слегонца, чтобы он понял, что такие шутки плохо кончаются.

— Ты ошалел⁈ У меня вообще-то жена беременная, — я шагнул к нему вплотную. — Между прочим, твоя сестра родная. И ты просишь её рассказывать людям, что я по округе детей сею?

Он скривился от боли, видимо в порыве эмоций я приложил несколько больше сил, чем хотел. Хотя-я, уроком будет…

— Ладно, ладно, — замахал он руками. — Не сердись. Я понял, что глупость сморозил, поэтому придумаю что-нибудь другое. — Я улыбнулся, и тогда он более спокойным голосом продолжил. — Но в любом случае, Алёну и детей я заберу с собой. Им тут не место.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста.

Мы сели на коней.

— Какие сегодня планы? — спросил Ярослав.

— Предлагаю до селитряниц съездить. Проверить, как у них дела. Заодно распоряжусь, чтобы следующую партию перевезли побыстрее.

Мы выехали за ворота, и я продолжил озвучивать свои планы.

— Заодно распоряжусь завозить туда провиант для рабочих, — продолжил я. — Зимой, чтобы не обнаружили, лучше вообще тропу не топтать. Будем подгадывать время, когда снег будет собираться идти, тогда и за порохом ездить.

— Мысль здравая, — сказал он. — Хотя я думал, что ты сожжешь там всё, а по весне заново отстроишь.

Я посмотрел на него, как на умалишённого.

— Я тебе что, царь Мидас, нахрен, такими деньгами разбрасываться? Золотую жилу за баней не раскопал пока.

— Царь — кто? — переспросил он.

Я махнул рукой.

— Забудь.

— Нет уж! — не унимался Ярослав. — Рассказывай, кто такой этот Мидас и при чём тут золото за баней?

Я вздохнул.

— Была такая легенда. Слышал про Грецию?

— Слышал.

— Ну так вот. Был там царь. Мог прикосновением мизинца обращать в золото всё что угодно. Любой предмет, любое живое существо.

Глаза Ярослава блеснули.

— Вот это да… Вот бы мне такой дар!

— Не скажи, — усмехнулся я. — Случайно он задел пальцем свою дочь.

Ярослав открыл рот.

— И что, она погибла?

— Выжила, но только чудом и с Божьей помощью. — О том, что в легенде говорилось о языческих богах, я промолчал.

— Ну, за всё надо платить, — глубокомысленно выдал он.

— Вот именно. После этого он лишился дара. А взамен за жизнь дочери отдал всё своё золото. И то, что он мизинцем обратил, и то, что было.

— А зачем то, что было?

— Потому как не помнил, что обратил он, а что добыли на рудниках. Так что я даже не знаю дар это был или проклятие.

Ярослав помолчал, смотрел куда-то в поле.

— Когда ты вот так говоришь со мной, — сказал он наконец, — мне всегда становится не по себе.

Вдруг он рассмеялся, и я тоже не сдержал улыбки.

С Майко и Меньшиковым проблем не было. Быстро обговорили планы, выслушал предложения и отправились домой.

Я первым увидел столб дыма.

Такой бывает, когда горит что-то большое. И со страху мне показалось, что идёт он со стороны Курмыша.

— Гоним! — заорал я.

Ударил Искру пятками. Ярослав рванул следом без вопросов. Мы выскочили на холм. Я натянул поводья так, что Искра захрапела и осела на задние ноги.

Курмыш стоял целый. А вот у реки полыхало…

Глава 5

Нескольких секунд хватило, чтобы разглядеть дальние надстройки. Полыхала не литейная, а кузница Артёма и деревянные щиты вокруг тигельной печи.

Народ уже стоял цепочкой от реки. Вёдра шли по рукам, без команды разобрались сами. Я соскочил с Искры ещё на ходу, едва не навернулся, поймал равновесие и выцепил взглядом троих дружинников.

— У входа в литейную! — заорал я. — Никого

Они кивнули и побежали. Секреты должны оставаться секретами, даже когда всё горит. В тот момент я подумал, что кто-то поджёг кузницу, чтобы отвлечь внимание от литейной.

Я вместе со всеми встал в цепочку. Здесь были все… с Курмыша уже бежали люди на выручку. Доброслав командовал у реки, Ярослав стоял рядом со мной и передавал мне ведро, а я передавал впереди стоящему плотнику.

Но вскоре я увидел, куда тянется огонь… и я, мягко сказать, испугался. В двадцати метрах от кузницы, рядом со стеной, была землянка, в которой лежал порох.

— Десяток ко мне! — закричал я. — Лопаты!

Сколько подбежало не считал. Схватил лопату у первого попавшегося мужика, побежал быстрее остальных. Рубили землю, кидали грязь, топтали сапогами. Снег падал хоть и редкий, но и на том спасибо. Ветра тоже не было сильного, это всё нам очень сильно помогало в тушении.

Минут сорок, может, час… время в таких делах идет быстрее, чем кажется, мы наконец-то справились. Не только с тушением землянки, с погребом, но и с кузницей, и с тем, что осталось от постройки, закрывающей тигельную печь.

Я воткнул лопату в землю, оперся на черенок.

Как вдруг сбоку подошёл Григорий. Он положил мне на плечо ладонь.

— Артём погиб.

Я повернул голову.

— В смысле — погиб?

Как там можно погибнуть? Это же кузница. Когда её строили, я сделал её просторной и проблем выбежать там быть не могло.

— Был внутри, когда занялось.

— Из кузницы вышли бы все, там… — я не договорил и пошёл сам. Честно, не мог поверить… мне нужно было это самому увидеть.

Тело уже вытащили, и со слов мужиков, что его достали, он упал в паре метров от входа, придавленный балкой. Он не сгорел, нет… Одежда спеклась, лицо в чёрной копоти. Но точно был мёртв.

Я обернулся к Григорию.

— А Егор?

— Успел выбраться.

— Ко мне его, — прошипел я. — Живо!

Егора подвели через минуту. Он размазывал сажу по лицу, плечи тряслись. Увидел Артёма и завыл, закрыл лицо руками.

Я шагнул вплотную и несильно щёлкнул ладонью по щеке.

— Успокойся. И говори, как дело было?

Он шмыгнул носом.

— Да не знаю я… работали, всё хорошо было. И тут с крыши как полыхнёт, да так быстро, мы даже оглянуться не успели, как потолок весь в дыму оказался.

Он замолчал, а я желал быстрее получить ответы.

— Что было дальше?

— Мы кинулись на выход. — Егор сделал паузу. — Но вдруг Артём резко остановился, и крикнул, что саблю твою не может бросить. Мы над ней как раз трудились, когда пожар начался. Он вернулся к горну, что-то грохнуло. Он крикнул, беги, вот я и побежал. Думал, что он за мной… Мне так казалось…

Егор снова затрясся.

— А потом всё схватилось. Я ждал… а он не вышел.

Я присел рядом с телом. Осторожно провёл пальцами по затылку Артёма, где виднелась кровь на волосах. Пальцами нащупал вмятину.

И прищурившись посмотрел на Егора, потому как кость была проломлена. И никакая балка так не бьёт.

Я поднялся.

— «Да… возможно, падение, — подумал я. — Артём запаниковал, шагнул не туда. Возможно. Только Артём был такой человек, которого я представлял выходящим из горящей кузницы с саблей подмышкой и кружкой пива в руке».

Я посмотрел на Егора.

— В поруб его, — кивнул я Семену. — Пока тихо.

Егор дёрнулся.

— За что⁈ Боярин, я же ничего…

— Уведите.

Я отвернулся. Может, и ничего… может, и правда так вышло. Просто не вязалось у меня.

Вдруг от ворот раздался женский крик. И когда народ расступился, я увидел Варвару, жену Артёма.

Она бежала через весь двор, спотыкаясь, и потеряв платок её волосы разлетелись в разные сторону. Она увидела чёрное тело на снегу и завыла так, что у меня внутри всё перевернулось. Варвара упала на колени с размаху, ударившись о мёрзлую землю. Ткнулась лицом ему в грудь и, обхватив руками замерла.

Я смотрел на её спину. Ждал, когда снова закричит, но она молчала. Тело Варвары вдруг как-то странно обмякло, съехало вбок.

Я сделал шаг, опустился рядом и потрогал её за плечо.

— Варвара?

Она завалилась на спину, прям рядом с Артёмом.

Я быстро перевернул её, и подсунул руку под колени, согнул их к животу. Думая, что она упала в обморок. Но нащупав пальцами сонную артерию, не почувствовал пульса.

Несмотря на то, что рядом находились люди я стал делать искусственное дыхание. Люди вокруг крестились не понимая, что я делаю.

— Варвара, давай же! Не умирай! — кричал я, но реакции не было. Минуты через три, может четыре, я оттянул веко. Зрачок был широкий, и на свет не реагировал.

— О, Господи… — произнёс я. Только сейчас я осознал, что сердце просто не выдержало. — Вот же ж… — вырвалось у меня.

Люди вокруг начали снимать шапки, снова креститься. Кто-то заплакал, а я сидел на снегу.

Слишком много потерь в мирное время. Артём… и Варвара… они ж меня кормили, когда я совсем мальчишкой был. Заботились обо мне…

Сбоку подошёл Ярослав и протянул бурдюк.

— На, выпей.

— Спасибо, — сказал я, и сделав три больших глотка вернул обратно. Ярослав протянул руку и я, ухватившись за неё, встал.

— Отец, — позвал я Григория.

Он, хмурясь, стоял рядом.

— Грузи тела на телегу. Обоих вези к нам в холодную. И скажи Анатолию… завтра похороны.

Григорий кивнул.

— Хорошо, сын. Сделаю, — кивнул Григорий и пошёл к дружинникам.

Не знаю, сколько я так простоял, но в какой-то момент ноги сами понесли к тигельной.

Внутрь не зашёл, а встал у дверного проёма и посмотрел на печь. Деревянные щиты вокруг сгорели к чертям. Сама печь устояла. Но трещина шла поперёк кладки от низа до свода.

— Тьфу, ты, — сплюнул я. Месяц работы коту под хвост. И теперь печь большого жара не выдержит. Её только переделывать.

— «Ну и хрен с ней, с печью». — подумал я, разворачиваясь в сторону лошадей, у которых меня ждал Ярослав.

Знаете, что самое странное? Мне было плевать на печь. Ведь какая к чёрту печь, когда за один день не стало двоих близких мне людей. Её можно построить заново, а людей… нет.

Я вместе с Ярославом вернулся домой. И мне уже сообщили, что тела увезли в холодную. Потом их обмоют, оденут и перевезут в храм.

Ещё на крыльце я услышал плач. И мне не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять кому он принадлежит. Я вошёл вместе с Ярославом. Он сразу ушёл к

Олена сидела на лавке и плакала. Алёна сидела рядом, держала её за руку. Инна крутилась рядом, а Нува разливала травяной взвар по кружкам.

Я снял плащ, повесил его и посмотрел на Олену. И немного подумав, подошёл к верхней полке, на которой стоял кувшин с хлебным вином.

Налил почти полную кружку и подошёл к Олене, зажал ей нос двумя пальцами. Олена дёрнулась, открыла рот… куда деваться, и я поднёс кружку.

Никто из женщин даже пискнуть не успел.

Олена вытаращила глаза. Попыталась вырваться. Но хрен там. Я держал её крепко, пока она не проглотила всё до капли, пальцы не разжимал.

Она закашлялась. Ударила меня ладонью по руке, а лицо уже пошло красными пятнами.

— Ты… ты что…

— Скоро пройдёт, — сказал я.

Я повернулся к Нуве.

— Постели ей наверху.

Нува кивнула.

— Инна, — сказал я, — успокоительный чай сделай покрепче.

— Сделаю, — ответила она раньше, чем я успел договорить.

И вскоре Нува и Инна увели Олену под руки. Та, к слову, всего за пару минут опьянела и потому шла пошатываясь.

Мы с Алёной остались в горнице.

Я опустился на лавку напротив.

— Какой кошмар, — сказала она.

— И не говори.

— И главное, с чего там вдруг чему-то загораться?

Я промолчал.

— А как Варвара умерла… — Алёна сделала паузу. — Такова, видимо, судьба и Господь забрал оба любящих сердца.

Меня аж передёрнуло.

— Не говори так. Не романтизируй смерть, мы сами куём свою судьбу.

Алёна с горечью посмотрела на меня, ухмыльнулась.

— Был бы здесь Варлаам, он бы с тобой поспорил.

— Но его здесь нет.

Алёна помолчала секунду, потом принюхалась, сказала.

— Дима. Тебе срочно надо помыться. От тебя воняет просто ужасно.

— Ну, спасибо.

— Всегда пожалуйста, обращайся.

Я провёл тыльной стороной ладони по щеке.

— Ты не против будешь, если Инна сегодня у нас останется? — спросила Алёна.

— Зачем?

— Хотела попросить её побыть с Оленой. Сама я не смогу всю ночь, а Нува с детьми спит. С Инной поспокойнее будет.

— Хорошо. С Фёдором поговорю, объясню ему.

— Буду благодарна, если ты это сделаешь.

В баню пошли с Ярославом. Потом подтянулся Григорий. Сидели в предбаннике, цедили квас. Григорий поднял кружку.

— За Артёма и за Варвару.

Выпили… помолчали. Завтра предстоял паршивый день, поэтому долго не сидели.

Утром Алёна встала сама, я не слышал когда. Просто открыл глаза, а она уже одета.

К храму шли вчетвером. Ярослав вёл Олену под руку, что-то ей говорил. До самого входа она держалась. А потом зашла и не смогла. Просто встала посередине храма, увидела два гроба и ноги у неё подогнулись. Заплакала так, что у меня сердце защемило, а на глазах появились слёзы.

Мы с Ярославом вывели её на улицу. Инна сунула ей ковш с водой, начала успокаивать. Олена пила, не видя, что пьёт.

И я вместе с Ярославом, чтобы не мешать, отошёл к храму, где меня на ступеньках ждала Алёна. Она тут же ткнула меня в бок локтем.

— Она сейчас только тебя услышит.

Я уставился на жену.

— И что я ей должен сказать?

— Не знаю. Сам догадаешься, но бросать её в такую минуту не смей.

— «Ну, спасибо. Очень помогло», — недоумевая подумал я и, тяжело вздохнув, спустился к Олене.

Инна тут же отошла и пошла к Алене.

— Олена, — сказал я.

Она не обернулась.

— Ты не одна. Слышишь? Не одна, и мы будем всегда рядом.

Она повернулась. Смотрела на меня секунду и снова расплакалась. Затем шагнула ко мне и вцепилась пальцами в кафтан, уткнулась лицом мне в плечо. Я не знаю, сколько я так стоял. Потом подошла Алёна и обняла нас обоих.

Потом началась служба. Анатолий читал молитвы, кадило коптило под потолок… почти всё так же, как недавно с Севой.

Потом кладбище. Замёрзшая земля. Стуки лопат и два новых креста на пригорке.

Поминки устроили в тереме и к обеду всё закончилось. Народ поел и разошёлся.

Олена молча поднялась на второй этаж.

Алёна проводила её взглядом, подождала, пока шаги затихли наверху. Повернулась ко мне.

— Я забираю её к нам.

Я остановился.

— Кого?

— Олену, — ответила она тоном, как будто она всё уже решила.

— Алёна, ты сейчас чем руководствуешься? У неё вообще-то дальняя родня есть.

— У Олены никого больше нету. Родня есть, да… но она к ним не пойдёт. Да и они её не ждут. — Алена сделал непродолжительную. паузу. — Олена рассказывала, что, когда кузница её отца в первый раз горела, никто не помог, кроме тебя. Ни едой, ни деньгами, ничем… С того дня Артём с роднёй не поддерживал отношений. Да и те не стремились к этому.

Я тяжело вздохнул.

— Ну и в качестве кого ты её здесь видишь? — спросил я. — Служанкой что ли?

— Пока просто как подругу, — ответила Алёна.

— Знаешь, мне этот разговор что-то напоминает. Тот, прошлый. Когда ты Олену к нам забрать хотела.

— Но тогда ситуация была другая.

— Но суть-то одна!

Алёна посмотрела на меня, и я поднялся из-за стола, прошёлся к окну.

В голове сами собой всплыли слова Варлаама. Те, что про Олену. Что зависть и безответная любовь под одной крышей до добра не доводят. Только вот девка только что родителей в землю закопала. И выгонять её на улицу было нельзя.

— Я подумаю, — сказал я. — Как решу, сообщу.

Вечером я зашёл в горницу. Алёна возилась у стола и сунула мне в руки глиняную кружку.

— Нува сонный взвар заварила. Отнеси Олене.

Я посмотрел на жену.

— Алёна…

— Она тебя любит, — сказала Алёна. — Я знаю. И боится одновременно. Мы можем попробовать жить под одной крышей. А потом, Бог даст, она полюбит кого-то ещё. И всё наладиться.

Я уставился на неё. Ждал продолжения, но его не последовало.

Женская логика в полный рост. Жена знает, что другая девушка ко мне неровно дышит, и сама же посылает меня к ней наверх с тёплой кружкой. Моя-то фантазия тут же нарисовала пару картин одна другой краше. Но я Алёну знаю. Она имеет в виду что-то совсем другое. Что-то, хрен поймёшь что.

В общем, я просто отключил голову. Взял взвар и пошёл наверх.

Постучал.

— Алёна, уйди, — донеслось из-за двери. И открыв дверь увидел сидящую на кровати и обнимающую свои колени Олену. Увидев меня, она тут же сказала: — Дим, не хочу сейчас говорить.

— Я тебе взвар принёс. Он поможет тебе уснуть.

Она не шевельнулась.

Я же никуда не торопился. Сел рядом на край кровати, кружку держал в

Она прошла мимо меня и села с другой стороны. Положила ладонь Олене на волосы. Мягко наклонила её голову к себе на колени, как маленького ребёнка. И начала гладить.

Олена легко поддалась, и тут же расслабилась.

Вскоре она снова расплакалась. Я продолжал сидеть с кружкой и смотрел на стену. Не знаю, сколько мы так просидели. Наверное, долго. Но ушли только когда Олена уснула.

Мы натянули на неё одеяло и вместе вышли в коридор. Алёна прикрыла дверь. Обернулась ко мне.

— Ты же не против?

Я привалился спиной к бревнам стены.

— Ну, смотри. С одной стороны, всё правильно. Девке деваться некуда. С другой… — я сделал паузу. — Алёна, ты сама понимаешь, что это ни к чему хорошему не приведёт. Жить под одной крышей.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Боишься, что не устоишь?

От такого прямого вопроса я воздухом поперхнулся.

— Алёна. Я тебя люблю. Только тебя. Но… она красивая, ты сама знаешь. И если каждый день мимо неё ходить… — Я осёкся… Понял, что несу что-то не то. — Просто не хочу искушать себя. Вот и всё.

Алёна прищурилась и вдруг прошипела.

— Уж лучше Олена, чем Машка.

Я отшатнулся.

— Алёна!

— Ну.

— Ты так не шути. Я с Великой княгиней не спал. Я тебе клялся. И клянусь, у нас ничего не было. Вообще ничего, понимаешь?

Я смотрел на неё и почти что злился. Потому что это нечестно — сначала самой посылать меня с кружкой наверх, а потом…

В этот момент Алёна охнула и схватилась обеими руками за живот.

У меня всё сразу вылетело из головы. Машки, Олены, ссора… всё забылось.

Я подхватил Алёну и придержал. Пальцы сами привычно легли на запястье.

— Где?

— Тут, — показала она на низ живота.

Я провёл её в нашу спальню и, уложив на кровать, померил пульс. Но он был ровным. Тогда я ощупал живот, и он тоже был мягкий.

Через минуту я почувствовал, что плечи у неё чуть опустились и напряжение ушло.

Вот честно, не кривя душой… я так и не понял, что сейчас произошло. То ли ей и правда было плохо, то ли она всё мастерски разыграла, чтобы закончить разговор. Но допытываться я не стал. Подложил под голову подушки. Поправил одеяло. Она уже почти спала, или делала вид.

Немного подумав, я вышел из комнаты, зашёл в детскую, где Анфиса и Юра только укладывались ко сну. Оба ребёнка тут же заняли обе моих ноги, и я начал рассказывать сказку «О царе Салтане».

Нува, поняв, что у неё появилась свободная минутка, отпросилась у меня в баню, пока она не остыла, и я, разумеется, отпустил её.

Дети же внимательно слушали, как я на память рассказывал сказку. Первым уснул Юрий. Я аккуратно положил его в кровать и укрыл. Анфиса продержалась немного дольше, но в итоге и она провалилась в царство Морфея.

Я дождался возвращения Нувы и, когда собрался выходить, она вдруг спросила.

— Господин, что тебя терзает?

— Я не хочу об этом говорить, — сказал я.

— Могу я… — сделала она паузу. — Могу я сказать, что думаю?

— Давай, — ответил я из интереса.

— Ты сильный, господин. Сильный дух тебя оберегает.

— И что это значит? — спросил я, припоминая, что она уже нечто подобное говорила, когда только попала в мой дом.

— Это ничего не значит, — ответила Нува. — Это уже случилось… но я хочу, чтоб ты понимал, что ограничивая себя… живя и считаясь с чужим мнением, ты отталкиваешь духа. Тем самым ты делаешь себя слабее.

— Нува, я нихре… ничего не понял.

Негритянка серьёзно посмотрела на меня.

— Поймешь, когда придёт время.

— Нет, я хочу услышать ответ сейчас, — возразил я, однако Нува сделала вид, что не услышала меня. Более того, когда я направился в её сторону, она тут же начала снимать себя одежду, абсолютно не стесняясь меня. Разумеется, я тут же отвернулся. Тем временем я отчетливо слышал, что Нува продолжает переодеваться.

Немного подумав, я вышел и закрыл за собой дверь.

— «Да уж, Дима… тебя заткнула и переиграла собственная служанка в своём же доме. Герой хренов…»

Глава 6

Семён пришёл ко мне на второй день после пожара.

— Говорил я с Егором. Как ты и просил, без дыбы. Да, и не понадобилась бы она.

— И?

— Ни при чём он, Дмитрий. Я в этом уверен, так человек не убивается, когда вина на нём. В общем, я взял на себя смелость и отпустил его домой. И людям сказал, что держали Егора, дабы разобраться в произошедшем.

Я кивнул, правда не сразу, но кивнул.

После завтрака я взял три десятка дружинников, холопов, телеги, груженные топорами и лопатами, и вместе с Ярославом поехали в промышленный городок. По моему приказу там после пожара не трогали ничего.

Прибыв на место, я слез с Искры, кинул поводья ближайшему ратнику и огляделся, честно не зная с чего начать, и главное, что искать.

Кузница, а если быть точнее, то, что от неё осталось, торчала с провалившейся крышей и обугленными стенами.

— Дим, мы тут чего ищем? — Ярослав пнул головешку. — Ну, сгорела кузня, сплошь и рядом бывает такое. Искра от горна отскочила, недоглядели.

— Искра… — задумчиво повторил я.

— Жалко людей. Но искать-то чего? — продолжал Ярослав.

Я не ответил. Прошёл по кругу стараясь не наступать на обгорелые балки.

У горна я ничего не нашёл. Стены изнутри выгорели вообще ровно, без глубокого чёрного языка, от которого обычно расходится весь огонь. Могло, конечно, всё смыться, ведь позавчера мы тут вёдрами хорошо всё залили.

Затем вылез наружу. Пошёл вдоль восточной стены, там, где от кузницы к тигельной шла тропка, и у самого основания я заметил, что что-то торчит.

Я присел и подцепил пальцами, увидел кусок кожи. Скорее всего, от бурдюка. Поднёс к лицу и сквозь едкую гарь чётко шибануло кислятиной. Ну точно, хлебное вино.

— Вот же ж, — прошептал я.

Ярослав подошёл сзади.

— Это что?

— Это то, чего здесь быть не должно.

Ярослав задумчиво посмотрел на меня.

— Думаешь, поджог?

— Не знаю, — ответил я. — Может, и случайность.

Хотя сам я уже мало в это верил. Немного пошарив рядом с первой находкой, больше ничего не нашёл. Разве что пепел и обгоревшие стропила.

— Эй! — крикнул я ближнему десятнику. — В тот день, что пожар был, кто в карауле стоял? Всех сюда живо!

Я думал,

Подошли двое. Оба смотрели мне в глаза, не отводили, а значит не чувствовали за собой вины.

Я показал им обгорелый клок.

— Видели такой в день пожара? У кого такой бурдюк был с хмельным?

Рыжеватый прищурился и, почесав затылок, сказал.

— Ну… видел такой.

— Точно, — кивнул второй. — Парнишка с ним крутился.

— Какой ещё парнишка? — тут же спросил я, и Ярослав придвинулся ближе.

— Давайте, не тяните, — сказал он. — Двое погибли… вы же всё понимаете.

Рыжеватый кивнул.

— Это Ванька. Сын Игната, что в десятке Воронова.

— Воронова? — переспросил я.

— Ну, у него конь вороной, вот и прозвали так.

— И что Ванька тут забыл?

— Говорил, к Артёму идёт, в подмастерья проситься.

— Не понял… — сказал я с удивлением. — А чем ему в новиках плохо?

Рыжий переглянулся с товарищем, словно думая, отвечать или нет. И только я хотел прикрикнуть, как он начал отвечать.

— Не хочу я так про детей чужих говорить, но Ванька не в отца пошёл. Трусоват он и… — замялся он. — С гнильцой, что ли. — Рыжий посмотрел на меня. — Только отцу его, прошу, не говорите, что я сказал.

— За это не переживай, — сказал я. — Если сам не проболтаешься, и товарищ твой молчать будет, о нашем разговоре никто не узнает. Ты лучше скажи, про бурдюк спрашивали зачем он ему?

Дружинник помялся.

— Нет, но мы подумали, что бурдюк в дар несёт. Ванька с седмицу назад, может, меньше к Артёму приходил. Он тогда ему и отказал. Вот мы и подумали, что подмаслить хочет. В кузницах-то тоже неплохо можно жить.

Я кивнул. Винить стоявших на охране воинов было не за что. Бурдюк ведь не факел, мало ли кто с чем приходит. Досматривать всех на предмет хмеленого приказа не было.

— Понял, — сказал я. — Свободны.

Я сунул кожу в карман.

— Куда теперь? — спросил Ярослав.

— К Егору.

До избы Егора добрались сразу же. Во дворе крутилась девочка лет семи. Видимо это была его сестра, которую подмастерье очень любил.

— Егоза, — показался в дверях Егор, — бегом домой. Там тебя мать зовёт.

— Бегу, — обрадовалась девочка.

Я спустился с коня и подошёл к Егору, протянул ему руку.

— Егор, прости меня за поруб. Сгоряча и не разобравшись, уже дважды из-за меня страдаешь.

Подмастерье несколько секунд молчал и наконец, тяжело вздохнув, пожал мне руку.

— Да что там… Я сам понимаю. Пожар, люди погибли, надо было разбираться.

— Всё равно, прости. Я был не прав, и вину свою заглажу.

— Я б и сам хотел, чтоб всё иначе обернулось, — опустил голову Егор.

— Расскажи ещё раз. Откуда первый дым увидели.

Егор нахмурился.

— Как заходишь, рядом с верстаком. Сначала мы подумали от стены задуло, бывает. А потом резко… крыша сразу занялась. Сверху по потолку пошло. Мы побежали наружу, Артём первым бежал я за ним. А потом он резко развернулся и говорит: «сабля там, не брошу».

— Что за сабля? — спросил я.

— Артём тебе, господин, ковал новую саблю из стали, что ты в печи новой получил, — ответил Егор.

— Что было дальше? — спросил я.

— Я видел краем глаза, жар сильный стоял, дым валил отовсюду, я закашливаться стал. Думаю, он вернулся к горну, а потом что-то грохнулось. Я уже поворачивался, но Артём крикнул «беги», ну я и побежал. Думал, он за мной…

Егор шмыгнул носом.

В голове уже вырисовывалась картина произошедшего. Хотя, может, и это только мои фантазии. Но хлебное вино горит быстро. Кто-то… а скорее всего Ванька, плеснул под стену, поджег, и пошло снизу. Крыша занялась за секунды. Вот только проломленная черепная кость… Хотя, раз в кузнице был только Егор, то скорее всего, когда Артём кинулся за саблей, хлебнул угара и ударился обо что-то головой.

Глупая смерть… хотя, в мирное время смерть почти всегда именно такая. Вот только, если бы не было поджога, Артём сейчас стучал бы молотом.

— Скажи, а Ванька к вам в тот день приходил? — спросил я. Решил перейти я к главному.

Егор поднял глаза.

— Приходил. Просился подмастерьем взять,

— Артём отказал?

— Да.

Я ждал.

— Ну, говори, как дело было? Как дело было, наверняка ты больше знаешь.

— В Олену влюбился он. Хотел через Артёма подобраться, — выпалил Егор. — Я… я сам таким был. Сразу видно такое и пару раз видел, как Ванька её взглядом провожает.

— «Ну вот мозайка и сошлась!» — подумал я. И тут же вспомнив, что Егор сабли из дамасской стали ковал, чтобы свадьбу сыграть.

— У тебя самого-то как? — спросил я. — Свадьба когда?

— Через две седмицы. С отцом Анатолием сговорился уже, обвенчает.

— Ну, вот и славно. — Я похлопал его по плечу. — Не серчай за поруб.

— Да что там. Как я уже сказал, всё понимаю. Жалко только на похороны не успел, но по утру, как меня сотник Медведев отпустил, сходил на могилу. Простился.

Я кивнул, тут же спросил.

— Кузница будет отстроена, пойдёшь ко мне кузнецом? Подмастерье ты уже перерос. Сабли, что ты выковал, не каждый кузнец сможет.

Особого выбора у Егора не было, потому как много секретов моих знал. Но лучше, когда человек по собственной воле принимает решение.

Егор улыбнулся.

— Да, конечно. — И тут же добавил. — Только ты, господин, перехваливаешь меня. До Артёма мне ещё очень далеко. Нет таких умений.

— Не переживай, я помогу, — сказал я.

— Спасибо, господин, — сказал он.

— Ну, вот и ладно. Пока будешь работать в кузнице у моего отца, что на его подворье стоит. Там инструмент весь есть. — Я сделал паузу, и серьёзным тоном сказал. — Только следи в оба глаза, чтоб ничего не загорелось. Я тогда не от большого ума поставил кузню внутри крепости. Но у меня и выбора особого не было.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич. Буду смотреть в оба глаза.

Мы поехали к порубу, и по пути я встретил Семена, которого отправил за Ванькой. Сам же с Ярославом спустился в поруб, где вскоре к нам присоединился Григорий.

Внутри было холодно, и я невольно отругал себя за то, что Егора тут так долго продержал. И на будущее сделал себе зарубку, Егора ни в чём без явных доказательство не обвинять. Мне правда было стыдно… но в тот момент… во время пожара, всё казалось несколько иначе.

Вскоре Семен и ещё двое дружинников привели парня. И сразу стало ясно, что из такого и впрямь воин справный не может выйти. Всё дело во взгляде, смотришь ему в глаза и понимаешь, что спину такому не доверишь. На вид

Дружинники швырнули его на утоптанную землю, и тот сразу забился в угол. Я сделал жест рукой, и оба воина вышли, оставляя меня, Ярослава, Григория и Семёна с Ванькой.

Ванька поднялся на ноги, открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему этого сделать.

— Ты поджёг? — спросил я без предисловий.

Он замотал головой так, что мне казалось, ещё немного и шею свернёт. — Нет! Не я, господин! Христом богом клянусь, не я!

Семён шагнул вперёд и без замаха ударил ладонью в челюсть. Но этого хватило, чтобы Ванька отлетел к стене и осел, хватая ртом воздух.

— Семён, — положил я руку на плечо сотника, — хватит. — После чего присел рядом с парнем на корточки. — А ты сядь, не поднимайся. А не то снова споткнёшься. У моего сотника рука тяжёлая, а у отца ещё тяжелее. Не ровен час, без зубов останешься. — Он кивнул, и тогда я произнёс. — Ну, вот и славно, давай тогда поговорим.

— Не виноват я…

— Молчи и слушай, — перебил я его. — Тебя у ворот промышленного двора видели с бурдюком.

— Ну и что…

— Бурдюк нашли. У задней стены, что к тропке ведёт, где ещё одна моя печь стояла.

Ванька молчал, я же продолжил.

— И к Артёму ты ходил. Свататься к Олене, но он отказал. Голыдьбой назвал. Было дело?

Что-то у него дёрнулось в лице, и я понял, что попал. Но сознаваться он так просто не стал. Ещё полчаса я морально давил на него, пока он наконец-то не поплыл.

А как сломался, так завыл. Рассказал, как принёс бурдюк, как плеснул на доски под стеной, чиркнул кресалом. Думал, кузня сгорит, Артём без дохода останется, спесь поумерит и дочь отдаст. Стратег, блин, малолетний.

Я посмотрел на него.

— Нет. Нихрена ты не этого хотел.

Ванька осёкся.

— Ты знал, что пожар его убьёт. Ты хотел, чтоб Олена без отца осталась. С матерью-то небось думал легче будет договориться. А коли она в отказ, то сироту-то подмять легче. Покладистее будет, да?

Он вытаращился и замахал руками.

— Нет! Нет, господин, я никого убивать не хотел, я только…

Я сплюнул прямо на земляной пол. Поднял его за ворот и со всей дури зарядил в лицо. И как хрустнуло, окрашивая кровью стены. Ванька опрокинулся на спину, зажимая нос, тут же завыл.

— Ну, ты и падаль, — выдохнул я. — Двое людей из-за тебя в земле. УБЛЮДОК, — добавил я с ноги по рёбрам.

После чего я вышел из поруба. Григорий тут же шагнул следом, встал рядом.

— Ты как? — спросил Григорий.

— Честно, не очень, — ответил я. — С одной стороны, рад, что до истины докопался, а с другой, хреново. Так и хочется спуститься и свернуть ему шею. Вот только не думаю, что от этого легче станет.

— Не станет, — ответил Григорий, и тут же спросил. — Что с ним делать будем?

— Ты и сам знаешь.

— Знаю. Просто спросил.

— Петуха красного пустил, людей убил. Не холопить же его за это. Меня люди не поймут.

Григорий засопел.

— Не только люди. Я за Артёма сам голову ему снесу. — Он сделал паузу. — Он мне настоящим другом был. А из-за этого малолетнего дурака… — махнул он рукой.

— Завтра поутру казнь. Если не передумаешь, то начинай точить топор.

Отец кивнул.

— Скажи, что с его отцом делать? — спросил я. — В дружине оставлять его…

— Не горячись, — тут же перебил меня Григорий. — Воронов воин правильный. Я поговорю с ним сам, но могу сразу сказать, что можешь за него не волноваться. Проблем он не доставит.

— Уверен? — с сомнением спросил я.

— Да, — твердо ответил Григорий.

Домой вернулся, когда уже начало темнеть.

Олена сидела у стола. Алёна рядом. Я налил Олене вина, она взяла кружку обеими руками, и когда она поставила её, выпив всё содержимое, я всё рассказал.

Олена внимательно слушала, уставившись в одну точку на столе.

Когда я закончил, несколько минут стояла тишина, после чего она встала и поклонилась в пояс.

— Спасибо тебе, Митрий, что нашёл убийцу моих родителей. — Она сделала паузу. — Мне лучше пойти. Отдохнуть.

Я не стал её останавливать. Когда она вышла, Алёна встала у меня за спиной. Положила руки на плечи, провела ладонью по голове.

— Какой же ты молодец.

Я задрал голову, посмотрел на неё снизу.

— Нихрена я не молодец, Алён. Молодцом бы я был, если б сберёг их жизни. А так только нашёл, кто убил. Это не одно и то же.

Алёна ничего не ответила.

* * *

Народ на площади у храма собрался с утра сам.

Телегу выкатили в центр. Ваньку закинули на доски, руки связаны. Вешать не стали, потому как происходил Ванька из служилого сословия.

Григорий поднялся на телегу, встал рядом, опираясь на длинное топорище.

Я объявил всем, за что будет казнён Ванька. «Позор» было самым безобидным словом их тех, что кричали люди. Потом к Ваньке подошёл отец Анатолий. Он перекрестил Ваньку, спросил.

— Есть ли тебе в чём покаяться?

Ванька дёрнулся и двое дружинников подняли его на ноги. Только тогда Ванька повернул голову и отыскал в толпе Олену.

— Олена! — завыл он со слезами на глазах. — Прости! Я не хотел, я только… — и заплакал по-настоящему, навзрыд, как дитё малое.

Олена смотрела сквозь него.

Я отошёл от телеги, встав в один ряд с Алёной, Ярославом, Ратмиром, Богданом, после чего кивнул Григорию.

Двое дружинников с размаху ударили Ваньку под колени, и он рухнул на пень, шею прижали к плахе.

— Да свершится правосудие, — сказал отец.

Топор взлетел и ухнул вниз. Голова откатилась к краю. Народ слаженно охнул и замолчал.

Я подождал секунды три. Развернулся к людям.

— Правосудие свершилось! — голос пришлось повысить, чтобы задние ряды слышали. — И так будет с каждым, кто пустит огненного петуха. Из-за зависти одного дурака мы потеряли кузнеца. Лишились кузницы. Лишились одной из печей, где ковали оружие лучше татарского. Помните это!

Я обвёл толпу взглядом.

— Снег пошёл. ЗИМА БЛИЗКО! — несмотря на обстановку, я невольно поймал себя на мысли, что фраза взята из одного популярнейшего сериала моей прошлой жизни. Но она, как нельзя лучше отражает нашу ситуацию. И хоть к нашему дому придут не ходоки, а татары, но суть-то одна… Тем временем я продолжил. — А вместе с зимой придут татары. Мы должны объединить все силы, чтобы выстоять. Да, к нам идёт помощь. Московские полки, как и со всей Руси, собираются нам на помощь. Но во многом

Народ начал расходиться. Григорий спустился с телеги, вытер топор о снег. Подошёл к Олене, положил ей руку на плечо.

— Всё будет хорошо, — сказал он, и побрёл домой.

* * *

К концу октября пошёл снег и, судя по всему, таять не собирался. Была ещё пара относительно солнечных деньков, но весь снег уже не растаял. Таким образом, к концу месяца уже были двадцати-тридцатисантиметровые сугробы.

То, к чему мы готовились, неумолимо приближалось.

Я каждый день объезжал округу, наблюдая за ходом работ. Ров, колья, запасы, лошадей.

Голова была забита всем этим. И каждый день этой забитости становилось больше, а не меньше…

Но ощущение обратного отсчёта я окончательно ощутил в тот момент, когда на крыльце моего терема оказался Майко.

— Дмитрий Григорьевич, — выдохнул он, — пришло сообщение из Москвы.

Я молча протянул руку и Майко вложил трубочку. Сев на лавку рядом с Алёной, я развернул крохотное послание.

«Ахмат собирает войско. Тумены идут к Суре».

— Что там? — спросила Алёна.

Я свернул пергамент и повернулся к Майко.

— У тебя голубь для Москвы есть?

— Есть, господин. Один. Второго я бы не хотел трогать, оставить на крайний…

— Один и нужен, — я сделал паузу. — К обеду зайдёшь ко мне. Я подготовлю ответ для регентши.

— Сделаю, господин, — он поклонился, вышел.

Я же повернулся к Нуве.

— Найди Ярослава. Передай ему, что я просил его подойти.

Нува кивнула и тоже покинула горницу.

Алёна смотрела на меня и ждала.

— Собирайтесь, — сказал я.

— Куда?

— Ты, Инна, Олена, дети, Глафира с Иваном тоже. Поедете с Ярославом в Нижний Новгород. Через два дня, как он соберёт людей.

— Дима…

— Алёна.

— Мы же говорили…

— Говорили. И ещё раз поговорим, и ещё. Но ничего не меняется и не может измениться.

Она взяла меня за руку.

— Я никуда не поеду, — рубленными словами сказала она.

— Алёна. Послушай меня. Я сейчас не спрашиваю.

— Дима, моё место здесь… с тобой.

— Твоё место там, где безопасно для нашего ребёнка. — Я посмотрел на неё, надеясь найти понимание. — Мне будет легче, зная, что ты в безопасности. — Дима…

— Я ставлю тебя перед фактом. Ты едешь в Нижний. С Ярославом. Когда он скажет, тогда и едешь. Точка.

Глава 7

К Григорию я пошёл сразу, не заходя обратно к себе. Знал, что, если задержусь Алёна продолжит этот пустой разговор.

— Чего не в духе?

— Голубь из Москвы пришёл. Ахмат начал собирать войско. Не знаю откуда, но Марии Борисовне стало известно, что туманы по Суре собираются до нас идти.

Григорий несколько секунд молча смотрел на меня и, набрав воздуха в грудь, крикнул.

— Глафира! Иди сюда.

Пока она шла, он спросил.

— Когда своих в Нижний Новгород отправляешь?

— Завтра. — И тут же добавил. — Я с Ярославом на днях разговаривал, и мы только и ждали этих вестей. Честно, надеялись, что Ахмат не пойдёт войной, и тогда не надо будет Алёну лишний раз в её состоянии в дороге трясти.

— Ну, что поделаешь, — сказал Григорий, и в этот момент вошла Глафира с Иваном на руках. — Глафира, начинай собираться. В Нижний Новгород поедешь.

— Что стряслось?

Я переглянулся с отцом. Он чуть кивнул… мол, говори, чего тянуть.

— Большая Орда войско собирает. К нам пойдут.

— Вот оно как… — Рука её невольно потянулась к груди. Перекрестилась один раз. — Ох, Божечки, что ж теперь будет-то.

— Всё хорошо будет, — Григорий шагнул к ней, слегка обнял. — Ты Ваньку с Ивой собирай. Нам с Дмитрием спокойнее, если вы там, в Нижнем будете.

— Да-да… конечно, конечно, — сказала Глафира, и по её лицу потекли слёзы.

Честно, для меня сегодня это уже был перебор слез, и я, показав Григорию на дверь, тем самым говоря ему, что пошёл, махнул ему рукой и вышел.

Олена встретила меня в горнице. Стояла у печи, и весь её вид говорил, что она хочет со мной поговорить. И я бы её обошёл, но она шагнула наперерез.

— Дим.

— Что?

— Так нельзя. Алёна беременна, поговори с ней по-человечески.

Я посмотрел на неё и еле сдержался, чтобы не послать куда подальше. Спрашивается, а какое у неё есть право лезть в мои отношения с женой? Она мне кто? Бляяяяяяя….

— Олен, не лезь, — прошипел я. — И запомни, как мне со своей женой говорить, я сам разберусь.

Она несколько секунд смотрела на меня, после чего поклонилась, тем самым выражая свою обиду, и вышла из горницы.

Я и без неё собирался поговорить с женой. Но какого чёрта она лезет?

— «Замуж… её надо непременно выдать замуж! Дам охрененное приданное и по весне сбагрю её!»

Становилось всё сложнее держать её на расстоянии. И хоть пока всё было в пределах нормы, но мысли иногда всё-таки посещали… скажем так, нехорошие.

Сев за стол, я налил себе травяного взвара, выпил и пошёл в спальню.

Алёна лежала на кровати, лицом к стене. Не спала… по дыханию было слышно. Но обиженку играла как надо.

Я сел на край.

— Не хочу с тобой говорить, — проворчала она в подушку.

— Алён, ну надо, — я тяжело вздохнул. — Ты ж понимаешь, здесь тебе не место. Ну какое тебе место в осаде?

Она ещё плотнее повернулась к стене. Я положил ладонь ей на плечо, провёл вверх, к шее. Начал разминать, так как знал, что там ей особенно нравится, когда мнут.

— Алён, ну в самом деле, чего ты как маленькая? — спросил я.

Она резко развернулась.

— Я не маленькая! — возмутилась она.

— Конечно, не маленькая. Я этого и не говорю. Я говорю, что ведёшь себя как маленькая. Подумай о ребёнке. Ну кому нужна твоя показная храбрость? Ты ж не с вилами на татар побежишь, если прорвутся.

— А побегу! — обиженно произнесла Алёна, и я еле сдержался, чтоб не засмеяться.

— Ну вот. А говоришь — не ребёнок. Ты ж вилы в руках сроду не держала. Не знаешь, с какой стороны браться. А туда же, биться она собралась.

— Дим… ну не хочу я уезжать. Сердце не на месте. Пожалуйста, позволь остаться мне с тобой, а?

Я выдохнул и перебрался поближе, к её подушке. Погладил по голове, убрал прядь со лба.

— Поверь, ты уезжаешь ненадолго. Главное, дождаться, пока татарва придёт. Мы их быстренько приголубим, зубы обломаем… они и

Алёна посмотрела на меня и, усмехнувшись, прикусила губу.

— Так говоришь, будто для тебя это простое дело. Как будто муху прихлопнуть.

Я сделал вид, что задумался.

— На своей земле сражаться всегда легче. Тем более мы ждали их. Готовились. Мария Борисовна вон сегодня написала, ты сама…

— Видела, — перебила она меня. — И мне это, между прочим, не понравилось.

— Алён, хватит меня ревновать. Это уже даже не смешно. Да и глупо это. И главное, — я потянулся к юбке рукой, что, разумеется, не укрылось от Алёны, при этом продолжал говорить. — Что это вообще такое? К одной ты ревнуешь, а ко второй ты чуть ли сама в койку не подкладываешь!

— НИКОГО Я НЕ ПОДКАДЫВАЮ! — громко возмутилась Алёна, и думаю, эти слова разлетелись по всему дому. И она тут же прикусила губу.

— Как скажешь, — сказал я, примирительно показывая руки перед собой.

— Не знаю, — посмотрев мне в глаза, сказала Алёна. — Сердце чует, Машка эта тебя до добра не доведёт.

— Может быть, — усмехнулся я. — Только скорее это я её до добра не доведу. Обо мне ж и говорят, что я на неё плохо влияю. Поэтому от Москвы и держат подальше.

— Да кто тебя там держит? — Алёна наконец-то расслабилась. — Сам ты от неё за семь вёрст прячешься.

— Вот именно. Сам! — поднял я указательный палец. — Хотя… — начал и остановился, но немного подумав продолжил. — Алён, тут такое дело складывается. Нам, по всей видимости, всё равно в Москву переезжать придётся.

Алена посмотрела на меня.

— Ты же говорил…

— Говорил. Но… ну, всё равно. Здесь обжились и там обживёмся. Фёдора с Инной заберём… Олену твою ненаглядную…

— Ничего она не ненаглядная, — возразила Алена.

— Как скажешь, — не стал я спорить.

— А как же деревеньки Фёдора? — Алена приподнялась на локте.

— Ну а что деревеньки… управляющего поставит. Дьяка какого-нибудь толкового наймём, чтоб за делами следил.

Алёна тут же фыркнула.

— Так проворуется.

— Найдём такого, который меньше всех ворует.

Она посмотрела на меня в упор.

— А такого, который вообще не ворует, нанять нельзя?

Я даже задумался. Всего на мгновение.

— Алён, ты сама-то в это веришь? Что такие в природе бывают?

Она задумалась.

— Да. Наверное, ты прав. Таких не бывает. Лучше того, кто меньше всех.

— Вот и славно. С этим вопросом мы разобрались.

Алёна прищурилась.

— Ты ведь специально подгадывал время, чтобы об этом со мной поговорить, да?

— Разумеется, — не стал я отпираться. — Мне за последние месяцы с лихвой твоих истерик хватило. Ещё и по этому поводу выслушивать.

— Ну уж прости, какая есть у тебя жена. Взял, теперь и не жалуйся…

Я наклонился и поцеловал её в висок, после чего просунул руку под подушку, на которой лежала голова Алёны, и обнял со спины.

— Ну что, дорогая жена, — прошептал я тихо на ушко. — Силком тебя в возок тащить или сама пойдёшь? — при этом снова запуская руки под юбку.

— Сама пойду, — буркнула она в подушку.

Полежала так секунд десять. Потом завозилась, и не без труда развернулась ко мне всем корпусом.

— Ладно, не гоже так расставаться. Поэтому перед тем, как я уеду, — стрельнула она в меня глазками, — мы проведём с тобой время.

Я приподнял бровь.

— И как же ты хочешь его провести? — спросил я, забираясь рукой всё выше и выше.

Она фыркнула, ткнула меня кулаком в плечо.

— Боярин Строганов, а что это делает твоя рука? А? — ухмыльнулась она. — Балуюсь, — ответил я. — Выпрашиваю прощения.

— Я серьёзно? Будем? — без предисловий спросила она.

— Прям сейчас? День же. — Обычно Алёна отказывала мне в любви днём. А как Олена переехала… ещё меньше до сладкого добирался. Но тут ещё и совпало, что у Алёны часто тонус живота был. Но, видимо, сегодня всё было в порядке, и я не мог поверить своему счастью. — Услышат, блин. Олена… Нува…

Алёна, задумавшись, прикусила губу.

— Да и плевать. Мой дом. Мой муж.

Ну, тут спорить было нечего. Я потянулся, поцеловал её. И поцелуй пошёл такой, что острить расхотелось напрочь. Рубаха её куда-то улетела, моя туда же, сапоги грохнули об пол. Нахрен всё.

Она вдруг отстранилась, прикрылась ладонью, посмотрела вниз, на себя, и поморщилась.

— Блин, Дим… Я ж огромная стала. Как ты на меня такую вообще смотришь?

— Вот ещё, — я приподнялся на локте. — Ты самая прекрасная. А сейчас — краше всех.

— Ой, врёшь, — она усмехнулась. — Но так сладко врёшь… Давай уже.

* * *

Сборы начались часа через два, когда мы наконец выползли из спальни. Но главное, наступил мир. Для этого я очень постарался и, судя по всему, Алёна осталась довольной!

Алёна зашла в детскую к Нуве, потом к Олене, после чего в доме начался сущий переполох. Вот только я даже представить не мог сколько вещей они с собой возьмут.

— Все берёшь, что ли?

— А ты считаешь, мне там в одном и том же ходить?

— Эм, но куда тебе столько сундуков? — спросил я, но встретившись взглядом с женой, тут же отступил. — Ну ладно, ладно, надо так надо.

Вскоре заглянул Фёдор. Постоял у двери, посмотрел на количество сундуков и тюков. Ему уже сообщили, что Инна отправляется вместе с моей женой. Ведь по всему выходило, что именно Инна будет принимать у неё роды. И к слову, последние месяцы я подтягивал её, рассказывая всё, о чём имел представление. Честно, было страшно доверять самое дорогое, что у меня было, другому человеку. Но иначе было в данной ситуации просто нельзя.

— Дмитрий, Инна к утру готова будет.

— Хорошо.

— Я вот что спросить хотел. Вещи к тебе нести или возок к нам подъедет?

— Конечно, к вам, Федь. Ты чего? Какого хрена ты их на себе таскать собрался? Али холопами обжиться успел?

— Нет, пока не успел. — И тут же облегчено выдохнул. — За возок спасибо. А то у Инны вещей оказалось… много. Я даже не думал, что у неё их столько. Откуда только взялось?

— Федь, — показал я взглядом на вещи у стены, — думаю, я как никто другой тебя понимаю.

Он усмехнулся.

— Дааа… делааа…

Чуть позже я поднялся к Ярославу. Тот уже был готов, весь его скарб уместился в одном мешке.

— А ты быстро, — сказал я.

— А что там собирать-то?

Мы договорились, что он пошлёт мне гонца, как только они доберутся до Новгорода. В частности, как состояние Алёны. А об остальном мы уже вдоволь наобсуждались и теперь оставалось ждать прибытия русских полков.

Ещё по темноте конюхи начали запрягать лошадей. Овса засыпали в торбы,

К благоустройству возка Алёны я отдельно подошёл. Велел положить под сиденье два перьевых матраса, один поверх другого. Сверху ещё овчину. Шкур накидали столько, что, когда Алёна туда залезла, она чуть ли не утонула по плечи.

— Дим, — сказала она, — по-моему, ты перестарался.

— Потом спасибо скажешь. И на ухабах не растрясёт.

— А я и так не растрясусь.

— Ты лучше помолчи и сиди.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Затем я отозвал в сторону Инну.

— Инна, по дороге за Алёной смотри. На цвет лица, на пульс. Если станет жаловаться на низ живота — остановите обоз и пошлите гонца назад. Если кровь, вообще не двигайтесь дальше, посылайте сразу за мной.

— Я знаю, Дмитрий.

— Знаю, что знаешь. Я повторяю.

— Всё будет в порядке, ты ведь меня хорошо выучил.

Я усмехнулся.

— Я всегда буду переживать. И помни, что я тебе самое дорогое доверил.

— Я знаю, Дмитрий. И присмотрю за всеми.

— Спасибо, — сказал я, пропуская Инну в возок.

Анфиса устроилась рядом с Алёной, повозилась, потом подняла на меня свои голубые глазки.

— Папа. А ты что, не едешь?

Я скривился, и хотел было сказать, что нет, но меня опередила Нува.

— Папа догонит, — сказала Нува.

— А когда? — Анфиса тут же ко мне развернулась.

— Скоро, — Нува снова за меня ответила.

— Честно-честно?

— Честно-честно, — подтвердил я. — Только подождать чуть-чуть надо. Совсем капельку.

— Ну, ладно.

Она тут же зарылась под бочок Алёне и затихла. Юрий стоял рядом с Нувой, держал её за подол. Я присел на корточки, поцеловал его в щёку.

— Ты теперь сильный! Охраняй женщин. Понял?

Юрка надулся, посмотрел на меня очень серьёзно секунды две и спрятался за Нуву. Ни хрена он не понял, конечно. Мал ещё. Зато детство беззаботное… не как у многих детей его лет.

Я ещё раз залез к Алёне в возок. Поцеловал её.

— Пиши мне, — сказала она.

— Буду.

— Если что не так, тоже пиши. Бумага, она всё стерпит, а я пойму.

Я кивнул и повернулся к Олене. Всё-таки почти два месяца бок о бок прожили, невежливо было не попрощаться.

— Жениха себе найди! — вместо слов прощания сказал я.

— ДИМА! — вступилась за подругу Алёна.

Я махнул рукой и спрыгнул с возка, пошёл к Григорию.

Он стоял у соседнего возка. Глафира уже сидела внутри, вытирала глаза краем платка. Иван у её колена. А Ива стояла на снегу рядом с отцом, упёрши руки в бока.

— Не поеду, — сказала она. — Останусь с тобой.

— Ива, — Григорий говорил негромко, но я этот его тон знал. — Сядь в возок.

— Отец, ну я ж стрелять умею. Я плакать не буду и дяде Семёну буду помогать.

— Сядь в возок.

— Мама там одна с Ванькой, без меня обойдется. А я тут, с тобой.

Григорий открыл рот. Ох, не знала Ива, как раньше проводил он воспитательные беседы с Митькой.

— Ива, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— Дима, братик, ну скажи ему. Я ж не плачу, не буду мешаться.

— Ива, у тебя есть два варианта. Но оба заключаются в том, что ты поедешь в Нижний.

— Это как? — не поняла Ива.

— Всё просто. Либо ты садишься в возок сейчас же, либо отец отходит тебя хлыстом по заднице, и весь путь до Новгорода, каждая кочка, станет для тебя самой настоящей мукой. — И уже тише добавил. — Ива, не доводи до греха. Слушайся отца.

Она опустила голову. Тогда я положил ей ладонь на макушку, и шапка съехала ей на глаза.

— Прыгай в возок, валькирия.

Она шмыгнула носом.

— Митя…

— Что.

— А если вы…

— Не если тут! — возмутился я. — Вот увидишь, свидимся.

Она постояла ещё немного, но сама полезла в возок.

— Спасибо, — сказал Григорий.

— Не тебе помогал, а её спасал, — тут же сказал я.

— Про хлыст ты перегнул, конечно. Бабу, хоть и мелкую, я бы не тронул.

— Ремнём? — изогнул я бровь.

Он посмотрел на меня.

— Скорее всего.

Не знаю почему, может от абсурдности ситуации, но я усмехнулся. Задерживаться не стал, пошёл дальше, к началу каравана, где стоял Ярослав.

— Брат, прошу, только аккуратнее. Не торопись и побереги их.

— Конечно, Дим. Всё будет в лучшем виде, можешь не переживать.

Я протянул руку, он наклонился, и мы обнялись.

— Береги их, — повторил я.

— Да я понял уже. Третий раз говоришь.

— И четвёртый скажу.

Он усмехнулся, и запрыгнул в седло. Махнул рукой передним возницам. Всего из ворот выезжало десять санных возков, меж которых ехали тридцать дружинников.

Стоило им уехать, как я начал раздавать приказы по разъездам Григорию, Богдану и Семену. А именно организовать посуточное патрулирование всех известным дорог и тропок. Не только на юго-восток, вверх по Суре, но и забирая западнее, в степь.

В задачи разъездов входил поиск следов и, если таких следов больше двух, то отступать. Ежели меньше, преследовать и желательно доставить в Курмыш живыми.

Нам было очевидно, что татары будут разведывать пути подхода к нам, а нам кровь из носа нужно было знать откуда их ждать.

Ратмир получил другое задание, а именно строить дозорные вышки. Он вместе с полсотней дружинников должен был установить их там, где есть высокие сосны или холмы, через каждые пятнадцать вёрст. На каждой вышке, готовая поленница, пропитанная смолой и сухой хворост под навесом. Один человек в дозоре, двое спят, сменять их будут раз в четыре дня.

В случае, если кто-то увидит огонь на вышке соседа южнее, зажигают свой. И так до Курмыша. Методика была не новая, но действенная.

Также с холодами продолжилось углубление рва. Этой работой занимались пленные татары. К слову, больше попыток бегства они не предпринимали, да и я, наученный горьким опытом, выставил двойное охранение как за амбаром, так и во время проведения работ.

Грунт хоть и был мёрзлый, однако железные лопаты с ним справлялись лучше, чем деревянные. И когда со рвом было закончено, я приказал вмораживать колья особым способом. А именно вкапывать их наклонно, острыми концами вверх, а сверху поливать водой. И всего за ночь такой кол пристывал намертво.

Григорий попробовал это сделать и удивлённо поднял брови.

— И что теперь с ним делать? Его ж до весны не сковырнёшь!

Я повернулся к нему.

— В том-то и смысл отец, разве нет?

Он улыбнулся.

— Здорово придумал.

На работы были привлечены не только татары, но и крестьяне. Они начали обливать брёвна на стенах ледяной водой. Ведь именно стены в случае нашего поражения в поле станут последней защитой

Со временем ров, стены… всё превращалось в ледяную неприступную преграду.

Также дорогу к селитрянице я приказал засыпать снегом и утоптать, потом ещё засыпать. Теперь порох будем перевозить только в снежную погоду, дабы не выдать место его расположения.

Потянулись дни. Все были при деле, абсолютно все, но пока татар мы не обнаружили, хотя им рано ещё было быть. Пока лёд на Суре не встал, пока морозы не прошли, у нас ещё было время. По крайней мере я на это сильно рассчитывал.

Примерно через неделю ко мне на крыльцо зашёл Егор. Он протянул мне клинок.

— Это Артём его делал… — тяжело вздохнул он. — В пожаре он не пострадал. Тем не менее я его поправил, проверил. Сталь и впрямь очень добрая получилась. Не знаю, как так вышло. Может, из-за пожара, а может, Артём чувствовал, что клинок добрый будет. Я решил его доковать, доделать и отдать тебе.

— А как закаливал? — спросил я.

— В масле, как Артём учил.

Я достал клинок, и он аж звенел в руке. Сделав несколько взмахов, я вышел на крыльцо, нанёс несколько ударов по деревянной колоде, что использовал для тренировок.

Сабля и впрямь была хороша и, честно, я сомневался, что смогу повторить такое.

— Спасибо, Егор. В память об Артёме я буду пользоваться этой саблей, а клинок из дамасской стали оставлю запасным. — Вернувшись в дом, я поднялся наверх, залез в сундук, из которого взял семь рублей. Цена была более чем честная за клинок. И выйдя на улицу, я передал их Егору.

Кузнец внимательно посмотрел на меня.

— Это много, — сказал он.

— Я слышал, ты пополнения ждёшь. — Егор кивнул. — Вот и не отказывайся. Когда татар побьём, в Нижнем жене что-нибудь купишь. Авось и холопами обзаведёшься, что тебе помогать станут.

Егор посмотрел на меня и низко поклонился.

— Храни тебя Бог, Дмитрий Григорьевич.

Глава 8

Дозорный прибежал, когда я стоял над лафетом с Доброславом и пытался объяснить, почему крепёжный болт надо менять прямо сейчас, а не «после зимы». Спрыгнул с коня, едва не загремев на обледенелых ступенях.

— Боярин, — запыхавшись произнёс воин, — с севера к нам обоз идёт.

Я повернулся к нему.

— Сколько им до нас?

— Вёрст пять.

— Большой? — спросил я.

— Ну… — он замялся. — Немаленький. Заметил стяги московские и охраны много.

Я бросил болт Доброславу, и пошёл к воротам промышленного уголка, там забрал у слуги поводья Искры и понёсся в крепость. У ворот меня уже встречал Богдан.

— Слышал про караван? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Пришли вести от разъездов кто такие?

— Вон, — показал рукой Богдан, — скачут сейчас, там и узнаем.

— Хорошо, но всё равно удвой караул.

— Ты чего-то боишься? — спросил Богдан.

— В Москве я как-то не успел обзавестись друзьями. Да и мало ли кто там под московскими стягами прикрыться надумал.

Обоз оказался… огромным. Сани тянулись до поворота дороги из леса, когда первая телега уже въезжала через ворота новой крепости. И сразу же один из всадников отделился и направился ко мне.

Я прищурился, заметив что-то знакомое в посадке, и даже в том, как он держит поводья. Словно специально, меховую шапку он себе на глаза натянул, чтобы я его не сразу узнал.

Но когда он приблизился и снял её…

— Холмский, — усмехнувшись сказал я. — Вот уж кого не ждал в нашей глуши.

— Да ладно, не ожидал он, — Холмский осадил коня. — Ты ж сам говорил, что пушки тебе нужны и порох. Вот Мария Борисовна и отправила тебе всё это с самым доверенным лицом.

Он окинул взглядом мои стены.

— А ты, смотрю, даром времени не теряешь. — Он сделал паузу. — Колья, стены залил, да и ров углубил. Хотя, иного я и не ожидал увидеть.

Я кивнул, и сделал жест в сторону телег.

— Много привёз?

— Тринадцать твоих «рысей» забрал, прибавь к ним с десяток тюфяков. — Он выдержал паузу. — И почти всё остальное — бочки с порохом.

— Порох… это хорошо… порох лишним не бывает, — сказал я.

— Да я уже это понял, — усмехнулся Холмский.

Он спрыгнул с коня наконец-то, и мы крепко обнялись.

— Сколько бочек? — спросил я, когда он отстранился.

Данила Дмитриевич посмотрел на меня.

— Все запасы, что хранились в московском крыле.

Я замолчал.

— Все?

— Все. — Он бросил поводья подбежавшему конюху. — Не смотри на меня так. Это её решение, не моё. — Он серьёзно посмотрел мне в глаза. — Ладно, потом поговорим.

Я кивнул, поняв, что навис вопрос, который он хотел бы со мной обсудить.

С Холмским иначе и не бывало. Человек он был сам себе на уме. А то, что мы так тепло встретили друг друга… то, как иначе. Он пришёл защищать мои земли, хотя с его-то авторитетом и возрастом мог спокойно сослаться на плохое здоровье и остаться дома, а вместо себя кого-нибудь другого послать.

Телеги тянулись к крепости ещё с полчаса, после чего я приказал Ратмиру, заниматься разгрузкой. Порох и орудия — это теперь было по его части.

Я пошёл считать бочки сам, так сказать, для понимая на что я могу рассчитывать. И получилось, что привезли семьдесят две бочки. Все обмазаны жиром, крышки вроде бы без щелей. Ратмир подошёл ко мне.

— Дмитрий Григорьевич, бочки я в дальний новый склад перевезу половину, вторую — в каменный погреб. А пушки, наверное, к нашим сразу поставим и с телег снимать не станем. Разве что лафеты проверим, мало ли, в дороге сломаться могли.

— Хорошо, — сказал я и, немного подумав, добавил: — Доброслава потом позови, пусть орудия простучит все. Если вдруг орудие какое не понравится, завтра с ним на стрельбище езжай и вначале двойной, а потом тройной заряд дай. Не дай бог в бою орудие рванёт. Сам понимаешь, что будет.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич, сделаю.

После чего он кивнул и убежал обратно к обозу.

— Порядок у тебя тут, — похвалил Холмский.

— Спасибо на добром слове. Но тут иначе никак. Граница с татарами слишком близко.

Я повернулся к Холмскому и отругал себя за то, что не подумал об этом сразу. Ну на кой чёрт ему стоять со мной и наблюдать за разгрузкой. Видно же было, что человек вымотался.

— Оставайся у меня, — сказал я. — Комнат сейчас свободных много. Своих я в Нижний Новгород к тестю отправил, так что стеснять никого не станешь.

— Не откажусь. — Он сбил сосульку с бороды. — Дорога была… морозная.

— Судя по всему, это ещё мягко

Холмский посмотрел на меня.

— Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

Я усмехнулся.

— Слышал я про твои потери, — сказал он уже тише, когда мы пошли к терему. — Жаль мальчишку и кузнеца жаль. — Я с удивлением уставился на него. Потому как не мог понять, откуда он узнал. И заметив моё замешательство, он сказал. — На развилке родич Бледных стоял. Матвеем зовут, он внучатый племянник Андрея Федоровича. Он ехал из Нижнего в свою вотчину, собирать дружину, и со мной поделился этими вестями.

— Ясно, — сказал я, и повёл Данилу Дмитриевича к себе в дом.

К слову, я непросто так Данилу к себе пригласил. Действовал по принципу — держи друзей близко, а врагов ещё ближе. При этом Холмского врагом я не считал. Пока я просто не определился кто он для меня. А поселив рядом, за ним будет легче наблюдать.

К вечеру велел топить баню. Холмский, разумеется, не отказался, кто откажется с дороги помыться и погреться.

К слову, на кухне теперь хозяйничала жена Ратмира. Марфа, когда Ратмир ещё у меня в холопах ходил, прислуживала мне. Но с появлением Нувы и награждением Ратмира вольной, я освободил её от этого. Ох и соскучился я по ее наваристым щам, у Нувы так пока не получалось.

Вечером мы пошли в баню, прихватив с собой бочонок пива и копчёностей. Выпили, закусили и пошли в парную.

Григорий, не дав нам согреться, тут же плеснул на каменку.

— Ох, хорошо! — с блаженством произнёс он. Сидели некоторое время в тишине, и ощущалось в воздухе некоторое напряжение, исходившее от Холмского.

— Пойду воздухом подышу, — сказал Григорий, хотя обычно он из парной самый последний выходит. И как только дверь за ним закрылась, Холмский усмехнулся, сказал.

— Хороший у тебя пар, Строганов. И печка хороша, у такой приятно сидеть. Не коптит и дышится легко.

— Это да… баня у меня хорошая, — плеснул я на каменку.

— У Василия Фёдоровича была такая же. — Он скосил на меня глаза. — Бывал я у него.

— Я тоже у него в бане бывал.

— Думаю, это он у тебя подсмотрел. — Холмский помолчал секунду. — Раньше у Шуйского по-чёрному топилась, как у дедов. А потом р-раз, и печь уж больно на твою похожая.

Я пожал плечами.

— Когда он в Курмыш приезжал, я его к себе водил. Ему и понравилось, так что не удивлюсь, если переделал.

Холмский кивнул.

— Хороший он был человек, — сказал он.

— Не то слово.

Мы помолчали. Я прекрасно понимал, что это лишь предыстория. Что Холмский только готовится перейти к главному, и просто ждал.

— Жаль, что Лёшка не в него, — скривившись сказал Холмский.

Я не стал возражать. Всё по делу сказал.

— Он держится? — спросил я.

— Когда я уезжал, да, — ответил Холмский, и через несколько секунд добавил. — Надеюсь, Лёшку, может, ещё жизнь выправит.

— Женить его надо. Кстати… — наклонил я голову, — а почему он… — начал говорить я, но Холмский уже понял, что я хочу спросить.

— Шесть зим назад померла, — перебил меня Холмский. — Сначала ребёнок умер через три дня, а на следующий день жена его от горячки. — Я с сожалением покачал головой. И подумал уже, что именно это стало причиной пьянства Алексея, но Холмский меня в этом разубедил. Бухать Алёша начал ещё раньше.

Мы несколько минут помолчали. Честно, уже было желание выйти из парной, передохнуть. Но я не торопился… и решив сменить тему спросил.

— Скажи, Даниил Дмитриевич, в Москве как идут дела?

Он усмехнулся.

— В Москве всегда тихо перед пожаром. Бояре лаются, но Мария Борисовна увереннее стала, в особенности после взятия Великого Новгорода. — Он сделал паузу. — К слову, все ждут.

— Чего? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза, и усмехнулся.

— Что ты сгинешь под татарскими туменами.

— Даже ты?

— Я, — сделал он паузу, — нет. Потому как понимаю, что этого не произойдёт.

— Только не говори, что ты тоже веришь, что я посланник Божий.

— Боже упаси, — перекрестился Холмский, но сделал это как-то наигранно. — Я скорее верю, а может, и чувствую, что с твоим приходом в Москву стоит занять твою сторону. И Ощере лучше бы это тоже понять, вот только гордость тому застелила глаза.

— Так понимаю, он больше всех вставляет палки в колеса.

Хомский усмехнулся.

— Все потихоньку гадят, — спокойно пожал он плечами.

— Вот поэтому я в Москву и не хочу, — сказал я.

— Мария Борисовна уже всё за тебя решила.

— Так понимаю, все знают о моём переезде?

— Догадываются, — ответил Холмский.

— Ясно.

Холмский на этих словах изучающе посмотрел на меня. И я понял, что наконец-то начался тот самый разговор, который он откладывал.

— Скажи, Дмитрий. А чего ты меня в Новгороде наместником не оставил? Я ж понимаю, что Мария Борисовна с тобой этот вопрос обсуждала. Ты там все дела за неё решал, пока она после ранения отлёживалась.

Прежде чем ответить, я тщательно подбирал слова.

— А ты б остался?

— Остался.

— Знаю. Поэтому и не оставил.

Холмский несколько секунд молча сверлил меня взглядом. При этом я не видел какой-то злости.

— Объяснись.

— Хорошо, — ответил я. — Видишь, в чём проблема… ты сам себе на уме. И это не упрёк, а факт. Ты умеешь располагать к себе людей. Они тебя слушают, в рот заглядывают. — Я сделал паузу, — И учитывая, какие жители Новгорода… которые не меньше десятилетия будут жить с памятью о своих вольностях… то он бы через несколько лет стал бы не Московским. Он бы стал твоим. Не потому, что ты предатель. А потому что ты хозяин. Просто, ты не умеешь иначе.

— Ух ты…

Холмский подался вперёд, зачерпнул ковшом и плеснул на каменку. Пар ударил в потолок, и нахрен всё заложило.

— Никто со мной так открыто ещё не говорил, — прохрипел он в тумане. Видимо сам понял, что перестарался. — Вот уж не думал, что ты так быстро это поймёшь. Но, — сделал он паузу, — а вдруг я не такой?

— Может, и не такой. Ну, а зачем мне было рисковать и второй раз гнать войско под Великий Новгород? Я вообще туда первый раз не хотел идти. Поэтому и носился там как белка в колесе, чтобы все спорные вопросы решались. А где не мог…

— Принимал сложные решения, — проговорил Холмский.

— Давай не будем об этом, — тут же сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Ладно. По-твоему выходит, что Пронский, значит, лучше справится?

— Пронский? — Я усмехнулся. — Ну, как тебе сказать. Он мягкий. Не тряпка, конечно, но мягкий. Ему что скажут из

— О, как вывернул! — громко рассмеялся Холмский. — Спас от соблазна! Знаешь что, — сказал он, когда отсмеялся. — Спасибо, что честно ответил. Не вилял. Я это уважаю.

— Я тоже тебя уважаю, князь. Поэтому и говорю прямо.

Он ухмыльнулся.

— Ну, тогда выпьем, — и мы вышли наконец-то в предбанник. Григорий стоял у стола с кружкой. Окинул нас взглядом и, налив в две кружки пива, сказал.

— Ну, молодцы, что поговорили. Не дело нам обиды хранить, когда враг к порогу подходит.

Просидели за полночь. Холмский рассказывал про Москву, не официально, а так, по-человечески. Кто с кем не разговаривает, где дерутся в Думе. Я же больше молчал и слушал, и думал. Подливал и задавал интересующие меня вопросы.

Вернувшись в дом, разместились все у меня. Григорий тоже остался, потому как что ему одному в своём доме куковать, а так втроём да повеселее. Да и не чужой он мне.

И подводя итоги дня я был рад приезду Холмского. В особенности тому, что получилось в первый же день зарыть, если не топор войны, то что-то около того.

Я хорошо, помнил Холмского по Великому Новгороду. Воевода он опытный и его советы мне наверняка пригодятся.

Жаль только, что с такими людьми никогда не бывает просто.

* * *

Марфа поставила на стол горшок с кашей и молча ушла. И только когда миски опустели, князь отодвинул её и поднял на меня глаза.

— Татары по льду вероятнее всего пойдут.

— Тоже так думал? — сказал я.

Холмский кивнул и продолжил.

— У них кони на льду не вязнут, обуза легче. Сура река прям-таки удобная. Вот по ней и попрут, как по дороге.

— Сколько у нас под Нижним сейчас?

— Больше пятнадцати тысяч сабель уже сидят. — Холмский сделал глоток горячего травяного взвара. — Когда я выезжал, ещё сорок на подходе были. Тверские, владимирские. Даже рязанцы едут.

Я приподнял бровь. Рязань всё ж таки была отдельным княжеством, свои законы, свои обиды.

— Рязанский князь? Он же сам себе на уме всегда.

— Как и тверской, — хмыкнул Даниил. — Но дело своё знает. В спину не ударит. У них татары тоже под боком ходят. Общий враг, одним словом.

— А по доспехам у тех воинов, что под Нижним, видел?

Он нахмурился, не сильно, но я заметил.

— Лучше, чем когда на Великий Новгород шли. Но всё равно многие воеводы не вняли словам Марии Борисовны. Решили отделаться малой кровью, прислали кого не жалко.

— Ясно, — нахмурившись сказал я. — Будем надеяться, что таких мало.

— Будем надеяться, — отозвался Холмский.

— А по Ахмату что слышно?

И он сразу понял о чём я спрашиваю.

— От шестидесяти до восьмидесяти тысяч.

Я помолчал секунду.

— Охрененно быть военным, нечего сказать.

— О, как завернул, — усмехнулся Холмский, но быстро вернул себе серьёзное выражение лица. — Но ты не переживай, он ещё не выдвинулся, так что время подготовиться у нас есть.

— Ага, — сказал я, сам даже нее представляя эту конную ораву в восемьдесят тысяч.

— Обоз у него наверняка большой будет. И во времени он ограничен, ведь если под Курмышем встанет и с ходу не возьмёт, по весне ему кисло придётся. Ты ведь с деревень окрестных уже вывез зерно?

— Разумеется, — ответил я. — Всё, что в крепость не влезло, в землянки в лесу спрятано.

— Это правильно, — сказал Холмский. — Главное, чтоб таких землянок, как можно меньше нашли. Сам ведь понимаешь, что искать будут.

— Это я Семёну доверял. Он лучше всех в лесу ходит.

— Медведеву? — Холмский чуть приподнял бровь. — Который дворянство получил?

— Он самый.

Князь пожевал губу.

— Слушай, а чего ты его вчера в баню не позвал? Я бы хотел с ним поговорить. Мария Борисовна больно хорошо о нём отзывалась.

— Не подумал, но в следующий раз позову.

— Да ладно, — он махнул рукой. — Это я так, к слову спросил.

Ближе к обеду выехали вдвоём с Холмским.

Спустились вёрст на двадцать вдоль берега. Снег лежал, и вода уже покрылась тонкой коркой льда.

— Вот, — сказал Холмский, придержав коня. — Точно по Суре пойдут. Сам видишь, река удобная, не быстроходная. Лучше для них не придумаешь.

— Согласен.

Мы поехали дальше. Я пытался представить, как это выглядит, восемьдесят тысяч на льду. Широкая колонна, сотни лошадей в одной шеренге… Вот же ж картинка получилась неприятная.

Холмский вдруг остановился, привстал в стременах.

— Стой, смотри. Холм пологий с нашей стороны, а с той крутой. Видишь?

Я присмотрелся. Место и впрямь любопытное.

— Если здесь встречать будем, — продолжал он, — вон там засадный полк поставим. Татары пройдут просеку и ударим во фланг.

— Обойдут. Там хоть и болото стоит, но зимой оно не такое топкое, Данила Дмитриевич. Если сейчас не замёрзнет, то потом обязательно схватится.

— А давай проверим.

Холмский соскочил с коня и пошёл прямо по снегу. Мы прошли примерно с километр, ведя коней за поводья.

— Ну да, — отряхивая снег с кафтана сказал Холмский. — Сейчас уже небольшой группой пройти тут можно. А с морозами и тумен проскочить сможет.

— Угу.

— Слушай, — повернулся он ко мне. — Ты же лучше эти места знаешь. Наверняка прикидывал, где татар встречать.

— А мы до него немного не доехали, — сказал я.

— А чего молчал?

— Хотел услышать твоё мнение по поводу этого места. Оно мне тоже поначалу приглянулось, вот и думал, что ты по-другому на него взглянешь.

— Понял, — сказал Холмский и развернул коня. — Пошли, покажешь своё место.

Примерно через час я слез с коня, прошёл несколько шагов по снегу и встал у края холма. Внизу Сура, и я показал перчаткой в сторону леса.

— Вон там, левее. Видишь, где ельник обрывается?

— Вижу.

— Туда пушки. Обзор открытый, подходы простреливаем на добрые полверсты вдоль реки. И укрыть есть чем — лесок за спиной.

Холмский прищурился.

— Обойти захотят, Дмитрий. Река тут больно широкая. Конница по льду закрутит и ударит во фланг.

Я покачал головой.

— Пускай крутят. По большому кругу пойдут, мы там полки во фланг и выставим. Решат обходить, там их и встретим.

— Разбрасываешь силы, Дмитрий, — ненадолго задумавшись он продолжил. — Кулак должен быть один.

— Лучше разбрасывать, Данила, чем ждать их у себя за спиной.

Он промолчал, но вскоре кивнул.

— А ополчение куда?

— За пушки. Когда конница попрёт на орудия, даём залп. Пока первые перезаряжаются, бьют вторые, а потом и третьи. Если

Холмский помолчал, глядя на реку.

— Сколько у тебя сейчас стволов?

— С московскими считать?

— Ну да. Вместе.

— Почитай, четыре десятка.

Холмский повернулся так резко, что конь мотнул головой. И честно, я думал, глаза сейчас из орбит выскочат.

— Четыре десятка?

— Ну.

— Погоди, — с неверием уставился он на меня. — Ты ж только что на Великий Новгород ходил. Когда ты столько успел?

Я ухмыльнулся. Было приятно видеть Хомского в ступоре.

— Так получилось, — пожал я плечами.

Холмский слез с коня, взял снег и протёр лицо.

— Господи, — выдохнул он, — кого ж ты прислал на землю грешную…

Я молчал.

— Ты хоть понимаешь, Дмитрий?

— Что?

— Бояре, прости меня Господи, за такие речи, тебя с говном съедят. Как только узнают про это.

Я прищурился.

— Это с чего? Радоваться же должны.

Холмский тяжело вздохнул.

— Сейчас все рады будут. Татары под боком, жопа горит, страшно. А как победим… А я уверен, что победим. Так вот, они разъедутся все по домам. И будут помнить про четыре десятка орудий.

— Ну?

— Плохо тебе будет.

Он остановился.

— Это сила, Дмитрий. Очень большая. Скажут, что тебе не по Сеньке шапку даровали. В общем, если не приедешь в Москву по лету, то тебя начнут грызть.

— Ты мне это открыто говоришь, Даниил?

— А как ещё? — он нахмурился. — Если эта цифра меня пугает, то представь, что в голове у остальных!

— Мария Борисовна… — начал я, но Холмский перебил меня.

— Мария Борисовна умная баба… НО ОНА БАБА! — повысил голос Холмский. — Ей будут шептать в уши долго, ненавязчиво. И не только ей. — Он сделал паузу. — И Ивану Ивановичу шептать начнут. Он хоть и мал ещё, но с каждым годом он будет старше. Сам понимаешь, как легко в такие уши дерьмо заливать.

* * *

Друзья! Как и прежде просим Вашей поддержки!)))Вашилайкисерьёзно помогают продвигать книгу).

https://author.today/work/587017 — Рассвет русского царства. Книга 10.

Глава 9

Гонец прискакал на третий день после нашей с Холмским вылазки. Я как раз стоял у новой батареи на южной стене, ругался с пушкарём, который надумал прикрыть запальное отверстие тряпкой, объяснив это следующими словами: «чтоб снег не попал». Тряпка была пропитана маслом. МАСЛОМ, блин!

— Ты вот эту самую тряпку, — говорил я ему чуть ли не шипя, — себе в задницу засунь и подожги. Авось ума прибудет.

В какой-то момент я понял, что парень ни хрена не понимает, и немного подумав отправил его к Ратмиру, чтобы тот сам донёс до подчинённого, где тот неправ.

И в этот самый момент со стороны ворот раздался крик дозорного.

Оттиск печати на пергаменте принадлежала Шуйскому, а не Марии Борисовне, и, сломав воск, вчитался в послание.

«Вышли из Нижнего. Готовься встречать пятьдесят тысяч сабель».

Я тяжело вздохнул, сворачивая пергамент в трубку.

— «Началось…!» — пронеслась у меня мысль.

Вернувшись домой, я застал Григория и Холмского в горнице. И судя по всему, они уже знали, что ко мне прибыл гонец. Потому что, как только я зашёл Данила Дмитриевич тут же спросил.

— Ну?

— Шуйский пишет, что вышли. — Я свернул пергамент. — Из Нижнего.

Оба молча кивнули.

Я же обрадовался тому, что наши успевают раньше. И слава Богу, потому как встречать восемьдесят тысяч татар с голой жопой за крепостными воротами, ну, такое себе развлечение.

И учитывая, что Хомский со мной, то над московским войском, скорее всего, стал Шуйский или, чего ещё хуже, сама Мария Борисовна. Это были, мягко говоря, не хорошие сценарии.

Что же касалось войска Большой орды, то я был уверен Ахмат не будет играть в прятки. Попрёт в лоб, навязывая нам генеральное сражение. И хоть у него будет численное преимущество, но у меня было чем его удивить.

В тот же день я принял решение, что придётся прекратить работу в моём промышленном уголке.

Секреты, штука тонкая. Особенно когда твои «союзники» местами хуже татар. Бояре приедут с войском, будут своими длинным носами шерстить. Как это у Строганова так много чугуна? Откуда пушки такие ровные? Ага, щас, разбежался я им всё показывать.

И уже вечером принимал у Доброслава доклад.

— Колёса все сняли?

— Все, господин. — Он повёл рукой. — Воздуховоды разобраны, шестерни в масле. Ремни и сверла… все в погреб спрятано.

— С семьёй как устроились? — спросил я.

— Так не в первый же раз в гостевом доме живём. Жена обрадовалась, что я отдыхать буду, с детьми время буду проводить. Хотя я понимаю, что мои кузнечные навыки тоже пригодиться могут.

— Нет, — тут же сказал я, — лучше из старой крепости не выходи. Понимаю, что ограничиваю тебя в свободе, но не дай Бог кто-то решит тебя похитить. Нечего тебе в кузне делать. Так что отдыхай, пока можешь. Ты это как никто заслужил.

— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — сказал Доброслав и побрел к семье.

Егору повезло меньше. По сути, он был ещё одним моим секретоносителем. Дамасская сталь высоко ценилась, и такого мастера с руками оторвут, а соблазн вызнать её секрет может на недобрые поступки толкнуть.

Но кузня на подворье Григория была хорошо защищена. Более того, сам Егор вместе с семьей на время переехал в просторный дом, который охранялся тремя дружинниками денно и нощно.

А уже через два дня показались первые всадники. Я быстро забрался на стену, чтобы посмотреть на это.

Колонна тянулась по реке, потом по дороге, и хвост её терялся за дальним перелеском. Лошади, сани, телеги, опять лошади. Первыми я увидел московские стяги — красные с золотом, тверские — синие, владимирские, рязанские. Я даже не разобрал каждый… их было слишком много.

И мы были готовы к их прибытию. Дрова в штабелях, отхожие места размечены кольями, ямы выкопаны, зола заготовлена в бочках (без этого через неделю стоянки тут будет такое… я даже думать не хочу про дизентерию в зимнем лагере). Поляны под шатры размечены. Колодцы дополнительные пробурены ещё по осени.

Но всё равно, одно дело план на пергаменте, другое, когда пятьдесят тысяч воинов с лошадьми сваливаются на твою землю и им всем нужно где-то спать, что-то жрать и куда-то срать.

— Богдан! — крикнул я вниз. — Десятников ко мне. Готовимся встречать гостей.

Снизу донеслось:

— Понял.

Шатры начали ставить

Шуйского я нашел примерно через десять минут, как подъехал к вставшим у стен Курмыша воинам.

— Алексей? — усмехнулся я. — Ты ли это?

— Я, Дмитрий, я. Давно не виделись!

После того, как оба спешились, тут же обнялись и, отстранившись, я внимательно посмотрел на него. Алексей был трезв, и это не могло меня не радовать.

— Ночуй у меня, — тут же сказал я. — Места хватит, баню истопим. Обмоем приезд… взваром.

— Подкалываешь? — он ухмыльнулся и, посмотрев на ставящийся шатёр, тут же сказал. — А знаешь, не откажусь. Уж лучше на твоих перинах, чем в шатре. Да и помыться я очень хочу.

— Ну, вот и славно, — сказал я, поворачиваясь к Богдану. — Проводишь князя Шуйского до моего терема.

— Сделаю, господин, — ответил сотник.

И Шуйский, сказав своим воинам, что его шатёр ставить ни к чему, проехал за Богданом.

Не прошло и пяти минут, как ко мне подъехали князь и княжичь Бледные. Ярослав соскочил с коня первым, обнял. Тут же повернулся к отцу, и помог тому слезть.

Тесть слез с коня медленнее. Было видно, что ему вся эта походная жизнь уже становится в тягость.

— Андрей Фёдорович, рад тебя видеть!

— А уж я-то как рад, Дмитрий. Жаль только обстоятельства для встречи не радостные.

— Как Алёна? — спросил я.

— С ней всё хорошо. В отчем доме всегда хорошо.

— С этим не поспоришь. Поэтому к тебе и отправил.

— И правильно сделал, — похлопал меня по плечу тесть. — Нечего бабе беременной под стрелами ходить. Рассказывал мне Ярослав, — повернулся он к сыну, — как она тебе истерики устраивала.

— Ладно, — махнул я рукой. — Главное, что согласилась.

Бледный кивнул, продолжил.

— Софья при ней почти всё время. Болтают они без устали. Жена моя не нарадуется, у нас в тереме уж лет двадцать так шумно не было.

Ярослав хмыкнул.

— Матушка ходит и тайком улыбается.

— Глафира с детьми?

— Все там же, у нас, — ответил Ярослав. — Тоже хорошо устроились.

Письмо от Алёны я получил неделю назад.

Она писала, что доехали хорошо, что её не растрясло, что Анфиса сразу подружилась с какой-то девочкой при тереме. Но одно дело строчки на пергаменте, а другое, когда живой человек, который её только что видел, это рассказывает. Это совсем другое.

— Спасибо, — сказал я тестю.

Разумеется, шурина и тестя я позвал к себе домой и оба тоже не отказались.

Когда начало темнеть прискакал Семён. И сразу в терем ко мне направился. Он сообщил, что татар пока не видно, даже с дальней заставы.

— Понял, — сказал я. — Скоро баня стопится. Как пойдём, кого-нибудь пошлю за тобой, погреться.

— Это я с удовольствием, — сказал Семен. — Лёву возьму?

— Конечно, — ответил я.

Разговор в бане шёл неспешно. Сказывалась усталость с дороги.

Шуйский, успевший поспать перед баней, выглядел бодрее остальных, рассказывал, что везут в обозе.

— Зерно довезли хорошо, — сказал он. — Почти без потерь. Пара телег на одном из переходов провалились. Но удалось вытащить, даже не замочив мешки.

— А мясо? — спросил я, понимая, что одним зерном сыт не будешь.

— Мяса взяли столько, что мои обозники всю дорогу матерились.

— Обмундирование как? Проводили смотр под Нижним? Опять в рванине прислали, кого не жалко?

Бледный отодвинул ковш, произнёс.

— В этот раз лучше. Мария Борисовна в Москве дала ясно понять, что будет с боярами, кто решит отсидеться в стороне. Так что кольчуги латаные, кони более-менее сытые. А тверские вообще, как на парад вышли.

— Вот же ж, — хмыкнул я. — Умеет, когда хочет.

— После взятия Великого Новгорода, — сказал Шуйский, — многие поумерили пыл касательно бабы на троне.

При этом я заметил, что Хомский был не согласен с Шуйским, но ничего против не сказал.

— Это хорошие вести, — сказал я. После того, как мы сняли первый пар, уже я начал рассказ о том, что было сделано.

— Мы тут с Даниилом Дмитриевичем округу объехали, — я кивнул на Холмского. — Место нашли на Суре. Там холм пологий, река под ним, болото правее. Мыслим мы татар там встречать.

— Покажешь завтра? — спросил Ярослав.

— Завтра? — задумчиво повторил я. — Если время будет, покажу.

Шуйский кивнул, видимо тоже хотел посмотреть на место. Вот только когда он потянулся до кувшина, налил вторую кружку и тут же выпил ее, а следом потянулся за третьей, я просто положил ладонь на горлышко.

— Алексей, — негромко сказал я, — ты мне завтра нужен трезвый.

Он дёрнулся.

— Да ладно тебе, Дима. Чего будет-то с кружки?

— В прошлый раз ты мне то же самое пел. Помнишь, чем кончилось?

Шуйский, нахмурившись, посмотрел на меня. Желваки под кожей заходили. Мы смотрели друг на друга секунды три.

— Алексей, не торопись, — спокойнее добавил я. — Пиво никуда не убежит. Татар разобьём, я тебе сам лично налью. Такой пир закачу, что домой возвращаться не захочешь.

Алексей ещё несколько секунд смотрел на меня, а потом, усмехнувшись, махнул рукой.

— Так уж и быть. Уговорил.

И отодвинул кувшин подальше от себя. Тогда же я обернулся к двери, где стоял холоп, что только что подбрасывал дрова в печь.

— Квасу с хреном принеси из погреба.

— Сделаю, господин, — и ушёл.

Тесть переглянулся с Холмским, Григорием, Семеном и остальными. Все знали проблему Алексея.

— Ладно, поддержим мы тебя, Шуйский, и тоже квасу попьём.

И когда вернулся холоп, отдали ему недопитый бочонок с пивом, отправив его ещё за квасом.

— Хороший квас, терпкий, прям как надо, — сделав глоток, сказал Бледный.

Конечно, пиво у меня было лучше. Но Шуйский… в прошлой жизни про него можно было смело сказать, что он как обезьяна с гранатой. Никогда не знаешь, когда рванёт. Тем не менее, при всех его минусах, человек он был неплохой, а в текущей ситуации ещё и нужный. Потому как авторитет у его рода оставался высоким.

К тому же завтра должна была приехать Мария Борисовна. Она задержалась в Нижнем и вроде бы на день позже тронулась в след за войском.

Посидев ещё час, мы вернулись домой.

Утром я в компании Шуйского и Холмского выехал из дома, чтобы осмотреть подошедшее за ночь войско. С собой я взял только Богдана, да ещё пятерых дружинников.

И с уверенностью могу сказать, что за ночь лагерь превратился в город. Ещё вчера утром у стен Курмыша была пустое снежное поле. А сегодня там стояли тысячи

Где-то ругался десятник, где-то ржали кони, где-то бил железом по железу кузнец, развернувший походную наковальню, и вроде как чинил кому-то стремя. Палатки стояли… по-разному. У московских — ровными линейками, перед каждым десятком, кострище, отхожая канавка отрыта в сторонке, шагах в пятнадцати, прикрыта от ветра плетнём. Где-то ближе к центру лагеря, у московского полка, воины разворачивали походную баню.

Натянутая на жерди парусина, внутри которой камни и костёр под камнями. Дым уже валил в дырку наверху. Я даже остановился посмотреть. Потому как ни у кого такого не видел. И я сделал зарубку на будущее, сделать для своих воинов нечто подобное.

У владимирцев шатры чуть ли не лепились друг на друга. Между ними узкие проходы, и в этих проходах валялись брошенные рукавицы, обрывки верёвок, расплющенный медный котелок. В общем, был беспорядок. Я мысленно отметил, что владимирскому тысяцкому надо будет потом по ушам надавать.

Тверские, как и говорил тесть, выглядели почти что нарядно. Шатры у них новые, у каждого десятка свой стяг на жердине(синие тряпицы с белым знаком).

Мы свернули к таверне. Ещё с осени знал, что её под завязку забьют, и распорядился, как войско придёт, девок убрать. Не потому, что я сторонник целомудрия, а потому что пьяный воин и пьяный купец это две большие разницы. Купец девку щиплет и платит. Воин… может щипнуть, может полоснуть, может разнести половину горницы и не вспомнить утром.

Девки сидели на своей половине и не отсвечивали. Глав получил отдельный наказ, если кому-то из бояр или сотников вдруг очень захочется женского общества, и если этот кто-то болтлив про дела своих воевод, то пожалуйста. Подложить, послушать, доложить. Но так, чтобы это выглядело будто девке приглянулся воин и она по доброте душевной решила скрасить с ним время.

За таверной, ближе к новой крепости, стояли коновязи обозные. Там же, судя по одеждам, холопы не из местных разгружали бочки. Разумеется, я подъехал посмотреть, что сгружают. Так сказать, мало ли! Но в нескольких была соль, а в остальных пиво.

Дальше мы поехали к южной окраине лагеря, к месту, которое я ещё вечера велел отвести под лекарские шатры.

Там уже стояли четыре больших полога, и Матвей, я еле узнал его в овчинном тулупе, таскал внутрь связки чистого тряпья. Судя по всему, у них уже были первые пациенты. И ничего удивительного в этом нет. Пятьдесят тысяч человек… и никто не застрахован от случайной травмы или простуды.

— Ну что, насмотрелся? — спросил меня Шуйский.

— Да, — ответил я.

— Тогда, может, съездим на тот холм, да посмотрим на него? — спросил он.

И только я собирался ответить согласием, как увидел едущего к нам Семена.

— Дмитрий!

— Говори быстрей, Семен. Мы ехать собираемся к холму на Суре, где татар встречать собираемся.

— Гонец был. Тебя не застал, ко мне прибежал. Мария Борисовна в трёх верстах.

Я повернулся к Шуйскому.

— Видимо, придётся отложить.

— Да понятно уже, — сказал Алексей. Хомский молча кивнул.

— Поедем встретим, — сказал я, разворачивая коня.

Семён кивнул.

— Десяток курмышских на окраине стоит. Я им велел тебя сопроводить.

— Молодец, что сразу об этом подумал. Ну ты и продуманный.

Десяток и впрямь стоял у крайних шатров владимирцев. И мы тронулись рысью.

— Семён.

— Угу.

— Как вернёмся, отправь Марфу и нескольких холопок. Пусть верхние горницы готовят. Наверняка Мария Борисовна решит в моём доме остаться.

— Сделаю.

Минут двадцать скакали по укатанному тракту, когда из-за леса показался обоз. Десять повозок при трёх сотнях дружинников и рынд.

Сблизившись с обозом, я придержал Искру. И передний рында выставил руку.

— Кто таков?

— Боярин Строганов, — ответил я. — Это князья Шуйский и Холмский. Мы приехали встречать Великую княгиню.

Парень сразу сбавил тон и тут же поклонился. Я в ответ лишь голову наклонил.

— Сейчас доложу, Дмитрий Григорьевич.

Он развернул коня, проехал до третьего возка, к слову, самого большого, и постучал кулаком по дверце.

— Матушка, — услышал я обращение к Марии Борисовне, — боярин Строганов прибыл.

Дверь открылась почти сразу.

Мария Борисовна показалась в проёме в шубе из соболя. Шапка такая же, а под ней выбившаяся прядь волос, и я тут же спрыгнул с коня, поклонился в пояс. Моему примеру последовали Шуйский и Холмский.

— С прибытием, Великая княгиня. Спасибо, что пришла на помощь.

— А как иначе, — тут же сказала она. — Я рада тебя видеть, Дмитрий Григорьевич, в здравии.

Она смотрела на меня секунду дольше, чем полагалось бы. Потом улыбнулась.

— Надеюсь, ты найдёшь, где меня приютить?

— Разумеется, — сказал я, выпрямляясь. — Мой дом, твой дом… Великая княгиня.

Она кивнула после чего обратилась к Хомскому и Шуйскому.

— Данила Дмитриевич, Алексей Федорович, спасибо что встретили. Как ваше здоровье?

— Хорошо, матушка, — ответил Холмский и ещё раз поклонился. Что-то похожее выдал Шуйский, после чего Мария Борисовна сказала.

— Рада это слышать. Не будем боле стоять на морозе. — И уже мне. — Боярин Строганов, сопроводи нас до своего терема. А там уже и поговорим. Хорошо?

— Исполню, — сказал я и вскочил в седло. Искра дернулась в сторону, но я её приструнил.

Меньше чем за час добрались до Курмыша. И возки втянулись во двор старой крепости. Передав поводья Искры конюху, я быстро оказался у возка Марии Борисовны и тут же подал ей руку.

Мария Борисовна оперлась на мою ладонь, спустилась со ступеньки возка.

— Великая княгиня, отдохнуть, потом в баню и за стол?

Она посмотрела на меня снизу вверх и усмехнулась.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что ни в чём не ошибся, — ответил я.

— Вот за это я тебя и ценю, Дмитрий Григорьевич.

И мы пошли на крыльцо.

Глава 10

Лучшая комната в моём тереме принадлежала мне и Алёне. Разумеется, я не собирался туда селить Марию Борисовну. Однако детская ничем не уступала, и там уже всё подготовили, а лишнее (игрушки, кроватки, сундуки с одеждой) вынесли на чердак.

Помимо кровати в комнате стояла тумба с отполированной медной пластиной, корыто с водой, полотенце на гвозде. Ничего лишнего.

— Как скромно ты живёшь, Дмитрий Григорьевич.

Я стоял у двери.

— Если чего-то не хватает, скажи. Велю доставить.

— Да нет. — Она кивнула, глядя на медную пластину. — Я понимаю, война, не до роскоши. Просто мне шептали будто ты в золоте купаешься. А тут…

— Злые языки.

— Разумеется. — Она повернулась. — Вернусь домой, наведаюсь к тем,

Мне хотелось спросить, что будет потом, но не стал.

Мария Борисовна жестом головы показала на слуг позади нас.

— Дмитрий Григорьевич, будь добр, дай женщине отдохнуть с дороги.

Она скинула шубу окончательно, осталась в плотном зимнем платье. Я тут же кивнул, отступил к порогу.

— Накрою на стол через два часа. Или раньше, если…

— Не торопись. Я не столько голодна, сколько уставшая. Вели слугам накрывать через два часа. А после, я в баню схожу.

— Как будет угодно.

Я поклонился и вышел. У дверей стояли рынды, и я остановился рядом с ними. Ситуация в Новгороде показала серьёзное упущение в организации безопасности Великой княгини. Поэтому я позвал Богдана.

— Всех слуг, что в мой дом входят, построй перед крыльцом.

Богдан кивнул, и вскоре я познакомил его со старшим рындой и, объяснив им что нужно, чтобы все рынды запомнили слуг в лицо, оставил их заниматься организацией караулов.

И всего через час служанка Великой княгини прибежала ко мне.

— Боярин! Мария Борисовна обедать изволит!

Стол накрыли быстро. Мясо жареное, овощи тушёные, каша перловая, рыба солёная. По большому счёту, это был фактически небольшой пир, хотя я не велел устраивать пышности.

Мы собрались в горнице. Я, Григорий, Холмский, Шуйский, Ярослав, Бледный-старший. Когда Мария Борисовна вошла, все тут же встали и поклонились. Она кивнула, прошла к главному месту, села, расправила подол.

— Рада всех видеть. — Она взяла ложку, повертела в руке, посмотрела на нас. — Давайте уже отобедаем, садитесь. Не до церемоний сейчас.

Поначалу молчали. Только ложки стучали по мискам. И Шуйский решил проявить инициативу, поднялся с кружкой в руке.

— Великая княгиня, позволь…

— Не на пиру мы, — она посмотрела на него, и Алексей замер. — Тостовать не надо. Обычный обед, проведём скромно.

Шуйский тут же сел, немного обидевшись.

А когда первый голод был утолен, Мария Борисовна отодвинула миску. Обвела всех взглядом.

— А вы все тут живёте? — спросила она.

— Все, — ответил я за нас. — Пока есть возможность жить в уюте. Дом большой, места хватает.

Она помолчала.

— А я думала, — сказала она после непродолжительной паузы, — воеводы должны личным примером тяготы с воинами разделять. Чтобы дух креп в шатрах, а не в избах.

Шуйский нахмурился.

— Если будет твоя воля, Великая княгиня, — сказал он, — мы тут же переселимся. Шатры стоят, вещи собрать дело недолгое.

Мария Борисовна подняла руку.

— Да нет, что вы, — улыбнулась она. — Я тоже считаю, что незачем моим вернейшим людям мёрзнуть, когда есть крыша! Силы нам ещё понадобятся.

В этот момент в дверях показался Микита он поклонился и в согнутом положении подбежал ко мне.

— Боярин, баня истоплена.

Мария Борисовна встала, поправила платье.

— Тогда я к себе. — И уже у двери обернулась. — Спасибо за обед, Дмитрий Григорьевич, всё было очень вкусно.

Вскоре все начали расходиться. И за столом остались трое: я, Алексей и Ярослав.

— Алексей, — начал я.

— А? — поднял он на меня взгляд.

— У нас не было времени толком вчера поговорить, скажи, как там в Кремле-то?

Прежде чем ответить, он пожал плечами.

— Да, вроде, всё в порядке. Как и прежде, редко когда на Думе без споров бывает. В остальном, всё так же.

Я кивнул, и перешёл к главному вопросу. Мария Борисовна вела себя не так, как прежде. И мне хотелось понять в чём причина.

— А Мария Борисовна как справляется?

— Ну… — он задумался. — Держится. Но тяжело ей, это видно.

— Не приблизила никого? Советника, может, ближнего. Кто помогает с делами?

Шуйский поднял на меня глаза.

— В смысле?

— Ну… кто рядом, — избегая слово «любовник» спросил я. Но Алексей был непрошибаем.

Он смотрел, и я уж подумал, что он услышал скрытый подтекст, но…

— Нет у неё советников. Митрополит да я, и всё.

— Ясно.

После того, как Мария Борисовна вышла из бани, она сразу проследовала в свою комнату. И больше оттуда не выходила, даже на ужин не спустилась, послав служанку за едой.

Мария Борисовна сослалась на усталость, и никто её в принципе не осуждал. К слову, за столом даже как-то повеселее стало, ведь вскоре начнётся война, нужно было решать дела быстро, без оглядки на условности. Всем было не до подбора слов, а при женщине, хоть и княгине, это было сделать сложнее.

За обсуждениями все пришли к выводу, что завтра надо устроить смотр, а по его итогам распределить посты в войске. А именно кто каким флангом будет командовать, кто пойдёт в авангарде, кто останется в тылу.

Уже на рассвете всё пространство вокруг Курмыша зашевелилось. Сотни глоток надрывались, десятники выкрикивали приказы, воины строились в полки, кони ржали.

Смотр показал то, о чём говорил Холмский. Прислали дружины более-менее подготовленные, но не лучшие, что могли бы быть. Кто в добротной кольчуге, выкованной хорошими умельцами, а кто в стёганке, латаной-перелатанной, с заплатами из кожи и грубого холста. Видно было сразу, что послали тех, кого не жалко. Но выбирать было не из кого, всё-таки время поджимало.

Сразу после смотра я приказал Семёну, чтобы он построил десять курмышских бомбардиров. Тех, кто показывал лучшие результаты с пращой. Опыт, когда мы разбили триста татарских сабель с использованием пращи мне понравился. И я решил внедрить его в своей дружине на постоянной основе.

И вскоре я, Мария Борисовна, Григорий, Холмский, княжич и князь Бледные, Шуйский, Тверской, Рязанский и ещё с десяток воевод поехали на мой полигон. Там, на открытом поле, вдали от жилых домов, были проведены показательные бомбометания.

Мои ребята встали в ряд и, запалив фитили, ловко раскрутили пращи, послали гранаты почти на сотню метров вперёд. Те, упав на мерзлую землю, взорвались с оглушительным грохотом.

— Ба-бах! Ба-бах! — земля вздыбилась чёрными фонтанами, снег, грязь и мелкие камни разлетелись во все стороны.

— Это и есть твои гранаты, что ты на Шелони использовал? — спросила Мария Борисовна, придержав лошадь. В её глазах так и читался интерес, смешанный с восхищением.

— Они, княгиня-матушка, — чуть улыбнувшись, ответил я. — Вот, решил показать тебе, чем я собираюсь татар встречать.

Мария Борисовна оценила юмор и на губах мелькнула лёгкая улыбка.

— Дай посмотреть, — произнесла она.

Я сделал жест головой Семёну, и он тут же протянул чугунный шар. Прежде чем передать его княгине, я быстро выдернул фитиль, так сказать, от греха подальше. Мария Борисовна заметила это, но ничего против не сказала. Она как никто знала, что я не желаю ей зла.

— Интересная вещь, — сказала она, покачав в руке. — И тяжёлая.

— Так и есть, — ответил я. — Но

— Мне нравится, — сказала Мария Борисовна. — После разгрома войска Большой орды обсудим с тобой по какой цене ты будешь продавать их мне.

— Как прикажешь, Великая княгиня, — поклонился я. Она кивнула и развернула коня в сторону крепости.

Ближе к обеду вернулся разъезд с дальней заставы, старшим в котором был Лёва. Он принял доклады у остальных вернувшихся разъездов и пришёл ко мне с отчетом.

— Татар пока не видать, — сказал он. — Тем не менее, я проверил все вышки с приготовленными кострищами. Дрова держат сухими, и огнива в случае чего наготове.

Я кивнул, выслушав его, и передал эту информацию остальным. И когда сообщил об этом лично Марии Борисовне, она попросила совета, при этом похлопала по краю кровати, таким образом приглашая сесть рядом.

— Что мне сейчас делать? — спросила она.

— Думаю, надо провести военный совет, — ответил я, присаживаясь, как можно дальше от неё.

— И что я там должна говорить?

— Эм, ну… — я задумался. — Доверь это дело мне. А там уже действуй по обстановке. План у меня уже есть. Мы с Холмским провели разведку местности и есть что сказать остальным воеводам.

Она кивнула.

— Видела Алёну, — резко перевела она тему и прищурившись посмотрела мне в глаза. — Мне показалось или она недолюбливает меня?

— Тебе показалось, Мария Борисовна, — соврал я. — Она верна тебе и очень уважает.

Мария Борисовна мне ни на миг не поверила. По крайней мере мне так показалось.

— Ладно, — сказала она и, придвинувшись ко мне, положила голову на плечо. — Я скучала.

Я промолчал. И Мария Борисовна по наступившей тишине поняла, что этот разговор я не намерен поддерживать. Она тяжело вздохнула.

— Ладно, сейчас не время и не место для этого. Распорядись подать коня, поеду к брату. А к полудню организуй военный совет.

— Сделаю, Великая княгиня, — сказал я и, поклонившись, вышел.

Собираясь в полевой лагерь на совет, встретил у ворот Лёву.

— Ты чего не отдыхаешь? — спросил я.

Лёва подошёл вплотную, тихо сказал:

— Дмитрий, дело тут такое… слышал я разговор один. Думаю, тебе будет интересно его знать.

— Чей?

— Тверского с Великой княгиней.

Я кивнул, ожидая продолжения.

— А ты как оказался в поле? Ты же должен был домой к Авдотье ехать. Тебя ж три дня не было!

— Жена поймёт всё. А что в войске делал, то тут всё просто. Подружился я с одним московским лучником, когда на Великий Новгород ходили. Вот и отправился к нему поздороваться. Их шатёр рядом с тверским поставили.

— Ясно, — сказал я. — И о чём они говорили?

— Тверской ей говорит, — тут же перешёл к делу Лёва, — что, мол, не след доверять воеводство курмышскому. Что все думают, будто ты через постель с ней воеводой стал. И правильно, мол, будет, если он, брат её родной, войско поведёт.

Я молчал. И немного подумав понял, что ничего нового Тверской не придумал.

— А она? — спросил я.

— Она сначала молчала. Потом что-то сказала, но я не разобрал. По соседству кто-то ругаться начал. Но одно я понял, Тверской вспылил, начал кричать про то, что она семью вообще не ценит. Она прикрикнула на него, приказав замолкнуть, и он ушёл.

— Кого ещё видел?

— Никого. Один он с ней был.

Я кивнул.

— Молодец. Никому не говори об этом.

Лёва кивнул в ответ, и я отправил его домой, отдыхать. Не думаю, что мы ещё долго пробудем у стен Курмыша, и пока есть время пусть побольше времени проводит с семьёй.

Военный совет собрали в большом шатре. Его предоставил князь Бледный.

Регентша сидела во главе, в шубе, хотя внутри шатра жарили аж три жаровни. Я устроился по правую руку от нее, по левую — Михаил Тверской. Дальше, по кругу, Григорий, Холмский, Овчина, рязанский князь Василий Иванович, Бледный с Ярославом, Ощера, ещё пара бояр поменьше. Семён встал у входа вместе с Богданом.

Мария Борисовна кашлянула в кулак.

— Рада приветствовать князя Василия Ивановича Рязанского.

Большинство его не знало в лицо. Рязанскому было на вид лет сорок. Не было б бороды, я бы смог сказать точнее. Ну а с ней все казались старше обычного.

Тем временем князь поклонился и тут же сказал.

— Привёл две с половиной тысячи сабель. При них четыре сотни конных лучников. Есть ли какие-то нарекания касательно моих воинов после смотра?

— Нет… — начал отвечать я, как меня перебил Тверской.

— А я вот привёл…

— Смотр уже был, Михаил Борисович, — не остался я в долгу. — Цифры-то мы все знаем.

Тверской поджал губы, и я заметил, как Мария Борисовна скрыла улыбку за кружкой с горячим взваром.

Не став терять время я развернул на столе карту.

— Мы с Даниилом Дмитриевичем на днях объехали окрестности. Есть предложение, где встречать татар.

Я начал объяснять. Про лёд на Суре. Про пологий холм на нашем берегу, с которого удобно бить пушкам. Про болото правее, которое зимой хоть и подмёрзло, но тяжёлую конницу не выдержит. Про засадный полк, который мы спрячем в лесу.

Воеводы слушали. Овчина с сомнением смотрел на карту. Рязанский пару раз ткнул пальцем в карту, задал толковый вопрос про глубину снега у болота. На него тут же ответил Холмский.

Михаил Тверской хмурился, а Ощера сидел с таким лицом, будто я ему предлагал не татар бить, а овсом торговать. В общем, всячески пытался выказать мне неуважение, но я, до поры до времени, решил не обращать на него внимания.

— Пушки встанут здесь, — я очертил полукруг на холме, пока не говоря, сколько у меня их ждёт своего часа. — И как только их передовые отряды выйдут на лёд, дадим первый залп.

— Они в рассыпную пойдут, — возразил Ощера.

— Ну пойдут. И чего? — спросил я.

— Пусть идут, — сказал Холмский. — В рассыпной они для лучников наших, мишень ещё лучше.

— Пехота и арбалетчики, — ткнул я на карту, — здесь, у кромки леса. В три линии. Первыми встанут копейщики. За ними две линии стрелков. Конницы Холмского и Бледного — левый фланг. Тверские и рязанские — правый. Мои курмышские и остатки москвичей — в резерве, за холмом.

Я замолчал, давая им переварить. В теории всё всегда гладко. На бумаге мы их уже разбили. Осталось в реальности повторить, а вот с этим обычно и проблемы.

— А засадный полк? — спросил рязанский.

— Две тысячи сабель, — ответил я. — Спрячем вот тут, за оврагом. Возглавит мой отец, Григорий. Ударит им в тыл, когда увязнут в атаке на холм.

Михаил Тверской громко фыркнул.

— Ты доверяешь

— Бах! — ударил я по столу. — Князь Тверской, напомню тебе, что про отца моего говорить будешь. — Я повернул голову и несколько секунд сверлил Тверского взглядом. И когда он отвёл глаза, я тяжело вздохнул и продолжил. — Я доверяю засадный полк лучшему воину, которого знаю.

Григорий, сидевший рядом, даже не шелохнулся. Тогда Мария Борисовна поставила кружку.

— У кого-то есть другие предложения? — спросила она. — Более дельные?

Все молчали. Тверской сверлил меня взглядом, будто дырку прожигал. — Тогда решено, — сказала княгиня. — Дмитрий Григорьевич, продолжай.

Я кивнул.

— Хорошо. Теперь по снабжению…

И тут поднялся Ощера.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он. — Замысел добрый, но позволь старому человеку усомниться. Восемьдесят тысяч татар — это большая сила. Чем ты их встречать будешь? Гранатами своими? И сколько у тебя их?

Я усмехнулся. Терпеть не могу вот это «позволь старому человеку». Сразу понятно, что сейчас будет не мудрость, а старческий маразм.

— У меня, вместе с московскими, готово сорок пушек, боярин. И когда татары на лёд встанут, будем из пушек бить ядрами. Лёд начнёт трескаться.

Вот тут-то все начали переглядываться друг с другом. И я видел, как Холмский, знавший про то, сколько у меня «рысей», довольно усмехнулся. Вот только Ощера пропустил мои слова мимо ушей.

— И ты так думаешь победить? — перебил он меня. — Да татары тебя из луков своих…

Я не выдержал и снова ударил кулаком по столу.

— ТЫ ЧТО, БОИШЬСЯ? ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ? ПОДЖАВ ХВОСТ СБЕЖАТЬ? ОСТАВИТЬ ЗЕМЛИ РУССКИЕ НА РАЗГРАБЛЕНИЕ? — и поняв, что очень глупо потерял самообладание, выдохнул, при этом поймал на себе укоризненный взгляд Марии Борисовны. — Кровь будет литься. Против такой силищи без крови не бывает. Но думаю, никто из вас спорить не станет. Особенно те, кто участвовали в походе на Новгород. Все видели, что сделали мои «рыси» на Шелони. Как мы ими разнесли и новгородцев, и ливонцев.

— Боярин, — вдруг поднялась со своего места Мария Борисовна, обращаясь к Ощере. — Ты, кажется, забываешь. Воеводой московского войска по моему слову поставлен Дмитрий Григорьевич. Ни ты. Ни Михаил Борисович. Никто иной. Так что советы свои, будь добр, облекай в форму вопроса, а не возражения. — Она сделала паузу, обвела всех взглядом. — И помни, ежели мне покажется, что ты больше мешаешь, чем помогаешь, я попрошу Дмитрия Григорьевича определить тебя в обоз. Где ты можешь сколько угодно рассуждать о пушках и татарских лавинах.

Ощера дёрнулся, будто ему под зад коленом дали. Хотел что-то сказать, но регентша ТАК посмотрела на него, что видимо у него пропало всякое желание, возражать.

— Я помню, кого ты послал на Новгород, — продолжила Мария Борисовна, — и помню, что ты сидел в своей вотчине, пиво попивал да на охоту ездил, когда русские полки кровь проливали.

Все в шатре замерли. Я скосил глаза на Ощеру и было видно, что он сдулся. Вот так, одним точным ударом Мария Борисовна «макнула его в грязь… и поваляла в ней».

Я встретился взглядом с регентшей, чуть склонил голову. Она ответила еле заметным кивком.

— Ладно, хватит, — прокашлявшись, сказал я. — Давайте к делу. Заместителями моими будут Алексей Васильевич Шуйский и Даниил Дмитриевич Холмский. — Я обвёл взглядом воевод и наткнулся взглядом на Семена. — Пушкарями командует Семён Медведев. Он дворянин. И говорю сразу, он подчиняется только мне, и никто другой права отдавать им приказы не имеет. Это, воеводы, я особо вам подчёркиваю.

Совет продлился до самого вечера, а уже на следующий день войско начало сниматься с места.

Глава 11

Ярослав ехал рядом, придерживая коня в полушаге от Искры, и я заметил, как он косится на мои ножны.

— Смотрю, новым клинком обзавёлся, — произнёс он, кивая на пояс.

— Ну да. Артём ковал, — ответил я. Ярослав гостил у меня, когда произошёл пожар, и даже успел познакомиться с Оленой.

— Олена… — Ярослав хмыкнул, поправил рукавицу. — Красивая девка.

— Что есть, то есть, — сказал я.

— И как сестра моя тебе такое позволяет? Чтоб она по горницам ходила…

Я промолчал. И всем своим видом показал, что не собираюсь обсуждать эту тему, поэтому пришпорил Искру, чтобы та прибавила шагу.

Тем временем колонна растянулась вёрст на пять, не меньше. Зимний переход войска, штука занудная и страшная одновременно. Впереди шла лёгкая конница, прокладывая колею вдоль Суры. За ними пешие полки в стёганках и тулупах, по сотне в ряд. Дальше тянулись пушки на полозьях, каждую тащили по четыре лошади. Обоз, телеги с зерном, овсом, бочонками пороха, обмотанными промасленной кожей, котлы, шатры, ковка, лекарские сундуки. По бокам шли боковые дозоры, по три десятка.

К полудню впереди показался наш холм. Я остановил Искру, привстал в стременах. Внизу лежала Сура, как ладони. Лес слева, обрыв пологий, болото справа, всё, как мы с Холмским и наметили.

К темноте лагерь уже стоял. Шатры, стояли квадратами, по полкам. Из ближайшего леса слышался треск падающих сосен, стук топоров и отборная ругань десятников.

Все были при деле. Дровосеки валили лес на жердины и на костры. У реки рубили лунки, где первым делом поили лошадей. Где-то уже воняло жжёным салом от котлов, где-то звенели молотами кузнецы.

Сегодня отправилась в путь не вся армия, а всего лишь четверть. Просто из-за огромного количества… затемно не все бы успели дойти. Поэтому было принято решение разделиться.

К слову, Мария Борисовна пока что осталась в Курмыше. И прибудет к нам, когда заметят татар. Ибо нефиг ей тут делать. Вообще, была б моя воля… ну, вы поняли…

Свой шатёр я поставил в самом центре, на бугорке, откуда открывался неплохой обзор на Суру. Внутри у меня были установлены две буржуйки, огонь в которых поддерживал Микита. В центре стоял стол с картой, лавки по кругу, в углу напитки… и почти все хмельные.

Ближе к вечеру начали подходить в мой шатёр воеводы. Шуйский, Холмский, Тверской, тесть с шурином, Ярослав, Григорий, Семён, Богдан, Овчина, Рязанский Василий Иванович, Ощера… куда без него.

Я обвёл всех взглядом.

— У вас у всех была возможность днём место осмотреть. Холм, реку, болото. Думаю, все согласятся со мной, что это хорошее место.

— Хорошее, — подтвердил Холмский.

Я кивнул и перешёл к теме, которую придерживал до последнего.

— Но давайте смотреть правде в глаза, Ахмат не дурак и просто так сюда не сунется.

Тверской поднял бровь.

— А кто говорил, что дурак? Постоит, поймёт, что не сможет нас с наскока сковырнуть, попытается обязательно обойти, но тут главное не зевать.

Я вновь кивнул. Тверской озвучил мои мысли. И думаю, все… или хотя бы большинство думали также. Вот только у меня были другие планы. А именно: я хотел, чтобы Ахмат напал… и, разумеется, мы его разбили!

— Все верно, — сказал я, посмотрев на Тверского. — И в принципе я к тому и веду, что навязать ему бой именно здесь будет непросто. Он подойдёт, посмотрит, прикинет, и, если увидит, что место для нас удобное, не станет нападать.

— И что предлагаешь? — спросил Рязанский. — Ты ж не просто так этот разговор затеял?

Я расправил карту на столе и пальцем ткнул в точку семью верстами южнее.

— Я предлагаю заманить его. Здесь, на этом холме, оставим часть войска. Тысяч двадцать. В основном пеших, но и конницу, так сказать, для отвода глаз тоже поставим. Также пушки из-за которых он, собственно, и прётся к нам. Потому как боится усиления Руси. Пусть Ахмат думает, что это всё, что Русь смогла выставить против него.

— А остальные? — подался вперёд Холмский.

— А остальные сидят там, — я провёл пальцем на семь вёрст вверх. — Помните, проезжали днём? Где болото, что и зимой не до конца перемерзает.

— Помню, — кивнул Бледный. — Дрянное место.

— Дрянное для того, кто не знает, а для нас в самый раз. Лес там густой, балка слева, болото справа. Татары туда не сунутся, конница в нём вязнет. Узнать про них он не сможет, потому как для этого ему надо обойти нас. Поэтому именно там мы укроем главные силы, и в нужный момент ударим.

Тверской открыл рот, но я успел раньше.

— Ахмат увидит на холме малое число и решит смять количеством. Поведёт на нас лавину. А когда увязнет из леса выйдут засадные полки и ударят во фланг и в тыл.

Холмский задумчиво посмотрел на меня и подался ко мне через стол.

— Дмитрий, постой. У нас же был другой план. Зачем его меняешь?

— Затем, что ставить засаду в тылу у противника так же опасно, как выманивать его к нам, — ответил я. — Если татары засадный полк заметят, а они наверняка вышлют отряды на разведку, обнаружат его и разобьют. Таким образом мы напрасно положим людей. А здесь… здесь Ахмат сам пойдёт куда нам надо.

Холмский прищурился и замолчал на несколько секунд.

— Надо обдумать, — произнёс он.

— Согласен, — сказал я. — Поэтому даю всем эту ночь подумать и, если что в голову придёт дельное, приходите ко мне. Поверьте, я всех выслушаю и, если будет дельное предложение, мы изменим план.

Воеводы зашумели. Ощера буркнул что-то про «опять переигрывает», но в голос лезть не стал. На этом совещание было окончено, и воеводы один за другим стали выходить из шатра.

Остались свои. Григорий, Ярослав, Семён, Богдан, Холмский. Шурин плеснул себе в кружку из кувшина. Холмский тоже налил и повернулся ко мне.

— Ну а теперь давай правду.

— Какую? — я приподнял бровь.

— Не строй из себя не весть что, — усмехнулся он. — Когда мы с тобой эту округу объезжали, ты молчал. И днём, когда сюда шли, тоже молчал. А сейчас на совете выложил, будто только что придумал. Но видно же, что эта затея у тебя не сегодня появилась.

Я тяжело вздохнул.

— Данила Дмитриевич, дураком тебя никогда не считал. Уверен, ты и сам понимаешь, почему я молчал.

— Это я уже понял. Не доверял мне.

— Да, — не стал отнекиваться я.

Он усмехнулся в бороду, и прищурившись спросил.

— Допустим, вот только если ты боялся предательства, то не поторопился ли ты с тем, чтобы рассказать это мне и другим воеводам?

— Может, и поторопился… — я тоже усмехнулся. — Вот только сейчас на всех тропках, на всех подходах, по которым к татарам можно дойти, стоят мои курмышские воины. И приказ им дан вязать всех, кто войско решит покинуть. Как и голубей сбивать, ежели в небе над войском пролетят. — Сделав паузу я продолжил. — А то, что в нашем войске могут быть предатели… я в этом даже не сомневаюсь.

Он нахмурился.

— То есть и меня в предатели записал?

— Нет, — ответил я не раздумывая. — Не записывал. Но и доверять до конца не могу. Не спорю, мы под Великим Новгородом вместе были, верно. Цели общие имели. И я тебе верю, как союзнику. А доверять полностью… — я обвёл взглядом шатёр. — Доверять до конца могу только им (Григорию, Семёну, Богдану и Ярославу).

Холмский посмотрел на каждого по очереди.

— Понимаю, что ты мне пытаешься сказать, — спустя некоторое время сказал Холмский. — А знаешь… Ты правильно всё сделал. Будь я на твоём месте, наверное, поступил бы так же. Просто, я-то думал, что после нашего разговора в бане мы на одной стороне стоим. А ты, оказывается, до сих пор свою игру вёл.

— Никогда не поверю, — тихо сказал я, — что ты свою не вёл.

Он посмотрел на меня в упор.

— Нет, — сказал он. — Одно дело власть делить, другое — татар бить. Это, Дмитрий, две большие разницы.

Я обошёл стол и протянул руку.

— Рад, что ты это понимаешь. Если невольно обидел, прости… не хотел. Но если бы можно было повернуть время вспять, поступил бы также.

Он ответил мне на рукопожатие.

* * *

Подготовка пошла с рассвета.

Те полки, что не доходили до Сурской дуги… я уже про себя называл это место именно так, встали лагерем верстах в семи. И пока у берега вбивали колья и обливали их водой, возводили укрепления вокруг пушек, которые ещё предстояло поставить на лафеты прискакал Семён.

Он буквально влетел в шатёр.

— Сбили.

— Кого? — не сразу понял я.

— Голубя, мои лучники… с посланием.

Он положил на стол маленький свёрток, перевязанный нитью. И я тут же развернул его.

Написано было по-русски, но почерк дрянной, будто писали в спешке или нарочно левой рукой. Так ещё и с ошибками.

Смысл я понял только с третьего слова. Что готовится засада. Что на Сурской дуге малая часть войска, а главные силы за лесом.

Я медленно положил пергамент на стол и посмотрел на Семёна.

— Кто пустил нашли?

— Нет, — Семён мотнул головой. — Голубь летел со стороны лагеря. Откуда именно было не понять. Я троих своих по верхам пустил, но… Дмитрий, лагерь большой.

Я кивнул и опустился обратно на лавку.

Попытку слить информацию мы перехватили, но плохо что предателя взять не удалось.

* * *

В тот же день я поехал к засадным полкам. Не отложил на утро, не послал гонца, а сам отправился.

— Дело такое. Была попытка предупредить врага. Голубя сбили. Письмо у меня. Поэтому слушайте внимательно. До каждого десятника нужно довести, чтобы все смотрели друг за другом. Нам крайне нежелательно, чтобы Ахмат узнал, что главные силы находятся не на Сурской дуге, а здесь. Поэтому поговорите со всеми своими сотниками и десятниками. Надо или поймать предателя, или лишить его возможности сообщить о вас. Вы всё поняли?

— А если опять полетит? — спросил кто-то.

— Не полетит, — ответил Семён за меня. — Лучники по верхам стоят. От лагеря до леса — ни одна птаха не уйдёт.

Я кивнул и продолжил. Объяснил каждому, какую роль играют его люди. Кто на холме сидит, тех двадцать тысяч, что должны Ахмата соблазнить. Кто в лесу. Кто во фланг бьёт. Кто во второй волне.

Когда выходил, поймал себя на мысли, которая мне не понравилась. Я боялся одного, что начнётся охота на ведьм. Что воины начнут друг на друга коситься, искать чёрта в каждой тени. А в таком войске, перед таким боем, недоверие могло сыграть против нас.

Но… тут уж как получится. Лучше пусть подозревают друг друга, чем подыхают из-за того, кто их сдал.

Предатель, ясное дело, поняв, что голубь не долетел, и что вокруг теперь глаза, должен был затихнуть. Может, и хотел ещё раз попытать счастье, но… не дурак же он совсем.

А может, и дурак… хотелось, чтобы он по дурости и попался.

* * *

Когда я вернулся к Сурской дуге, уже смеркалось.

У моего шатра меня встретил Григорий.

— Что случилось? — спросил я, спрыгивая с Искры.

— Дальний разъезд вернулся. С боем.

Я тут же остановился ожидая, спросил.

— Потери? Все живы? Раненых нет?

Григорий усмехнулся в усы.

— Втроём.

— Что втроём?

— Втроём десятерых разбили.

Я недоверчиво посмотрел на Григория.

— Десятерых⁈ — не веря повторил я.

— Десятерых, — Григорий кивнул. — Сам бы не поверил, Митрий. Но они привезли тела на татарских конях.

— Татары выжившие есть?

— Двое. Связаны, в обозе сидят. Один с раной в плече, второй, вроде, цел, только язык прикусил, когда вязали.

Я постоял секунду и задал очень интересующий меня вопрос.

— Это кто так у меня постарался?

* * *

Антипа Воронова я запомнил с того дня, как Григорий отрубил голову его сыну. Ванька… тот самый Ванька, что спалил кузницу и угробил Артёма с Варварой. Я тогда оставил Антипа в дружине только потому, что отец попросил. Честно, опасался, что Воронов затаит на меня кровную обиду. Сын-то у него один был.

А теперь выходило, что десятник этот вместе с двумя своими разбил татарский разъезд. Втроём… десятерых. Не побежал предупреждать, не сел в кусты ждать подмоги, а принял бой.

— Ну и зачем он сунулся? — спросил я. — Али смерти в бою ищет?

Григорий повёл плечами.

— Не ищет он смерти.

— Отец, а выглядит всё именно так!

— Нет, — возразил Григорий и тут же добавил. — Стыдится он. Из-за сына стыдится. И то, что не побежал к нам с вестью, а в драку полез, как раз и говорит, что честь свою отмыть пытается. И… семейную тоже.

— Ты так думаешь?

— Думаю.

Я покачал головой. Кажется, Григорий непросто оправдывал Антипа, но ещё и понимал его. А вот я НЕТ! Вернее, не совсем.

— Ладно. Зови его. Уж больно мне интересно послушать, как они десятерых положили.

Григорий хмыкнул и пошёл к обозу.

Минут через пятнадцать в шатёр зашли четверо. Григорий первым, за ним Семён, потом Антип, а за ним ещё двое дружинников. Обоим на вид лет по тридцать, не больше. Лица мне были знакомы, а вот имена нет. Потом уже выяснил, что одного зовут Фёдором, а второго Климом.

— Садитесь. — Они сели. После чего я посмотрел на Антипа. — Рассказывай, как так вышло, что вы их положили? Они что, мёд там пили?

Антип посмотрел на Григория, а потом на меня.

— След увидели, боярин. Свежий, час, может, полтора. Спешились, пошли пеше. Версты две прошли, наткнулись на лагерь. Они у костра сидели, котёл повесили.

— Стоп, — я подался вперёд. — Почему назад не вернулись? Ведь был мой приказ, как татар заметит кто, мчаться остальных предупреждать? Ведь если бы вас положили, мы бы про татар узнали, когда они нам в спину дышали.

Антип ненадолго опустил взгляд, а потом снова поднял.

— Виноват, боярин.

— Ладно, — я махнул рукой. — Дальше.

— У нас же гранаты с собой были. По три штуки у каждого. Вот и запалили по одной и кинули, — спокойно говорил Антип. — Одна прямо у котла легла. Четверо встали, и мы по ним из арбалетов ударили. Двоих сразу, ещё одного Клим в ногу зацепил. Осталось двое на ногах. Я в первого нож метнул, в горло пошло. Клим второму саблю выбил, подсёк, навалились, связали.

— Это уже четверо у вас. Где ещё шесть?

— Те, что у костра… — Антип переглянулся с Фёдором. — Гранаты то их того… Шестерых сразу. Правда, один потом очухался, когда Клим ему снегом по морде размазал. В плечо ранен он всего. Связали и его, и в лагерь привезли.

Я кивнул, порадовавшись, что за Семеном не придётся посылать, потому как он стоял у входа и внимательно слушал, что рассказывал Антип.

— Допрашивали?

— Нет, — ответил Антип.

— Я займусь, — сказал Семён.

— Антипа возьми с собой. — Я помолчал. — Пусть послушает, как с татарами разговаривают.

Семён кивнул. Антип тоже, и было видно, что он удивлен моим приказом. Но вслух ничего не сказал.

Я задержался взглядом на Антипе. Честно, я до сих пор сомневался в принятом решении касательно него. Потому как по моему приказу казнили его сына…

— Антип, задержись.

Он развернулся.

Я подошёл к столу, где стоял кувшин с вином. Налил в две кружки. Одну подал ему.

— Бери.

Он взял. Правда, не сразу… Мы выпили и поставили кружки, после чего я продолжил.

— У нас с тобой, Антип, мягко говоря, есть недопонимание. Из-за сына твоего.

Он смотрел мне в глаза.

— Нет, боярин, — опустил он взгляд. — Сын мой виноват был и совестно мне за него. Он получил по заслугам.

— По заслугам, — подтвердил я. — Артём погиб из-за него. Жена его от горя померла следом. — Я сделал паузу, спросил. — Как у тебя дела в твоём десятке? Косо не смотрит никто?

— Нет, боярин.

— «Слишком быстро ответил», — подумал я, однако у меня будет время узнать так ли это.

— Скажу прямо, я не виню тебя за совершенное твоим сыном. И вот тебе доказательство моих слов и доверия. — Я

— Держи.

Антип посмотрел на саблю. Потом на меня. Потом снова на саблю.

— Боярин…

— Возьми, говорю.

Он не двинулся. Я сделал два шага, всунул ему в руку.

— Я у тебя сына забрал. По закону, по правде, но забрал, — слова шли тяжело не потому, что вру… потому что говорил такое в первый раз. — Саблей не верну. И ничем не верну. — Он внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул. — Но жить нам надо дальше. И сабля это не за сына, а за победу над противником, что в трое было больше вас. Однако в следующий раз, когда десяток поведёшь, думай не о чести. Чести у тебя уже хватает, иначе б ты татар не положил. Думай о людях. О Фёдоре своём, о Климе, о других. Чтоб все живые домой пришли.

Антип медленно вытащил клинок из ножен наполовину и с удивлением посмотрел на меня. Кажется, он только сейчас понял, что я ему преподнёс в дар.

Задвинул обратно, после чего прижал ножны к груди и низко поклонился.

— Клянусь верой и правдой, боярин. И тебе, и роду твоему.

— Иди.

Когда вышел, я налил себе ещё вина, после чего сел на лавку, протянул ноги к буржуйке.

Голову не покидали мысли об Антипе. В какой-то степени он очень походил на Григория.

Но вот честно… себе-то врать нельзя, после второй кружки особенно. Я бы так не смог. Будь Ванька моим сыном, будь это моя кровь, я бы плюнул на закон, на правду, на сгоревшую кузницу. Я бы землю рыл, лишь бы он жил. Уехал бы, спрятал, выкупил, отбил из поруба… да хоть что. Потому что свой!

А этот… принял и сабле моей поклонился. И будет завтра идти со мной в бой, и за меня же помрёт, если придётся.

Я тяжело вздохнул. Видимо не до конца я в это время вжился.

Глава 12

Семён вернулся через два часа. Встал у входа, обтряхнул снег с плеч, покосился в сторону стола.

— Угостишь? — спросил он

— Сам наливай. Хотя… сиди.

Я поднялся, плеснул ему вина из кувшина. Он принял кружку, постоял секунду, потом сел на лавку напротив буржуйки. Сделал три глотка подряд, поставил кружку и только тогда выдохнул.

— Ну?

— Идёт этим путём и с ним крымские.

Я нахмурился, сжав губы.

— Сколько?

— Восемьдесят.

Я наклонил голову, потому как именно к такой цифре мы и готовились. И первая мысль, которая меня посетила… татары решили зайти с двух сторон. Но посмотрев на Семёна, я понял, что это не так. Потому как он сразу же с этого начал.

— А крымские откуда взялись? Их же там быть не должно.

— Должно, не должно… — Семён пожал плечами. — Пленник так сказал. Ахмат западные границы прикрыл малой силой, а основное войско сюда привёл. Видать, решил, что одним ударом всё разрешит. Курмыш сковырнёт, потом на Нижний Новгород и, если успеет, весну во Владимире встретит. А нет, в Нижнем останется.

— То есть, Ахмат даже не думает, что его у Курмыша остановят?

— Нет, — ответил Семен.

Я немного помолчал, в душе радуясь, что Ахмат не стал разделять силы.

— Когда?

— Пленник сам не знает. По его выходило, что они уже должны быть от нас в дне, может, двух пути.

— Если б это было так, у нас бы вышки уже горели.

— Вот и я о том.

— Значит, — задумчивым тоном произнёс я, — что-то их задержало. И это даже хорошо, у нас есть время подготовиться ещё лучше.

Он кивнул и сделал ещё один глоток вина. В этот момент я встретился с ним взглядом, и понял, что Семен хочет ещё что-то сказать.

— Антип как? — спросил я и, кажется, угадал с темой.

Семён покачал головой.

— Почти не лез. Стоял у стены, да слушал. Один раз воды поднёс. И всё.

— Хм… — произнёс я.

— Дим, а зачем ты его со мной отправил? — он поднял на меня глаза. — Что, думал, я не справлюсь?

Я аж бровь поднял.

— Сёма, ты сейчас обиделся что ли? Не справится он… Да ты языки лучше всех развязываешь. — И в шутку добавил. — У тебя и немые заговорят, и слепые зрячими станут.

— Тогда зачем? — спросил Семен.

— Потому что хотел твоё мнение о нём услышать.

Семён несколько секунд молчал, потом кивнул.

— Это ты про сына его?

— Про сына.

— И что, не доверяешь Антипу?

— Не доверяю.

Он посмотрел в кружку, как будто там ответ лежал.

— И правильно делаешь, — вдруг сказал он.

Я подался вперёд.

— Заметил что-то?

— Нет… ничего. — Он посмотрел на меня. — Вот только знаешь… доверие, оно такая штука. Один раз оборвёшь, потом верёвочка всё равно узлом будет. Хоть как обратно её ни вяжи. А тут СЫН! — выделил он голосом слово. — И я бы на твоём месте не верил ему никогда.

— Григорий говорит иначе.

— Григорий… — произнёс Семён задумчиво. — Отец твой из другого теста сделан. Мы с ним сколько лет дружим, а я его порой сам не понимаю. Он во что-то такое верит, во что я давно перестал. И не скажу, что он не прав. Просто, я так не умею.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно. Иди спать. Завтра, видно, у нас будет много дел.

Семён допил, поставил кружку на стол, после чего вышел.

Я остался один и, покосившись на вино, налил и себе. Мысли в голове роились самые разные. Начиная от Алёны, переезда в Москву и заканчивая приближающимися войсками Ахмата.

* * *

Утром, но ещё в темноте, когда солнце только-только прорезалось через горизонт, услышал крик караульных, которые показывали в сторону, куда уходила своими истоками Сура.

Костры, про которые говорили вчера вечером… горели.

Один огонь. Потом второй — ближе. Потом третий.

Я постоял, посмотрел, и… ничего не дрогнуло. Полгода готовились. Стены лили водой, ров рыли, порох возили, гранаты лепили, пушки сверлили, людей кормили, поили.

Скорее даже отлегло. Ведь теперь чувствовался конец.

— Микита, — позвал я холопа.

— Я тут, боярин.

— Буди отца. Шуйского. Холмского. Богдана. В общем, всех ко мне.

— Сделаю.

Я постоял ещё, и вернулся обратно в шатёр.

* * *

Прошло три дня.

Три дня ожидания… и вот на четвёртое утро прискакал Лёва. Соскочил с коня прямо рядом со мной. А я как раз шёл вдоль береговой линии вместе с Семеном и Ратмиром, проверял колья, что

— Дим, — произнёс Лёва, — татары идут.

— Сколько? — спросил я.

— Тумен. Один пока. Без обоза, лёгкие. Передовая разведка, я так понимаю. До нас вёрст пять. Может, шесть.

Я кивнул. Глянул на лёд под ногами. Крепких морозов ещё не стояло, но тем не менее лёд был уже толстым. Можно не то что пешком пробежать, в лёгкую конный полк пустить.

— «А может… ну его к чёрту!» — подумал я, на миг захотев повторить трюк Александра Невского. Но понимал, что мог сделать только хуже… всех татар под лёд не пустишь, не такая широкая тут река, да и нет у меня столько пороха, чтобы приводить задумку в жизнь.

— Понял, — сказал я, и немного подумав добавил. — Передай моему отцу и Шуйскому пусть готовят засадные полки.

— Понял.

Лёва ускакал. Я постоял, посмотрел на реку, потом пошёл к Холмскому. Тот уже стоял у вершины холма, рядом с Бледным-старшим.

— Ну как? Слышали? — подходя, спросил я.

— Слышали, — кивнул Холмский.

— Думаю, два дня у нас есть, пока Ахмат сам не подойдёт.

— И я так думаю, — сказал Холмский.

К полудню на другой берег, версты за две от нас, вышел передовой тумен. Сначала разъезды, десятка три. Они огляделись, постояли, а потом потянулась основная масса.

На глаз там было не меньше двадцати тысяч. Плюс-минус, конечно. Конные, без тяжёлых обозов.

— Осторожничают, — проворчал Бледный.

— А чего ты ждал, — не отрываясь от вида, сказал Холмский. — Это тебе не новгородцы.

Когда начало темнеть, на том берегу появились костры. Сначала десяток, потом сотня. Потом я уже не считал.

— На ночлег встали, — сказал Холмский.

— Да. И всю ночь спать не будут.

— И мы не будем, — хмыкнул он.

Я повернулся к Семену.

— Лёву на верхушку холма и лучников с арбалетчиками по сторонам. Пусть никто из лагеря туда не сунется. Если перебежчик пойдёт, то снять того без разговоров.

— Сделаю, — ответил Семён.

* * *

Ахмат пришёл на второй день.

В общей массе я его не разглядел… не такой он дурак, чтобы стоять в первом ряду и махать бунчуком. Но к полудню от того берега отделилась фигура с длинным шестом, на верхнем конце которого был приделан кусок белого холста.

— Зовут, — сказал Бледный, стоявший рядом со мной.

— Вижу.

— Поедешь? — спросил тесть.

Я скосился на него.

— А куда я денусь.

— Возьми меня.

— Нет.

Он сразу набычился.

— Думаешь, не сдюжу?

— Наоборот, — не моргнув, соврал я. — Знаю, что сдюжишь. Только если меня там на льду какой-нибудь шибко обиженный мурза стрелой в спину пощупает, кто за Алёной приглядит?

Бледный задумался.

— Добро, — ответил он. — Только не допусти, чтоб мне за дочерью моей снова приглядывать пришлось.

— Об этом мог не просить, — сказал я, — помирать я не собираюсь.

* * *

С собой я взял Семёна, Богдана и десять курмышских дружинников. Все в кольчугах под кафтанами, сабли в ножнах, но рукояти на виду. Искра не любила звука, что раздавался ото льда, и припадала вниз ушами.

На середине стояли тринадцать татар. И по центру крепкий на вид воин, в котором я сразу определил Ахмата. К слову, когда он усмехнулся, я заметил, что у него не хватает одного зуба. И моя догадка, что это и есть Ахмат, только укрепилась. Ведь Шуйский на одной из попоек выбил ему зуб, за что и вызвал гнев тогда ещё правящего Ивана Васильевича.

Я поднял руку, и Семён с Богданом остановились. Десяток курмышский, шедший за ними, тоже.

Татарин в халате поднял руку в ответ. И выехал на встречу ко мне, тоже один.

Подъехали почти вплотную.

— Так понимаю, ты Дмитрий, сын Григория, по прозвищу Строганов, — сказал он.

Говорил Ахмат по-русски почти чисто.

— Я боярин Строганов, воевода московского войска.

— Молод, — сразу же сказал он. И только после этого, добавил. — Перед тобой стоит великий хан Ахмат, прямой потомок покорителя вселенной. Склонись передо мной.

Я отрицательно покачал головой.

— Приди ты как друг на земли русские, я бы поклонился тебе, как правителю чужой страны. Но ты пришёл как враг. И гнуть перед тобой шею я не намерен.

Ахмат смотрел несколько секунд, потом усмехнулся.

— Я бы на твоём месте не говорил столь громких слов. Склонись передо мной, и мы разойдёмся друзьями. Ты поедешь со мной в Сарай. Будешь лить мне свои огненные орудия. Я отдам тебе в жёны одну из дочерей моих. Мы завоюем земли от Евфрата до Рейна. И имена наши, Дмитрий, потомки будут помнить тысячу зим, а может и дольше!

Я молча его слушал. Говорить у Ахмата получалось красиво… очень красиво. Если бы я был тем самым тринадцатилетним Митькой, у меня бы, наверное, сейчас по спине мурашки пошли. А так… просто слушал, как хан хорошо умеет красное слово молвить.

— Красиво говоришь, великий хан. Но русские не продаются.

Он громко засмеялся, секунд десять, не меньше.

— Ты за себя так говори, боярин. За других русских не надо. Мои воины тоже продажны. Я это знаю, и ты знаешь это.

Он тронул коня, подъехал ещё на полшага.

— Войско ты привёл, но даже отсюда я вижу, что их мало. Я привёл больше… во много раз больше. Тебе тут не устоять, и то, что ты сделал на Шелони… — он сделал паузу и посмотрел мне в глаза, — тут не повторишь. Огненные орудия тут не помогут.

— Ну так ты ж за ними и пришёл, — сказал я.

Он чуть наклонил голову.

— Да. Потому что знаю, что эти пушки ты потом направишь на меня. На Казань. На Крым. С моей стороны было бы… недальновидно оставить такую силу у бабы на троне и мальчишки, который через десять зим, может быть, поумнеет. А может, и нет.

Тут он ещё подался вперёд в седле.

— Зачем тебе служить женщине, боярин? Когда есть я! Потомок Чингиса! Я зову тебя.

Я молчал секунды три… не потому, что думал. А потому что вспомнил, как Едыгей в Курмыше, ещё тогда, аккуратно подводил разговор ровно к этому.

— Великий хан, благодарю за честь, — сказал я. — Но я крещёный и присягу менять не стану. Как и землю свою бросать тоже не буду. Да и не поверю я, что ты привёл с собой такую силу, чтобы только меня к себе в гости позвать. Уверен, получив меня, ты не остановишься, и решишь разорить русские города и сёла. А я на это тем более не могу пойти.

Ахмат хищно усмехнулся.

— Жаль. Упрямый. Значит, придётся резать. И будут тебя и твоих воинов резать, как свиней. — Ахмат

— Но прежде, — продолжил он, — может, иное рассмотришь?

— Какое?

— Поединок один на один. Твой воин против моего. По старому обычаю.

Я посмотрел мимо него на вражеский берег. И не видел смысла в поединке, потому как уже говорил, что Ахмат не для того привёл восемьдесят тысяч, чтобы поединком всё решить.

Ему надо одно из двух… либо забрать мастера, а если быть точнее Доброслава или меня, либо стереть всё к чертям так, чтоб ни мастера, ни пушек, ни даже памяти о них не осталось.

— Поединок, — задумчиво повторил я. И сам не понял, зачем сказал то, что сказал дальше. — А что, если… ты и я? Один на один всё решим?

Ахмат с недоумением посмотрел на меня, как вдруг снова рассмеялся.

— «Вот же весёлый человек!» — подумал я.

— Мне, — отдышался он, — сыну покорителя вселенной, не почину с боярами московскими клинками лязгать. С теми, чьи государи дань мне платили и платить будут. Для этого у меня есть воины. — Махнул рукой за плечо. — Любого выбирай.

Я кивнул.

— Тогда так, великий хан. Раз ты сам клинками лязгать не хочешь, и я не буду чужую кровь лить ради потехи. Мои воины, когда ты нападёшь, обагрят берега этой реки кровью твоих воинов.

Сказал и сам удивился, как ровно вышло. Ахмат недолго молча смотрел на меня, в его взгляде читалась снисходительность.

— Молод ты, боярин, — сказал он. — И глуп.

— Может быть, — согласился я. — Доживу, поумнею.

— Не доживёшь.

— Ну, вот и проверим.

Он развернул коня. Отъехал на пять шагов, остановился и через плечо бросил.

— У тебя ночь, Дмитрий-боярин. Подумать.

— Подумаю, — соврал я.

Он что-то сказал своему бунчужнику по-татарски, но я не разобрал.

Тринадцать татар развернулись и пошли к своему берегу. Я тоже пришпорил Искру и направился к своим.

У нашего берега лёд опять начал пощёлкивать, и я не торопился. Думал о том, что вечером надо ещё раз с отцом по засадному полку пройтись. Да и с Холмским обсудить сигналы.

— Зачем ты ему про поединок с тобой сказал? — спросил Семен. — Знал же, что он не согласится.

— Знал.

— Зачем тогда?

Я посмотрел на Семёна.

— Чтобы он увидел, что я не боюсь, — ответил я.

— А он увидел?

— Честно? — задумчиво сказал я. — Не заметил.

Подъехал Богдан с другой стороны.

— А что ещё предлагал-то? — спросил он. — А то я не расслышал.

— О-о, — усмехнулся я. — Жену мне предлагал. Новую.

— Серьёзно?

— Дочь свою.

— О, как! — Богдан аж в седле подался. — И ты отказался?

Я покосился на него. Богдан тут же сообразил, что ляпнул не то.

— Не, я понимаю, что ты отказался, — поправился он. — И почему понимаю, но всё равно… это же такая честь. Видимо сильно Ахмат хочет тебя при себе видеть.

— Какая честь, Богдан? Прослыть предателем это не честь, а клеймо на всю жизнь.

Богдан подумал секунду.

— Ну, тоже, верно.

— А почему решил поединок не проводить? — спросил Семён.

— А смысл в нём?

— Дмитрий… — попытался высказать свои мысли Семён, но я его перебил.

— Они же всё равно не уйдут.

— Дмитрий, — Семён говорил тихо, чтобы курмышский десяток за спиной не слышал. — Это ж обычай такой. Это честь огромная. Если бы наш воин ихнего батыра положил, у них в войске это очень дурной знак.

— А если бы наш проиграл?

Семён поморщился и с явной неохотой кивнул.

— Тогда бы наш дух пал.

— Вот именно.

Я провёл ладонью по гриве Искры.

— Сёма, я не собираюсь в кости играть с Ахматом, когда на кону чужие жизни. Сорок пушек у меня, гранаты, порох. Мы полгода к этому дню готовились. Спрашивается — зачем?

Семён помолчал.

— Я понял.

Взобравшись на берег, я повернулся к Семену и Богдану.

— Усильте караулы. Особенно ночные смены, вдвое. Чую я, что Ахмату сегодня кто-нибудь попробует весточку послать. Сами понимаете, что этого допустить нельзя. Также все костры проверьте лично. Чтоб ни один не разгорелся выше пояса. Не хочу, чтоб с того берега считали по огням сколько нас.

— Слушай, Дим, — сказал Семен. — Неужели он всерьёз думал, что ты с ним поедешь в Сарай пушки лить?

— Наверное, да, — ответил я и добавил. — Татары в прошлом не раз стравливали русских князей друг против друга. Вот, видимо, и сейчас Ахмат хотел меня против Руси повернуть.

— Ну он и… — начал было Богдан.

— Богдан, Ахмат хитрый, этого у него не отнять. — Я сделал паузу. — И будь я на его месте, наверное, действовал бы также.

— Как-то это неправильно звучит, — сказал Семен.

— Так и есть, — согласился я. — Но почему-то в природе человека, смотреть на то, как живут соседи, и желать обладать его добром. И честно… — посмотрел я на Богдана, затем на Семена, — мы ничем не лучше.

* * *

Вернувшись в лагерь, я написал письмо Марии Борисовне о том, что хан Ахмат встал лагерем напротив нашего лагеря, и, если погода позволит, через пару дней начнётся битва.

На счёт погоды я не просто так упомянул. В сильный мороз никто сражаться не станет. И смотря правде в глаза, я бы не хотел, чтобы ударили морозы. Ведь чем больше идёт времени, тем больше шанс, что Ахмат узнает о засаде. Уже были разведаны тропки, где конница сможет выбраться на Суру, после чего ударить во фланг татарского войска.

В тот же день я съездил во второй лагерь и рассказал Григорию и Алексею о том, как прошёл разговор с Ахматом. Мы договорились, что как только татары начнут выстраиваться в боевые порядки, я пошлю к ним гонца.

— А как мы поймём, когда нам выдвигаться надо? — спросил Шуйский.

— Я вчера приказал построить между нами две башни. Как костры на них загорятся, так вам нужно будет выдвигаться. Выстраиваетесь в боевые порядки и идёте к нам на подмогу.

— Хорошо, — сказал Григорий.

На обратном пути нас перехватил гонец.

— Боярин! Князь Холмский меня к тебе послал.

— Что случилось? — напрягся я, подумав, что татары решили напасть прямо сейчас.

— Боярин Ощера ранен, — ответил гонец. И честно, глубоко внутри мне была безразлична его судьба.

— Как это произошло? — спросил я.

— Он поймал предателя. Им оказался десятник из Волоцкого полка. Он скрутил предателя будучи раненым в грудь.

— Десятник жив? — тут же спросил я. Честно, я бы скорее поверил в то, что Ощера хотел донести о нашем плане Ахмату…

— Да, жив, — ответил гонец. — Когда я отправлялся за тобой воевода, видел, как предателя тащат в один из шатров.

Думал я недолго и, пришпорив

Глава 13

Прибыв в лагерь, я развернулся к Семёну.

— Найди Холмского и послушай, что он успел вытащить из того десятника.

— А если против будет? — спросил он.

— Не будет. Холмский к тебе хорошо относится. Но, если что скажешь, что я послал. Тогда он вряд ли что-нибудь против скажет.

Семён кивнул, но исполнять моё указание не спешил. Он помолчал несколько секунд.

— Что?

— Богдана к тебе приставлю и троих дружинников, — ответил Семен.

— Зачем? — тут же спросил я.

— Один предатель уже попытался весточку Ахмату отправить. Что мешает второму тебя убить, пока ты с Ощерой разговариваешь?

Я уставился на Семёна. Честно, я об этом даже не подумал. Весь день думал о засаде, о сигнальных кострах, пытался предугадать планы Ахмата, а вот о своей безопасности как-то позабыл.

— «Видимо плохо ты, Дима, усвоил урок с отравлением!» — мысленно отругал я себя.

— Ты прав, лишним это точно не будет. — И добавил: — Спасибо, что беспокоишься обо мне.

— Приходится, — ответил Семён.

— Ладно, — улыбнулся я, — расходимся. Дел, как всегда, по горло.

Шатёр Ощеры я нашёл быстро и откинув полог сразу увидел Матвея и Фёдора, которые стояли над боярином. Ощера сидел, навалившись спиной на стол. Кафтан лежал рядом комом.

Я подошёл, посмотрел на рану.

— Как у вас тут?

Фёдор выпрямился.

— По касательной. Ребро задело, но вглубь клинок не ушёл. Промоем и шить будем. Можно сказать, повезло…

— Да уж, повезло, — проворчал Ощера. — Всем бы так везло.

Мы встретились с ним взглядами.

Я и Ощера… мы оба понимали, что никакой дружбы между нами нет и не будет. Но сегодня его поступок очень сильно помог не только мне, но и всей Руси, и такое без слов благодарности не должно оставаться.

— Как понял, что он предатель? — спросил я

— Я его ещё вчера заприметил, — сказал Ощера. — Он ходил вдоль лагеря, озирался. Раз твои его из кустов вывели, я потом к ним подходил, спросил, они сказали, что тот до ветру пристраивался.

Я сделал мысленную зарубку. Ведь мои сидели глубоко в лесу, и зайти туда до ветру… с трудом верится. Плохо, что мои отпустили. Это надо было разобрать с караульными отдельно.

— Сегодня что?

— Пошёл с запиской, — сказал Ощера. — Твои как раз караулы сменяли, а он брык и туда прошёл. Вот тогда-то я со своими к нему и двинулся. Стоило нам догнать его, так он сразу за кинжал. Я не успел среагировать, мои прикрыли…

— Они целы? — тут же спросил я.

— Целы, — ответил он. — Этот, — Ощера чуть прикрыл глаза, — проворный оказался, зараза. Моим… в общем, одному в морду, второму по яйцам, и оба повалились. Уже бежать собирался. Ну, я смог за сапог ухватить, он упал, и пока переворачивался, я уже на него забрался и от всей души в бороду заехал. Тот сразу и отрубился.

Я усмехнулся.

— Силушка ещё есть, значит.

Ощера тоже усмехнулся, сказал.

— На десятерых хватит.

Я хлопнул его по плечу, на что он скривился и зашипел. И я похлопал его по другому плечу, но всё равно причинил боль.

— Прости, — тут же сказал я.

— Знал же, что ты коновал, — проворчал без злости он.

— Василий Иванович, — не обратил я внимания на его слова, — честно, ты большой молодец. Марии Борисовне, как прибудет, я обязательно сообщу о твоём геройстве.

Он немного помолчал.

— Спасибо, — спустя непродолжительную паузу сказал он.

Я ещё раз посмотрел на рану. Фёдор и Матвей уже были готовы промывать рану, и подготовили шовный материал.

— Дайте ему конопляного настоя, — сказал я.

— Так его немного, — тут же сказал Фёдор.

— Дайте.

— Дмитрий Григорьевич, рана по касательной, пустячная почти… — попытался возразить Федор.

— Для тебя пустячная, — сказал я, — а ему не двадцать лет.

Ощера открыл рот… как мне показалось возразить, но я не дал.

— Не спорь. Я под Новгородом тоже рану получил, и решил, что без обезболивающего справлюсь, а потом еле стерпел, когда зашивали. А тебе в твоём почтённом возрасте незачем это геройство. Сердце ни к чему лишний раз нагружать.

Ощера несколько секунд молчал.

— Хорошо. Спасибо, Строганов.

— Это тебе спасибо, — сказал я.

Он посмотрел на меня как-то иначе, чем на совете. И, усмехнувшись, отвернулся.

— Федор, как закончишь здесь, найдёшь меня. Хорошо?

— Да, боярин, — ответил он, после чего я вышел на улицу, где меня уже ждал Богдан с тройкой воинов.

— Веди к пленнику.

Он кивнул и, пока шли, рассказывал, что ему известно.

— Холмский только начал. Десятник пока держится. Когда я уходил, кричал, что предатель сам Ощера, а он якобы пытался его остановить.

Я остановился. Богдан заметил и сразу добавил.

— Драку видели все. И то, что именно десятник за кинжал схватился, видели тоже. И как Ощера его предателем крикнул.

— То есть это он просто пытается сумятицу внести?

— Похоже на то.

— Понятно, — сказал я и пошёл дальше.

Пока шёл думал о том, что предатель, скорее всего, понимает своё безвыходное положение. И единственное, что он сейчас может, так только попробовать посеять подозрения.

Шатёр с пленным находился у обозных телег, подальше от основного лагеря. Двое нижегородских воинов стояли снаружи.

Я откинул полог.

Десятник сидел на земле, руки связаны за спиной к столбу. Выглядел… ничего особенного. Мужик лет тридцати пяти, с густой бородой.

Холмский тут же повернулся, увидев боковым зрением, что кто-то вошёл.

— Вот и воевода пришёл, — сказал он.

— Что успели? — спросил я.

— Твердит, что Ощера его нанял, что шёл остановить боярина.

— С кинжалом шёл остановить?

— Говорит, для защиты. Ощера сам ему угрожал, если не поможет.

Я посмотрел на десятника. Десятник посмотрел на меня.

— Как записку собирался передать?

Он не ответил.

— Кто должен был принять на том берегу?

И снова молчание.

— Ладно, — сказал я, понимая, что с чего-то начинать надо, поэтому перешёл к простым вопросам. — Хотя бы имя своё назови!

— Митрофан. Сын Прокопьев.

— Ясно.

Тогда я подошёл к нему, и он поднял голову.

— Ну и почём нынче, — спросил я, — предательство Руси, Митрофан?

Он сплюнул прямо мне под ноги.

И я, не раздумывая, врезал ему по печени. Без замаха, но так, чтобы дошло правильно. Он сложился, замычал, носом потянул воздух. А когда начал выпрямляться, я ладошкой ударил его по щеке. Не сильно, но обидно.

Митрофан долго смотрел в пол, я же следил за его реакцией.

— Слушай, — сказал я, — ты можешь молчать…

Я поймал себя на мысли, что слишком часто это повторяю. Но это была правда жизни.

Он молчал, и тогда я кивнул Семену.

Честно, Митрофан меня удивил. Ему прижигали предплечья. Прут к коже, чуть подержать, убрать. Давал ему минуту и по новой. Митрофан орал, плакал, но не сознавался. Твердил лишь одно, что его подставили. Что он видел, как Ощера готовил письмо. Что он шёл остановить, а не передать.

И знаете что? В этом было что-то. Он говорил это так, что хотелось поверить.

В какой-то момент пришёл Фёдор. Он встал у входа, кашлянул и я повернулся к нему.

— Боярина Ощеру обработали. Дали ему взвару с травой успокоительной, он спит.

— Хорошо. — Я помолчал. — Принеси мой саквояж.

Федор удивленно моргнул.

— Сюда?

— Сюда.

Он ушёл. Митрофан приподнял голову, посмотрел на меня.

— Митрофан, — сказал я пока мы ждали, — я до этого не лез. Не люблю я боль людям причинять… не моё это. Но ты вынуждаешь меня.

— Что вынуждаю? — спросил Митрофан.

— Больно тебе делать. И пока несут мою сумку с инструментом у тебя есть возможность этого не допустить.

Он не ответил.

В этот момент я подошёл к столу. Развернул послание, которое у него нашли. Короткое послание, которое могло поставить крест на моих планах.«Главные силы за лесом, у болота, верстах в семи. Пушек огненных сорок. Бить надо в обход.»

Ещё до моего прихода Холмский сравнил почерк. У Митрофана в личных пещах лежало письмо для жены. К слову, большая редкость среди воинского сословия найти образованного человека. Но меня мало волновало, где он получил образование. Больше меня интересовал почерк… а он был одинаковым.

Абсолютно один. «И» с одинаковым наклоном, «р» с одинаковым хвостом. Нет… не Ощера писал это письмо Ахмату.

И я не мог понять, почему Митрофан ещё не заговорил. Одно это послание изобличало его полностью.

— «Наверное понимает, что, когда он сознается, это станет его концом», — подумал я.

Вскоре пришёл Фёдор с саквояжем. И я кивнул двум дружинникам у стены.

— Разденьте его догола.

Они переглянулись, явно не ожидая такого приказа, но быстро принялись за работу.

Вот тут у Митрофана в глазах что-то изменилось. Нет, он не сломался, но в них появился абсолютно другой страх. Пока с него снимали кафтан, рубаху, он ещё держал лицо. Но когда дошли до портков, уже нет.

Я открыл саквояж и достал самую длинную иглу. Подошёл к жаровне, где тлели угли, и положил иглу на них, придержал пару минут. Потом поднял кусачками, повертел медленно перед глазами Митрофана.

— Помни, — сказал я, — что как только ты заговоришь, я остановлюсь. Но до этого момента ты будешь испытывать чудовищную боль.

Я повернулся к дружинникам.

— Голову ему привяжите. Чтобы не видел, что внизу.

Они примотали голову к столбу ремнём, через лоб.

Я же присел на корточки, держа иглу, и провёл ею, почти не касаясь, по коже рядом с пахом. Просто близко… вот только он заорал так, будто его режут.

Я выпрямился и повернулся к Семёну.

— Тащи прут. Ему всё равно уже не понадобится….

— Что не понадобится? — тут же сорванным голосом воскликнул Митрофан.

— Хозяйство твоё, — сказал я. — Больше ни к чему.

— Стойте!

Я не торопился.

— Стойте, я всё скажу!

Семён посмотрел на меня.

— Говори, — сказал я.

Несколько секунд Митрофан молчал, а потом из него полилось, как из рога изобилья.

— Пообещай сначала, что пощадишь.

— Нет.

— Ну как же так, боярин…

— Судьбу свою ты выбрал, когда предал. Я ничего не решал за тебя. — Я поднялся ноги, чтобы смотреть на Митрофана сверху вниз, спросил. — Что он пообещал?

— Золото, — сказал Митрофан. — Много золота.

— Значит, дело только в деньгах?

— Дело всегда в деньгах. — Он усмехнулся. — Тебе этого не понять. Ты боярин. Кормишься с крестьян, обираешь их, что ни год — новая подать. А мне клинком добывать приходится. На семью. На детей. Тебе этого вовек не понять.

Я помолчал секунды три и усмехнулся. Вот же ж человек.

Конечно, я мог бы рассказать ему кое-что. Про кузню, где первый год почти ночевал. Про то, как зарабатывал каждую копейку. Как ловил рыбу, коптил, строгал арбалеты, работал в кузнице, учился сражаться. И сколько мне пришлось всего преодолеть. Но не стал. Не по той причине, что было жалко времени. Просто незачем… не для него этот разговор.

— С кем работал? — спросил я. — Кто ещё?

Митрофан отвёл взгляд.

Семён тут же подошёл и без предупреждения взял уголёк из жаровни щипцами и приложил к коже на внутренней стороне бедра. Митрофан заорал так, что у меня заложило ухо.

— Ааааа! СУКИ! Аааа! УБЕРИ… УБЕРИ! Стойте! Стойте, я скажу!

Семён убрал щипцы, и Митрофан со злостью вперемешку с обидой, посмотрел на меня.

— Кто ещё с тобой продался?

Митрофан назвал троих.

* * *

Ещё с четверть часа я его гонял по мелочам: о том, кто передал письмо, в каком виде, когда именно. После чего оставил Холмского и Семёна разбираться с остальными и пошёл к себе. Лёг, не раздеваясь. Буржуйка ещё тлела. Я закрыл глаза и, честно, думал, что не усну… слишком много всего крутилось в голове.

Но стоило мне прикрыть глаза, как провалился в сон.

Разбудил меня Семён. Он потряс за плечо, и я открыл глаза.

— Чего, до утра нельзя было подождать?

Он немного подумал.

— Можно. Но ты же просил сразу доложить, как закончим.

Я усмехнулся и сел потягиваясь.

— Ладно, рассказывай, коли уже пришёл.

И так я узнал, что голубя послал один из тех троих, кого сдал Митрофан. Голубь был заготовлен заранее, и должен был долететь в какое-то небольшое селение, расположенное на землях Большой орды рядом с нашей границей. Таким образом, разведывательная сеть Ахмата получила бы информацию в самые короткие сроки, если бы лучники Семена не сбили голубя.

Но когда Семен сказал кто привёз голубя, я присвистнул.

— Да ладно! — усмехнулся я. — Костромские торговцы, серьёзно?

— Серьёзно. Он имя купца вспомнил, так что это точно они.

— Так, а Митрофан какому боярину служил?

— Долматов. Из Углицких.

Я посмотрел на Семёна.

— Из Углицких.

— Да.

— И ты думаешь это совпадение?

Семён помолчал.

— Я не знаю о нём ничего. Холмский вроде как его знает, но тебе лучше самому с ним поговорить.

— Услышал тебя, Семён.

Он кивнул. Потом спросил.

— Что с предателями?

Я уже думал об этом.

— К утру повесить. На самой видной сосне, чтобы все полки видели.

— Что писать?

— «Продался хану Ахмату». И без отпевания похоронить.

Семён посмотрел серьёзно.

— Может, не стоит? Без отпевания?

— Стоит. Все должны бояться предательства.

— Как прикажешь.

Он ушёл. Я ещё посидел, потом снова лёг, но в этот раз поворочался, прежде чем окунуться в царство Морфея.

* * *

Казнь состоялась на рассвете.

Все полки собрали у большой сосны на краю лагеря. На двух нижних ветвях заранее приготовили петли. Митрофан шёл с опущенной головой, ещё троих погоняли копьями, потому как они то и дело останавливались, не желая идти к месту, где их казнят.

Холмский вышел вперёд. Говорил он негромко, но так, что его слова разлетались на весь строй.

— Эти люди стояли рядом с вами. Ели из одного котла. Спали у одного огня. А потом взяли деньги у хана Ахмата и написали ему письмо о том, где стоят ваши братья. Чтобы татары знали, с какой стороны зайти и где ударить. Не по врагу… по нам. По тем, кто им доверял. Измена не знает разницы между боярином и дружинником, между мечом и луком. Она одна для всех. И приговор здесь один.

Я посмотрел на стоявших людей, и никто не шелохнулся.

— По закону русскому и по приказу воеводы московского войска, предатели будут казнены. А тела преданы земле без отпевания. — Он посмотрел на предателей, сказал. — Да простит вас всемилостивый Бог, ибо на земле вам нет прощения.

Вздёрнули их быстро и без суеты.

Я так и стоял в стороне, смотрел. И пока полки стояли здесь, Ярослав и мой тесть отправились к засадным полкам, чтобы привести боярина Долматова. Так уж получилось, что его дружина была разделена, потому как имела сто всадников и триста пеших, среди которых был и Митрофан.

Приказа хватать жестко я не давал, потому как Митрофан и его подельники даже под пытками говорили, что их боярин ни при чем.

Но даже так, я не собирался рисковать и хотел проверить эту ниточку.

К полудню прискакал гонец с верховья и сообщил, что Мария Борисовна выехала из Курмыша на рассвете и к вечеру будет в лагере.

Я немного подумал над этой новой вводной, повернулся в сторону сосны.

— «Нет. Незачем ей это видеть», — подумал я.

Поэтому позвал Богдана.

— Сними их, — сказал я. — И табличку убери тоже.

— Сразу или к её приезду?

— Сейчас.

Он кивнул и пошёл распоряжаться.

Пришли Холмский и Тверской. Михаил Борисович топтался рядом, явно хотел что-то сказать первым.

— Шатёр для неё готов, — сказал он. — Поставили в лесу, рядом с твоим.

— Понял.

— Там тепло будет?

Я посмотрел на Семёна.

— Две буржуйки, меха, лавки, стол, — ответил Семён.

— Хорошо. — Я ещё подумал. — Вели солому чтоб постелили на пол.

— Сделаю.

Холмский молчал рядом. Потом произнёс негромко.

— Долматов.

— Да, — сказал я.

— Я его знаю немного. Он при Андрее Углицком был, и на девичьем поле на его стороне бился. Но, — сделал он паузу, — не думаю, что он Ахмату продаться мог.

— Вернутся князь Бледный и его сын вместе с Долматовым, поговорим с ним. Посмотрим, как себя вести будет.

— То есть пытать не собираешься? — внимательно посмотрев на меня, спросил Хомский.

— Нет, — ответил я. — Однако, всё равно накажу.

— За что? — спросил Хомский.

— За то, что в своей дружине рассадник предателей устроил, — ответил я.

— И как же ты накажешь? — спросил Хомский.

Мне так и хотелось сказать Даниле Дмитриевичу: «что ты докопался?», но так было нельзя.

— В первую шеренгу его и его дружину поставлю. Кровью смоют позор за своих воинов.

Хомский серьёзно посмотрел на меня.

— Наверное, так будет правильно, — наконец сказал он. — Заодно и другим боярам урок.

Глава 14

Так уж получилось, что Мария Борисовна подъехала к лагерю ровнёхонько в тот момент, когда Бледный с Ярославом привезли Долматова.

Я выругался про себя, подумав, что не хватало ещё, чтоб Великая княгиня с порога увидела, как мы боярина под белы рученьки ведём. Но потом решил: а что такого? Воины Долматова знатно накосячили, и причины с ним побеседовать у меня есть.

Поэтому, не скрываясь, махнул князю Бледному рукой. Тот понял мой жест и, кивнув, повернул коней в сторону. Долматов вроде бы начал что-то говорить, но тесть его осадил и вскоре они исчезли за крайними шатрами.

Я же пошёл встречать Великую княгиню.

Мария Борисовна в этот раз ехала верхом, а не как обычно в возке. И это меня малость удивило, всё-таки дорога-то не близкая, а тут она по морозу в седле…

— Здравствуй, княгиня-матушка, — я поклонился в пояс.

Она кивнула. Потом оглядела сбежавшихся со всех сторон воинов, выпрямилась в седле и громко, так, чтоб слышали и в задних рядах, крикнула.

— Здравствуйте, воины русские!

Никакого слаженного «ура» в это время ещё не было. Не дрессировали, как потом будут. Кто крикнул «здравствуй, матушка», кто «здрав будь, государыня», кто просто «княгиня, княгиня». Голоса в разнобой, кто-то ещё шапку с головы сорвать не успел. Но общее приветствие вышло тёплым.

Мария Борисовна улыбнулась им и спрыгнула с коня сама, не дожидаясь пока кто-то подаст руку. Юбки оправила, повернулась.

— Пойдём, Дмитрий Григорьевич. Покажешь, что у тебя тут.

Я на мгновение замешкался.

— Прямо сейчас, матушка? Может, отдохнёшь с дороги?

Она посмотрела на меня снизу вверх и прищурилась.

— А ты, Дмитрий Григорьевич, что думаешь, Ахмат завтра на нас не пойдёт? Подождёт, когда я отдохну с дороги?

Я задумался на секунду, но не над вопросом, а над тем, каким тоном он был задан.

— Нет, такой уверенности у меня нет, — ответил я.

— Вот именно поэтому, — она сделала шаг ко мне, — и пойдём, покажешь мне всё прямо сейчас. А заодно расскажешь, что за боярин у тебя там под охраной поехал.

— «Вот же ж…» — я еле сдержался, чтоб не усмехнуться.

— Расскажу, матушка. Всё расскажу, — кивнув ответил я.

Подтянулись Холмский и Бледный, тут же поклонились. Тесть сказал мне, что передал Долматова в руки Семена и Богдана. У обоих моих дружинников уже была, если так можно сказать, репутация среди знати. И все знали, что им я доверяю.

Тем временем мы прошли через лагерь. Я впереди на полшага, чтоб показывать, Мария Борисовна рядом, Холмский с тестем чуть позади. А за ними шли рынды и служанки Марии Борисовны.

Нахрена она их потащила с собой я не понимал. Видимо, она не понимала, что в войске девкам не место. Теперь ещё придётся отряжать воинов,

Я провёл её к самой кромке берега. Туда, где Сура изгибалась дугой и где стояли мои «рыси».

— Вот, Великая княгиня, орудия здесь решил поставить. На холме обзор на полверсты вдоль реки. Ниже — колья и рогатины, видишь? Они вмороженные. Их теперь до весны не выковырять.

Мария Борисовна смотрела внимательно.

— А ров? — спросила она.

— Ров перед пехотой прикрыт рогатинами.

Она кивнула. Потом обернулась к лесу слева.

— А что ему мешает нас обойти? Лес большой, обогнёт стороной и в тыл.

Я переглянулся с Холмским. Тот еле заметно улыбнулся в бороду.

— Великая княгиня, — подбирая слова, начал я. — Слева от нас густой лес. Конницу через него так просто не проведёшь. Даже малыми силами намучаются.

— Но возможно? — тут же перебила она.

Я выдохнул.

— Возможно. Поэтому там у меня небольшой отряд. Всего около сотни. Больше там не надо, потому как на конях не пройти.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

— И ты думаешь этого хватит? — спросила она. Складывалось впечатление, будто она не услышала про непроходимый лес. Тем временем она продолжила… умничать… — На том направлении, откуда хан Ахмат может в тыл ударить, всего сотня, Дмитрий Григорьевич?

В этот момент Холмский кашлянул и шагнул вперёд, привлекая к себе внимание.

— Матушка-княгиня, дозволь… — Поклонился и, дождавшись кивка, продолжил. — Основной удар мы ждём здесь. На берегу. Где русские полки стоят.

— Почему?

— Потому, матушка, что мы сделали всё, чтоб хан Ахмат поверил, будто Москва больше двадцати тысяч выставить не смогла. Лагерь, — обвёл он рукой шатры, — вот он, на виду. Ахмат идёт сюда, потому что думает, что сковырнёт нас здесь и пойдёт дальше. Если б он думал, что засада, он бы послал разъезды по сторонам ища другое место, где нас обойти. Но он стоит на месте и это хороший знак.

Мария Борисовна слушала, сведя брови к переносице. Потом перевела взгляд на меня.

— Вот оно как, — сказала она и тут же спросила. — А наши, главные силы где?

— За лесом, в семи верстах отсюда. Болота там и поляны хорошие, конницу укрыть можно. Во главе поставил Григория и Шуйского. — Я сделал паузу, наблюдая за реакцией на мои назначения, но её не последовало. И я продолжил. — Как татары увязнут в нашей пехоте, они ударят им во фланг и в тыл.

— Я читала об этом в твоём донесении.

— И?

— Тем не менее, мне кажется слишком опасным разделять войска.

Я тяжело вздохнул.

— Великая княгиня, — начал я, — ты доверила мне взятие Великого Новгорода?

Она чуть наклонила голову набок.

— Доверила, — нехотя ответила она.

— Вот и здесь доверься мне.

Сказал и сам поморщился… на мой взгляд, вышло жёстче, чем хотел. Будь передо мной её покойный муж, с ним бы я так не разговаривал… Хотя вряд ли я вообще полками командовал бы…

— Ладно, доверюсь, — спустя непродолжительную паузу сказала она. — Есть что ещё мне показать али сказать?

— Единственное, о чём я тебя прошу… позволь твой шатёр к засадным полкам перенести. Нечего тебе на передовой здесь делать.

— Нет, — сказала Мария Борисовна. — Я приняла решение. Или ты решил его оспорить? — строгим… довольно-таки резким голосом спросила она.

Я тут же поклонился, сделал шаг назад.

— Как скажешь, Великая княгиня.

Она хмыкнула. И пошла дальше, по утоптанной снежной тропке к крайнему орудию.

— Данила Дмитриевич, — позвала через плечо.

Холмский тут же зашагал вперёд, обогнав меня.

Тесть же пристроился ко мне сбоку, негромко сказал.

— Смотрю, не в духе она.

— Ага.

Он серьёзно посмотрел на меня.

— Дал маху где-то? За что она серчает на тебя?

Я пожал плечами.

— Да нет, вроде. Донесения слал точные… всё по делу писал.

Бледный придержал меня ладонью.

— Сухие, — сказал он.

— Что?

— Донесения, говорю, сухие слал?

Я не сразу понял. Но потом до меня дошло…

Андрей Фёдорович увидел, что я понял, и глаз не отвёл.

— Как отец, — сказал он шёпотом, — я тебя понимаю. И радуюсь, что верность моей дочери хранишь. Радуюсь, Дима, без обиняков.

— Спасибо.

— Но как воевода… — он сделал паузу, подбирая. — Гибче тебе надо быть.

— Это как? — спросил я.

Бледный посмотрел мимо меня, туда, где Мария Борисовна с Холмским уже подошла к пушке. Она трогала рукой в рукавице литой ствол. Холмский что-то ей говорил, показывая на запальное отверстие.

— Не знаю, — ответил тесть. — Честно, не знаю, чего тебе посоветовать.

— Андрей Фёдорович…

— Дай договорить, — он чуть нахмурился. — С одной стороны… вот то, что Мария Борисовна решила тут находиться, это неправильно. Это плохо. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, однако, не совсем осознавал к чему он клонит.

— Тебе, мне, Холмскому… нам всем теперь о ней думать. Не об Ахмате. О ней. Не дай Бог стрела шальная, не дай Бог лошадь понесёт, не дай Бог простудится баба, с нас же три шкуры спустят. В Москве всё на ней держится, и пока её сын не вырос, мы все ходим на острие ножа. Потому как если её не станет, Юрий Васильевич не простит нам смерти своих братьев.

Он плюнул со злостью на снег.

— Дурёха. Вообразила себя… воительницей великой. А нам теперь разгребай.

— Тише, — сказал я.

Бледный осёкся. Глянул в её сторону… Мария Борисовна стояла шагах в тридцати, и на ветру, вряд ли бы она это услышала.

— Не дай Бог, ещё услышит, — тем не менее добавил я.

— Да слышу я, чего ты.

Мы немного молча постояли.

— В общем, я тебе так скажу, — продолжил тесть. — Не надо, чтоб кто-то думал, что у вас разногласия. Особенно бояре, потому как могут воспользоваться этим. — Он сделал паузу. — Сегодня к ней зайди и поговори. По-человечески и не как воевода, а как…

— «Как кто, Андрей Фёдорович? — вертелось у меня на языке. — Как любовник, что ли? Так нет у меня такой должности и не будет… надеюсь».

Но вслух я этого не сказал.

— Услышал тебя, — наконец сказал я.

— И?

— Подумаю.

— Дим…

— Подумаю, Андрей Фёдорович. Обещаю.

Он смотрел на меня секунду или две. Потом кивнул. Без улыбки. Как кивают человеку, которому только что доверили нести не свою ношу.

— Ну и слава Богу, — сказал он, и мы пошли к Холмскому и Марии Борисовне.

Она обернулась и громко хмыкнула.

— Наговорились?

— Наговорились, Великая княгиня, — тут же встрял Андрей Фёдорович. — Построения обсуждали. Где какой полк встанет, как тыл прикрыть.

Соврал, да так гладко, что я сам бы поверил, если бы не знал правды.

Мария Борисовна усмехнулась. По глазам было видно, что она не поверила, но кивнула и пошла дальше.

— Андрей Фёдорович, — обернулась она через плечо,

Тесть подобрался.

— Думаю, на берегу пехоту в три линии мало. Я бы четвёртую добавил. Из боярских.

— А ты, Дмитрий Григорьевич?

— Три, — сказал я. — Четвёртая упрётся во второй ров с рогатинами. Будем своих же спинами на колья выдавливать.

— Понятно.

И снова пошла, при этом в её тоне отчётливо чувствовалось раздражение. Я скосился на Холмского. Тот еле заметно повёл плечом. Мол, не лезь, само пройдёт.

Не проходило… Мне было понятно, что она так выказывает обиду. И о причине было несложно догадаться.

Мы проводили её до шатра. Внутрь заскочили служанки, а рынды развернулись у входа, скрестили топорики.

Мария Борисовна, перед тем как исчезнуть в шатре, обернулась на пороге.

— Дмитрий Григорьевич.

— Да, Великая княгиня.

— Зайди ко мне через час. Расскажешь всё подробнее. В особенности хочу послушать про того боярина, что ты под охраной привёл.

— Великая княгиня, — начал я, — под охраной я его держу до выяснения, а уже сегодня…

— Через час, Дмитрий Григорьевич. Не вечером, не завтра. Через час. Ты меня понял?

Я поклонился.

— Понял, Великая княгиня.

Она кивнула и скрылась в шатре.

Я выдохнул, постоял несколько секунд, глядя на этот полог, как будто он мне сейчас что-то ответит. После чего повернулся к Бледному и Холмскому.

— Андрей Фёдорович, что говорит Долматов? Удалось с ним поговорить?

Тесть встрепенулся, перешёл на дело. Видно, ему самому полегчало, что тему сменили.

— Говорил. Правда, по дороге мало времени было, но кое-что вытянул. Митрофан ему служил, он этого не отрицает, и те трое тоже. И что он, мол, берёт на себя полную ответственность за их проступок. За свою дружину и за себя.

— Вот даже как, — сказал я.

— Угу.

— Ты сам-то как думаешь, причастен он?

Бледный серьёзно посмотрел на меня.

— Нет, Дим, не думаю.

— Тогда чего делать? — спросил я.

— Тогда… — он чуть помолчал, подбирая слова. — Будь я на твоём месте, всё равно его как можно дальше от себя держал бы. Из-за того, что человек дружину свою прохлопал. А кто прохлопал раз… прохлопает и второй.

Холмский кашлянул.

— Дмитрий его в первые ряды поставить хочет, против татар.

Бледный посмотрел на меня.

— Вот оно как.

— Угу, — сказал я.

— Решение… — он пожевал ус. — Серьёзное. Жёсткое. Ты же понимаешь, Дим, что шанс выжить в первой шеренге не такой уж и большой.

— Понимаю.

Мы втроем немного помолчали. Потом тесть переглянулся с Холмским.

— Да чего тут думать, — сказал Бледный. — И я бы так поступил, да и Данила Дмитриевич, поди, тоже.

Холмский молча кивнул.

— Раз решил, так и делай, — закончил Бледный и тут же, без паузы добавил. — С Долматовым говорить будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём. Я с тобой схожу, в дороге расспросить как следует не получилось, а тут хоть послушаю.

По дороге я спросил у тестя.

— Как там у засадных? Григорий не зашивается?

— Григорий-то? — Бледный фыркнул. — Григорий держит порядок такой, что у меня в Нижнем не всегда такой бывает. Караулы выставил серьёзные и даже, главное охранение вокруг охранения.

— Это как?

— А так. Один пояс смотрит, чтобы татарские лазутчики не подползли. А второй, чтоб никто из первого не уполз. Там, я так понял, он проверенных воинов поставил.

— Толково.

— Сам додумался.

— Откуда знаешь? — спросил я.

— Шуйского спрашивал.

— Ясно.

* * *

Шатёр, в котором находился Долматов, стоял у обозных телег. У входа двое моих курмышских, те меня узнали и сразу подвинулись.

Войдя внутрь, я увидел у дальнего столба Долматова. При этом руки у него были не связаны, что меня сразу немного удивило. Богдан и Семён стояли по бокам, без оружия наголо, спокойно. Семён повернулся ко мне, чуть качнул головой и отступил вместе с Богданом в сторону.

Долматов меня увидел, и его повело. Так я подумал вначале, как вдруг он упал на колени.

Боярину было на первый взгляд лет тридцать, может, тридцать пять. Кольчуга добротная, с заплатой на левом плече, на поясе, в ножнах, сабля и кинжал. Борода густая, но аккуратно постриженная.

И лицо… ну вот как объяснить правильно?

Бывает у человека лицо вины… И не вины тоже бывает. Это, я думаю, любой, кто на свете пожил, отличает. Не глазами, а нутром когда смотрит.

И вот у Долматова было лицо «не вины».

Но мои мысли, как говорил один мой знакомый в прошлой жизни, к делу не пришьёшь. Подохнешь от своей же интуиции, если ей одной верить.

Я подошёл, остановился в трёх шагах. Бледный встал чуть позади, слева. Холмский остался у входа, решив не лезть.

— Подымайся, — сказал я.

Долматов не пошевелился. Так и стоял на коленях, голову не опустил, смотрел снизу вверх.

— Не виновен я, — сказал он. — Ни перед Богом. Ни перед тобой, боярин. Ни перед Русью. Я клятву верности не предавал. И не ведал, что мой десятник со своими людьми… — вдруг он запнулся.

— Что они там? — подсказал я.

— Что собирались сотворить. Не ведал, боярин. Истинный крест, — сказал он и перекрестился двумя пальцами.

— Ладно, — сказал я глядя на Долматова. — Поднимайся. Хватит колени морозить, тебе они ещё пригодятся.

Долматов поднялся медленно.

— Боярин, — сказал он, не отводя от меня глаз. — Ведомо мне от твоего сотника Медведева… Митрофан троих моих людей убил. — Я вчера слышал от Семена нечто подобное. И мне было интересно понять, как так Долматов не обратил на это внимание. — Митрофан подстроил будто они в бане сгорели. Я тогда не разобрался. Подумал, что случайность и угорели по пьяни, а оказывается, они уже мёртвые были, когда баню подожгли.

— Долматов, — сказал я, — то, что Митрофан с твоими людьми вытворял, меня сейчас, если честно, мало волнует. Меня другое интересует. Как так получилось, что у тебя в дружине четыре человека Ахмату продались, а ты, боярин, ни сном ни духом?

— А как…

— Да выпрямись ты уже толком, — перебил я. — Чего ты, как на исповеди…

Он выпрямился. И оказался почти с меня ростом. Может, на полпальца ниже.

— Рассказывай, — сказал я. — Что тебе ведомо?

— Да ничего мне не ведомо, боярин, — он развёл руками. — Знаю, что сегодня ты Митрофана и ещё троих с его десятка повесил. Будь они живы… я бы сам с ними потолковал. Расспросил бы. А так… — он усмехнулся. — А так и спрашивать некого.

Я походил по шатру.

— Костромские купцы, — повернувшись, вспомнил я. — Тебе это что-нибудь говорит?

Долматов задумался. По-настоящему — не для виду. Лоб собрался в три складки, борода чуть подалась вперёд.

— Костромские… — повторил он. — Ну, помню таких.

Я кивнул. И тут мне сразу всё про него стало понятно.

Не в том смысле, что виновен или нет. А в другом, что у меня в Курмыше, к примеру, такого быть не могло. У меня каждый купец, который через ворота прошёл, у Глава в трактире отметился. У Глава была своя книга, в книге кто, откуда, с каким товаром…

Долматов же на своей земле сидит спокойно. В тылу, а не на границе, и татары к нему не заходят. Чего ему купцов расспрашивать о том, как дела у других идут.

Я подошёл к лавке и сел.

— Значит так, Долматов, слушай мой приказ.

Он подобрался.

— За то, что просмотрел предателей в своей дружине, ты вместе со своими пешими завтра встанешь в первый ряд.

Долматов нахмурился, потом поднял на меня глаза.

— Воевода…

— Что?

— Если я умру… — он замолчал, подбирая слова. — Если я умру там, в первом ряду, обещай мне одно!

— Что обещать?

— Что имя моё после не будет замарано делами моих воинов. Что их позор на моих детях не останется.

У Долматова был стержень, этого не отнять.

— Обещаю.

— Тогда у меня всё, боярин. Я принимаю наказание, — он чуть склонил голову. — И велю сейчас же перенести мой шатёр, к моим воинам, что в этом лагере оказались. А когда пойдёт Ахмат, встану в первый ряд.

Глава 15

Час пролетел, как и не было.

Микита принёс мне в шатёр щей, я их через силу проглотил, не разбирая вкуса. Сёма доложил по караулам, вот так и время прошло.

Подошёл к шатру Марии Борисовны, и двое рынд, как положено, преградили мне проход.

— Доложи Великой княгине, что я пришёл.

Рында кивнул и откинул полог, там показалась тень. Насколько я понял, это была служанка, дежурившая у входа.

— Сообщи госпоже, что пришёл боярин Строганов, — сказал он. И через пару секунд оттуда раздался голос.

— Пусть войдёт.

Рынды расступились, и я нырнул под полог.

Внутри было довольно тепло, всё-таки две буржуйки отдавали хорошее тепло.

Мария Борисовна сидела на лавке у стола, шуба сброшена, осталась в плотном тёмном платье. Платок с головы тоже сняла, а волосы убрала.

Я поклонился, произнёс.

— Великая княгиня, рад тебя снова видеть.

— Проходи, Дмитрий Григорьевич. Садись, — она показала на лавку напротив. И сделала жест служанкам, чтобы те покинули шатёр. — Рассказывай, как тут дела? Что я… — она запнулась. — Что мне знать надо?

Я сел, снял шапку, посмотрел на Марию Борисовну, начал рассказывать.

— Передовой тумен подошёл два дня назад. Вчера, с прибытием хана Ахмата, всё их войско расположилось на противоположном берегу. Вчера же с Ахматом выходил говорить.

Она чуть подалась вперёд.

— И?

— Ничего нового, княгиня, — ответил я. — Звал в Сарай, пушки ему лить. Даже дочь свою сватал.

Она усмехнулась.

— А ты?

— Отказался, понятное дело. Потом он предложил поединок. Воина против воина.

— И на это?

— Тоже отказался.

— А почему? — она прищурилась.

Я сделал короткую паузу, принялся объяснять.

— Великая княгиня, поединок вещь хорошая, когда силы равны и победа спорная. А у меня сорок пушек. Я в победе уверен. Зачем я воина под чужую саблю положу? Ради зрелища? Глупо это.

Она смотрела на меня пару секунд, потом кивнула.

— Допустим. А сам что не вышел?

— А я предлагал.

Она с не понимаем посмотрела на меня.

— Кому?

— Ахмату, ясно дело.

В шатре вдруг стало очень тихо.

— Дмитрий Григорьевич, — медленно произнесла она. — Ты готов был поставить на кон свою жизнь? И погибнув, отдать Русь татарам? Ты думаешь, я бы на это пошла?

— Думаю, нет.

— Тогда зачем…

— Маша, — я сам не заметил, как ушёл с «великой княгини», — никто бы на это и не пошёл. Ахмат отказался первый, я это знал. Но шанс попробовать его срубить и внести сумятицу в его войско… в общем, если бы он согласился, я бы такого шанса не упустил. А насчёт меня… — пожал плечами. — Меня заменит Холмский. И заменит без потерь для дела.

Она наклонила голову.

— Ты ему так доверяешь?

— Нет. Доверие штука очень тонкая, но я верю ему настолько, насколько можно. Но в плане ведения войны он разбирается лучше меня. Он на три десятка зим меня старше. Полки водил тогда, когда я ещё… — я хотел сказать «в школу ходил», но вовремя прикусил язык. — Когда я ещё под стол пешком бегал.

Она помолчала.

— Что дальше было? Ты говорил ещё что-то.

— Предателей поймали. Ощера их вычислил, подмял десятника из дружины боярина Долматова. Сам при этом был ранен в грудь. Но рана не страшная, жить будет, но в грядущем сражении не боец.

— Значит, Ощера проявил себя, — задумчиво сказала она.

— Да, — ответил я.

— Что по предателям?

— Ночью допросили, сегодня к утру повесили.

Она опять не одобрила, не осудила. Просто кивнула.

— А Долматов?

— Только что с ним говорил. Думаю, не причастен, но в первый ряд, когда татары попрут, поставлю его и дружину.

Она посмотрела мне в глаза.

— Если ты сам не веришь, что он замешан, зачем наказываешь?

И вот тут я почти улыбнулся. Потому что это был вопрос-проверка. Она прекрасно знала ответ. Уж кто-кто, а Мария Борисовна показательную порку понимала лучше меня.

— Чтоб другие так не делали, — сказал я. — Чтоб каждый боярин знал, что за дружину свою он отвечает головой. А прохлопал — пеняй на себя.

Она усмехнулась.

— Полностью с тобой согласна, — сказала она чуть мягче, и немного помолчав, спросила. — Что думаешь насчёт татар? Когда пойдут?

— Мои за ними следят. Если этой ночью морозы не ударят, то, думаю, завтра. Может, послезавтра. Ахмат тянуть не будет, у него обоз большой, и если пленники…

— Пленники? — перебила меня Мария Борисовна. — Ты ничего не говорил о пленниках.

— Прости Великая княгиня, запамятовал, — ответил я, и рассказал про то, как мои воины втроём разбили десятерых. После чего вернулся к тому, с чего начинал. — Ахмат хочет до весны Нижний взять, а если успеет, и до Владимира дойти.

— То есть он торопится, — сказала Мария Борисовна, на что я кивнул. И она тут же спросила. — Тогда почему он сегодня не напал?

— Людям дал время отдохнуть, — ответил я.

— А зачем мы позволили им отдохнуть?

— Если ты спрашиваешь почему мы не напали на них, пока они лагерь разбивали, то всё просто. Их почти на

Она вздохнула.

— Не так я себе это представляла.

— А как? — спросил я. — Думала, мы тут несём свет и добро?

Она нахмурилась.

— А не боишься так со мной разговаривать?

— Маша, я тебя чем-то обидел?

Она опустила взгляд на свои руки.

— В том и дело, Дмитрий. Что придраться к тебе мне не за что. — Она посмотрела на меня. — А так хочется… Понимаешь, о чём я? — тихо спросила она.

— Понимаю. Прости, — сказал я.

Мы снова помолчали.

— Как думаешь, — нарушила она тишину, — мы победим?

— Разумеется, победим.

И в эту самую секунду она подалась ко мне через стол… и поцеловала… в губы.

Я даже среагировать не успел толком.

— Маша, нет! — я отпрянул. Резче, чем хотел, даже чуть лавку не опрокинул.

Она сверкнула глазами. Один раз. Потом… опустилась. Обошла стол, и молча села рядом и положила голову мне на грудь.

— Прости, — сказала она в кафтан, не поднимая на меня взгляда. — Я так хотела к тебе прикоснуться, что ни о чём другом думать не могла. Вот и злилась на тебя весь день. — Она сделала паузу. — А теперь и помирать не жалко.

— Ты это брось, — тут же сказал я. — Разобьём татар. В этом даже не сомневайся.

Она не шевельнулась.

— Маша…

— Помолчи, Дим. Минуту. Можно?

Я помолчал.

Минута… в такие моменты тянется очень медленно. И пока шло время, в голове всякое крутилось. И Алёна в Нижнем, и Анфиса, и тесть со своим «гибче надо быть», и эта самая Маша, что у меня на груди, у которой… и война, и княжество, и регентство, и дети… которые не все от законного мужа.

Много всего у этой бабы было, и ни с кем этим не поделишься. Вернее, она хотела бы этим поделиться со мной, но я не принимал…

— Ладно, — сказала она и выпрямилась. — Иди.

— Маша…

— Иди, Дмитрий Григорьевич. А вечером жду тебя на ужин. Вместе с князьями. И сотника своего, Медведева, бери. Хочу с ним поговорить.

— Передам.

— Ну, вот и славно.

Я встал, взял шапку с лавки, поклонился и пошёл к выходу.

Ужин прошёл тихо. Все понимали, что завтра, может, послезавтра будет битва. Поэтому хмельного за столом не было от слова совсем.

Мария Борисовна сидела во главе стола, мало говорила, больше слушала. Холмский объяснял ей, как поставит свой полк, я кивал, где надо было кивнуть. Тверской пытался влезть пару раз, но княгиня почему-то не хотела слушать мнение родного брата и просто переводила взгляд на следующего. Михаил Борисович надулся, потом плюнул на это дело и завёл разговор с Рязанским. О чём они там говорили я слушал в пол уха.

В какой-то момент княгиня встала. Все тоже начали подниматься, она махнула рукой… мол сидите. Прошла вдоль стола, остановилась у Ощеры. Тот от неожиданности дёрнулся.

— Подвинься, Василий Иванович. Сяду рядом.

Он подвинулся так, что чуть лавку не опрокинул. Княгиня взяла кувшин, сама ему налила. Не служанка, не виночерпий, а сама.

— За то, что предателя за горло взял, когда другие зевали. Спасибо тебе, боярин.

Ощера подскочил и поклонился, так низко, как ему рана позволяла.

— Великая княгиня… для меня честь твои слова слышать.

Выпили, княгиня вернулась к себе. А Ощера поднял глаза на меня. Кубок чуть приподнял, как будто чокнуться собирался, и я тоже поднял свой. Кивнули друг другу и сделали по глотку.

* * *

— Боярин, на том берегу движение, — разбудил меня Микита рано утром.

— Давно?

— Да нет, — ответил он. — Но Медведев меня послал к тебе, чтобы об этом сообщить.

Я сел, начал одеваться. Стало очевидно, что битва состоится сегодня, поэтому из шатра выходил в полном обмундировании.

Выйдя наружу, я усмехнулся.

«Чуть утро осветило пушки, Татары тут как тут…»— вспомнилось стихотворение великого поэта…

И тут же посетил дурацкий вопрос: «а будет ли в этой реальности Бородино?» Я тут уже столько накрутил: пушки, порох, дамаск, Новгород взял на несколько лет раньше. Может, и Наполеона никакого не случится. Хотя… век человеческий короткий, и пусть Ивана Васильевича не запомнят Великим, как в моей истории, но я пока ничего такого не сделал, что могло бы глобально изменить историю ВСЕГО мира.

По пути к берегу мне навстречу вышел Холмский.

— Дмитрий, татары выстраиваются.

— А наши?

— Как видишь, тоже, — ответил он.

Полки уже шли по местам. На холме у пушек суетились Сёма с Ратмиром. Копейщики строились между рогатин, в первом ряду, как и говорил, долматовские. Курмышские уже клали гранаты перед собой. Жаровни задымили, угли несли в железных ведёрках, чтоб фитили запаливать. Пращи на руки наматывали.

Арбалетчики в трёх линиях… пять тысяч их у меня, шутка ли. Спасибо покойному Василию Фёдоровичу Шуйскому, который начал перевооружать московских ещё при жизни.

— Кажись, началось, Дмитрий, — сказал Бледный. Он уже стоял на берегу и смотрел на другой.

— Ага. Дождались, наконец-то.

Он посмотрел в небо.

— Погода хорошая.

— Слушай, — повернулся я к Холмскому, — а какой сегодня день?

Холмский задумчиво на меня посмотрел. Будто прикидывал, не стукнулся ли я где утром.

— Пятница, вроде.

— Ну, в пятницу помирать нельзя.

Он усмехнулся. Не понял, конечно, откуда фраза, но всё-таки подыграл.

— Тогда извиняй, суббота.

Я заржал во весь голос. Холмский смотрел на меня как на дурака.

— Дим, ты чего?

— Да так. Старая шутка с Лёвой. Потом расскажу. Если суббота не подведёт.

Он покачал головой.

— Чудной ты, Строганов.

— На том стоим.

На холм, шагах в ста от нас, поднялась Мария Борисовна. В шубе, в шапке… рынды по бокам, и махнула мне.

— Великая княгиня, тебе тут нечего делать.

— Есть что.

— И что же?

— Я обращусь к нашим воинам с речью. И буду стоять здесь вместе со всеми.

— Ага, ещё и копьё возьми и на врага кинься! — не подумав вспылил я, и тут же тише сказал. — Подумай, что будет с Иваном и остальными твоим детьми, если ты сегодня погибнешь!

— Так сделай так, чтобы я не погибла, — сказала она, и я поймал себя на мысли, что очень хочется сомкнуть свои пальца на её тонкой шейке.

Но вместо этого я спросил.

— Ты уверена?

— Да, — твёрдо сказала она. — И вообще, хватит задавать мне такие вопросы, Дмитрий Григорьевич.

Только она открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, как с того берега на лёд выкатился всадник. Один и с шестом и, разумеется, на навершие развивался на

— Что они хотят? — тут же спросил она.

Я повернулся к ней.

— Великая княгиня, даром предсказания я не обладаю. Надо ехать и узнавать.

— Так езжай.

Я покачал головой, но не стал ей ничего говорить. Происходил каламбур какой-то с её прибытием.

Вскоре Лёва привёл мне Искру. И, взяв Семёна и Богдана, вместе спустились к реке.

На середине реки я махнул рукой, и Сёма с Богданом отстали шагов на пятнадцать. К одинокому всаднику я подъехал один… по обычаю.

Всадник снял шапку, и я узнал его раньше, чем разглядел толком. Это был Сайид. Старший сын хана Ахмата. Тот самый, с которым я в Кремле пил и по пьяни саблями махался…

— Здравствуй, Сайид.

— Здравствуй, Дмитрий. Вот мы опять и свиделись.

— Да, — ответил я. — Ты бы сказал раньше, что прибыл с отцом, я бы в гости тебя позвал, вина б попили.

Он усмехнулся.

— Славно мы тогда посидели, Дмитрий, — сказал Сайид и, сделав короткую паузу, продолжил. — Мой отец сделал тебе щедрое предложение. Почему ты отказался?

Я посмотрел на него.

— А ты бы согласился пойти под мою руку?

— Ты не хан.

— А будь я ханом, ты бы своих предал?

Сайид помедлил, прежде чем отвечать.

— Нет. Не смог бы.

— Ну вот ты сам и ответил.

Конь подо мной переступил, лёд снова щёлкнул.

— Сайид, о чём ты поговорить хотел? — спросил я.

— Поединок, — сказал он. — Я и ты.

Я несколько секунд думал, после чего спросил.

— Условия?

— Я побеждаю, и ты идёшь со мной к отцу. Ты побеждаешь — я умираю.

Последнее он сказал с акцентом, который у него обычно не вылезал. Видно, волновался.

— Уверен в своей победе?

— Я Чингиз! — вздёрнул он подбородок. — У тебя нет против меня шансов.

Я посмотрел мимо него… на татарский берег. Сотни на сотнях, бунчуки, дымы от костров, их не сосчитать.

— Сайид, я не против, но мне нужно посоветоваться с Великой княгиней.

Он удивлённо приподнял брови.

— Она здесь? Баба? — скривился он. — Не ожидал, что русские до такого дойдут.

— Придержи язык. Она на то и Великая княгиня, что пришла на поле боя со своими воинами. Не тебе об этом говорить.

— И почему же?

Глаза у него блеснули.

— Потому что мы вас разобьём.

Отказываться я не собирался. Конечно, Сайид не Ахмат, но он наследник хана. Его пленение или гибель ударит по духу татар очень сильно. Вот только это была палка о двух концах. Я был воеводой всего Московского войска. И мой проигрыш, или ещё хуже… пленение могло также ударить по духу русских воинов.

— Сайид, дай мне час.

— Полчаса.

— Час.

Он смотрел несколько секунд, потом наклонил голову.

— Хорошо. Встречаемся здесь через час.

— Оружие? — спросил я.

— Без твоих самострелов, — тут же сказал он.

— Тогда и без лука, — ответил я.

— Разумеется. Копьё, щит, сабля, кинжал.

— Договорились, — сказал я и развернул Искру.

С княгиней разговор был короткий. Я поставил её перед фактом, что буду драться с сыном Ахмата. И не став дожидаться, когда до Марии Борисовны дойдёт смысл моих слов, я повернулся к Хомскому и Бледному.

— Данила Дмитриевич, если я погибну, ты примешь полки.

К этому времени Семен велел подтащить Искре нагрудник и наголовье: кожа со стальными пластинами. Эти доспехи были подогнаны специально под Искру. А сами доспехи забрали с коня павшего литовского рыцаря у Шелони.

— Дим, — сказал Семён, затягивая ремень под брюхом Искры. — Ты только это…

— Что?

— Не геройствуй. Мы с ними пили и…

— Сёма, я тебя умоляю. Вот уж в жалости к татарам меня ещё никто не уличал.

Он непродолжительное время смотрел на меня.

— Григорий бы не одобрил, — сказал он.

— Конечно, не одобрил. Он бы сам хотел на поединок выйти.

Семен усмехнулся.

— Даже спорить не стану. Но, — сделал он паузу, — ты же понимаешь, что, если с тобой что-то случится, он нам этого не простит.

— Ты так говоришь, дворянин Медведев, будто боишься его.

— Да, — не раздумывая ответил Семен.

— Ладно, хватит трепаться, — отрезал я. В этот момент ко мне подошли Ярослав, Андрей Федорович и Лёва. Все по очереди обняли меня, после чего Холмский подал мой шлем, который взял у стоящего рядом Микиты.

— Ну, с Богом, — сказал Холмский.

— Ага.

Я перекрестился и тронул Искру.

Сайид уже ждал на середине. Тоже в полном обмундировании, конь под чешуёй, копьё в стремени, щит у бедра. Я подъехал шагов на тридцать и остановился.

— Передумал? — крикнул он.

— Размечтался.

Он развернул коня. Я тоже. И мы разошлись шагов на сто.

Мы развернулись друг к другу, и я видел, как Сайид на той стороне поднял копьё.

Я же опустил своё и прижал локтем, подал вперёд. Щит к плечу. Колени сжал.

— «Ну, с Богом», — мысленно произнёс я.

Искра рванула с места так, что меня подкинуло. Татарский конь нёсся навстречу, и я видел только две точки: наконечник копья Сайида и просвет между его щитом и шеей лошади.

— Бах! — удар пришёлся в щит и проскользил вдоль него. Моё копьё также цокнуло о его щит, скользнуло и ушло мимо. Я развернул Искру, и Сайид сделал то же самое.

— Жив? — крикнул он.

— А ты?

Мы снова разъехались и, не сговариваясь, одновременно тронули лошадей. Я чуть отвёл копьё в сторону, держа щит так, чтоб его наконечник скользнул по краю. Если он повторит мой манёвр, то оба пройдём впустую.

И он повторил.

Его копьё чиркнуло по моему щиту, ушло за плечо. Моё мазнуло по его щиту, отскочило вниз, и я даже не успел понять, куда оно дальше пошло, копьё сломалось, и конь под Сайидом дико заржал, рванул вбок, и Сайид кувырнулся через гриву на лёд.

С обоих берегов взвыли разом. Наши радостно, татары… с разочарованием.

Я спрыгнул с Искры. Не стал её удерживать и она отошла сама. Достал саблю из ножен.

Сайид тоже уже поднимался. Шлем съехал набок, он поправил его и сплюнул кровь из разбитой губы. Его конь лежал в десятке шагов и бил ногой… моё копьё вошло ему в бабку*, перебило сухожилие(это часть ноги, расположенная над копытом, в области путового сустава).

— Сдавайся, Сайид, — сказал я.

Он что-то ответил на татарском, ещё раз сплюнул на лёд и пошёл на меня.

Первый удар Сайид нанёс сверху, я подставил саблю плашмя. Раздался звон стали. Второй — снизу, в бедро. Я ушёл шагом назад. Третий он попытался достать щитом в лицо, я отвёл саблей, наискось.

В Кремле мы оба были пьяные, махали, как дрова

Я отступал, ожидая, когда он немного выдохнется. Темп, что он взял, невозможно долго поддерживать.

Вдруг он шагнул в сторону и левой рукой, в которой был щит, развернул его внутренней частью, и мне в лицо полетел песок. Я тут же отскочил, и Сайид резко сократил дистанцию, попытался провести подсечку ногой. И… я упал на спину. Сайид скинул щит и занёс саблю двумя руками.

— «Не в плен… Убить хочет!» — пронеслась у меня мысль.

Я перекатился, и его сабля впилась в лёд там, где была моя шея. Лёд брызнул крошкой. Я хлестнул снизу, по голени, и достал. Не глубоко, но достал. Он зашипел, отскочил.

Поднялся.

— Сайид, — выравнивая дыхание сказал я, — ты, вроде, честный мальчик был.

— Я и есть честный.

— Песок — это нечестно! Да и врать не хорошо. Уговор ведь был в плен.

— Уговор был, чтобы ты сказал «да». А ты сказал «нет».

— Тогда больше нет правил.

— Их никогда и не было, — ответил он.

Я усмехнулся.

Сайид снова пошёл. Теперь без щита, зато в левой руке кинжал, и стал работать двумя.

Удар-удар-удар.

Сабля справа, кинжал слева, сабля сверху. Я парировал… и снова парировал. Один раз кинжал чиркнул по кольчуге у рёбер, но не пробило. Второй раз сабля прошла у виска, бармица спружинила.

Сайид вошёл в раж, я хорошо это видел по глазам. Решил, что вот сейчас и кончит. Шагнул широко, замахнулся саблей через плечо… Я не стал парировать.

Поднырнул под руку, ударил щитом ему в бок, с разворотом. Сабля прошла мимо, по воздуху. Он не удержал равновесия и, наверное, нога раненая подвела. И я тут же, не давая ему встать ровно, рубанул снизу по бедру второй ноги. Не вглубь, а вскользь… и сразу кровь хлынула.

Он охнул. И в этот же момент я повёл щит вверх и окованным краем, что есть сил, ударил под челюсть.

Хрусть — и голова Сайида запрокинулась, шлем слетел, и он повалился на спину как мешок.

— Ша… — начал говорить он, но я сто процентов сломал ему челюсть, и звуки, что пытался произнести, выходили коряво… Наконец-то с третьей попытки он сказал более-менее разборчиво: — Шайтан!

В этот момент с татарского берега, ломая ряды, понеслись всадники. Десять, может, пятнадцать. Прямо ко мне, нахлёстывая коней. До них было шагов триста, может, чуть больше.

— «Вот же ж…»

Сайид зашевелился. И, увидев куда я смотрю, он усмехнулся. Открыл рот, чтоб что-то сказать.

Но я не стал слушать.

Взмах саблей, и лезвие опустилось поперёк его шеи, и голова отделилась от тела.

Не став терять ценное время, я побежал к Искре. Она уже шла ко мне сама и я взлетел так, как давно не взлетал. Развернул коня и понёсся к своим.

Первая стрела просвистела справа, ушла в лёд. Вторая чиркнула по крупу Искры, скользнула по броне. Третья прошла где-то над плечом, и я её услышал, но не увидел.

В этот момент с нашей стороны понеслись порядка пятидесяти всадников, и обстрел прекратился.

С моего берега катил рёв, такой, какого я в жизни не слышал. Кто-то бил саблей плашмя по щиту, кто-то ревел во весь голос, кто-то свистел.

Искра вылетела на берег, проскочила между рядами копейщиков, и я натянул поводья, чтобы она встала на дыбы. Уверен, со стороны выглядело эпично. И когда она снова ударила передними копытами о землю, едва я спрыгнул, как меня подхватили несколько десятков рук, начали подбрасывать в воздух.

Воины были очень сильно воодушевлены победой в поединке.

Наконец-то меня поставили на ноги, и я оказался рядом с Холмским и Бледным, за которыми стояла Мария Борисовна, по улыбающемуся лицу которой катились слёзы… счастья.

Глава 16

Татары подъехали к телу быстро. Я увидел, как на нашем берегу несколько лучников потянулись к тетивам, и не стал ждать.

— Опустить луки! — крикнул я.

Семён продублировал с другого фланга. Постепенно руки опустились.

Я смотрел. Татарский конник спешился у тела, нагнулся. Второй подъехал, и они вдвоём аккуратно, без спешки, перекинули Сайида поперёк седла. Потом один из них обернулся. Посмотрел прямо на наш берег, вытащил саблю, воткнул её в лёд. Лезвие вошло в лёд, и клинок так и остался стоять. После этого они просто развернулись и поехали обратно.

Я повернулся к Холмскому.

— Что это было? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не знаю.

Вот и поди пойми их. Честь какая-то, наверное или угроза. Или и то, и другое сразу. Хрен поймешь.

Постоял ещё немного, глядя на одинокий клинок посреди льда, потом повернулся к Марии Борисовне.

— Сейчас начнётся, — сказал я.

Она кивнула, но я ожидал совершенно других действий.

— Тебе лучше отойти.

— Я останусь с войсками.

— Княгиня…

— Я останусь, Дмитрий Григорьевич.

Я зажмурился, теряя терпение. Потом посмотрел на рынд, что стояли у неё за плечами.

— Вы, — я ткнул пальцем в ближнего рынду. — Вы зачем вообще сюда её притащили? Или думаете своими телами стрелу поймаете?

Рында открыл рот.

Холмский шагнул к нему раньше, чем тот успел выдавить хоть слово.

— Ты на кого рот открываешь, а? — обманчиво мягким тоном спросил Данила Дмитриевич. — Совсем ошалел?

Рында опустил взгляд.

— Хватит орать на моих людей, — сказала Мария Борисовна. — Они мне подчиняются, не вам.

— Пусть хоть кому подчиняются, — сказал я, — но кольчугу на тебя надеть должны были. Это их прямая работа.

Она смотрела на меня, а я на неё.

— Слушай меня внимательно. Прямо сейчас идёшь к себе в шатёр, надеваешь кольчугу. Она там есть, я знаю, потому что сам велел привезти. Потом, если хочешь оставаться, — я показал рукой на холм метрах в двухстах, — вон там стоишь. Видишь оттуда всё, и я вижу, что ты жива. Договорились?

Мария Борисовна, прищурившись, сделала шаг ко мне.

— Воевода Строганов, ты, кажется, забываешься.

— Может быть, — согласился я. — Но если тебя убьют, то именно мне придётся объяснять твоим детям, почему так вышло. И поверь, я в словах стесняться не стану.

Холмский положил мне руку на плечо. Я снял её.

— Данила Дмитриевич, не надо.

— Дми…

— Ты сам понимаешь, что если её здесь заденет стрела, всё, что мы сегодня делаем, пойдет прахом. Вся победа в один момент. Понимаешь?

Он понимал. Молчал, но понимал.

По сути, я был прав, но выражал свою мысль неправильно. В своё оправдание скажу, что скорее всего я ещё не отошёл от горячки боя с Сайидом.

Поэтому я

— Княгиня, пожалуйста, сделай, как я прошу. Ведь я беспокоюсь за твою жизнь.

Мария Борисовна смотрела на меня ещё несколько секунд. Потом что-то в лице чуть изменилось, и она тяжело вздохнула.

— Этот разговор мы закончим после битвы, — сказала она и пошла к шатру, а её рынды потопали следом.

— Обиделась, — встав рядом со мной сказал тесть.

— Наверняка, — произнёс я.

— Это и есть твоё «гибче»?

— Андрей Фёдорович, давай не сейчас.

Он хмыкнул, но замолчал.

Я повернулся к реке. На том берегу уже шло движение. Передовой тумен выходил на лёд. Не лавиной, а россыпью, по сотням, с большими промежутками между группами. Правильно всё делали, потому как плотную массу я бы накрыл первым же залпом.

— Семён! — позвал я.

Он был рядом.

— Расстояние?

— Полверсты. Пушки не достанут, — ответил он. Я спросил, не потому что не знал этого, а чтобы слышали находившиеся рядом со мной воеводы.

— Иди к орудиям. Ратмир знает, что делать, но ты там старший.

Он кивнул и побежал на холм.

Я же, решил обратиться с речью пока ещё есть время. И, запрыгнув на Искру, развернулся лицом к войску.

— Воины! — крикнул я. — Я вам скажу коротко. Потому что длинно говорить, не моё, да и времени нет. Там, за рекой, — я не оборачивался, — стоит Ахмат. Он привёл много людей. Много больше, чем нас. И он думает, что это решает дело. — Я выдохнул. — Ахмат не первый, кто так думал. И новгородцы так думали. И татары под Курмышем, когда нас в десять раз меньше было. Но мы стоим здесь рядом с вами, а татары кормят в земле червей.

Кто-то что-то крикнул, я не разобрал что, но слышалась радость в том голосе. Я же продолжил.

— Сегодня мы бьёмся за тех, кого вы оставили дома. Жёны, дети, матери. Они ждут. Они не ждут героев… они ждут нас живыми! Вот и приходите живыми. Но сначала сделайте дело. Разгромите татар, что пришли забрать наше по праву!

Воины начали кричать и стучать копьями о щиты.

Именно так нас видели приближающиеся к нам татары.

Первая сотня вышла на дистанцию выстрела и вдруг свернула, и пошла вдоль нашего берега. За ней вторая… третья.

— Заводят хоровод, — произнёс Холмский, стоящий рядом.

Я кивнул. Видел такое на гравюрах, в книжках, но одно дело картинка, другое смотреть, как оно выглядит живьём.

— Сейчас начнут щипать копейщиков стрелами, — продолжил он.

— Угу.

Татары прошли вдоль берега, развернулись. Посыпали стрелами навесом и ушли обратно.

В первом ряду кто-то вскрикнул. Я посмотрел, упал копейщик, двое из задних рядов тут же подтащили щиты, закрыли дыру. Сработали чётко, не надо было кричать.

Долматов стоял в том же первом ряду. Что-то говорил своим. Не видно лица, только спина в кольчуге и видно, как шевелится рот. Подбадривает. Ну или молитву читает вслух, тут не разберёшь.

— Лучников вперёд не выпускать! — крикнул я левее. — Пусть через голову пеших бьют, из укрытий!

Татары зашли на второй круг. Ближе шагов на пять-шесть. Проверяли расстояние. Это была своеобразная карусель. Классика, татары половину мира этим приёмом на колени поставили. Стрела с коня летит быстрее, потому что лошадь свою скорость добавляет. Простая физика, но работает отлично.

На третьем заходе с нашей стороны что-то щёлкнуло. И я, посмотрев туда, увидел опускающего лук Лёву. Потом в сторону татар. И выстрел получился такой сильный, что стрела пробила коню шею насквозь. Конь рухнул, всадник перелетел через голову, ударился об лёд.

— Почему не стреляем из пушек? — спросил тесть.

Ярослав рядом тут же кивнул. Оба смотрели на меня с одинаковым выражением лица. Мол, вот же они, вот же пушки, вот татары, ну?

Я повернулся к ним.

— Если ударим ядрами и пробьём лёд, Ахмат может решить, что место ему не нравится. Отойдёт и попытается обойти. — Я сделал паузу. — Нам надо, чтобы он сюда втянул как можно больше. Тогда и бьём. Пока рано.

Тесть помолчал секунду, кивнул.

— Понял.

В этот момент татарская карусель отошла. И от противоположного берега покатилась вторая волна. Уже не лёгкая конница, а тяжелее. Кольчуги, щиты, копья. Тысяч пять, может, шесть. Шли плотным строем. Что как раз мне и было нужно.

— Вот теперь готовим пушки, — сказал я.

Холмский кивнул.

Гонец уже был рядом, получил приказ передать Ратмиру готовиться к картечи. Полетел.

Пушки у нас стояли в линию, разбитые на номера. Чтобы не давать один залп сразу, а дать три последовательных. Первые тринадцать стреляют, через десять ударов сердца вторые, ещё через десять — третьи. Пока вторые и третьи бьют, первые уже перезаряжаются. Таким образом, почти непрерывный огонь. Тюфяки решили придержать для ближнего боя, когда татары уже в нашем строю будут.

Я посмотрел на расстояние.

— Двести саженей, — сказал Холмский.

— Полторы, — поправил я.

Подождали. Ратмир стоял у первого орудия, смотрел на меня. Семён чуть левее. Оба ждали, тогда как фитили уже тлели.

Я смотрел как конная масса надвигается.

Сотня саженей.

— Пли! — закричал я, и сигнальщик рядом со мной опустил флажок.

Ратмир махнул саблей, то же самое сделал Семён. Шнуры пыхнули.

— БАХ! БАХ-БАХ! БАБАХ! — первые тринадцать рысей ударили. Я ухватился за седло Искры, она дёрнулась, но не сильно.

Картечь разметала передние ряды. Кони и всадники повалились, кто-то пытался встать, кто-то уже не пытался.

— БАХ! БАХ-БАХ! — ударили вторые номера.

Я видел, что происходит на льду. Одним словом… ужас. Просто, вдруг там, где только что были люди и кони, образовалась каша. Маленькие чугунные шарики входили в плотный строй, и дальше я перестану описывать, потому что мне самому было нехорошо от этого зрелища.

— БА-БАХ, — ударили третьи. Казалось бы, почти тридцать секунд, но всё происходило очень быстро.

Татары не остановились.

— Они прут, — сказал Ярослав. В его голосе не было страха… было что-то другое, что-то похожее на уважение, и я разделял его чувства. Но они сами к нам пришли, и жалости я не испытывал.

Тогда же я поднял флажок, дал сигнал арбалетчикам. Лева его поймал, продублировал по флангу.

И залп почти пяти тысяч арбалетов разом. Почти в упор, потому что татары уже были у берега.

Татар оставалось от силы чуть больше тысячи и те, кто не споткнулись о павших, преодолели вмороженные копья и достигли первых рядов.

Завязалась рукопашная у берега. Татарская конница вломилась в строй копейщиков, и я видел, как строй прогибается… не ломается, нет, но прогибается. Долматовские в первом ряду держались.

— Тюфяками, — сказал Холмский, не отрывая взгляд от свалки. — Пора.

— Рано.

— Куда рано-то?

Он

— Рано, — повторил я.

И тут что-то прошелестело за моей спиной. Раз… другой…

Я обернулся.

Сигнальщик держал флажок в опущенной руке и смотрел на тюфяки.

— Бах-бах-бах.

— «СУКА!» — про себя выругался я.

В тот же момент я пришпорил Искру и через три секунды уже стоял рядом с этим чудом природы. Не сдержался и хлопнул его ладонью по затылку. Не сильно, но так чтоб дошло.

— Ты что творишь?

Он повернулся и с испугом посмотрел на меня.

— Я… я…

— Ты мне скажи, каким местом ты думал? Я же сказал — рано.

— Вы говорили о тюфяках, я понял, что пора…

— Ты понял… дебил, бля…

Он ещё что-то начал мямлить, но я уже смотрел на поле. Дым от тюфяков расходился… ветер был боковой, тянул вдоль берега. И когда он разошёлся, я увидел, что нет больше татар, но, что ещё хуже, тюфяки задели наших.

— Сука, — повернулся я к сигнальщику. Этот засранец, только что от моего имени отдал приказ стрелять по своим же! СВОИМ!

Я спрыгнул с коня и со всего маха вмазал ему в нос. Раздался хруст, и он завалился на снег, потерял сознание.

— Придёт в себя… — показал я на это недоразумение, — в первый ряд его, встречать врага! — отдав приказ я забыл о сигнальщике, продолжил отдавать приказы. — Пока татар не стал нападать, всех раненных отправить к Федору.

Но времени Ахмат нам не собирался предоставлять.

— Дмитрий, — Холмский тронул меня за рукав. — Смотри, левее.

Я посмотрел.

По льду, версты на полторы ниже по течению, там, где берег загибался, шла колонна. И двигались они к нашему левому флангу, там, где был лес и где я поставил всего сотню, потому что думал не пролезут.

Вспомнились слова Марии Борисовны касательно этого леса…

— Вот это обходной, — сказал Ярослав.

— Ярослав, — сказал я.

Он уже смотрел на меня.

— Возьми своих и закрой это. Иди берегом, не по льду, быстрее выйдешь к ним наперерез.

— Я с тобой, — тут же сказал Андрей Федорович.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься со мной.

Тесть был староват уже для рукопашного боя, а я не собирался нести скорбную весть Алёне.

Андрей Федорович нахмурился, но возражать не стал. Ярослав же кивнул и повел две тысячи всадников наперерез татарам. Не тратя времени, я послал за Лёвой.

— Двадцать гранатников пошли вместе с Ярославом. Но сам остаёшься здесь.

— Сделаю.

Всё происходило очень быстро, и не успели мы ещё перезарядить не то что рыси, но и тюфяки, а Ахмат послал на мой передовой полк новую волну конницы.

Там всё ещё шла свалка у берега… арбалетчики, лучники били без передыха. Как и татары начали усиливать обстрел наших позиций из луков.

— Владимирских на подкрепление отправляй, — сказал я Холмскому.

Он кивнул, и тут же спросил.

— Может, гранатами?

Немного подумав, я посмотрел на противоположный берег. Ахмат не задействовал ещё даже половины своих войск. Рано ещё было бить гранатами, про засадные полки я вообще молчу.

С той стороны реки, из-за первых рядов атакующих, поднялась туча стрел. Я задрал голову.

— Щиты! — заорал я и тут же со всех сторон заорали ещё несколько голосов то же самое.

Стрелы прошли накатом. Что-то застучало по щитам, что-то воткнулось в землю рядом, что-то ещё во что-то. Я не смотрел. Пригнул голову, прикрылся щитом, почувствовал, как одна чиркнула по наплечнику, но не пробила, скользнула. Искра под мной дёрнулась и обиженно всхрапнула.

Вторая туча уже поднималась. Я видел её на фоне неба… вот это зрелище, которое я бы предпочёл увидеть где-нибудь в другом месте… скажем, на картинке.

Что происходило у Ярослава я не видел, но вскоре оттуда стали раздаваться взрывы гранат.

* * *

POV

Хан Ахмат

(после поединка Дмитрия и Сайида)

Тело привезли молча… Трое подъехали шагом. Ахмат стоял у шатра и просто смотрел, как они спешиваются, как снимают сына с седла, как кладут на расстеленный плащ.

Один держал голову Сайида и, поклонившись, положил её рядом с телом.

Он опустился на колени прямо в снег. И советники, боясь попасть под горячую руку, попятились. Никто не произнёс ни слова.

Ахмат долго не двигался. Потом положил ладонь на лицо сына, что-то прошептал.

Рядом же, за полукругом телохранителей, стоял Нильс Васса и наблюдал. Он желал видеть сына хана живым… но Строганов снова победил.

Сайид… он был хорошим материалом. Честолюбивый, горячий, с той особой уверенностью в себе, которая появляется у молодых мужчин, когда им долго говорят, что они особенные. Таких было легко поджечь и так же легко использовать этот огонь.

Нильс убрал мысль и стал ждать.

Ждать пришлось недолго.

— Ты…

Ахмат не поднялся. Он говорил, стоя на коленях.

— Ты виноват в том, что мой сын мёртв. — И, сделав паузу, приказал. — Взять его.

Двое успели раньше, чем Нильс успел шевельнуться. Схватили за локти, рванули вниз. Он встал на колени, без сопротивления, потому что сопротивляться сейчас было бы глупо.

— Великий хан, — он говорил ровно. — Моей вины в этом нет. Я отговаривал Сайида. Лично говорил ему, что Строганов опасен. Что поединок не нужен… Что незачем рисковать.

Ахмат поднял взгляд.

— Мне докладывали, — сказал хан, — как ты, услышав от Сайида, как он победил в поединке, потом очень долго восхвалял его. Как называл его истинным потомком Чингиса. Как говорил, что такой воин не может проиграть.

Нильс чуть прикрыл глаза.

— Называл, — согласился он.

— Ты играл на его чувствах. — Ахмат встал. — Ты хотел, чтобы он уверовал в свою непобедимость. Ты думаешь, я не понимаю, что ты делал?

Вот тут надо было промолчать. Умный человек точно промолчал бы. Но Ахмат был сложным человеком и подход к нему был другим.

— Тогда, если ты знал, что я делаю… — сделал паузу Васса. — Почему отпустил своего сына на поединок? — Ахмат молчал. — Ты сам верил в его победу. Ты не остановил его и сейчас ты пытаешься переложить…

Удар ногой пришёл сбоку, прямо по рёбрам.

Васса согнулся.

Повернул голову. Рядом стоял молодой воин очень похожий на покойного Сайида. Только у этого человека взгляд был злым и без уверенности в себе. Хасан(второй сын Ахмата)злился, потому что боялся.

— Заткнись, — прошипел он.

Нильс заткнулся.

Подождал, пока ребро перестанет гореть. Ждать пришлось несколько секунд. Потом он выдохнул через нос и выпрямился.

— Великий хан, — стараясь скрыть страх, произнёс Васса. — Я здесь как представитель Ливонского

Ахмат засмеялся.

— Ты… ты смеешь мне угрожать? — Он шагнул к Вассе. — Я казн…

В этот момент к хану подбежал советник. Упал на колени ещё на ходу, почти не затормозив. Прошептал быстро, губами, не произнося звуков. Нильс видел только движение рта, но не расслышал ни слова.

Ахмат слушал. Лицо изменилось… не смягчилось, просто стало другим.

Хан помолчал, потом коротко кивнул в сторону Вассы.

— Уведите его.

Двое нукеров взяли Вассу за локти и потащили. При этом Нильс не успел встать нормально, его просто волокли.

— Его судьбу я решу после победы над русскими.

Васса успел обернуться, но Ахмат уже не смотрел на него. Он снова опустился на колени перед телом сына.

Глава 17

— Щиты держать! — орал кто-то слева. — Щиты!

Я прикрылся щитом, и одна стрела воткнулась в него. Недолго думая я пришпорил Искру и направился на холм.

— Семён!

Он обернулся от запального шеста.

— Перезарядили?

— Восемь готовы! Две не успели!

— Бей по тем, что навесом луками работают! Видишь, за второй волной топчутся? Бей по ним!

— БАХ-БАХ-БАХ! — раздался грохот орудий, что высекали просеки в рядах лучников. Вот только они стояли неплотным строем, и большого урона смогли избежать.

— Дмитрий, давай подмогу Ярославу направим, — предложил Холмский. — Если татары во фланг зайдут, наш план не удастся и засадные полки придётся вводить в бой раньше.

В этот момент издалека послышался грохот. Было очевидно, что бой там идёт серьёзный, потому как гранаты гремели не переставая.

— Ярослав справится, а полки распылять мы не может. Ахмат должен уверовать, что победа у него в руках.

— Не положили б его там, — произнёс Холмский.

— Не положат, — сказал я, и тут же про себя добавил: «Очень надеюсь».

Тесть подъехал хмурясь, и судя по тому, как он переглянулся с Холмским, идея отправить подкрепление Ярославу принадлежала именно ему.

— Андрей Фёдорович.

— А? — тут же откликнулся он.

— Не сверли мне затылок взглядом. Твой сын справится.

Он хмыкнул, сказал.

— Я не на тебя сержусь.

— А на кого?

— На себя, — он сплюнул. — За то, что согласился остаться.

Я не стал отвечать. Развернул Искру, проехал вдоль строя. Воины посматривали на меня… кто-то кивал, кто крестился. Раненых волокли вглубь лагеря.

У долматовских в первом ряду я придержал коня. Долматов стоял с непокрытой головой, шлем под мышкой, кровь на скуле уже свернулась чёрной коркой.

— Боярин, — сказал я. — Стоите хорошо, после следующей волны вас сменят московские полки.

Он поднял глаза.

— Стояли б ещё лучше кабы тюфяками почти весь правый фланг не выкосили.

— Идиот, что отдал приказ, присоединится к вам.

Долматов кивнул и поправил пояс. Я же отправился дальше объезжать берег.

Со льда снова поднялся вой, и я обернулся.

Ахмат гнал третью волну. И на этот раз я понял, что он перестал жалеть людей. Шли тысяч десять, плотно, бунчуки впереди. Я различил два знамени: одно с конским хвостом, второе с чем-то красным. Кто там командовал я не знал, но судя по тому, как ровно держали строй, это не последний человек у хана.

— Идут плотно, — порадовался Холмский.

— Значит, накажем дураков, — сказал я.

— Не дурак Ахмат. Думает задавить. Прорвать первые линии и к пушкам пробиться.

— Тогда дурак вдвойне.

Я повернул коня, поехал к холму. Семён уже стоял у первой тройки, фитили дымились.

— Ратмир!

Он обернулся.

— Картечь!

— Сразу?

— Сразу. Все тринадцать. В упор не бьём, бьём по тем, что в середине. Те, что впереди, всё равно докатятся. Пусть их копейщики примут.

Он кивнул и побежал по линии передавать. Семён посмотрел на меня.

— Дмитрий, может, ядрами по льду?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда увижу, что Ахмат бросит в атаку большую часть войска. Только тогда.

Семён хмыкнул и с хищной улыбкой сказал.

— Ты сегодня злой.

— Я сегодня живой, Сёма. Это разные вещи.

Татары прошли половину реки. Сто пятьдесят саженей, сто двадцать. Я поднял руку. Сигнальщик, новый, вместо того, что я уложил, смотрел на меня, как собака на хозяина. Боялся моргнуть.

— Сто, — произнёс Холмский за спиной.

— Восемьдесят, — ответил я.

— Шестьдесят.

— ПЛИ!

Флажок опустился.

— БАХ! БАХ-БАХ-БАХ! БАБАХ!

Тринадцать разом. Холм окутался дымом, Искра присела на задние, я еле удержался в седле. Когда дым потянуло в сторону, я увидел то, чего и ждал. В середине татарской массы образовалась пустота. Снег на десятки метров окрасился в красный. Крики боли… ужасное месиво.

— БАХ-БАХ! — раздался грохот вторых номеров.

— БА-БАХ! — третьих.

Только татары всё равно докатились.

— ЛЕВА! — закричал я. — Арбалетами!

Не все, ясное дело. Но тысяч шесть-семь докатились, и это была плотная стена. Они врезались в копейщиков с разгона, и я услышал грохот, но не такой как от пушек.

— БАХ! Ааааа! УМРИ! — хруст копий, ржание коней, чьи-то крики… всё разом, в одну кашу.

— ГРАНАТЫ! — заорал я Богдану через всё поле.

Пращники начали раскручивать свои ремни, и выпустили их за спины напирающих татар.

Сам Долматов держался. Я его видел, потому что он орал. Голос у него прорезался такой, что перекрывал всё. Он командовал, рубил и под ним уже лежала куча, но татар было очень много.

— Смотри, — сказал Холмский, показывая рукой, — прорыв правее.

Я повернулся.

Метрах в трёхстах от меня, ближе к болоту, татарская конница вломилась в строй и пошла дальше. Сотни три прорвалось, не меньше. Если их не остановить сейчас, они зайдут нам в тыл и порежут стрелков.

— «Кого послать⁈» — пронеслась у меня мысль.

— Данила Дмитриевич, веди московские полки, выбей татар.

Он кивнул и понёсся.

— Полк правой руки за мной! — воскликнул он, копьём указывая направление.

В этот момент я обернулся к шатру Марии Борисовны.

— Ты! — крикнул я, ближайшему воину из курмышских. — Беги к княгине. И передай мой приказ рындам, пусть везут княгиню к засадным полкам. Здесь быть ей опасно.

— Господин, меня не послушают…

— А ты не спрашивай. Скажи, мой приказ. И если тогда не пойдут, я их потом лично на суку перевешаю.

Воин, нахмурившись, кивнул и поскакал в лагерь. К слову, я был удивлён, что Марии Борисовны до сих пор нет на холме. И послав воина к ней я, помимо заботы о её безопасности, хотел узнать, что с ней всё в порядке.

После этого я повернулся к полю.

Холмский со своими врубился

Левее, за лесом, снова бухнуло. По всей видимости Ярослав ещё работал.

— Дмитрий, — Бледный встал рядом, и я заметил, что он держит левую руку как-то странно. — Дмитрий, у тебя там что-то в строю не так.

Я посмотрел, и он был прав.

Татары, огибая колья и рогатины, пёрли на копейщиков в центре, и те начали прогибаться. Татары давили, и видно было, что вот ещё чуть-чуть и порвут. Бледный вовремя заметил это… нам нельзя было допускать второго прорыва.

И тут я понял, что больше стоять и махать флажками не могу.

Конечно, я понимал, что моя задача командовать полками, а не нестись наперерез врагу… что не должен лезть в свалку.

— Тесть!

— Даже не проси меня остаться, я с тобой.

Я нахмурился, кивнул.

— За мной. — И повернулся к Курмышким сотням, что были со мной. — КУРМЫШ! ЗА МНОЙ!

Тесть тоже закричал.

— ЗА РУСЬ! НОВГОРОД! ЗА МНОЙ! —

Боковым зрением я отметил, что Бледный даже помолодел за эти секунды лет на десять. Обычный человек изменился бы в лице в противоположную сторону, но Бледный был сделан из другого теста.

Видимо увидев, что я иду в бой, рядом со мной выскочил Семен.

— Обратно! — крикнул я.

На что он покачал головой.

— Ратмир сам справится. А я тебя прикрою.

— Черт с тобой! — крикнул я через плечо.

Я ещё сильнее пришпорил Искру и понёсся вдоль строя. За мной тесть.

— ЗА НАМИ РУСЬ! — заорал я так, чтоб слышали в задних рядах. — ЗА НАМИ СЕМЬИ! ЗА НАМИ ВСЁ, ЧТО ЕСТЬ! БЕЙ ИХ! — направив копьё мы успели как раз когда верхом на конях татары пробились через последнюю линию обороны передового полка.

Я выставил копьё, ткнул в первого, кто на меня вылез, и наконечник вошёл ему в плечо, я провернул и тут же выдернул. Он завалился набок, и я переключился на следующего. Второй взял меня сверху саблей, я подставил копьё древком, удар прошёл вскользь. Удар щитом, закрываю ему обзор и тут же ткнул его в горло.

— Вжих, — рядом с моим ухом пролетела стрела. Даже гадать не стоило, чтобы понять, кто прикрывает мою тушку.

Стрела угодила татарину в нос, и он упал на седло.

Третий противник попался серьёзный. В кольчуге, в добром шлеме… Он ударил копьём снизу, и древко моё треснуло. Я отбросил обломок, выхватил саблю.

— Ну, давай, — прошипел я.

Он усмехнулся и ударил сверху. Я ушёл влево, рубанул его по бедру. Стальная сабля не подвела и вошла в кольчугу, как раскалённых нож в масло.

— Кха… — охнул татарин, и я добавил по шее. Только тогда он повалился под копыта.

Искра, прикрытая доспехами, шла как танк. Она не пятилась, не пугалась криков.

Тесть рубился справа, и его неплохо прикрывали его воины. Он работал коротко, без замаха: сабля вверх, вниз, в сторону.

— Митрий! — заорал Семен. — Сзади!

Я нагнулся, и что-то прошло над ухом. В бою всё проходило слишком быстро. И я не успел заметить, как моего воина справа срубили, и враг успел зайти мне сбоку… почти за спину.

Я развернул Искру и увидел татарина с занесённой саблей, не успел добить замах, как тесть вылетел сбоку и татарская голова отлетела, а тело ещё секунду сидело в седле.

— Спасибо! — крикнул я, стирая попавшую кровь на лицо. Картина наверняка была ужасающей.

— Сочтёмся! — ухмыльнулся Андрей Федорович.

Тесть тоже был весь в крови. Своей или чужой, просто не разобрать. Шлем сбит набок, кольчуга в одном месте порвана, видно белую рубаху под ней.

Я огляделся по сторонам. Нас оттянули курмышские и нижегородские вглубь строя, и я увидел, что и левый фланг начал прогибаться. Но, что ещё хуже, Ахмат послал ещё тумен.

— Ратмир! — крикнул я в сторону холма левого фланга. К слову, именно он прикрывал наши орудия, находившиеся выше. — По прорыву.

Расслышал он или нет, я не знал. Но через две секунды бухнуло. Ближний тюфяк ударил каменным дробом почти в упор, под углом. Зацепил, наверное, и наших. Но прорыв захлопнулся.

— Андрей Фёдорович, цел?

— Цел, — тесть подъехал.

— БАХ-БАХ-БАХ! — загрохотали «рыси». Потом второй раз, а третий дать не успели, потому что татары отступили.

Я повернулся к тестю.

— Командуй смену передового полка. Рязанских и московских ставим, а углицких и волоцких в тыл, передохнуть.

Тесть кивнул, и когда мы возвращались на холм, с которого наблюдали за битвой, к нам подъехал Тверской. Судя по всему, он тоже побывал в бою.

— Холмского ранили, — сказал он

Я тут же обернулся. И увидел, как его уносили на носилках четверо дружинников.

— Насколько сильно? — спросил я.

— Стрела навесом, в плечо.

Я кивнул. Первый порыв пришлось унять, а именно броситься и самому провести операцию. Но этого было делать нельзя.

Честно, я выматерился не стесняясь в выражениях. Холмский был мне очень нужен здесь, без него будет тяжелее.

Тем временем я заметил, что из-за леса выезжают наши воины.

— Что у Ярослава? — тут же спросил я, хотя сам понимал, что все, кто сейчас были рядом, были со мной в бою. И не могли следить за обстановкой. Бледный послал одного из своих воинов, и тот вернулся очень быстро.

— Возвращается, — доложил воин и указал рукой. — С ним всё в порядке.

Я посмотрел влево. Точно, из-за леса выходила колонна. Между всадниками вели лошадей с переброшенными через сёдла телами. Много… сотни три, не меньше.

Ярослав подскакал минут через пять. Он был грязный, как чёрт, хотя уверен, я выглядел не лучше.

— Воевода, — ухмыльнулся он, оглядывая меня и тестя.

— Что у тебя? — тут же спросил я.

— Отбили, — ответил он. — Их там тысячи три было, не меньше. Лес мешал им пройти на лошадях, пытались по тропкам пройти, но мы им этого не дали. Подпустили поближе и гранатами начали закидывать, а потом в ближний бой пошли.

— Потери? — спросил я.

— Не считали. Наших сотни три, не меньше. Раненных я приказал к госпиталю везти. — Он сделал паузу. — А татар почти полторы тысячи осталось там лежать. Остальные сбежали.

— Молодец, — я хлопнул его по наплечнику. — Возвращайся туда, на правый фланг, рядом с полками Тверского. Встань так, чтоб видели тебя с той стороны. Чтоб Ахмат понял, что туда ему идти не стоит.

— Понял, — сказал он.

— Ярослав, — улыбнулся я.

— А?

— Молодец, говорю.

Он усмехнулся, кивнул

Тем временем Ахмат пошёл четвёртой волной. На реке перед нашими позициями лежало от силы тысяч десять татар. Многие ещё были живы, и кричали, моля о помощи. Однако, пока идёт сражение, никто им не поможет.

Сами мы потеряли около полутора тысяч. Размен был глубоко в нашу пользу. Это стало возможным только благодаря тому, что мы действовали от обороны, как и не стоило преуменьшать роль орудий.

Однако, в этот раз я понял, что Ахмат не стал мелочиться. И послал около двадцати тысяч воинов. А может, и больше.

— Семен, — позвал я.

— Слушаю.

— Все «рыси» перезарядили?

— Все.

Я смотрел, как идут татары.

— Дмитрий, — сказал тесть. — А может, всё-таки ядрами по льду?

Я задумался на секунду. Ядром лёд пробить можно, но не везде и не сразу. А если пробьёшь — то под тем, кто там в этот момент стоит. И не факт, что под тяжёлой конницей.

— Нет, картечью, — сказал я и тут же добавил: — Не думаю, что вообще ядра в этом бою нам пригодятся.

— Пли!

— БА-БАХ-БАХ-БАХ! БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! БА-БАХ-БАХ!

Все сорок пушек выстрелили одновременно. Тюфяки мы придерживали, пока татары не подойдут ещё ближе.

Что там делалось… я лучше промолчу.

Татары снова не остановились. Это меня поразило больше всего. Глубоко внутри я надеялся, что попятятся и побегут. Но нет, они шли. Под картечью, через своих мёртвых, через куски лошадей, через лужи крови, что не успевала замерзать.

— Арбалеты! Беглым! — отдал я приказ сигнальщику, и Лёва принял сообщение.

Залп пошёл волнами, не сразу все, а по линиям. Первая отстрелялась — перезаряжает, вторая бьёт, третья ждёт своей очереди.

И всё равно татары вошли в строй.

Это я видел уже со стороны. У копейщиков в центре пошёл лом, тяжёлая конница расталкивала их грудью лошадей. Кони в броне, всадники в броне, таран по-татарски.

— Тюфяки! — заорал я. — По центру!

Сигнальщик посмотрел и опустил флажок.

— БУХ! БУХ! БУХ-БУХ!

Тюфяки били почти в упор. Картечь смела передних, и копейщики в центре получили секунду передышки.

И тут прискакал гонец.

— Боярин! У рязанских ломают!

Я посмотрел.

Точно. На правом фланге, ближе к болоту, татары нашли стык между рязанскими и московскими полками. И туда били тяжёлой конницей.

Я смотрел на всё это и понимал, что мы держимся. Не побеждаем, а именно держимся. Это не одно и то же.

У татар было слишком много людей. Они могли терять тысячи и продолжать идти. Я мог потерять каждого пятого и строй посыплется.

Пора было выпускать козыри понял я. Потому как этот натиск мы, может, и отразим, но, скорее всего, все и поляжем.

— Богдан! Скачи туда, — я показал на сигнальную вышку в полуверсте за нашими спинами. — Скачи и зажигай.

Он посмотрел на меня.

— Я понял, — сказал он, разворачивая коня.

— Не поторопился? — с напряжением в голосе спросил тесть.

— Андрей Фёдорович, — я повернулся к нему, — дальше будет только хуже. Он или отойдёт, или вломит сюда последние силы. И в том, и в другом случае нам нужен Григорий со своими во фланг.

Я повернулся к полю.

Из распадка слева вынеслось два всадника.

— Боярин! У нас прорыв! Тверские отступают!

— Что значит отступают?

— Бегут!

— Сука, — прошипел я, прекрасно помня, что с Тверскими стояли полторы тысячи Ярослава.

— Где Михаил Борисович?

— Не знаю! Не видели!

— Понятно, что ничего не понятно, — сказал я, быстро думая, что делать дальше.

— Андрей Федорович! Бери тысячу арбалетчиков и спеши на помощь сыну.

— Понял.

После этого повернулся к сигнальщику, приказал отводить передовой полк ко второй линии обороны, тем самым заманивая силы Ахмата вглубь берега.

Таким образом создавая иллюзию у Ахмата, что мы начали проигрывать.

Зазвучали горны, и рязанский, московский и остатки тверского полков стали пятиться.

— БА-БАХ-БАХ-БАХ! БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! БА-БАХ-БАХ! — как раз вовремя прогремели «рыси», прикрывая отход передового полка. Следом полетели гранаты.

— Боже… — произнёс я, смотря сколько крови было на снегу.

Шёл всего второй, а может, уже и третий час сражения. А столько жизней было прервано.

Бледный закрыл прореху, где побежали тверские. Бежали, кстати, не все, большая часть осталась, и стояли неплохо. Михаил Тверской таки нашёлся, примчался, орал на своих, лично врубился в самую гущу и в общем-то выправил положение.

Вот только возникает вопрос, где он был⁈

Началась самая настоящая свалка. И я бросил в бой долматовских и тех, кого отвёл на отдых. Больше резервов у меня не было.

— Дмитрий, — подскакал Семён. — Порох на исходе.

— Сколько ещё?

— Залпов на пять, не больше.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что не на два.

Он не оценил юмор.

К этому моменту вернулся тесть. Я быстро оглядел его, кивнул. Мы оба понимали, что скоро всё решится. И мы либо опрокинем Ахмата, либо проиграем.

Семь верст это чуть больше семи километров. Шуйский и Григорий знали, что бой начался, а значит, должны были быть готовы выдвигаться, когда получат сигнал. Учитывая, что им надо было сделать небольшой крюк, чтобы зайти во фланг… значит они должны быть здесь в течении двадцати-тридцати минут. Может, быстрее, всё-таки в этот промежуток времени я закладывал построение конницы.

Я посмотрел на реку. Татары бросали в бой подкрепление. Но самое главное, что основные силы начали выдвигаться на лёд. Таким образом, когда засадные полки ударят… они ударят прямо во фланг.

— БА-БАХ-БАХ-БАХ! БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! БА-БАХ-БАХ!

Залп. Второй. Третий. Картечь рвала их в куски, но они шли. И, как я и думал, татары старались отсечь пушки, ломились к холму. Тогда я выхватил саблю.

— Курмышские, за мной! — закричал я и тронул Искру. — ЗА РОДИНУ! — и мы врезались, закрывая собой пушкарей.

Что происходило дальше… всё происходило на автомате. Искра шла широкой грудью. Впереди был татарин, я ударил его саблей сверху, и он упал. Помню второго, он ткнул в меня копьём, я отвёл щитом и заметил лицо Антипа — он прикрыл меня и сбоку рубанул врага поперёк шеи. Помню, что я нагнулся и подхватил копьё, торчавшее из тела какого-то татарина на земле, и метнул его. Метнул в того, кого приметил издали, тот сидел чуть в стороне, в богатой броне. Копьё вошло ему в грудь, и он завалился назад. И вокруг него сразу образовалась паника.

— БАХ! — ударили с холма. Картечь прошла где-то надо мной, мне даже показалось, что я почувствовал её движение.

— ПАХ-ПАХ-ПАХ! — заработали гранатами мои воины.

Мы пробились через первую волну и выбили их с холма. Вот только ценой этому стало то, что нас отсекли от основного войска, которое

Глава 18.

У меня было совсем немного времени чтобы перевести дыхание. Татары, уверовав в свою быструю победу, рвались на холм, желая заткнуть орудия, которые изрядно попили их крови.

И не знаю, каким чудом я в гуще сражения увидел Лёву.

Его доспехи мелькнули между конями… и я понял, что он был отрезан. Метрах в тридцати, не больше, но между нами была сплошная мешанина тел, коней и вражеских копий.

У меня ни на секунду не возникло сомнений, что делать, и я обернулся.

— Семён! — заорал я, показывая саблей. — Лёва!

Семён увидел сына сразу.

Лёва пытался пробиться к нам. Я видел, как он бьёт из лука, хотя остальные уже давно переключились на сабли. Стрела, стрела, стрела, и каждый раз кто-то валился. Но татар было слишком много.

Было сложно понять, сколько рядом с ним наших бойцов, но не думаю, что больше трех десятков. И если им не помочь, они… он там сгинет.

Я повернулся к Ратмиру.

— Картечью! — крикнул я. — Отсекай их от нас!

Он уже открыл рот, чтобы продублировать приказ, но я не слушал.

— Братья! Поможем нашим! — закричал я и пришпорил Искру.

Первый татарин выскочил прямо из-под локтя — я принял удар на щит, довернул корпус, рубанул поперёк шеи. Он упал под копыта.

Сзади заорал Ратмир.

— Богдан! Твою мать, где гранаты⁈

— Несут! — послышалось откуда-то издалека.

Потом всё смешалось.

Звон стали… справа, сверху, снизу. Крик… уже было не разобрать чей. Я крутился в седле, стараясь держать Лёву в поле зрения.

— Вжих, — стрела прошла рядом с моим лицом. И она была, увы, не Семена, а летела со стороны татар. Рядом со мной вскрикнул воин, повалился на лошадь, и его место тут же занял ещё один воин.

— ПАХ-ПАХ! — метрах в двадцати жахнули гранаты, осколки полетели в разные стороны, сбивая коней и людей на землю. Потом ещё одна, и через секунду ударила «рысь».

— БА-БАХ! — одиночный выстрел, но такой, что у меня в ушах зазвенело.

Я подскочил к татарину, тянувшему копьё, схватил его за древко, дёрнул, и когда тот не отпустил, ударил кулаком. Латная ладошка в нос… Не знаю, что на меня нашло. Скорее всего адреналин. В общем, я во весь голос закричал.

— МОЯ ПРЕЛЕСТЬ! — надо было видеть глаза татарина, когда он с разбитым носом, спрятался за круп лошади, попятился назад.

То, что он ушёл относительно целым, мне было плевать. Копьё-то осталось у меня в руке. И пришпорив Искру понёсся на татарина, сжимающего саблю. Длина древка сыграла в мою пользу, и я пробил нагрудник, отправляя врага к праотцам.

Жаль только копьё снова потерял.

— Дмитрий! — раздался голос Семёна где-то левее. — Держись!

— Держусь! — заорал я.

Лёва увидел меня. Взгляды пересеклись на секунду, и он скалился, убрал лук и вытащил саблю. Вместе со своими людьми он пробивался навстречу.

В этот момент кто-то вышел на меня пешим с копьём. Я ушёл влево, принял удар на щит, копьё скользнуло, соскочило. И когда ударил, как думал в то место, саблей там никого не оказалось.

Но в этом не было ничего удивительного! Поле боя выглядело как муравейник, и тот, кто стоит на месте, проживёт недолго. Ударил, отскочил, пошёл бить следующего. Только так и никак иначе. Свалка тем и опасна, что удар может прилететь откуда угодно.

Вдруг Искра резко дёрнулась, прошла чуть вперёд, и вражеская стрела отскочила от нагрудника едва его задев.

На коне я был хорошей целью для лучников, и оставалось уповать только на мои доспехи.

— КАТУУУ*!(умри)— закричал вражеский воин, и это было его ошибкой. Я среагировал на крик быстрее, чем успел подумать, и ударил, ориентируясь на слух. Удар пришёлся по шлему и, недолго думая, ударил ещё раз, в этот раз попав по шее… и вроде попал. Пришпорив Искру, стал дальше прорываться к Лёве.

Вдруг на меня выскочил ещё один, и словно в замедленной съемке вижу саблю сверху. Я поставил блок, почувствовал, как трясётся рука до плеча.

— «Силища у него…» — пронеслась у меня мысль. Встречным движением попытался ударить. Татарин извернулся, так ловко сократив при этом дистанцию, что чуть ли мне под руку не завалился. При этом с пояса он уже доставал кинжал.

— Вжих, — вошла ему в челюсть стрела. Он попытался закричать, но стрела не дала открыть рот. В ту же секунду я, что есть сил, ударил щитом по шлему, сминая забрало и ломая лицевую кость.

Обернулся в сторону, откуда прилетела стрела, кивнул Семену.

— ПАХ, — разорвалась в десятке метров от нас граната. Потом ещё одна и следом тюфяк. Хоть мы и покинули холм, но на защите пушек остался Ратмир. И пока что он держался.

Пробиваясь через очередного всадника, я всё время держал Лёву краем взгляда. Он был уже ближе. И я видел, как стрела, предназначенная ему, угодила в молодого десятника рядом с ним. Семен тут же развернулся и, натянув тетиву, убил того, кто выбрал своей целью его сына.

В этот момент ещё один татарин вышел на меня. Вид у него был… матёрый. В приличной броне, шлеме, с круглым щитом. Ударил хитро, не в голову, а под колено Искры. Я едва успел отвести коня в сторону. Он воспользовался и тут же рванул саблей снизу. Я принял на щит, но удар был такой, что щит мотнуло и локоть свело.

— «Нехороший мальчик!» — подумал я.

И я тоже ударил саблей по шее его лошади. Конь под ним вскочил на задние ноги, и этот момент я со всей силы ударил ему по руке с саблей.

— Аааа, — закричал он, сжимая брызжущую кровью культю. Он был уже не боец, и я не стал добавить его. Рванул вперёд, ведя за собой наш клин.

— ДМИТРИЙ! — это уже был Лёва.

— ЗДЕСЬ! — заорал я.

Последние метры мы прошли почти одновременно. Его конь протолкнулся между двумя нашими. Лёва ухватил меня за наплечник — просто так, на секунду, и тут же выпустил, развернулся, добил кого-то сзади кинжалом.

Семён появился с другой стороны. За ним человек сто дружинников, порубленных, но живых.

— Живой? — бросил Семён Лёве.

— А похоже, что нет? — ощерился тот.

Чуть было не сказал вслух: «Напизделись?» Но вместо этого, произнёс.

— На холм!

— Не к нашим? — показал Лёва на пятящиеся наши полки к лагерю.

— Нет, — ответил я.

Спорить никто не стал.

Назад возвращались проще. Время в такие моменты

— ПАХ, — граната легла прямо в середину ближайшей татарской группы. Троих разнесло, остальные шарахнулись.

Это дало нам секунды три. Татарская линия прогнулась, и мы её рассыпали нашим клином. Но не побежали, и быстро перемешались в этой вакханалии.

Я сбил ещё одного тарарина… на вид он был совсем молодой, без бороды… даже щит поднять не успел.

Мы влетели на холм как раз когда там началось совсем нехорошее.

Пушкари дрались без пушек. Ну, то есть с пушками, но не так, как задумывалось. Один тащил ядро двумя руками и швырнул его в ближайшего татарина, прямо в грудь, и тот сложился. Второй пушкарь держал банник как дубину и лупил им всех, кто подходил, пока трое других лихорадочно забивали картечь в ствол. Руки в крови, сыпали мимо, один рассыпал полмерки пороха прямо на снег.

— Готово! — крикнул кто-то.

— ЛОЖИСЬ! — заорал Ратмир.

Те, кто успел… лёгли. Те, кто не успел, пригнулись и были сметены своим же выстрелом.

— БАХ!

Картечь выкосила всё впереди метров на двадцать. Кровь, куски кольчуги, щепки, земля… оторванные конечности.

— Ааааааа!

— Авырттырыыыып*!(Больно)— раздавались крики.

Но всем было плевать. Тут же полетели гранаты, одна за другой, три или четыре. Холм накрыло дымом и воем.

— БАХ! БАХ! — ударили ещё два орудия.

Я успел в момент, когда дым начал расходиться. Из двух сотен пушкарей половина лежала. Часть шевелилась, а часть нет. Ратмир стоял, зажимая ладонью плечо, в котором застряло древко стрелы, и командовал охрипшим голосом.

— Держим! Держим строй! КОПЬЯ ВЫШЕ, МАТЬ ВАШУ!

Мы влились в оборону холма, как раз когда Ратмир расчистил нам путь.

И у меня было несколько секунд оглядеться по сторонам. Холм находился на возвышении, и перед ним буквально выросла гора трупов.

Повернул голову в сторону, где был разбит наш лагерь, и там творилось что-то непростое. Владимирские и нижегородские, московские, рязанские, да абсолютно все полки пятились… часть организованно, с щитами вперёд, медленно. А другая, к сожалению, нет. Страх брал своё, и было видно, что некоторые просто бежали, бросив копья. Им орали вслед, кидали что-то вдогонку…

— Тяжко нам придётся, — услышал я и, повернувшись, увидел Долматова. В разодранной кольчуге, с половиной щита, и залитый с ног до головы ещё не запёкшейся кровью.

— Ты как тут? — спросил я.

— Так же, как и ты, видимо, — сказал он.

— СТРЕЛЫ! — заорал Богдан откуда-то сзади.

Я вскинул щит не думая. Долматов прыгнул на землю и закрылся мёртвым телом. Рядом кто-то охнул и в этот момент Искра подо мной взвизгнула так, что у меня в ушах зазвенело… так ещё и рванула в сторону. Я не удержался. Полетел вниз, успел только сгруппироваться, и приложился спиной об утоптанный снег. Щит в одну сторону, шлем в другую.

Лежал секунду, проверяя, что двигается, при этом стараясь вернуть дыхание. Приложился я хорошенько…

Семён был тут как тут, и потянул меня за кольчугу.

— Ты как?

— Задницу отбил, — сказал я. — Остальное целое.

— Если задница болит и чувствует, значит живой! — усмехнулся Семен.

Искра находилась в трёх шагах, улеглась на живот и всхрапывала. Стрела торчала из крупа, неглубоко, по касательной, но попала. Я подошёл, потрепал её по морде и недолго думая вырвал стрелу.

Кто-то скажет глупо с моей стороны, но я поспорю. Лошадь не человек, ей не объяснишь, что двигаться нельзя, что таким образом можно нанести ещё больший вред. Именно поэтому я вытащил застрявшую стрелу. Да, рискованно, но видимо Бог был на моей стороне, и крови было не так много, как могло бы быть, если бы задело артерию.

Она громко заржала и попыталась встать.

— Лежи, девочка, лежи…

Вы думаете она меня послушала? Нет, конечно, и каждый раз шевеля шеей ржала от боли.

— УВЕДИТЕ ЕЁ ЗА ПУШКИ! — приказал я, схватив ближайшего воина за руку. Он кивнул, и я быстро выкинул мысли о коне из головы, повернулся к Суре.

Вглядывался в горизонт, но ничего не видел. Пусто…

— Ну, где же вы… — прорычал я.

Ахмат вывел на Суру все свои силы, считая, что победа в его руках.

Сейчас был тот самый момент, чтобы ударить им во фланг, когда их силы рассеяны по огромной площади.

Вот только почему-то некому было ударить.

Я обернулся на холм.

Нас оставалось… ну, от силы три сотни способных держать что-нибудь в руках. Остальные лежали вдоль орудий. Кто на бок повалился, кто на спине, кто просто сидел, привалившись к лафету, и смотрел в небо.

— Ратмир, — позвал я. — Порох.

— Кончился.

— Гранаты.

— Тоже.

— Богдан где?

— Ранен. В руку.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Говорить было нечего.

— Щиты, — сказал я. Не крикнул, а именно сказал. — Все, кто могут стоять, берите щиты, другие копья. — И сделав паузу добавил. — Братья, уж лучше с оружием в руках погибать, нежели… — не стал договаривать я. И сам же, показывая пример глупости и отваги, поднял чьё-то копье и, прикрываясь щитом, встал в первую линию. Рядом тут же оказались Лёва, Семен и… Долматов.

От силы нас было четыре сотни человек…

— «Спартанцы хреновы…» — подумал я. Хотелось бы верить, что со стороны мы смотрелись красиво, но буду честен, внутри я чувствовал себя не очень красиво.

— Стрелы! — крикнул Семён.

Мы развернулись и закрылись щитами. Татары подгадали момент, чтобы отвлечь нас пока их конница взбиралась на холм. Залп пришёл волной… слышно было, как бьют в щиты, в снег рядом, как кто-то вскрикивает. Потом ещё один залп. Кто-то упал правее, но я не смотрел.

Потом, сминая тела павших, появилась конница.

Кони в броне до груди, всадники в кольчугах с нагрудниками. Они шли шагом, набирая разгон, и в этом было что-то совсем нехорошее.

И тут, сбоку, почти из-под ног, кто-то размахнулся и швырнул гранату. Последнюю, видимо. Она упала прямо под ноги передней тройке коней.

— ПАХ!

Первый конь встал на дыбы и повалился на второго. Второй прянул в сторону, налетел на третьего. Четвёртый споткнулся о тела, и понеслось. Пять лошадей, шесть и началась куча мала прямо перед нашим строем. Орущие кони, сброшенные всадники, кто-то пытается встать, кто-то придавлен.

— БЕЙ! — крикнул я, и копьями быстро добили ударный кулак татар.

Сделав дело, мы отступили назад и у нас было несколько секунд передышки, пока новая волна не накатится на нас.

— Это у кого граната завалялась так вовремя? — спросил я.

— У меня, — раздался голос.

Я повернулся, усмехнулся. Антип Воронов. Снова отличился.

— А ещё есть? — спросил тут же я.

— Нет, — ответил он. — Последняя была.

— Жаль.

Мы держали щиты, наблюдая как накатывается волна пеших и конных татар. Как вдруг я услышал. Сначала один голос.

— НАШИ!

— БРАТЦЫ, НАШИ! — воскликнул ещё кто-то. И я обернулся в сторону Суры, но прежде услышал три буквы, которые звучали в данный момент приятнее всего на свете.

— УРА-А-А!

По льду, поднимая снежную пыль, неслась наша конница. Знамёна впереди, копья наклонены, и их было много. Очень много.

Глава 19

Сначала по татарскому берегу прошло движение. Потом крики… Командиры орали, разворачивая тех, до кого уже почти добрались наши копья. Тумены начали ускоренно перестраиваться, но не успевали.

Полки, ведомые Григорием и Шуйским, шли с разгона, остановить такую массу всё равно что попробовать ладонью остановить телегу на спуске. Конница врезалась в бок татарского войска прямо на реке. Сначала треск, грохот от столкновения закованных в сталь всадников, потом рёв, потом всё это смешалось в один непрерывный гул.

На это я смотрел боковым зрением. Смотрел и понимал, что там сейчас настоящее месиво.

А прямо передо мной было своё… месиво. И в какой-то степени я был рад, что нахожусь именно здесь… Хотя, если вспомнить, что мне пришлось пережить, становилось жутковато.

Татары, что стояли у подножия холма и только что примеривались к нам, попятились назад, как вдруг раздался голос.

— Сарыклар нигә алга катып калдылар! АЛГА!* (Чего застыли бараны! ВПЕРЁД!) — и те, словно получили пинка, подались вперёд.

Они понеслись плотной массой. Кони грудью вперёд… всадники направили на нас копья и понесли на нас.

— Копья! — заорал я. — Копья, вашу мать!

Наши встали. Четыре сотни человек, у половины не было ничего, кроме щита и того, что успели подобрать с земли. Долматов что-то крикнул, и воины сдвинулись плотнее, щит к щиту.

Земля загудела под копытами.

Первая шеренга нагнула древки, упёрла в снег, и когда кони врезались я услышал, как хрустит дерево. Моё собственное копьё сломалось, оставшись в груди лошади.

Один, второй. Воин рядом со мной вскрикнул и отлетел… я не видел, что его зацепило копьём. И когда он упал я подхватил его копьё. А следом рядом со мной упал ещё один. Шлем слетел и, вскрикнув, он упал со стрелой, торчащей из глаза.

Не смотря на потери, мы держались.

Я бил. Не думал, а просто бил.

— Держать! — закричал я, когда копьё, что с сжимал, не пробило конский нагрудник, а скользнуло в сторону. Конь на скаку влетел в меня, и я не успел отскочить. Меня откинуло на пару метров и, пока я поднимался, татарского всадника кто-то стащил с лошади и добил кинжалом, ударив под забрало.

Вернувшись, я ударил копьём пешего противника. Попал в плечо, и татарин тут же развернулся и побежал со склона. Будто его цель была получить рану и сбежать. Следующим противником снова был всадник. Он отклонил копьё саблей, но благодаря тому, что он потерял разгон, когда его конь споткнулся о валяющиеся тела, я со всей дури зарядил коню по морде щитом. Животина шарахнулась, а всадник, потеряв равновесие, вывалился из седла и покатился вниз по холму.

— Вжих, — просвистела тетива за спиной.

— «О, Семён рядом», — подумал я.

А потом случилось что-то странное. Татары начали останавливаться.

Не все сразу, а по одному, по двое. Задние сдерживали коней. Передние оглядывались. Я поймал взгляд одного из вражеских командиров, он смотрел не на нас, а перевел взгляд на реку.

На Суре творился кошмар, только уже не наш. Засадные полки прошли сквозь татарский строй и теперь работали в глубине, разбивая всё, что успело перестроиться. Там мелькали наши знамёна. Далеко, но их было видно.

Татарин рядом что-то крикнул своим воинам, и они стали отступать. Сначала медленно, потом быстрее. Смотрели через плечо на реку и отступали.

Мы же просто стояли и смотрели, как они уходят. Сил… их просто не было.

— Кажется, живы, — сказал я.

— Ага, — произнёс Семен. И в его «ага», как и в моём тоне, было совсем немаленькое удивление. В какой-то момент я уже думал, что мы все здесь поляжем.

Опустив копье, я сбросил щит, направился к Богдану. Он лежал около второй пушки, прижимая рану на руке.

— Дай гляну, — сказал я.

Вот только оказалась, что Богдан получил рану не на руке… он потерял большой и указательный пальцы правой руки. И это фактически ставило крест на его службе.

Вдруг он показал мне пальцы, протягивая их в другой руке.

— Дмитрий, скажи, что их приделать можно, — с надеждой сказал он.

— Прости, Богдан, но нет. — Увидев рядом нескольких курмышских воинов, я приказал перевязать Богдану руку. Сам же похлопал своего сотника по плечу, попытался подбодрить его.

— Не переживай, что-нибудь придумай. Без дела точно не останешься.

В этот момент ко мне подошёл Семен и подал чьего-то коня. Я быстро забрался в седло повернулся к Ратмиру, сказал ему.

— Организуй помощь раненным. Татар, что сильно ранены, добивай. — Я сделал паузу. — В общем, ты сам знаешь, что надо делать.

Он открыл рот, чтобы, как мне показалось, возразить.

— Выполнять молча, — сказал я, и он закрыл рот.

Вокруг же уже вовсю кипел другой бой. Совсем другой.

Татары на берегу не атаковали. Они прикрывались, оглядывались, пятились. И в этом пятящемся враге что-то сломалось. По крайней мере мне хотелось в это верить.

Я видел старшего и младшего Бледных. Они пробивались вперёд плечом к плечу, тесть орал что-то своим воинам, Ярослав просто рубил.

Тверской получил стрелу в плечо.

Видел момент, как он дёрнулся и рука поехала вниз. Его тут же закрыли щитами со всех сторон. Но он не ушёл. Я видел, как он правой рукой показывает куда-то в сторону и орёт на своих.

— «Ну, хоть что-то он может делать нормально», — подумал я.

Мы начали выбивать врага с берега, оттесняя их к Суре, и полки, которые ещё пару минут назад пятились от холма, шли вперёд.

И вот тут заиграл горн. Татары, что и так отступали к берегу, дёрнулись разом, как по команде. Хотя кому я вру… по команде и было. Стали разворачиваться и организованно, плечом к плечу, отступать

Я смотрел и понимал, что это делает Ахмат. Пытается собрать всё, что осталось, в один кулак. Фактически это был его последний шанс переломить ход сражения. Всё-таки численное преимущество было за ним.

— Где Лёва? — спросил я у Семёна.

— Его зацепило, — скривившись ответил он.

— Сильно?

— Нет. Копьё кольчугу пробило, по боку прошло.

— Как только закончится, — сказал я, — сам посмотрю.

— Хорошо. Спасибо.

Семён помолчал секунду. Потом покосился на свой колчан, и я тоже посмотрел. Он был пустым.

Он ничего не сказал. Просто спрыгнул с коня, прошёл к ближайшему татарину, лежавшему лицом в снег, снял колчан. Подошёл ко второму. Проверил стрелы, поморщился, отложил. Взял третий. После чего приторочил оба к седлу и снова запрыгнул на коня.

— Смотри, — тут же сказал Семен.

Я обернулся туда, куда он показывал. И увидел знамёна Рюриковичей. Алый фон, золото, яркое даже сквозь дым. Рынды по бокам, около сотни дружинников, и они стояли на пригорке так, чтобы их видели все.

Мария Борисовна была верхом, в шлеме и, судя по всему, в кольчуге под шубой.

В этот момент раздался голос Бледного-старшего.

— Княгиня-матушка с нами! — заорал он, разворачивая коня к своим. — Покажем ей, кто такие богатыри Руси!

— Да-а-а! — это кричали человек пятьдесят разом. Кто из седла, кто с земли. Кто-то поднял саблю. Кто-то просто открыл рот и орал, потому что надо было куда-то это выпустить.

Я смотрел на всё это и думал о том, что Бледный, при всех своих недостатках, умеет одно… а именно чувствовать момент.

Хотя на берегу уже почти никого не было. Татары, что могли идти, отошли к реке. И по факту, крик Бледного был чистой показухой для поднятия духа.

Но люди кричали.

И где-то там, на пригорке, Мария Борисовна смотрела на них. Я не видел её лица с такого расстояния, но чувствовал, что она смотрит именно в мою сторону.

Я повернулся к реке.

Там сейчас решалось всё. Сорок тысяч татар пытались перестроиться на льду, после того как «засадные» уже прошли насквозь и разворачивались для второго удара. Я видел, как перемешались знамёна, как там творится что-то такое, за чем с этого берега было почти невозможно следить.

Честно… я не понимал, как ещё держусь в седле.

— Сейчас бы из орудий ударить, — сказал Семён рядом.

Я не ответил, потому что думал ровно то же самое. Порох кончился. Гранаты кончились. Пушки стояли на холме скорее как монументы — грозные, но бесполезные.

На реке правый фланг наших врубился в татарский строй и стал его медленно продавливать к нашему берегу. Копья работали первыми. Я видел, как они входят в плотную массу и ломаются… один, второй, третий, и тогда уже шли сабли. Конница у татар была хороша, не спорю. Они разворачивались на узком пространстве быстрее, чем должны были. Один отряд в две-три тысячи человек пытался оторваться влево и ударить нашим в спину, но там уже шли Московские. Они перехватили их. Встречный удар на льду и кони заскользили, несколько упали сразу, и по тем, кто упал, прошли свои же. Никто не смотрел вниз.

Что уж говорить, в центре творилось что-то совсем нечитаемое. Копейщики с двух сторон, щиты против щитов, кони грудью проламывали строй… и всё это на льду, где каждый шаг мог стать последним.

Я задержал взгляд на том, как лошадь вырвалась из свалки… без всадника, понеслась вдоль берега, как вдруг налетела на татарскую пешую шеренгу с краю, пробила её и исчезла. Вот и вся ее история.

Вдали, там, где Григорий давил в лоб, вдруг выросла волна, наша конница снова перешла в разгон. Я видел, как они набирают скорость…

— Ну что, передохнул? — повернулся я к Семёну.

Он усмехнулся.

— А я и не уставал.

Я покачал головой, понимая, что это полная брехня. Но настрой — настрой мне понравился.

— Хорошо, — сказал я и уже оглядывался.

Вокруг нас собралось человек двести. Сборная солянка: курмышские, владимирские, нижегородцы, несколько десятков рязанских, потерявших своих командиров в свалке.

Тут подъехал Бледный с двумя рындами за спиной. На плече кольчуга разошлась, кольца торчали, сквозь них было видно что-то тёмное.

— Мария Борисовна тебя вызывает, — сказал тесть.

Я показал рукой на реку.

— Она меня поставила воеводой. Сражение ещё не окончено. Передай ей это.

Рында открыл рот, но я уже смотрел в другую сторону.

— Вы со мной? — спросил я тестя.

Он коротко мотнул головой и глянул на плечо. Было понятно, что боец из него сейчас никакой. Про Ярослава я не спросил, видел раньше, когда строил своих, что тот стоял рядом с княгиней.

Я развернул коня к своим.

— Строиться клином. Я на острие. Слушать мои команды и команды Семёна. Кто отстанет, сам разберётся что делать. — И ухмыльнувшись добавил: — Врагов не так мало, чтобы их пришлось по лесу бродить искать.

— Ахах-ха- ха! — заржали воины.

Тем не менее, всё рядом со мной пришли в движение. Кто-то позади поднял знамя, синее полотно с белым волком, курмышское. Ветер его развернул, делая его хорошо заметным со всех сторон.

Семён тут же встал справа от меня.

— Вперёд, — негромко сказал я, но меня все услышали. И спустившись с берега, мы начали набирать разгон.

Кто-то сзади начал орать «ура», и это подхватили все воины, и я с ними. Но когда оставалось меньше пятидесяти метров я закричал.

— Держать строй!

Татарский правый фланг, тот, что отжали от нашего берега, ещё не успел перестроиться. Они видели нас. Часть разворачивалась навстречу, часть пятилась.

— БА-БАМ! — раздался грохот от соприкосновения нашей массы и массы татар. Первый удар пришёлся сразу по нескольким противникам, и я почувствовал, как конь подо мной дёрнулся. Перехватив поудобнее копьё, ударил первого, кто оказался в досягаемости. Наконечник нашёл щель между плечом и шеей. Татарин опрокинулся. Второй… разломил копьё ударом удлинённого топора, и я тут же достал саблю. Удар сверху, отбить, уйти вправо, ответный удар снизу. Кто-то из наших рядом орал непрерывно, без слов, просто орал.

Краем уха мне показалось, что лёд начал трещать. И слева… метрах в двадцати, лёд просто ушёл вниз.

Пятеро татарских всадников в тяжёлых доспехах шли плечо к плечу и провалились разом. Один успел заорать, и вода утянула их всех. Вдруг ещё один конь оступился и его копыто стало уходить под лёд, но каким-то образом успел прыгнуть в сторону, упал на колено, сбросил всадника прямо под ноги нашей коннице.

— Нет! — закричал он, но чьё-то копыто приземлилось ему четко на лицо.

Мы пробивались дальше, рубя всех

— Дзинг-дзинг, — обменялся я с татарским воином ударами клинков. — Бах, — подставил я щит и тут же нанёс удар и попал в плечо. Кольчуга сдержала, но руку ему отбило так, что сабля выпала.

Вдруг стрела ударила в мой щит. Но я продолжил сражение.

— Слева! — крикнул Семён.

Я не думал, а просто дёрнул щит. Копьё прошло поверху, и всадник пронёсся мимо меня.

— Живой? — спросил Семён.

— Да! — скривился я.

Вот что такое рукопашный бой… это когда ты не знаешь откуда прилетит следующий удар и перестаёшь знать, где враг — «передо мной» или «сзади». Всё перемешивается. Кто-то из наших орал у меня за спиной, кто-то на татарском. Конь справа упал и потащил за собой двух человек сразу. Мой конь прыгнул через кого-то лежащего, и меня качнуло. Я ухватился за луку седла одной рукой, а второй всё равно бил… просто на рефлексе, по тому, что рядом.

А потом бой начал расходиться.

Татары на нашем фланге подались назад, и давление ослабло. Я поднял голову и увидел. Посередине реки стояло пустое пространство. Круг метров тридцать в диаметре. Оба войска расступились. Так бывает… иногда это происходит само, как будто толпа чувствует, что сейчас не её момент.

В центре этого круга стояли двое.

Я быстро узнал Ахмата. На нём была хорошая броня, поверх кольчуги пластинчатый нагрудник, шлем со стальной маской на нижнюю половину лица. А напротив него стоял Григорий. И по качеству доспеха и сабли он ничем не уступал Ахмату. Всё-таки ковал ему всё это я.

Я остановил коня, и мои воины отрезали от меня татар.

Ахмат ударил первым, сверху, с разворотом корпуса, с уходом веса на правую ногу. Это был красивый удар. Григорий ушёл вправо и не принял удар, а пропустил его мимо и тут же ответил поперёк живота, вскользь. Ахмат отбил уже на отходе. Оба остановились на долю секунды.

Потом понеслось.

Ахмат работал быстро… удары шли в корпус, в бедро, по корпусу, и вдруг резкий выпад в голову, обманный выпад и снова вниз. Григорий старался держать его на расстоянии, пятился по дуге. Один раз я увидел, как Григорий пропустил скользящий удар по предплечью. Кольчуга выдержала, но руку дёрнуло. Григорий встряхнул ею и пошёл в ответную атаку.

Он ударил не туда, куда Ахмат смотрел, и ложно ударил в сторону щита. Ахмат среагировал. И тут же получил саблей по правому плечу. Григорий прошёл ему по наплечнику снизу вверх, разорвал кольца, пустил Великому хану первую кровь.

Ахмат остановился, посмотрел на плечо, а потом на Григория.

Потом хан атаковал снова, и в этот раз по-другому. Он не бил в голову, не бил в ноги. Он просто давил, шаг за шагом, удар за ударом, одинаковые по силе и темпу. Григорий держался, но всё-таки попался на уловку. Ахмат поймал его клинок наперекрест, провернул запястьем, и сабля Григория ушла в снег.

Хан уже собирался завершить поединок, занося клинок над Григорием…

У меня кончились мысли, я выхватил копьё у ближайшего воина и метнул его раньше, чем успел подумать.

Расстояние было всего в пятнадцать метров.

Оно вошло Ахмату в грудь, между нагрудником и паховой пластиной, в сочленение брони. Хан вскрикнул, конь под ним сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом Ахмат свалился с коня на лёд.

И тут же откуда-то с татарской стороны прилетело копьё в Григория.

Он успел уйти с линии… буквально на ладонь. Копьё прошло мимо него и ударило его коня в шею. Кровь пошла сразу, под напором. Конь повалился набок и придавил Григория левой ногой.

— Закрыть Строганова! — я орал уже на скаку.

Не знаю, слышал ли кто-нибудь. Кажется, да, потому что наши рванули вперёд раньше, чем я успел добраться до места. Семён спрыгнул с коня прямо в движении, упал на колено, перекатился и уже был рядом с Григорием. Тащил его за кольчугу обеими руками, тащил назад, под прикрытие щитов.

Я бил всё, что было между мной и ними.

Похрен, что я вмешался в поединок… Мне было плевать.

Первый татарин, сабля сверху, я принял на щит и тут же ответил в горло. Второй заходил сбоку, и я не смотрел на него… кто-то снял его стрелой, я просто почувствовал, как тот упал справа. Третий был пеший, с топором. Замахнулся и не успел, мой конь прошёл через него плечом, и он улетел в сторону.

Семён тянул Григория по льду, упираясь каблуками в снег. Он был живой я видел, как он матерится и пытается встать, и злится на то, что не может.

— «Скорее всего, сломал ногу», — пронеслась у меня мысль.

— Держи его! — крикнул я Семёну.

— Да держу, — сказал Семён, не поднимая головы.

Татары на нашем участке пятились. Ахмат на льду не двигался. И вот в этот момент, с берега, из нашего тыла, ударило орудие.

— «Откуда-то наскребли порох!» — подумал я.

Тем временем ядро прошло высоко и ударило в лёд за спинами татарского войска, не нанеся никакого ущерба. Просто взрыв снежной крошки и гул.

Но татары, как и мы, его услышали.

На миг снова наступила тишина. А потом я увидел, как скраю кто-то развернул коня. Потом второй. Третий.

Они начали отступать.

Глава 20

Сначала один… потом десять. Потом всё, что ещё могло двигаться по льду Суры, развернулось и понеслось подальше от нас.

Они кричали на своём языке. Я не разбирал слов, но смысл был понятен без перевода. Татары выбрали жить!

И некогда одна из сильнейших армий мира перестала быть войском прямо у меня на глазах.

Я запрокинул голову, посмотрел на облака и пробивающиеся лучи солнца. Затем снял латную рукавицу, провёл ладонью по лицу. Рука пришла обратно тёмно-красной. Кровь была не моя, это я понимал, и ухмыльнувшись подумал, что, наверное, вид сейчас имею тот ещё.

— Бегут, — с огромной радость в голосе сказал подъехавший поближе Семён.

Я повернулся к нему. Оглядел с ног до головы… шлем погнут, кольчуга на плече разошлась, под глазом наливается синим.

— Нам с тобой везёт, Сёма.

Он похлопал меня по плечу.

— Конечно, везёт. Мы победили. — Он сделал паузу. — Ты почему не радуешься?

— Устал.

— И всё? — тут же спросил он.

— И всё. Ещё дел столько, что радоваться некогда.

Семён ещё улыбался, но уже иначе, понимая, что с главной задачей мы справились, теперь нужно было закрепить успех.

Вокруг нас уже гудело. Воины поднимали

Я понял, что сейчас нужно, поэтому выехал вперёд. Встал так, чтобы видели с обоих флангов, набрал воздуха и закричал.

— Воины русские! Поздравляю вас с победой! — они начали затихать. — Мы показали Большой Орде, что её власть над нами закончилась. Что теперь мы сами распоряжаемся своей судьбою. Что наше дело ПРАВОЕ. Слышите меня? Бог с нами! И каждый, кто стоял сегодня плечом к плечу, кто держал, кто не побежал, ваши деяния не забудутся. Ваши предки гордятся вами. Ваши потомки будут помнить это в веках. Как и я буду помнить. И на этом берегу будет высечен памятник, где имя каждого, погибшего и выжившего, будет увековечено. Ураааа!

— Урааа! — они закричали так, что, казалось, лёд пошёл трещинами подо мной. Но, слава Богу, это было не так.

Вскоре рядом оказался Шуйский. Подъехал, посмотрел на меня с таким выражением, будто сам только что речь произнёс.

— Хорошую речь сказал! — И тут же спросил. — Про памятник с Великой княгиней советовался?

Я покачал головой.

— Ты сейчас шутишь? Или думаешь я заранее знал, что мы сегодня победим?

— Ну-у, да, ты прав, — сказал Алексей

Я кивнул.

— Насчёт памятника не думаю, что препоны княгиня начнёт чинить. Но даже если и так, то денег на это дело я не пожалею. Чтобы все на Руси знали, кто за неё кровь проливал.

— Хм, ну если что, на меня можешь рассчитывать.

— Спасибо. Но, думаю, не понадобится, — сказал я и тут же спросил. — Вы-то где так долго ходили?

— Торопились как могли… но пока тридцать тысяч построишь…

— Вы бы знали, как нам тут было.

— Прости, — сказал он. — Уверен, что тяжело пришлось.

— Это не меняет того, что вы опоздали, — сказал я.

— Мы победили, — тут же парировал Алексей. И не давая мне ответить, добавил: — И кто-то обещал, что будет наливать мне, пока я на ногах буду стоять.

— Ты себя слышишь? — я посмотрел на него. — Мы только что ордынцев разбили. Нам дышать можно спокойно… первый раз за сколько? А ты уже про выпивку.

— Это как раз повод.

— Повод с братьями по оружию порадоваться. Показать, что род Шуйских ещё чего-то стоит. Не в шатре с кувшином…

— Он и так стоит, — усмехнувшись сказал Алексей.

Я махнул рукой.

— Ладно, делай что хочешь. Только закусывай. Ладно?

Он ничего не ответил. Я же развернул коня, поехал к Григорию.

Несколько курмышских воинов топтались рядом, явно не зная, что делать. Один держал скинутую меховую шкуру, снятую с татарского седла, и пытался что-то объяснить.

Отец его не слушал. Держался за бедро, матерился так, что ближайший воин отодвинулся на шаг. И правильно сделал… у Григория даже в этом состоянии рука была тяжёлая.

Я слез с коня, подошёл, сел рядом прямо на лёд.

— Жить будешь?

Он покосился на меня.

— Я не собирался помирать, Дмитрий.

— Ага. Просто так валяешься.

— Конь придавил, нога болит, — сказал он.

— Ну, раз болит, значит живой, — усмехнулся я. В этот момент Григорий серьёзно посмотрел на меня.

— Твоё копьё убило Ахмата? — Григорий внимательно посмотрел на меня снизу.

— Ну, так получилось, — сказал я.

— Не по чести, — спокойным тоном произнёс он.

— Мне плевать на честь, — ответил я. — Главное, что ты живой.

Он несколько секунд серьёзно смотрел на меня. Потом дёрнулся, зашипел сквозь зубы, и всё равно поднялся на одно колено и крепко обнял меня.

— Спасибо, сын. Спасибо, что помог.

Я чуть не сказал что-то дурацкое вроде «не за что». Удержался.

— Ты бы сделал то же самое, — сказал я вместо этого.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Да. Сделал бы.

Вскоре я помог ему занять горизонтальное положение. После чего ощупал через кольчугу, нажал в двух местах, следил за лицом. Он сжал зубы, но не крикнул.

— Слушай, тебе повезло. Сильнейший ушиб, но вроде кости целые. Однако, пока я не посмотрю нормально, ходить не советую.

— И что, мне теперь лёжа победу отмечать?

— Именно.

Шуйский, стоявший чуть сзади, тут же оживился.

— Григорий Осипович, поверь моему слову, даже лёжа отпразднуем так, что мёртвые позавидуют живым, а татары будут давиться в зависти.

Я не совсем понял эту поговорку, но кивнул, потому что спорить с Алексеем про праздник себе дороже. Тем более что отец уже ухмылялся, что было хорошим знаком.

Я выпрямился, похрустел шеей.

— Немного поработать ещё надо, Алексей.

Шуйский перестал улыбаться.

— Что делать?

Я показал рукой на тот берег. Татарский лагерь стоял как стоял… палатки, костры, обоз. Войско-то бежало, но их вещи остались. Оставим так, татары ночью придут да разграбят собственный лагерь. А мне это зачем? Правильно, незачем. Так, может, от голода и холода ещё меньше домой из них вернётся.

Алексей тяжело вздохнул, молча кивнул и мы вместе выехали вперёд, взяли знамя у ближайшего знаменосца, развернулись к войску.

Я набрал воздуха.

— Домой надо вернуться с тем, что заработали! — крикнул я. — Кто ещё может держать саблю, за нашу спину становись! Идём на лагерь. Остальные, раненых и мёртвых к берегу. Татар, кто не выживет, облегчить мучения. Кто выживет — в плен.

Четыре тысячи человек потянулось за нами. Может, чуть меньше, я не считал. Честно, не до этого было.

Лагерь встретил нас почти тишиной.

Обозники — мужики в стёганых халатах, без брони, без нормального оружия. Несколько из них попытались дать отпор у первого ряда палаток, кто с топором, кто с дубиной. Наши смяли их за минуту, без потерь. Разве что один наш дружинник получил по шлему дубиной и сел на снег с ошалелым видом, но встал сам.

Дальше пошло проще. Обозники разбегались между палатками, прятались за телегами, лезли под сани. Мы шли сквозь лагерь не торопясь, как хозяева, потому что теперь это и было наше.

Добра было много. Ковры, свёрнутые прямо на санях. Тюки с мехами. Котлы, посуда, какие-то ящики. Шуйский на секунду притормозил у одной телеги, заглянул под холстину и удовлетворённо крякнул.

— Сёма, — позвал я друга, — проследи чтобы никто в одиночку по лагерю не шлялся. Пусть тройками ходят. Мало ли кто спрятался с ножом.

— Понял, — ответил тот и пошёл раздавать указания.

Несколько татарских воинов всё-таки попытались прорваться. Не пешие, те сразу сдавались. Именно конные, трое или четверо, вылетели из-за обоза на санях, нахлёстывая лошадей. Видно,

За ними тут же рванул отряд из десяти человек.

Я смотрел, как они уходят за холм, потом повернулся к обозу. Подождал. И вскоре все вернулись.

На облучке первых саней сидел перепуганный татарин в дорогом халате, зажимавший разбитую щёку.

— Сбежать пытался, — словно оправдываясь пояснил воин. — Ну, мы добавили кнутом. Слезать сам не захотел, так что пришлось помочь.

Татарин покосился на меня жалостливым взглядом.

— К работе его, — сказал я. — И остальных пленных тоже. Пусть сами всё грузят и тащат к берегу.

Никто не возражал.

Следующий час я провёл в лагере, объезжая ряды. Говорил с десятниками, смотрел что берут, что оставляют. Один раз остановил двоих, которые тащили куда-то явно не туда и явно не для общей кучи. Они переглянулись, бросили.

Шуйский ехал рядом почти всё время. Молчал, что для него редкость. Только один раз сказал, когда мы объезжали телеги с мешками зерна.

— Дмитрий, это сколько же всего они везли.

— Собирались надолго, — ответил я. — Ты же слышал, что они пройти дальше хотели.

Вскоре лагерь был пройден от края до края, солнце заметно сдвинулось. Не вечер ещё, но уже не утро. Обозники под присмотром наших дружинников уже тащили нагруженные сани к нашему берегу. Некоторые шли молча, некоторые что-то бурчали под нос, но работали.

Я тяжело вздохнул, слез с коня, схватил снег и протёр лицо. Усталость брала своё, а дел было ещё очень много.

POV

Нильс Васса сидел у столба, руки за спиной, верёвка на запястьях, и внимательно слушал.

Два голоса у входа, обсуждающие происходящее сражение, поначалу звучали спокойно. Но вскоре там появился страх.

Нукеры говорили отрывисто. Васса разобрал несколько слов… что-то про огонь, про засаду, про полки, которых не должно было быть. Больше ничего не нужно было. Ахмат привёл восемьдесят тысяч и всё равно попался.

— «ДУМКАФ*»(с немецкого. — идиот)— выругался про себя Нильс.

Васса откинул голову к столбу и закрыл глаза.

Минут через тридцать снаружи закричали. Так кричат, когда ещё не бегут, но уже всё решили внутри. Потом крик подхватили и он стал нарастать, от одного шатра к другому, как огонь по сухой траве.

— «Ахмат-хан мёртв», — понял Васса из нескольких реплик.

Ну вот и всё. Снаружи началась паника, которую невозможно организовать. Голоса, лязг, чьих-то лошадей у коновязи. Он слышал всё это и понимал, что у него есть минут десять, может пятнадцать, пока кто-нибудь не вспомнит про пленника.

— Су ар*!(воды)— крикнул он по-татарски.

Несколько секунд молчания и потом полог откинулся, на входе появился молодой нукер с кинжалом у пояса. Но, к счастью Вассы, он не потянулся к нему, а протянул левой рукой кожаный мех. Когда он нагнулся, Васса ударил его в нос лбом.

Он отработал этот удар давно, ещё в другой жизни, в другом теле, в другом времени. Нукер осел без звука прямо на ноги Вассы, и тот свернул ему шею.

Второй охранник, снаружи, даже не шевельнулся… а может его уже и не было. Тем не менее Васса не стал тратить время. Ведь именно оно сейчас играло против него.

Васса медленно выдохнул. Сдвинул ноги в сторону, стараясь не оттолкнуть тело. С большим трудом дотянулся ногами до рукоятки кинжала на поясе и потянул его к себе. Кинжал упал на пол, тогда он подтянул колени, зажал рукоятку каблуком, потом приподнялся на связанных запястьях вдоль столба и протолкнул ногами кинжал под собственное тело.

Это заняло больше времени, чем хотелось бы. Но, главное, кинжал оказался в руках, а всё остальное было уже просто работой.

Верёвка поддалась быстро. И размяв руки, он тут же перевернул нукера, снял с него халат. Потом надел его шапку немного набок, как носили здесь. Прихватил мех с водой, прицепил пояс с саблей и у самого входа нашел мешок с хлебом.

— «Вот так удача!» — подумал он.

Выйдя на улицу, Васса понял, что он проиграл… снова.

Бунчуки метались туда-сюда. Мимо него пробежал воин, орал что-то на ходу, не глядя под ноги. Несколько нукеров тащили что-то к саням, кто-то орал им навстречу, те бросили груз и побежали.

Никто не смотрел на одинокого татарина в растрёпанном халате.

Васса шёл медленно. Но и не плёлся, чтобы не выделяться на общем фоне. Он прошёл мимо трёх костров, мимо опрокинутого котла, мимо двух нукеров… и наконец добрался до края коновязи.

Лошадей здесь было много. Несколько уже ушли — верёвки были оборваны, а на снегу остались следы. Первую лошадь он выбрал неприметную, но молодую и, как надеялся, выносливую. Рядом стояла каурая, он зацепил и её поводья, пристегнул к седлу первой.

Вскочил и тронул шенкелем.

Никто не крикнул. Никто не оглянулся. Он выехал с противоположной от реки стороны, там, где никто не смотрел в его сторону, потому что все смотрели туда, где умирало их войско…

На холме он остановил коня, скривился…

Когда Гюнтер фон Вальдбранд, а именно так его звали до того, как он очнулся в чужом теле в возрасте тринадцати лет, переродился в этом времени, он дал клятву… исполнение, которой преследовал по сей день.

Но об этом чуть позже.

Насколько Гюнтер смог разобраться, прошлый хозяин его тела умер от яда, лежа на кровати. Он опросил служанку, потом поговорил с матерью, и кое-что начало прорисовываться. Очень помогли некоторые воспоминания… А уже через два дня, ночью, в своей спальне он встретил кастеляна, сжимавшего кинжал. Он пришёл убить Нильса, потому что тот (я) видел, как кастелян спал с его матерью. И он боялся, что сынок всё расскажет отцу.

На что рассчитывал кастелян, если бы его убийство увенчалось успехом, Нильс так и не узнал. Когда кастелян начал бить кинжалом по подушке, накрытой одеялом, Нильс подкрался сзади, ударил под колено и, когда враг рухнул, свернул шею.

Отец Нильса, узнав о произошедшем, лично обыскал комнату кастеляна, где нашёл переписку с его женой. В итоге, из женщин в роду Васса осталась только сестра, которая была старше на два года.

Первые три года ушли на то, чтобы выжить. Замок Ридбохольм оказался тем ещё местечком. Начиная от холода, заканчивая пропитанием и постоянными тренировками, так и придирками двух старших братьев. Но с братьями он разобрался быстро… нет, конечно же он их не убил, хотя рассматривал и такой вариант. Всё было гораздо проще, он сдружился с ними.

Он узнавал мир, учился, но при этом строил

Поэтому через три года, когда Нильс Васса находился в Волоцке и узнал о смерти Ивана Васильевича, подумал, что это само проведение небес!

В Московию он отправился, потому что хотел, чтобы Андрей Углицкий и Борис Волоцкий пошли против брата. Месяцы вёл разговоры с нужными людьми, слал письма через нужных посредников, намёки, оброненные в нужных местах в нужное время. Поэтому в Волоцке он был не случайно. Он хотел видеть, как братья двинутся, и всячески подталкивал их. Ведь тем не нравилось, как старший брат отнимает у них то, что принадлежит им по праву рождения…

Как всё хорошо начиналось… Иван Васильевич мёртв, и пусть не от смуты, а от Глеба Ряполовского болтом в шею. Вот только он никак не ожидал, что Мария Борисовна сможет перехватить управление раньше, чем хаос успел разлиться.

Подталкивать братьев захватить власть и отправить Машку в монастырь даже не пришлось. Они почти сами пришли к этой мысли.

Тогда мелькнула мысль, что история здесь сама не хочет, чтобы русские стали сильными. Что даже ТАМ… наверху понимают, что полулюди должны служить ВЫСШИМ!

А ещё хотелось верить, что он не один в своих начинаниях. Что кто-то ещё, может быть, тоже помнит то, что помнит он. И тоже работает во славу их расы.

Тогда он убрал эту мысль. Слишком много в ней было самоуспокоения. Ведь в будущем его страна, его вождь, за которого он мог отдать жизнь, ошибся касательно русских. И как говорили эти варвары:«Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам… На Бога надейся, а сам не плошай!»

Васса ещё раз повернулся, чтобы увидеть, как русские полки строятся в сторону лагеря татар. И в голове всплыли куда более ужасные картины.

Советское знамя над рейхстагом он помнил хорошо. Это последнее, что он видел перед тем, как советский воин с искаженным злостью лицом вогнал штык ему под ребро.

Он думал об этом долго, и часто просыпался в холодном поту от фантомных болей. Особенно в первые годы…

Но это было мелочью по сравнению с моральными терзаниями… Он плакал, потому как искренне верил, что его страна должна была править миром, а вместо этого лежала в руинах, а русские… оскверняли их землю.

Он осознанно верил, что арийская раса наиболее «чистая» и «высшая» нежели другие представители человеческого рода. В голове пролетали лица его товарищей из той жизни, с которыми он вёл научные диспуты… думал и спорил с теми, кто сомневался. Он шёл в «СС» не потому, что надо было, а потому что хотел. Потому что ВЕРИЛ…

А потом советский штык в мае сорок пятого закончил этот разговор!

Когда он очнулся здесь, первая мысль была простая. Вернуться на запад, в немецкие земли, начать там.

Полгода ему понадобилось, чтобы более-менее разобраться, что никакого «домой» нет.

Его великая страна в этом времени была кучей княжеств. Священная Римская империя… название красивое, а вот суть жалкая. Сотни маленьких владений, города со своими правами, рыцари со своими землями, и над всем этим император, у которого нет ни реальной армии, ни реальной казны, ни реальной власти. Чтобы собрать это в одно, нужно было несколько поколений. Нужна была работа, которую он в этом теле, не успел бы сделать.

Гюнтер думал об этом долго и решил не торопиться.

Род Васса… если память не изменяла, этот род будет стоять рядом с троном. Или на нём. Он не был уверен в деталях, но общий контур помнил. Это давало входную точку. Это давало громкое имя, нужные знакомства, возможность работать не снизу, а с середины.

Также его расстраивало, что никаких технических знаний у него нет. Зачем ему это знать, если на заводах будут работать рабы?

Поэтому знаний по химии, металлургии, инженерии у него не было. В прошлой жизни он закончил Deutsche Hochschule für Politik — немецкая академия политики… элитная, жёсткая, с хорошей практикой. Он умел убеждать, умел торговать интересами, умел интриговать и стравливать людей. Умел находить, что человеку нужно, и давать ему именно это, ровно настолько, чтобы он сделал то, что требовалось.

Но пушки лить не умел, а здесь это оказалось важным.

Нильс посмотрел на снег и мысль о Строганове снова вернулась. Она возвращалась часто… с тех пор, как они повстречались на Девичьем поле.

— Ты такой же, как и я. И ты — мой ВРАГ! — прошипел Нильс.

* * *

(От авторов: Мы видели, что многие не хотят видеть в Нильсе Васса ещё одного попаданца. Ведь это читалось между строк…

Для тех, кто осуждает такое развитие событий, мы объясним почему пошли таким путём.

Нужен был враг. Сильный, одиозный и ненавидимый нами. Потому как после победы над Большой Ордой (в реальной истории после «Стояния на реке Угре») Русь стала набирать силу.

Написано уже 10 книг. И чтобы поддерживать Ваш интерес, нами было принято такое решение.)

Глава 21

Три больших шатра, поставленных в ряд, с откинутыми пологами между ними, чтобы не тащить носилки лишний раз. Раненых везли со всей округи, укладывали прямо на снег у входа, внутри места хватало только для тех, кому требовались руки, а не просто тугая перевязка. Я попросил Семёна найти Богдана и Лёву, а заодно и Бледного.

Пока силы были, я хотел самостоятельно «заштопать» их.

Богдана привели первым.

Правая рука была замотана тряпкой, которая уже промокла насквозь. Он молчал и смотрел куда-то в сторону, и этот взгляд мне не нравился. Мысленно он уже списал себя со службы… и, по большому счёту, он был прав. Дружину ему уже не получится водить в бой. Однако у него было полно других талантов.

Я размотал повязку и внимательно осмотрел рану. Большой и указательный пальцы ушли под основание… чистый срез, без дробления кости. Повезло, если это слово вообще сюда годится.

Края уже начали темнеть.

— Потерпи, — сказал я Богдану, — сейчас будет больно. — И после того, как он кивнул, я начал медленно лить хлебное вино. Богдан напрягся, но не дёрнулся и тяжело дышал, стараясь не смотреть в мою сторону. Кровь шла умеренно, уже не хлестала. Я взял иглу, шёлк и начал стягивать кожу над культями. Кожи

— Руку держи выше сердца, — сказал я. — Не опускай.

Он кивнул. Я не стал говорить больше ничего, помог ему подняться, отправил отдыхать.

Следом пришёл Лёва, а вместе с ним зашёл Семен. Друг держал руку прижатой к боку. Однако его улыбка… она была такой спокойной, что меня это немного успокоило. С такими ранами, когда человек ещё способен улыбаться, обычно всё заканчивается нормально. Обычно…

Он лёг на стол, выдохнул и закрыл глаза на секунду.

— Тебя как так угораздило? — спросил я, пока помогал избавиться ему от кольчуги.

— А, не спрашивай, — проворчал он и, не успел я хоть что-то сказать, сам всё вывалил. — Выстрелил из лука, стрела ему в грудь прилетела, ну я и подумал, что ему уже всё. Лёг, главное на лошадь, руки обвисли, ну я и не обратил на него внимания, когда с ним сблизился. А он возьми да копьём мне в бок, так ещё и повалил меня с лошади. Ну а там… — он сделал паузу. — Отец подоспел и прикончил его.

— Ясно, — произнёс я и, осмотрев рану, скривился. Потом посмотрел на Лёву. — Дам-ка я тебе обезболивающее…

— Да ладно тебе. Рана-то пустячная, — попытался возразить Лёва.

Я не стал хоть что-то говорить, просто влил в него конопляного взвара и стал ждать пока подействует.

Лёва лежал, разглядывал войлочный потолок, и постепенно у него расслабились плечи. Тогда я приступил к операции.

Рана шла по левому боку от нижнего ребра вниз, сантиметров восемь. Копьё прошло по касательной… мышцы задеты, жир, кожа разошлась широко.

Но в живот не ушло. На всякий случай я осторожно проверил пальцем глубину. Лёва чуть шипел сквозь зубы, но лежал смирно.

Промыл солевым раствором, обработал хлебным вино. Потом всё повторил, потому как из раны вышла грязь. Похвалил себя за то, что не послушал друга и облегчил боль.

Затем сделал два глубоких шва на мышцу… кетгутом, с захватом краёв. Лёва дёрнулся, выдохнул что-то неразборчивое.

— Потерпи, дружище, — посмотрел я на Лёву. — Скоро к Авдотье под тёплый бочок ляжешь.

— Скажешь тоже… скоро.

— Ну-у, — посмотрел я на рану. — Пару дней полежишь, посмотрим, как мясо срослось. А потом на санях домой поедешь.

— Хорошо бы, — сказал Лёва.

Я шил без спешки. Пять кожных швов поверх. Узлы затягивал ровно, и края сошлись хорошо.

— Ну, вот и всё, — отщипнул я конец нитки. — Завтра приду проверить и…

Вот тут и вошла Мария Борисовна, а следом за ней пятеро рынд.

— Княгиня-матушка, здесь не место для твоих рынд. Отошли их.

Мария Борисовна строго посмотрела на меня, но послушалась и жестом отослала телохранителей из шатра.

Сама же осталась стоять на пороге. Она оглядела шатёр. Лёву. Мои руки с иглой. Промоченные кровью тряпки на земле.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала она, слегка побледнев от вида крови, — я хотела поговорить и…

— Понимаю, но сейчас я уйти не могу. Моя помощь нужна твоим воинам.

Она молча посмотрела на меня и, кивнув, вышла.

Не успел я хоть немного передохнуть, пришёл князь Бледный.

— Ну что, зять, принимаешь ещё?

В предплечье у него сидел обломок стрелы. Наконечник не вышел с обратной стороны, и это было одновременно хорошей новостью и плохой. Хорошей, потому что не пробило навылет. Плохой, потому что тащить придётся обратно.

— Садись, — тяжело вздохнув сказал я.

Он сел на кошму, правой рукой аккуратно уложил левую на колено. Стрела качнулась, и тесть поморщился, но промолчал.

Я срезал рукав кафтана выше раны, потом рубаху. Стрела вошла косо, под углом — скорее всего, на излёте, когда конь или сам Андрей Фёдорович двигался. Пощупал вдоль древка… тесть шипел сквозь зубы, но руку не дёргал.

— Больно? — спросил я.

— А что, незаметно? — огрызнулся он.

— Незаметно, — спокойным тоном ответил я, и немного подольстил: — Терпишь хорошо.

Он хмыкнул, после чего я налил конопляного взвара, протянул ему.

— Пей.

— Это что?

— Это чтобы тебе было менее интересно, что я делаю с твоей рукой.

Он выпил и поставил рядом, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Горькое.

— Есть такое дело. Зато действенное.

Взяв нож, который я обработал хлебным вином, начал медленно расширять канал вокруг древка. Вот тут хирургия из моей прошлой жизни и хирургия средневековья расходились в одном важном месте! НЕЛЬЗЯ спешить, НЕЛЬЗЯ дёргать, НЕЛЬЗЯ рассчитывать на то, что «само пойдёт». К счастью, наконечник оказался простой, ромбовидный и без зазубрин.

Я работал минут десять. Расширил канал достаточно, чтобы можно было подцепить наконечник щипцами, не разрывая мышцы дальше.

— Держи руку вот так, — я перехватил предплечье, уложил под нужным углом. — И не убирай.

— Угу.

Щипцы я подвёл вдоль канала и медленно нащупал наконечник. Зафиксировал. Выдохнул сам, потому что дальше нужно было тянуть плавно и не останавливаться… потому как остановишься посередине, и мышцы сожмутся вокруг металла.

— Сейчас будет неприятно.

— Было бы странно, если б нет, — попытался Андрей Федорович изобразить нечто похожее на улыбку.

И я потянул, Бледный не закричал. Выдал что-то короткое и непечатное сквозь стиснутые зубы…

— Б… как же больно! — и одновременно с этими словами стрела вышла. Кровь пошла сразу, и я прижал холстину.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — усмехнулся он. Осмотрев рану, порадовался, что она чистая, никаких обломков наконечника, никаких лоскутов ткани, которые затаскивает внутрь. Промыл солевым раствором, при этом тесть снова зашипел, а потом ещё раз. Кровь к тому времени поутихла. Четыре шва на мышцу, пять на кожу. Узлы завязал без спешки. Забинтовал плотно.

— Руку береги, — сделал я косынку ему через шею.

— И чего мне с этим так и ходить? — спросил он.

— Поверх шубу надевай и всё. — Я сделал паузу, поправляя косынку. — Будешь её носить, и в Нижний Новгород вернёшься так, будто бы раны и не было вовсе.

Он посмотрел на забинтованную руку, подвигал пальцами.

— Спасибо, Дима.

— Пожалуйста, Андрей Федорович, — сказал я, после чего он кивнул и вышел. Я проводил его взглядом.

Честно, уже была мысль уйти отдохнуть и, сделав пару глотков вина, я мысленно уже укладывался спать. Но моим планам было не суждено сбыться. Потому что внесли на носилках Холмского, про которого я просто забыл… Столько всего произошло, что его ранение отошло на второй план.

— Ты как? — опередил меня с вопросом Холмский.

— Вообще-то это

Стрела вошла в плечо. Причём не самым удачным образом. Наконечник сидел высоко, у самого края лопаточной впадины. Я несколько секунд смотрел на это, прежде чем приступить. С одной стороны, не в лёгкое, не в крупный сосуд. С другой, как я уже сказал, место неудобное, мышц много, да и угол скверный.

Дал ему взвар, который он, не морщась, выпил. Подождал, пролил всё вокруг раны хлебным вином, расширил канал, подвёл щипцы, потянул.

— Готово? — спросил он.

— Почти. Зашить ещё.

— Так шей.

Получилось в общей сложности восемь швов. Рана закрылась хорошо. Перебинтовал плечо плотно, зафиксировал руку.

Я остался стоять посреди шатра. Пока резал и шил, все крики, всхлипывания… всё это отошло на второй план. Однако, когда вынесли Холмского и я прошёлся по длинному коридору, состоящему из трёх шатров, понял, что уходить отсюда ещё рано. И пока руки держались, я могу помочь другим.

Матвей и Фёдор работали, один у другого конца шатра, второй рядом. В шатрах были другие лекари, но Матвей и Федор оставляли им только лёгких.

Я вышел на улицу, чтобы оценить фронт работы.

Там было около двадцати человек. Лежали, сидели, кто-то держал соседа. Дружинники с носилками стояли в стороне, не зная, куда пристроиться.

— Слушайте меня, — негромко сказал я. — Кто может идти сам и держать голову, встаньте справа. Кто без сознания, кладите вот сюда, отдельно. Кто кричит от боли в животе — туда, к той сосне.

Последнее я сказал ровно. Без извинений… потому что там будут складывать тех, кому помочь мы были не в силах.

Один из дружинников, что держал живот двумя руками, посмотрел на меня. Он всё понял. По глазам понял. Мы встретились с ним взглядами и, когда я подошёл к нему, молча покачал головой. Кишечник был пробит… запах дал это точно понять.

Да, я бы мог потратить час, вскрыть, промыть, зашить и, скорее всего, всё равно потерять его к вечеру. А пока я буду возиться с ним, умрёт кто-то, кого мог спасти за двадцать минут. Это не жестокость, это такая математика.

Я велел отнести его в сторону и дать конопляного взвара, много, крепкого. Чтобы не мучился. Больше ничего я для него сделать не мог. Он промолчал. Это было тяжелее, чем если бы он закричал.

Если выживет, и я найду силы, то попробую кого-нибудь из тех, кто лежал у сосны спасти. Но пока что я собирался работать над количеством спасённых.

После этого я повернулся к двум дружинникам, показал на лежащего рядом воина. У него было разрублено плечо. Судя по всему, сабля прошла по диагонали, задела лопатку, мышцы разошлись до кости. Я уже провёл осмотр: кость цела, крупный сосуд не задет, просто мясо и много крови.

— Заносите его, — сказал я.

Промыл хлебным вином. Он дёрнулся, да так, что я чуть его глаза не лишил. Сам чуть на скальпель не налетел. Вышел, позвал воинов, и те, пока я шил, крепко его держали. Восемь швов на мышцы, шесть на кожу. Руки работали сами. Я уже почти не думал о том, что делаю… просто отсчитывал стежки, проверял натяжение, завязывал узлы.

— Следующий.

И вот следующий был хуже.

Ногу ему раздробило. Не срубило, а именно раздробило, конское копыто или что-то тяжёлое сверху. Голень ниже колена смотрела не туда. Кожа держала, но кость вышла в двух местах, мышцы уже начали синеть.

Я пощупал. Перелом был открытый, да ещё и раздробленный. Восстановить это здесь невозможно.

— Матвей, — позвал я. — Поможешь мне. Отрезать будем выше колена, на три пальца.

Матвей кивнул и пошёл за инструментами. Я не стал парня мучить, налил эфир и положил на лицо.

Я работал быстро. Жгут выше разреза, кожный лоскут заранее с запасом, чтобы было чем закрыть. Пила по кости… это всегда звучит одинаково плохо, сколько раз ни слышишь. Пилил Федор после чего я показывал своему ученику как правильно закрывать культю. Потом наложил швы и замотал плотно.

Был ещё один, которого я потерял.

Воин с раной в грудь… копьё прошло сбоку, между рёбрами. На входе рана небольшая, я уже видел такое, думал, что прошло по касательной, может, лёгкое только краем задело. Я вскрыл, посмотрел. Кровь шла изнутри и лёгкое было задето плотнее, чем казалось.

Тем не менее я начал работать.

Минут через десять его дыхание изменилось. Я почувствовал это по тому, как изменилось сопротивление под руками. Прижал пальцы к шее. Пульс ещё был, но слабый.

— Держись, — прошипел я, хотя говорить было уже некому.

Он умер на кошме, пока я зашивал. Просто перестал дышать… выдохнул и не вдохнул. Я ещё несколько секунд стоял с иглой в руках, смотрел на него.

Потом повернулся к дежурившим у входа воинам, сказал.

— Уноси.

Таких сложных случаев было ещё два. У одного, рана в живот, но не кишечник, а боковая, почти мышечная, с повреждением сосуда. Этого я спас, хотя провозился долго. Второй… голова. Удар тупым предметом. Правая сторона черепа была вмятая, воин дышал, но не реагировал ни на что. Я всё равно осмотрел, но быстро понял, что ничего сделать нельзя. Велел положить набок, следить за дыханием и поить, если очнётся.

Но он не очнулся.

Под конец я понял, что не чувствую пальцев. Я несколько раз разжимал и сжимал кисть, разгонял кровь. Помогало на несколько минут.

Всего за этот вечер я потерял троих. Остальные, насколько я мог судить, должны выжить.

В какой-то момент я потерял счёт сколько человек прошли через мои руки. Не знаю, хороший это счёт или плохой. Наверное, это просто счёт. И чёрт его знает, правильно ли я каждый раз выбирал порядок, правильно ли расставлял приоритеты.

Смотря на Федора и Матвея, я понял, что парни уже неплохо набили руку. И что пора подумать о расширении медицинско-хирургической практики. Ещё немного и они сами учеников смогут взять.

Немного передохнув, я взял следующего.

Очнулся я внезапно… как будто кто-то щёлкнул пальцами у уха. Открыл глаза и не понял, где нахожусь. Но потом узнал свой шатёр.

— «И как я здесь оказался? — подумал я. Голова была тяжелая, и я никак не мог вспомнить, что последнее я помню. — Вроде бы занимался вывихом. А нет, после этого я взял с колотой раной в грудь… но я вроде с ним закончил. Вопрос! А что была дальше?»

В углу услышал чьё-то сопение и повернув голову увидел Микиту.

— Микита.

Он вздрогнул, открыл глаза, уставился

— Господин… — выдохнул он.

— Чего я здесь делаю?

Он сел, потёр лицо, соображал секунду-две.

— Так уснул ты, господин. — Он сделал паузу. — Думали, что… Ну, плохо думали.

— Погоди. Думали, что я помер?

Он замялся.

— На мне же ни царапины, — сказал я.

— Дак ты так вырубился, — Микита снова помялся, — что и водой обливали, и по щекам щёлкали. Никакого движения. — Прежде чем продолжить, он поднялся на ноги, направился ко мне. — Григорий Осипович прибежал. Хромой, а бежал быстрее всех. Потрогал тебя, послушал и, как увидел, что грудь вздымается, ругать нас начал на чём свет стоял. Тогда уже и поняли, что спишь.

— Сколько проспал?

— Почитай, с позднего вечера. И совсем недавно солнце поднялось.

— А что в лагере?

— Не знаю, господин. Я с тобой всю ночь был.

Я кивнул и поднявшись огляделся. Сразу обратил внимание, что рядом лежит чистая рубаха, рядом портки и кафтан. Там же лежала кольчуга, и сабля… всё было начинено, без единого тёмного пятна.

— Ты всё оттёр?

— Ага, всё отмыл, — Микита кивнул. — Ни капли не оставил.

— Молодец.

Я стал переодеваться. Кольчугу трогать не стал. Зачем? Война кончилась. Враг убежал, и мы победили!

На улице было тихо. Дым от костров тянулся вдоль берега. Ближайшие воины кивали, кто снимал шапку, кто просто смотрел. Голова работала медленно, как жернов с застрявшим зерном, но работала.

Микита догнал меня, когда я направлялся в шатры с ранеными.

— Господин, — сказал он, — пока ты спал, приходила служанка Великой княгини. Просила, передать чтобы, как проснёшься, сразу шёл к ней.

Я немного подумал.

— Хорошо. Пойду к ней сначала. А ты найди отца и сообщи ему, что я пришёл в себя и чувствую себя хорошо. И чтобы ближе к обеду ко мне шёл, чтоб я его ногу посмотрел.

Микита склонил голову.

— Всё сделаю, господин.

Рынды у шатра меня узнали. Один с недовольством кивнул, второй чуть склонился. Стараясь не обращать внимания на их отношение, я попросил доложить княгине о моём прибытии. И через минуту вышла служанка.

— Великая княгиня просит войти.

Мария Борисовна сидела на чём-то, что напоминало постель. Несколько матрасов прямо на полу, на них перины, поверх ещё чего-то. Платье на ней было простое, без шубы… потому как внутри было, мягко говоря, жарко. Две буржуйки давали хорошее тепло.

Прямо перед ней стоял небольшой столик с едой, на который я бессовестно уставился.

Она подняла взгляд.

— Голоден?

Я подумал, ответил.

— Со вчерашнего утра не ел.

Глава 22

Мария Борисовна сделала жест, и служанка исчезла за пологом. И пока я устраивался вернулась с чашкой.

— Выглядит аппетитно, — сказал я.

— На вкус тоже неплохо, — произнесла Мария Борисовна.

Несколько минут мы молча кушали.

Я не торопился, похлёбка была наваристая и горячая. И когда я всё съел служанка убрала чашки, поставила два небольших кубка. Я принюхался, немного удивившись, что вместо травяного взвара там было вино, но комментировать никак не стал. Сделав несколько глотков, я поставил свой кубок.

В этот момент Мария Борисовна кивнула служанке в сторону выхода, и та тут же вышла.

Мы же остались одни.

Княгиня помолчала секунду, потом посмотрела на меня.

— Дмитрий Григорьевич, — произнесла она, — давай договоримся об одном.

Я кивнул, внимательно слушая её.

— То, что происходило утром, перед битвой… — она выдержала паузу. — То, как ты со мной разговаривал. Как мне не давал произнести слово. — Я открыл было рот извиняться, но она подняла руку, давая мне понять, что ещё не договорила. — Со мной так не разговаривал даже мой покойный муж. — Она сказала это ровно, без надрыва. — Понимаешь? Ты разговаривал со мной, как с глупой бабой, — прошипела она. Однако во взгляде не было злости. Было видно, что это, если так можно сказать, показательная порка. — Ты кричал на меня при рындах. Приказывал им что делать и куда меня вести. Но хуже то, что ты до сих пор не понимаешь, чем это могло обернуться.

— Прости, Великая княги…

— Дмитрий Григорьевич, я не договорила, — серьёзным тоном сказала она. И сделав паузу, продолжила. — Если бы кто-то из бояр это услышал, мне бы пришлось тебя наказать. Не потому, что хотела бы, а потому что иначе пошёл бы шёпот. Что воевода покрикивает на государыню, а государыня терпит. Я столько работала над тем, чтобы меня уважали, а ты в одну минуту чуть всё не испортил.

Я опустил голову, хотя честно, почти не раскаивался. Ибо нефиг было вылазить вперёд.

— Всё понимаю, Великая княгиня, и приму любое наказание, — наиграно раскаиваясь, сказал я.

Несколько секунд она молчала. Смотрела на меня, а я не поднимал этот взгляд. Тогда она продолжила.

— Сегодня я отчитываю тебя пока мы одни. Но если такое повторится вновь, я тебя накажу. Запомни это.

— Запомню, Великая княгиня, и ещё раз прошу прощения.

Посчитав, что на этом эта тема может быть закрыта, Мария Борисовна потянулась к кувшину и наполнила мой кубок, в котором ещё оставалось вино. Она налила доверху, поставила кувшин обратно, слегка улыбнулась.

— Дай за тобой поухаживаю, Дима. — Я слегка напрягся, не от слов, а от интонации. Тем временем она продолжила. — Спасибо тебе за победу. За меня. За Ваню… он теперь будет править государством свободно, а не под татарским сапогом. — Она тяжело вздохнула. — Ты даже не представляешь, каково это, постоянно ощущать зависимость. Что твой сын, что вся страна в чьей-то руке.

Я усмехнулся.

— Ну, если так рассуждать, мы все от тебя зависим.

— Это другое, — тут же возразила она.

— Тебе виднее.

Мы немного помолчали, и я решил перевести тему.

— Потери знаешь? — спросил я.

Мария Борисовна встала, подошла к столу у стены, достала скрученный свиток, протянула мне.

— Княжич Бледный рано утром приходил. Принёс списки.

Я взял и пробежался по ровным строчкам.

— По его подсчётам, — сказала она, — сорок две тысячи татар на реке и на берегу. Тела собирали весь вечер.

— Ого.

— У нас девять тысяч убитыми. Раненых около двенадцати, и сколько из них выживет одному Богу известно.

Я кивнул и положил листок.

— «Девять тысяч», — мысленно произнёс я эту цифру. Конечно, я знал, что будут потери, я к ним готовился, но всё же хотел чтобы она была в разы меньше.

Разумеется, я понимал, что размен в нашу сторону. Сорок два на девять… Да кто угодно скажет, что мы одержали громкую победу. Вот только те девять тысяч человек сказали бы другое, если бы могли.

— Пленных около четырёх тысяч, — продолжила Мария

— Понятно.

Она усмехнулась и, честно, я не понимал, что она нашла веселого в этой теме. Пока я не узнал в чём суть.

— Ты не поверишь, кого мы захватили.

Я посмотрел на неё.

— Кого?

— Хасана. Сына Ахмата.

Я несколько секунд переваривал.

— Да ладно?

— Вот тебе и «да ладно», — сказала она и ещё шире улыбнулась. — Сидит он сейчас, связанный, вместе с другими пленниками.

Хасан в плену… это меняло расклад основательно. Это был мощный козырь, который можно было разыграть по-разному, и сделав правильный ход можно было добиться ещё более громких успехов.

Пока я думал, как можно использовать Хасана, Мария Борисовна, вдруг спросила меня.

— Ахмат, как я поняла, сражался с твоим отцом? Но убил его ты. Я правильно поняла?

— Копьём отправил его к предкам, — ответил я и добавил. — В общем, так получилось.

— Хотела бы послушать, как так получилось.

— Длинная история.

— У меня есть время.

Я поднял взгляд и рассказал о том, что происходило, когда между Ахматом и Григорием произошёл поединок. И, разумеется, я выставлял Ахмата подлецом, который грязным приёмом подловил Григория… и Мария Борисовна, как мне казалось, верила каждому моему слову, потому что не понимала, что на войне… в битве, нет грязных приёмов. Ты либо жив, либо кормишь червей. Третьего не дано. И по большому счёту всем плевать на то, как ты победил. Ведь именно победители пишут историю.

— Обязательно награжу твоего отца, — сказала Мария Борисовна.

— Он будет рад принять дар из твоих рук, — ответил я и тут же заметил, что Мария Борисовна приблизилась ко мне. Тогда я решил начать новую тему… и первое, что пришло в голову, был Шуйский.

— Как там Алексей Федорович поживает? Я вчера его после разграбления татарского лагеря не видел.

Мария Борисовна поморщилась.

— Когда ты людей шил, Шуйский уже пьяный ходил, — она покачала головой. — Хотела его озадачить подсчётом потерь, но поняла, что с этой задачей он уже не справится. Холмский, Бледный ранены. Поэтому велела этим заняться Ярославу.

— Ясно, — сказал я и заметив, как Мария Борисовна усмехнулась, спросил: — Что такое? Я сказал что-то забавное?

— Нет, не ты. — Она сделала паузу. — В общем, вчера Шуйский пытался за мной поухаживать.

Я уставился на неё.

— Шуйский?

— Шуйский, — с ухмылкой ответила она, продолжила. — Я была удивлена не меньше тебя. Но, на его счастье, князь Бледный, несмотря на рану в руке, имеет тяжёлую руку. Так двинул ему по шее, что тот аж присел.

— Не подрались хоть?

— Нет, обошлось, — она качнула головой. — Но посмотреть было… занятно. Меня давно так не пытались очаровать. Как сенную девку.

— Давно? — спросил я и тут же усмехнулся. — А такое разве было?

Мария Борисовна посмотрела на меня серьёзно.

— Нет, — сказала она. — И не придирайся к словам.

— Прости, прости, — рассмеялся я, наблюдая как на глазах начала краснеть Мария Борисовна.

Она не улыбнулась в ответ, но в глазах что-то промелькнуло.

— С тобой легко, — вдруг сказала Мария Борисовна. — Шутишь, но легко.

— Всегда пожалуйста, — ответил я.

Она тяжело вздохнула и, сделав глоток вина, спросила.

— Хасан. Что мне с ним делать?

Я помолчал. Готового ответа у меня не было

— Не знаю, — честно сказал я. — Тут думать надо. Можно обменять на что-то выгодное. Можно держать.

— Вот и я не знаю, как правильно поступить.

Мы немного помолчали, и некоторые мысли у меня уже сформировались.

— Мы разбили войско Ахмата, — нарушил я тишину. — До распутицы они новое войско не соберут, просто не успеют. А если б и захотели, некому уже этим заниматься. Хан Ахмат и Сайид мертвы. Из прямых детей Ахмата остаются Хасан, Муртаза, Шейх-Ахмед, остальные его дети Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан, Джанай ещё слишком маленькие.

— Получается есть три претендента, один из которых у нас в плену, — подвела итог Мария Борисовна.

— Так и есть.

Она наклонила голову.

— Ты хорошо ориентируешься в том, как обстоят дела в Большой орде. У тебя есть там соглядатаи?

— Нет, — ответил я.

— Тогда откуда сведения?

— От купцов, пленных татар, что по осени готовили кражу моего литейных дел мастера. Так понемногу, по кусочкам стал узнавать лучше нашего врага.

— Понятно, — сказала Мария Борисовна и, сделав непродолжительную паузу, спросила. — Что же, по-твоему, будет происходить в Большой Орде?

— Они сейчас за власть грызться будут… Муртуз и Шейх-Ахмед.

— Я тоже так думаю, — сказала Мария Борисовна. — Вот только вопрос, выгодно ли нам, чтобы они грызлись?

Я посмотрел на неё. На мой взгляд ответ был очевидным. Уверен, что княгиня тоже это понимала. А, значит… значит это прелюдия к чему-то, либо проверка.

— Конечно, выгодно, — сказал я. — Пусть передерутся, нам же от этого только лучше.

— А если они предложат выкуп? — она чуть наклонила голову. — Богатый выкуп за Хасана.

Я сделал вид, что задумался.

— А зачем нам этот выкуп? — спросил я. — Если потом Хасан придёт мстить? И снова русская кровь польётся. — Я покачал головой. — Её никаким серебром не купишь.

— Ооо, — протянула Мария Борисовна. — Какие мудрые речи.

— Ты спросила у меня совет, — сказал я, — хотя сама прекрасно понимаешь — отпустить Хасана, оставить над собой беду.

— Согласна, — она сложила руки. — И какой у нас выбор?

— Их два, — я серьёзно посмотрел ей в глаза. — Первый… по-тихому, — провёл я пальцем по шее.

— Почему по-тихому? — спросила она.

— Чтобы мучеником не стал.

Она кивнула, понимая, что мученик это знамя, которое может объединить татар на ещё один поход.

— А второй?

— Держать в плену, пока старость не заберёт. Или пока мы не возьмём земли Большой Орды себе. Надо будет внимательно следить за тем, как будут развиваться события между Муртузом и Шейх-Ахмедом. И чем больше они будут воевать за власть в Орде, тем легче потом будет нам.

Мария Борисовна присвистнула. Честно, я даже не знал, что она умеет свистеть.

— Ты хочешь завоевать земли Большой Орды? — с увеличившимися глазами спросила она.

— А почему нет? — спросил я.

— Ну, — она чуть пожала плечом, — раньше ты говорил, что просто убрать угрозу нападения с их стороны. И я для себя сделала вывод, что речь идёт о снятии зависимости.

— Раньше те земли наши были, — сказал я. — Так что мы просто вернём своё. Не сразу, но это сделать надо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в глазах что-то изменилось.

— Ты помнишь наш разговор про Боярскую думу? — вдруг спросила она.

Я усмехнулся.

— Такое вряд ли забудешь.

— Я жду тебя в Москве, Дмитрий Григорьевич. — Она наклонилась ко мне. — И очень надеюсь, что теперь у тебя не будет глупых оправданий,

Я уставился на неё.

— Глупых оправданий?

— Именно.

— Великая княгиня, — усмехнувшись сказал я, — на меня двигалось восемьдесят тысяч сабель Большой Орды и Крымского ханства. Это, по-твоему, глупое оправдание?

— Конечно, — ответила она без малейшего колебания. — Ты специально нагрубил послам Орды, чтобы поскорее найти себе причину остаться в Курмыше. — Если бы не озорные смешинки в её глазах, подумал бы, что она говорит на полном серьёзе. — А я войско собирай, пушки готовь, порох считай, с людьми договаривайся, чтобы нормально экипированных воинов присылали. Всё на меня свалил, а сам… молодец такой. — И показала на меня пальцем. — Совести у тебя нет, Строганов.

Я не нашёлся, что сказать от такой наглости, и как рыба, вытащенная на воздух, открывал и закрывал рот. В итоге просто громко рассмеялся. Мария Борисовна тоже рассмеялась. И когда смог немного успокоиться, произнёс.

— Женщины, и имя вам… коварство.

— Это из Священного Писания? — тут же спросила она.

— Нет.

— Жаль. Звучало бы убедительнее.

Я потянулся к кубку, Мария Борисовна сделала то же самое, и мы чокнулись.

— За победу, боярин Строганов, — сказала Мария Борисовна.

— За победу, — поддержал я тост. И после того, как мы выпили и поставили кубки, сказал. — Ладно… по весне я буду в Москве. Закончу с делами в Курмыше и приеду.

— Я же вижу, что ты не хочешь ехать в Москву, — вдруг сказала Мария Борисовна.

— Да. Не хочу.

— Почему?

— Там всё… — я помолчал, подбирая слово: — Лживо.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Прости меня за это, — произнесла она.

Я немного удивился. Честно, таких слов я не ожидал услышать.

— За что именно?

— За Москву, — она пожала плечом. — Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал я.

— Дмитрий.

— Нет, правда. Всегда есть хотя бы два пути. Просто один из них неудобный.

Она вздохнула и отвела взгляд куда-то в сторону.

— Пойми, — сказала она, — мне нужен человек, на которого я могу опереться. Который не воткнёт нож в спину. Который не пропьёт своё наследство, как делает это Шуйский. — И посмотрев мне в глаза добавила. — Который будет рядом, когда будет плохо.

Я ждал продолжения.

— И таким человеком ты видишь меня? — спросил я.

— Да, — она даже не думала, прежде чем ответить.

Я почесал бровь. Честно говоря, не знал, как на это реагировать. С одной стороны, было приятно. С другой… такой уровень доверия со стороны регента это не просто комплимент, это обязательства.

— Со своей стороны, — продолжила Мария Борисовна, — я тебе обещаю не чинить препон. Будешь налаживать производства рядом с Москвой. Отпишу тебе пару тысяч холопов. Мастеров пришлю, каких скажешь. Если потребуется и из-за границы выпишем.

— Всё это я могу делать здесь, — сказал я.

— Можешь, — согласилась она. — Но не в Курмыше делается политика княжества, а в Москве. И ты мне нужен там.

Я встал и прошёлся по шатру. Мария Борисовна молча следила за моими передвижениями, не мешая мне думать.

— Коли так, — сказал я, возвращаясь на место. — То сразу хочу тебе кое-что сказать. Между нами ничего не будет. Если ты считаешь, что с моим переездом наши отношения изменятся, то лучше мне вообще не приезжать. Алёна — моя жена, и спать я буду только с ней.

Мария Борисовна наклонила голову.

— Я тебя услышала, — сказала она, и продолжила. — И пока что я эту тему поднимать не буду. Главное, чего я хочу добиться с твоей помощью, это укрепление власти. Мой сын должен принять престол не раздробленного государства, а сильной Руси. Без грызни между боярами. Без того, чтобы каждый удельный князь тянул одеяло на себя. Вот чего я хочу. И вот для чего ты мне нужен в Москве.

— Хорошо, — кивнув сказал я, — в этом ты можешь рассчитывать на меня. — И сделав паузу, серьёзно посмотрел на неё. — Маша, надеюсь ты понимаешь, что, если с Алёной что-то случится в Москве, я не прощу?

Мария Борисовна аж отшатнулась.

— Ты за кого меня принимаешь? — возмутилась она. — Я никогда бы так не поступила.

— Вот и хорошо, — сказал я, но не поверил. Потому что хорошо помнил, как Мария Борисовна, когда Глеб под пытками рассказал про них… сделала непрозрачный намек, чтобы я убил её мужа. Тот момент хорошо засел в моей памяти и, когда мы переберёмся в Москву, я позабочусь о безопасности Алёны и моих близких так, что муха не залетит.

На этом я посчитал, что разговор окончен, и поклонившись поблагодарил за еду.

Она усмехнулась.

— Иди уже, Строганов…

Когда полог её шатра закрылся Борисовна усмехнулась

— «Так даже интереснее. Ты можешь сколько угодно бегать от меня… но всё равно станешь моим!»

Я отправился в лазаретные шатры. И когда открыл полог, нос к носу столкнулся с Микитой.

— А ты чего здесь? — спросил я.

— Так это… — пропуская меня, начал отвечать он. — Григория Осиповича привёл, как ты велел.

Я кивнул, и внутри на столе увидел Григория.

— Ты как? — спросил я.

Но вместо ответа, он поднялся, распределяя нагрузку на здоровую ногу, и обнял меня.

— Ну ты и напугал меня. — И с усмешкой добавил. — Вот что значит — сон богатырский.

Только тогда я вспомнил про рассказ Микиты о том, как я вырубился вчера.

— Прости. Сморило.

— Да я уж понял, — похлопал Григорий меня по плечу.

— Ладно, давай посмотрим, что у тебя с ногой, — я усадил его обратно на стол и попросил закатать штанину.

Посмотрев на бедро понял, что дела не так хороши, как хотелось бы.

Гематома была большая и, что ещё хуже, глубокая. Кровь скопилась под мышцей и, если не трогать, через неделю может начаться нагноение. Я это знал и, Григорий по моему нахмурившемуся лицу догадывался, что я сейчас скажу.

— Колоть надо, — сказал я.

— Давай, — не раздумывая сказал он.

— Больно будет.

— Митрий, — сказал Григорий, — не трать своё время. Надо резать, режь.

Я кивнул, после чего начал готовиться. От конопляного взвара он отказался, и никакие уговоры и доводы не заставили его передумать.

Протер кожу хлебным вином, взял иглу потолще и медленно вошёл в зону скопления. Тут же вышла тёмная жидкость. Я работал без спешки, дренировал осторожно, чтобы не задеть сосуд, а когда закончил, намотал плотную повязку. За всё время операции Григорий даже не дёрнулся, внимательно следил за моими действиями.

— Ну вот и всё, — сказал я и добавил. — Можешь идти отдыхать. Желательно пару дней ногу не нагружать и от поездок на коне пока воздержись.

— Понял, — сказал он и тут же спросил. — Ты ел?

— Да, — ответил я.

— Ясно, — он огляделся

Я кивнул.

— Видел же, раненных ещё много. Со вчера мучаются, ждут, когда их очередь настанет.

В этот момент Григорий меня перекрестил.

— Спасибо ещё раз, что прикрыл от сабли Ахмата.

Я улыбнулся.

— Ты бы сделал то же самое… отец.

Глава 23

Нижний Новгород

19 декабря 1467 года (День Николая Чудотворца)

Роды начались в полночь. Инна ещё днём после осмотра поняла, что сегодня всё свершится. И начала готовиться, оповестив повитух и мать Алены, Ольгу.

Саму же Алёну волновать раньше времени не стала. Однако, когда отошли воды, она и сама всё поняла.

В спальне было душно. Две повитухи, выписанные матушкой Алёны ещё с осени, суетились у кровати, одна растирала Алёне спину, другая шептала молитву и перебирала пальцами что-то заговорённое, завёрнутое в тряпицу.

Но несмотря на это, главной в комнате была Инес.

— Ну как там? — спросила Ольга.

Инес, видя, что Алёна внимательно слушает их, улыбнулась и сказала с интонацией, будто ничего страшного не происходит.

— Схватки идут, да дитя что-то не торопится. Но так бывает. Сейчас посмотрим, что к чему.

Когда Инна опустилась рядом, Алёна покосилась на неё одним глазом.

— Долго ещё? — спросила она.

— Посмотрю.

Инна осторожно ощупала живот. Один раз и, нахмурившись, сделала движение рукой чуть сильнее.

— «Блин! — мысленно выругалась Инес. Дитя лежало поперёк. Не головкой вниз, как должно, а боком, упершись в стенки так, будто устроилось на ночь и вставать не собиралось. — Ещё вчера всё было в порядке».

— Да, подруга… — усмехнулась Инес, глядя на Алёну. — Смотрю, лёгких путей мы не ищем.

— Что такое? — спросила Ольга и обе повитухи подошли поближе.

— Поперечное предлежание, — сказала Инес.

— Бывает, — тут же сказала одна из повитух. — Господь управит, само перевернётся.

— Само не перевернётся, — тут же сказала Инес. — Уже не успеет, нам надо повернуть.

Повитуха, которую звали Аксинья, внимательно посмотрела на Инес.

— Как это… повернуть?

— Руками.

Наступила тишина.

— Это же… — прислонив ладонь ко рту, начала говорить Ольга.

— Больно, — покачала головой Инес. — Но иначе нельзя.

Олена, которая всё это время жалась у двери с полотенцем в руках и пыталась делать вид, что она незаметна, шагнула было к кровати, и Инна мотнула головой, не глядя на неё.

— Иди к Нуве. Сиди с детьми. На такое тебе смотреть ни к чему.

— Но я могла бы… — попыталась возразить Олена.

— Иди.

Что-то в голосе Инны не оставляло пространства для возражений. Олена постояла секунду и вышла.

Инна велела Аксинье принести горячей воды и чистых тряпиц, а сама отодвинула вторую повитуху, которая всё ещё шептала что-то над тряпицей, и наклонилась к Алёне.

— Слушай меня. Будет больно. Сильнее, чем сейчас, но надо повернуть ребёночка.

— Хуже некуда, — сказала Алёна сквозь зубы. И как раз в этот момент пошла схватка, и она судорожно выдохнула, вцепившись в край простыни.

— Амммм… — закусила она простыню.

— Некуда, — согласилась Инес. — Но ты должна не напрягаться. Лежать мягко. Понимаешь?

— Понимаю, — покрывшись потом сказала Алёна.

Ольга встала на колени у изголовья и взяла дочь за руку, стараясь поддержать. Перед тем как начать, Инна дала Алене немного конопляного взвара и, подождав пару минут, начала работать.

Она медленно, насколько могла развернула ребёночка внутри другого живого существа. Алёна почти не кричала. Она сжимала материнскую руку и смотрела в потолок, и тихий протяжный звук вырывался из горла только тогда, когда боль становилась совсем невыносимой.

Аксинья стояла рядом, молчала и смотрела. В какой-то момент Инна повернулась к ней.

— Придерживай здесь, — сказала ей Инес, и показала куда.

Аксинья придержала без слов.

Прошло, наверное, с четверть часа… или больше. Время в такие моменты тянется и одновременно пропадает.

Когда дитя наконец сдвинулось и легло правильно… головкой вниз, Алёна всхлипнула и закрыла глаза.

— Всё, — сказала Инес. — Теперь дальше само.

Аксинья выдохнула. Ольга прижала руку дочери к губам.

И дальше, правда, пошло всё быстрее. Схватки участились, сделались короче, и Инна командовала Алене.

— Давай, ну давай же! — будто уговаривала кого-то несговорчивого.

Когда дитя появилось на свет, на миг наступила тишина, как вдруг раздался прекрасный крик.

Девочка кричала с таким негодованием, будто мир уже с первой секунды сделал ей что-то недопустимое. Инна приняла её, завернула в подогретое полотно, сделала что нужно. Потом подошла к Алёне и положила ей на грудь.

Алёна некоторое время молчала и смотрела на дочь. А потом тихо сказала.

— Аня.

— Красивое имя, — сказала Ольга.

Инна тем временем молча убирала инструменты. Она не подавала вида, но внутри она сильно переживала. Боялась как за подругу, так и боялась подвести Дмитрия, который ей доверил самое главное.

Ольга после Алёны взяла девочку и заплакала.

— Боже, какая же хорошенькая, — сказала Ольга.

Инна завязала сумку, вылила воду и вымыла руки.

— Спи, — сказала она Алёне, забирая Ольгу вместе с девочкой и двумя повитухами из комнаты.

— А когда её кормить? — тут же спросила Алена.

— Скоро, — ответила Инес. — Но не волнуйся, ты этот момент никак не пропустишь.

Алёна усмехнулась и с уставшей улыбкой на лице закрыла глаза.

Инна вышла в коридор и зашла в детскую комнату, в которой сидели Нува, Олена и дети.

— Как всё прошло? — тут же спросила Нува.

— Всё хорошо, — ответила Инес. — У Дмитрия родилась девочка.

— Девочка? — удивилась Нува.

— Ты что, не рада?

— У Дмитрия сильный дух, — серьёзным тоном сказала Нува. — Должен был родиться мальчик.

— Видимо, Бог решил иначе, — сказала Олена.

— Нет, — покачала головой Нува. — Бог не может влиять на такие вещи. Если только…

— Если только что? — спросила Инес.

— Ничего, — ответила Нува. И её лицо стало таким хмурым, что очень не понравилось всем находящимся в помещении. Разумеется, Инна хотела узнать, что именно выдумала в своей голове Нува. Однако услышала за дверью, что кто-то зовёт её.

Но когда Нува, прикрыв глаза, сказала:

— Господин обрадуется, — Инна выкинула плохие мысли из головы. Подумав, что ей просто показалось.

* * *

Через несколько дней я, по согласованию с Марией Борисовной, созвал военный совет.

И когда все расселились сказал, что пора всем по домам.

— А раненые? — с хитрым прищуром спросил Ощера.

Хороший вопрос, нечего сказать. Я и сам примерно час до совета прикидывал, что с этим делать.

— Раненых разместим в Курмыше, — сказал я. — Мои лекари займутся. Как окрепнут, отправятся домой. Кормить, поить и лечить, соответственно, всё за мой счёт.

Ощера помолчал немного, кивнул. И больше возражений не последовало.

Грамоту с распределением трофеев зачитывала сама Мария Борисовна. Она встала,

И выходило, что себе она оставила десятую часть. Остальное пошло по числу приведённых воинов, у кого больше голов, тому больше добра.

Честно говоря, я ждал спора. Здесь же сидели люди, которые привыкли торговаться за каждый хвост кобылы. Когда дошло до моей доли, Мария Борисовна сказала, что мне тоже десятая часть. Так сказать, с учётом того, что курмышане стояли на острие и истратили весь порох до последней крупицы.

— «Вот и хорошо», — подумал я и отказываться даже мысли не возникло. Десятая часть от сорока тысяч перебитых татар, это было немало. Доспехи, кони, обоз, котлы, меха. Не богатство великое, но точно обделённым себя не считал.

А уже утром лагерь начал сворачиваться.

Это был не быстрый процесс. Снять тысячи шатров по щелчку пальцев не получится. Это часов шесть шума, суеты, ругани и двух сотен мелких недоразумений, каждое из которых требует чьего-то внимания.

Я объезжал лагерь с раннего утра. Воины разбирали шатры, одни держали полотнища, другие вытаскивал колья. Сворачивали в рулоны, увязывали верёвкой, кидали на телеги. Лошадей запрягали тут же, пока одни разбирали, другие уже тащили хомуты, подтягивали постромки.

Раза три я проехал мимо одного и того же десятника, который орал на холопов, чтобы полотнище не волокли по снегу. Холопы кивали и продолжали волочь… Ведь это было не своё, а значит не жалко.

Раненых грузили отдельно. Фёдор и Матвей к тому времени прошлись по всем нестабильным, к слову, их осталось немало. Их укладывали на сани, укрывали мехами и шкурами так плотно, что торчали только лица.

К полудню большая часть лагеря стояла пустыми пятнами примятого снега. Там, где ещё вчера кипела жизнь, торчали только ошмётки верёвок и одинокий котёл, который кто-то забыл и теперь тащился обратно за ним через всё поле, ругаясь себе под нос.

Суру покидали одной колонной.

А ближе к вечеру, когда мы остановились на ночлег, прибыл гонец из Нижнего Новгорода.

Гонец, увидев меня, соскочил с лошади и сунул мне свиток. Он буквально светился радостью. И ещё до того, как я развернул, понял, что он принёс добрые вести.

«Любимый муж, спешу тебя обрадовать. Ты стал отцом. 19 декабря у нас родилась дочь, которую, как мы и договаривались, назвала Аней. С нами всё хорошо. Целую, ждём нашего героя домой!»

Я стоял и смотрел в листок секунд пять, может десять. Потом сложил, убрал за пазуху.

— «Дочь, — попытался осознать я этот факт. — Аня…»

Григорий оказался рядом раньше, чем я успел открыть рот. Посмотрел на моё лицо, сощурился.

— Что случилось? — спросил он.

— Алёна родила, — ответил я.

Он помолчал пару секунд. Потом на его лице начала расплываться улыбка.

— Кто?

— Девочка.

Григорий кивнул и положил руку мне на плечо и сжал.

— Поздравляю, сын, — сказал он.

Потом я подошёл к Бледным.

Андрей Фёдорович с перевязанной рукой сидел у костра и что-то ел, пока Ярослав накладывал себе добавку в миску. Оба замолчали, когда я подошёл.

— Алёна родила, — сказал я. — Дочь. Обе здоровы.

Ярослав удивленно посмотрел на меня, и на его лице тоже появилась радостная улыбка. Он поднялся, крепко обнял меня, хлопнул по спине так, что чуть дух не выбил.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Слава Богу.

Андрей Фёдорович встал, поморщившись от боли в руке, обнял одной рукой.

— Поздравляю тебя, Дмитрий, — сказал он.

— Я тебя тоже поздравляю. Теперь ты дедом стал. — Бледный кивнул, даже не вспомнив, что у Ярослава есть незаконнорожденный сын.

Оставив родичей, я отправился к Марии Борисовне.

Когда я вошёл в её шатёр, она о чём-то разговаривала со своей служанкой.

— Алёна родила девочку, — сказал я. — Хотел сообщить лично.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня. Сначала серьёзно, а потом её лицо смягчилось.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич.

— Благодарю.

— Обе здоровы?

— В послании сказано, что с ними всё хорошо. Так что, думаю, да.

Она кивнула, повторила.

— Поздравляю тебя. По возвращении в Москву попрошу митрополита Филиппа провести службу.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из шатра.

Честно, в тот же вечер я хотел бросить всё и гнать в Нижний. Но у меня был долг перед людьми. Живыми и павшими.

Почти две тысячи раненых, которым было нельзя отправляться в дальнюю дорогу. Их надо было где-то разместить. Пленные, которых надо довести и не дать воинам зарезать их от скуки. Мёртвые… их надо похоронить как положено. Промышленный угол в Курмыше, который запрятали перед приходом татар, теперь надо было расконсервировать. Хотя тут я ещё не решил, что делать. Если переезжать в Москву, то смысла нет устанавливать обратно механизмы.

В общем, решил, что первоначально доведу своих людей до Курмыша, потом к Алёне, а уже потом всё остальное.

Утром я передал Ярославу записку. Всего несколько строк. Что живой, что еду домой и что, как только освобожусь, сам приеду за ней.

На середине пути большая колонна разошлась. Московские, тверские, владимирские и другие полки уходили в сторону Нижнего Новгорода…

Нам же до дома было короче напрямую, через лес. Прощание прошло как-то скомкано. Видимо, все устали и хотели домой.

Холмский пожал мне руку. Ощера кивнул, и вроде бы мы зарыли топор войны. Вот только вопрос: надолго ли? Тверской окольными путями пытался узнать правда ли я собираюсь переезжать в Москву. Что-то про пушки заикался. Я так и не понял, что он хотел сказать: предупредить меня, что мне придётся нелегко в Москве, или отговорить вообще туда ехать.

В общем, ближе к полудню мы просто отделились от колонны и уже к вечеру увидели родные крепостные стены.

Ворота открыли ещё издалека, дозорные на башнях увидели наши стяги. Пока мы ехали последние полверсты, по посаду уже бежали люди. Сначала двое-трое, потом больше. Высыпали на дорогу, на стены, за ворота, кричали что-то, махали руками.

Я смотрел на это и думал: вот этого я не умею — радоваться вслух. Внутри было что-то тёплое и усталое, не то радость, не то облегчение от того, что всё, наконец всё закончилось.

Но радость и слёзы… это не одно и то же.

Жена Богдана стояла у края дороги. Она его не сразу увидела и искала среди конных воинов. Потом нашла взглядом, охнула, бросилась бежать.

Мать одного из дружинников держала перед собой ребёнка… маленького, года три… и что-то ему объясняла. Мальчик смотрел на колонну круглыми глазами. Вот только папы среди возвращавшихся не было.

Таких было немало. Я их видел и старался не задерживать взгляд… Это тяжкое бремя — видеть живых воинов и не

Остановившись рядом с храмом, где уже собрались люди — воины, женщины, старики, дети, кто подходил близко, кто держался с краю — я встал на телегу, чтобы меня видели, и посмотрел на них.

— Слушайте меня, — сказал я. — Мы разбили Ахмата. Его войско ушло и больше не вернётся. Хан мёртв. Сын его, Сайид, мёртв. Ещё один его сын, Хасан, сидит в плену. — Я дал им секунду переварить. — Это настоящая победа. Не та, где враг просто отступил, а та, где мы сломали им хребет. Сорок тысяч врагов остались лежать на берегу Суры. Но, — я сделал паузу, — я не буду делать вид, что цена была маленькой. Игнат Воронов, Захар Верховой, Микитка-лучник, Прокоп… — ещё сорок шесть имён произнёс я.

Женщина справа прижала руки к груди упала на колени, расплакалась. Горе пришло в её дом. Парень слева присел рядом и помог ей подняться, повёл через толпу.

— Они не погибли зря, — несмотря на это продолжил я. — Это я говорю вам не для того, чтобы вам было легче, это просто правда. Каждый из них стоял там, где нужно было стоять. Каждый держал строй и никто, кто шёл под стягами курмыша, не опозорил своего имени. Они дали нам возможность вернуться домой. Я видел, как дрались ваши мужья и сыновья. Видел, как Захар прикрыл раненого соседа своим щитом. Как Микитка стрелял, пока не кончились болты, и взял в руки копьё. Они не испугались и не побежали, когда на нас шла конница в шесть тысяч сабель. — Я внимательно посмотрел на людей. — Мы похороним каждого с честью. А по весне мы поставим памятник, и через двадцать лет ваши дети придут к нему и прочитают, кто стоял на том льду и не отступил. — Я снова помолчал. — Те, кто вернулся живым, тоже заслужили своё. Вы сделали немалое дело. Вы держали строй против армии, которая числом превосходила нас в несколько раз, и вы не сломались. — Кто-то в толпе засмеялся сквозь слёзы. — Сегодня отдыхайте. Завтра начнём хоронить павших. Отпевание будет для каждого. Вдовы и сироты не останутся без помощи, это я вам говорю как воевода и как ваш сосед. Кому нужна помощь, приходите. Разберёмся и решим, что я могу сделать.

Я оглядел их ещё раз… всех, кого видел. Детей, что жались к матерям. Стариков, которые пережили уже многое и знали, что это значит, когда возвращаются не все. Воинов, у которых на лицах было то, что бывает после боя… не торжество и не горе, а что-то третье, для которого нет хорошего слова.

После этого я слез с телеги. Больше ничего говорить не стал. Всё главное уже было сказано, а лишнего не надо.

Почти две тысячи раненых, это совсем немалая цифра. И снова начали устанавливать шатры. Благо, у нас были как свои, так и трофейные. Ставили мы их вдоль крепостных стен с внутренней стороны, там хоть ветер не бил.

Холопов я согнал всех: варить похлёбку, носить воду, стирать перевязочный материал. Припасов выделил из своих запасов: сушёное мясо, крупа, соль. Не пир, но с голоду не умрут.

Похороны, как я и говорил, провели следующим утром.

Пятьдесят один человек. Сорок из тех, что стояли рядом со мной у Суры, прикрывали пушки, держали строй, пока засадные полки ещё шли. Одиннадцать, пали в конной сшибке.

Честно, я воспользовался своим положением в войске и отправил большую часть своей дружины в засаду именно потому что, там было шансов выжить куда больше, нежели на берегу.

Отец Анатолий провел службу, и кресты поставили в тот же день, на которых были вырезаны имена, год рождения (хотя бы примерный) и год смерти.

На следующий день началась делёжка трофеев.

Трофеи делили по счёту. Кони, доспехи, меха, котлы. Часть в общую казну, часть воинам, часть оставил на хозяйство. Спорных вопросов почти не возникло… после битвы люди были более смирными. Это всегда так. Проходит дней десять, и снова начинают грызться за каждую полушку…

Богдана вызвал вечером, после ужина. Он сидел напротив с перевязанной рукой.

— Дружину тебе больше не водить, — сказал я. — Сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал он.

— Займёшься другим. Дом, крестьяне, слуги. Следишь за всем, что внутри. А главное, моя семья. Когда вернётся Алёна, её безопасность на тебе. Слуг проверяешь сам, всех, кто в доме работает. Чужих не пускаешь без моего слова.

Богдан помолчал секунду.

— А Глав?

— Глав по-своему. Ты отвечаешь за мою безопасность, а он за внешнюю. Но работаете вместе. Понял?

— Понял. — Он помедлил. — А жалованье.

Я усмехнулся.

— Не обижу, ты же меня знаешь.

— Хорошо, я согласен.

Проводив Богдана, я начал собираться в Нижний Новгород. Григорий оставался за старшего. Что ему делать, он и так знал.

— Надолго уедешь? — спросил он.

— Как выйдет.

— Ясно.

— Ногу береги, — усмехнулся я.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Езжай уже к жене, да моих вези побыстрее. А то скучно одному в доме.

— Добро, — сказал я.

Собирался я быстро. Дорожный мешок, запасной кафтан, аптечный саквояж, который, по большому счёту, всегда был со мной. Двадцать воинов и Семён. Меня он не отпустил… так сказать, одного.

И рано утром мы выехали в путь. Ехали налегке и к вечеру, покрыв большую часть пути, встали в небольшой деревне, где нас пустили в сарай и дали горячего. А утром снова тронулись.

До Нижнего оставалось немного.

Чего я не ожидал увидеть при въезде, так это стягов Великой княгини над воеводскими воротами.

Я придержал коня.

— Семён. Мне это мерещится?

— Нет, Дмитрий, — ответил он.

— И какого лешего она ещё здесь? — я пришпорил коня, сказал. — Она должна была быть уже за Владимиром.

Глава 24

Мы только-только проехали мимо первых торговых рядов, как кто-то из зевак у обочины прищурился, уставился на меня и негромко сказал соседу что-то вроде: «Это же боярин Строганов, воевода, что разбил татар на Суре». Сосед переспросил. Первый повторил громче. Через полминуты нас уже провожали взглядами человек двадцать.

Семён ехал рядом, нахмурившись… по всей видимости, людское внимание к моей персоне он не разделял.

— Ты чего такой напряженный? — тихо спросил я.

— По сторонам смотрю, — он посмотрел мне на шею, добавил. — Хорошо хоть кольчугу надел.

После его слов для меня всё прояснилось. Семен просто волновался за мою жизнь.

— Смотрите! — донеслось откуда-то справа. — Строганов едет!

Голос был мальчишеский, и я посмотрел на источник шума. Трое пацанов лет семи-восьми

— Боярин! Боярин, возьми в дружину!

Двое других тут же подхватили эту «песню». Я остановил коня и спешился.

— Как тебя зовут? — спросил я у подошедшего ко мне мальчика.

Тот выпятил грудь колесом.

— Матвей. Меня Матвей зовут.

— А чей ты сын, Матвей?

— Сапожника. Его на нижнем торге каждый знает.

— И сколько у отца детей?

Матвей слегка растерялся.

— Один я.

— Один, — повторил я. — Значит, не возьму тебя.

Он выпучил глаза.

— Почему⁈

Я вдел ногу в стремя, начал залезать в седло.

— Потому что ты один у отца. Кто его дело продолжит? Кто моих воинов обувать будет? Кто в старости за родителями присмотрит?

Матвей серьёзно нахмурился.

— Так ещё заведут, — как само собой разумеющееся, сказал мальчик.

Логика у него была железная, ничего не скажешь.

— Вот когда заведут, — ответил я, уже сидя в седле, — тогда и поговорим.

— Обещаешь? — тут же крикнул он. — Что, если брат родится, ты возьмёшь меня?

Я посмотрел на него и пожалел, что вообще остановился. Просто уехать уже как-то не по-людски было. Так ещё и людей, слушающих наш разговор, было много.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Если брат родится, приходи. — И с усмешкой добавил. — Меня легко найти.

— Ура-а! — Матвей развернулся к друзьям и что-то им завопил.

Я тронул коня и поехал дальше, стараясь не думать о том, что только что дал слово семилетнему сыну сапожника. Семён смотрел на меня молча.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Рыночную площадь мы объехали по краю. Там шумело и дымило, торг не останавливался даже в декабре. И плевать на мороз, ведь человек жрать хочет круглый год. Я проехал мимо знакомого ряда, где торговали кожами, и какой-то бородатый мужик вдруг воздел руки и крикнул.

— Воевода! Слава тебе!

Я кивнул, в этот раз не останавливаясь. Хватило и одного раза.

Когда мы свернули на улицу, ведущую на подворье княжеского рода Бледных, ворота тут же распахнулись. У створок стояли двое воинов и они, когда я проезжал, с уважением поклонились мне. Вскоре я спешился, и у меня и Семёна приняли поводья подбежавшие конюхи.

Тут же на крыльце появился в полушубке Ярослав.

— А я только баню приказал топить! Как будто чувствовал, что приедешь.

— Хорошо хоть не сказал, что за версту меня учуял, — подходя ближе сказал я, раскинув руки.

Мы обнялись. Ярослав крепко похлопал меня по спине

— Мы тебя только через пару седмиц ждали.

— Дела разобрал быстрее, — ответил я и тут же спросил. — Где Алёна?

— У себя, — усмехнувшись ответил Ярослав. — Кормит дочку.

Я кивнул.

Из-за плеча Ярослава появились Андрей Фёдорович с Ольгой. Я поклонился, они оба шагнули ко мне и поцеловали в щёки… сначала Ольга, потом тесть.

— Ну наконец-то, — сказал Андрей Фёдорович, — приехал. Алёна уже вся извелась.

— Спешил как мог, — ответил я.

Он хлопнул меня здоровой рукой по плечу.

— Проходи, с дороги небось устал.

— Сейчас зайду, — сказал я и, понизив голос, спросил. — Что здесь делает Мария Борисовна?

Андрей Фёдорович посмотрел на меня чуть внимательнее.

— В дороге ей плохо стало, — сказал он. — Она развернула возок и вернулась. Попросилась на постой, ну я, сам понимаешь, не отказал.

— Она больна? Почему за мной не послали? — тут же спросил я.

Он слегка скривил губы и махнул рукой.

— Ну, поболела денёк. А потом встала, пошла с Софьей разговаривать, с Алёной сидела. — Андрей Фёдорович поднял бровь. — Думаю, она просто решила немного передохнуть после Суры.

Я ненадолго задумался.

— Понятно, — сказал я.

Что ещё тут скажешь. Великая княгиня захотела передохнуть и нашла для этого терем тестя. Вот только я в такие случайности не верю.

Я не успел шагнуть на верхнюю ступеньку крыльца, как дверь распахнулась и из неё вылетела Анфиса.

Именно вылетела и прыгнула с порога прямо на меня. Я поймал её, покряхтев чуть больше, чем хотелось бы. Что тут скажешь… устал с дороги. В Курмыше толком не отдыхал. Про Сурскую битву вообще молчу. Вот и получалось, что я долгое время нормально не отдыхал и несмотря на возраст тело уже всё ныло.

— Ух, — сказал я, придержав Анфису одной рукой напротив своего лица. — Ничего ты быстрая. Так и снести уже сможешь, вон какая выросла.

— Да, выросла, — тут же подтвердила Анфиса и тут же обхватила меня за шею и прижалась крепко. — Я по тебе скучала. Ты обещал вернуться быстро. Но баба Оля сказала, что ты врага бьёшь. Потом дед вернулся. А тебя всё нет и нет!

Я постоял секунду. Не отпускал и любовался на свою дочку. Судя по всему, старшая чета Бледных была не против того, как их называла Анфиса. И меня, несомненно, это радовало.

— Я и всех победил! — выпятил я грудь колесом, как недавно это делал малец, встреченный мной на рыночной площади.

— Тебе было страшно? — серьёзно спросила Анфиса.

— Нет, конечно, — ответил я. — Твоего отца прикрывал дед, дядя Ярослав и Семен. Разве с такими верными друзьями мне могло быть страшно?

Я хотел уже пойти в дом, но Анфиса вжалась в меня так, что я решил ещё немного побыть с ней.

И следующие строки вышли у меня сами собой.

На Суре, у отчего дома,

Гремел беспощадный бой.

Шёл хан Ахмат с дикой ордою,

С огнём и кровавой бедой.

Но Русь не согнулась от страха.

В кольчугах стояли полки,

За нивы родные и хаты,

За тихие плёсы реки.

И лёд почернел телами,

И вражий рассеялся стан.

А русские… с тихою славою,

Вернулись к родным очагам.

— Вот и я, — взъерошив волосы Анфисы, — вернулся домой.

— НУ ТЫ ДАЁШЬ! — с удивлением воскликнул Ярослав. — Как красиво завернул! Это надо непременно записать!

— Потом, — сказал я. — Не будем мёрзнуть, пойдём в дом.

— Да-да, — подхватила Ольга, ведя нас всех дом.

Мы прошли внутрь. Я снял шубу, отдал холопу и обернулся к Андрею Фёдоровичу.

— Семёну бы комнату выделить, — сказал я. — И дружинников куда-нибудь пристроить.

— Не волнуйся, — махнул тесть. — Всё решим, иди уже к дочке. Она тебя, поверь, заждалась.

Я кивнул и быстро поднялся на второй этаж.

Остановился перед дверью и тихонько постучал.

Почти сразу дверь приоткрылась.

Нува посмотрела на меня и на её лице появилась улыбка. Она молча открыла дверь, пропуская меня внутрь. А сама выскользнула наружу.

Алёна, немного ссутулившись, сидела на кровати спиной ко мне. По тому, как она держала руки и как наклонила голову, я всё понял. Она кормила Анюту.

— Я, наверное, — сказал я.

Она повернулась, резко и с облегчением выдохнула. Положила сверток с ребёнком на середину кровати и осторожно встала, поправляя платье одной рукой, подошла ко мне. Я же стоял на месте и любовался своей красивейшей женой на свете.

— Привет, — сказала она.

— Ну, привет, — сказав это я крепко обнял её. Она прижалась лбом к моему плечу и ещё раз выдохнула.

— Как я за тебя переживала.

— А я за тебя, — произнёс в свою очередь я. Потом поцеловал её и, понимая, что мы не одни, сам же прервал поцелуй.

— Дай хоть поддержать свою дочь, — с любовью сказал я.

Алёна засмеялась тихо. Обернулась, взяла с кровати свёрток и передала мне.

Я принял его.

Аня спала.

У неё было круглое личико с едва обозначенными скулами, кожа ещё розоватая, чуть морщинистая на лбу… Она забавно хмурилась во сне, как будто её что-то не устраивало. Крошечный нос с чуть вздёрнутым кончиком. Губы сложены в трубочку и слегка двигаются… сосёт что-то во сне, чего там нет.

Вдруг она открыла глаза.

— «Голубые, — отметил я, — мои глаза».

— А-ааа-ааа-а, — на автомате начал укачивать я дочку. И она моргнула, слегка поморщилась, зачмокала, снова закрыла глаза.

— Голубые, — сказал я.

— Угу, — ответила Алёна, вставая рядом.

Я помнил, что у большинства детей глаза в первые месяцы меняются, окончательный цвет устанавливается позже. Но сейчас они были голубые. Такие же, как у меня. И это было… странно. Приятно и немного нелепо одновременно…

— «Надо же, — подумал я, — в прошлой жизни у меня не было ни одного ребёнка, а тут мне всего двадцать лет и уже две девочки».

Головка с тонким светлым пушком лежала в сгибе моего локтя, и я придерживал её, как надо, машинально, не думая.

— Инес говорит она голосистая, — сказала Алёна.

— Это в тебя, — сказал я.

Алёна покосилась на меня, негромко хмыкнув, но смолчала. Было видно, что еле сдержалась.

Я постоял ещё немного, глядя на дочь. Аня снова открыла глаза и снова закрыла, решив, что смотреть тут особо не на что. И, судя по всему, уснула окончательно. Тогда Алёна взяла её у меня из рук и аккуратно положила на кровать после чего накрыла её лёгким одеялом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Роды как прошли вообще?

Она чуть улыбнулась.

— Хорошо. Инес справилась.

— Это я вижу. А ты как?

— Я тоже справилась. — Она помолчала. — Хотя первые несколько часов… — и замолчала опять.

— Что такое?

Алёна поправила шаль, слегка отвела взгляд.

— Помнишь, ты рассказывал, что если поперечное предлежание, то надо разворачивать руками. Что это очень больно, но иначе нельзя.

— Помню.

— Вот и случилось именно это. Утром ещё всё было нормально, но потом наша дочь решила показать свой нрав. Инес выправляла долго и было не очень приятно.

— «Не очень приятно», — мысленно повторил я… понимая, что стоит за этими тремя словами.

— После того, как Инес выправила, Аня почти сразу появилась на свет, — добавила Алёна. — Так что всё обошлось.

— Она молодец, — сказал я.

— Ты её хорошо учил. Это ты молодец, — провела по щеке ладонью Алёна, и снова прижалась ко мне.

— Я тоже скучал, — сказал я, — но я голодный, как волк, и, если не хочешь быть съеденной… — схватил я её за талию и прижал к себе.

— Эм, Дима, — отстранилась Алёна, когда моя рука легла ей на попу. — Я… я пока не могу. Мне там…

— Знаю, глупая, — усмехнулся я. — Но это никак не умаляет моего желания. Подождём немного…

Алёна усмехнулась.

— Помоешься в бане и, кто знает… Может, вечером чем-нибудь вознагражу героя Сурской битвы.

— Звучит заманчиво, — сказал я, и в этот момент мой живот издал утробный звук. Алёна усмехнулась, и мы позвали Нуву. Она стояла у двери, словно знала, что вскоре понадобится нам.

— Побудь с Анютой, — сказала Алена, — а мы ненадолго вниз.

— Да, госпожа, — кивнула Нува, и мы с Алёной вышли.

А внизу уже пахло едой и было шумнее, чем я ожидал. Столы успели накрыть пока я ходил к Алёне, и Андрей Фёдорович уже стоял у окна с кубком в здоровой руке и говорил что-то тихо Ольге. Ярослав тоже был тут. Он стоял рядом с Софьей. Она уже была на седьмом месяце и начала округляться. Я поздоровался с ней. Потом заметил стоявшую чуть позади них Марию Борисовну.

Она тоже увидела нас. Улыбнулась и сказала.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич, с рождением дочери. Она чудесна. Так же, как и вы оба.

— Благодарю тебя, Великая княгиня, — ответил я и поклонился.

Алёна рядом чуть склонила голову. И вскоре мы расселись за столом.

Хозяином дома, разумеется, был Андрей Фёдорович, и я ожидал, что он поднимет первый кубок, к тому же он любил это дело и умел. Но Мария Борисовна встала первой.

За столом тут же стало тихо.

Она помолчала, обвела всех серьёзным взглядом.

— Две недели назад на берегу Суры стояло пятьдесят тысяч. — Она чуть повернула кубок в пальцах. — Много людей трудились, чтобы это войско там стояло, а не где-то ещё. Но есть один человек, без которого войска не было бы вовсе, — она посмотрела на меня. — Пушки, которые сотрясали лёд. Порох, которого хватило до последнего залпа. Гранаты, которые останавливали конницу. Всё это появилось в Курмыше, а не в Москве. Всё это сделал один боярин, которому не хватило ни лет, ни родовитости, зато хватило ума и, я полагаю, упрямства. — Ярослав негромко фыркнул. Речь даже по мне была слишком напыщенной. Но я принимал слова Марии Борисовны как должное. — Ахмат шёл не просто на Русь. Он шёл сломить нас и подчинить своей власти. — Она сделала паузу. — Но он не дошёл, и ныне его войско рассеялось, тогда как сам он погиб на льду. И то, что это произошло… — сделала она паузу, — это заслуга людей за этим столом.

Я думал, что уже всё, и предпринял попытку подняться, чтобы ударить кубками, но быстро понял, что поторопился.

— И есть ещё одна вещь, — продолжила она. — Николай Чудотворец, это не просто имя в святцах. Это защитник воинов, путников, всех, кто в беде. Его день, это день, когда просят о защите и получают её. И в этот самый день, пока наши люди держали берег Суры, Господь дал воеводе Строганову дочь(прим.: письмо пришло с запозданием).— Она посмотрела на меня. — Это знак… знак того, что наш путь правильный. Что дело, которое мы делаем, угодно Богу, и что Он видит это дело и благословляет его. —

Мы ударили кубками и под крики «ура» выпили.

Андрей Фёдорович поднял кубок ещё раз и уже без слов, просто кивнул мне. Я сделал то же самое, и мы выпили.

И вот тут в горницу ворвалась Ива. Судя по розовым щёчкам, она гуляла на улице.

Она прошмыгнула мимо Глафиры, обогнула служанку пытающуюся поставить что-то на стол, иии… запрыгнула сзади, обхватила руками за шею и повисла, упершись подбородком в плечо.

— Ива, — сказал я. — Сломаешь!

— Ты сильный, тебя не сломать, — сказала она с полной уверенностью. Тут же появилась Анфиса. Она обошла всё ту же служанку и пристроилась рядом со мной. Ива посмотрела на дочку, и поняв, что упустила место рядом со мной, ушла в сторону Глафиры.

— А где Иван и Юра? — спросил я у Алёны.

На что жена ответила.

— Наверное, их уже покормили.

Я кивнул, не став развивать тему.

Вскоре из-за стола поднялся тесть.

Андрей Фёдорович обвёл нас взглядом и произнёс примерно следующее. Быть добру, у нас победа, у нас внучка, и вообще всё хорошо. Формулировки были другими, чуть более складными, но суть именно такая.

После обеда я проводил Алёну наверх. Она устала, хотя виду не подавала. И, к слову, Аня уже нас ждала, готовая к новому приёму пищи.

Пока Алёна укладывалась, я спросил.

— Софья знает про Юру?

Алёна чуть поправила подушку, сняла лямку с сарафана.

— Вроде, нет. Но Софья умная женщина и наверняка догадывается. Но мне и маме она прямых вопросов о том, кто его отец не задавала.

— Ясно, — сказал я.

— Ты приляжешь? — спросила Алёна.

Немного подумав, я кивнул. Более того, даже успел уснуть и, когда проснулся, тихонько вышел из спальни.

Внизу меня перехватил Ярослав. Стоял у лестницы, как будто специально ждал.

— Поспал? — спросил он.

— Да. Сморило после обеда, — ответил я и тут же спросил. — Когда баня будет готова?

— Скоро, — ответил Ярослав и продолжил, кивнув в сторону горницы. — Мария Борисовна просила передать, что хотела бы поговорить.

— О чём? — спросил я.

— Не сказала, — пожал он плечами.

Немного подумав, я решил не тратить время и сразу направиться к ней.

В горнице было тихо. Со стола убрали почти всё, остались две кружки и блюдо с медовыми пряниками.

Мария Борисовна сидела у окна, а рядом Софья.

Софья, увидев меня, начала подниматься, давая понять, что готова уйти. Но Мария Борисовна едва заметно повела рукой, и Софья остановилась и снова опустилась на место.

Я сел напротив.

— Хотела поговорить о пушках, — сказала Мария Борисовна.

— Это и есть причина, почему ты здесь? — спросил я.

Она негромко усмехнулась.

— Нет. Мне, если ты не веришь, и вправду стало хуже в дороге. Это не выдумка. — Она взяла пряник с блюда, повертела в пальцах, положила обратно. — До Владимира мне оставалось чуть меньше пути, чем сюда. Но в Нижнем всё равно приятнее.

Я принял это. Возражать смысла не было.

— Сколько орудий отдашь в Москву? — спросила она.

Глава 25

Я взял пряник, покрутил в пальцах и положил обратно на блюдо. Скоро идти в баню, а там Ярослав наверняка прикажет принести пива и копчёностей. Всё это время Мария Борисовна ждала ответа на вопрос касательно пушек.

— К тем тринадцати ещё десять продам, — сказал я наконец.

— Цена? — тут же спросила она

— Также, двести рублей серебром.

Она некоторое время задумчиво смотрела на меня. Что-то взвешивала внутри. Софья же тем временем сидела молча. Честно, я до конца не понимал, зачем Мария Борисовна оставила её. Разве что, княгиня вела игру, но какую?

— Насколько я знаю, Холмский тебе намекал, что боярам не понравилось, что за твоей спиной стоит такая мощь?

Я усмехнулся.

— Намекал, — не став вдаваться в подробности, ответил я.

— И куда ты денешь остальные семнадцать «рысей»?

Теперь настала пора мне думать, потому как я вообще думал оставить их в Курмыше. И только сейчас решил продать ещё десять. Но, видимо, Мария Борисовна ждала от меня другого ответа.

— Десять оставлю в Курмыше, — внимательно следя за реакцией Великой княгини, начал отвечать я. Она кивнула, и я продолжил. — А семь, скорее всего, продам своему тестю.

Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Софью.

— А ты что скажешь?

Палеолог словно ждала, когда спросят её мнения.

— Почти всё время, пока существовала Византия, она воевала с турками, — осторожно начала она, — и мой отец часто говорил, что стены Константинополя — это сердце нашей страны. Падёт столица, падёт и великая империя. Так и случилось. Поэтому я считаю, что надо укреплять Москву, Кремль, а не пограничные города.

Я посмотрел на Софью.

— Ты права, Софья Фоминична. Именно так и строится привычная оборона. — Она чуть удивилась, видимо не ожидала, что я соглашусь. — Но, как тебе хорошо известно, Константинополь пал. И я думаю, именно потому, что все силы держали в центре. Когда турки подошли к стенам вплотную, менять что-либо было уже некогда. — Я убрал руки со стола и откинулся на спинку скамьи. — Нам нужно, чтобы приграничные крепости не сдавались за два-три дня. Чтобы держались неделю, две, три… пока основные силы идут! А для этого надо строить укрепления на рубежах и оснащать их основательнее. Орудиями, арбалетами. Начинать собственное производство пищалей. Оснащать остроги гранатами.

— Это очень много железа, — сразу сказала Мария Борисовна и, помолчав, добавила: — И пороха.

— Да, — согласился я, — без железа никуда.

— И что ты предлагаешь?

— Ну-у, — задумался я. — Перво-наперво, это Великий Новгород. Надо отправить туда больше людей на железные разработки. Рудники дают железо, но медленно. Это надо исправить.

Мария Борисовна кивнула.

— И второе, — сказал я. Вот здесь я немного задержался, потому что не был уверен, нужно ли это говорить сейчас. Потом решил, если не сейчас, то когда? — До меня доходили слухи о богатых залежах железной руды на территории Великого литовского княжества. Хорошей руды, и земли те раньше были нашими.

В горнице стало ощутимо тише.

— Почему я об этом не знаю? — спросила Мария Борисовна.

— Потому что об этом не знают даже сами литвины.

Тут Софья наклонилась вперёд.

— А ты откуда тогда…

— Кхм-хм… — произнесла Мария Борисовна. Но Софья сразу всё поняла и откинулась назад, сложив руки на животе. После чего Великая княгиня сказала. —

— Понимаю, — кивнув, сказал я. — Тогда смотреть надо в другую сторону. На восток… за Камень.

— За что? — не поняла Софья.

— Уральские горы, — пояснил я. — Там залежи не уступят литовским.

Мария Борисовна смотрела на меня несколько секунд.

— Тебе всё войны мало? — с прищуром произнесла она. И усмехнувшись, с негодованием в голосе продолжила. — Дмитрий, я до сих пор не понимаю, как в тебе столько всего умещается. Появился в Москве как лекарь, потом прославился как литейных дел мастер, и за один год захватил Великий Новгород и разбил войско Большой Орды.

Снова я не понял зачем она всё это говорит при Софье.

— «Ладно, — подумал я, — позже обязательно узнаю».

— Одно другому не мешает, — ответил я. — И я как воин хорошо знаю, как выглядит человек с раной в животе… с отмороженными ногами. С горлом, в котором стрела засела. Поэтому и хочу, чтобы таких людей было меньше. А для этого нужны крепкие границы. Казань и Астрахань должны стать нашими.

Мария Борисовна замолчала не меньше чем на минуту.

— И как ты это представляешь? — наконец спросила она.

— Эм… — не понял я этого вопроса. — Что именно представляю?

— Взять Казань и Астрахань, — ответила Мария Борисовна, и тут же дополнила: — Но больше меня интересует как их удержать?

Я нахмурился. И тоже некоторое время обдумывал ответ.

— После разгрома Большой Орды мы на несколько лет, а то и десятилетий о серьёзных выступлениях в нашу сторону можем забыть. — Мария Борисовна кивнула. — Казань погрязла в междоусобицах, и…

— Но стоит нашим воинам переступить границу, как они объединятся перед общим врагом, — перебила меня Мария Борисовна.

— Возможно, что так, — согласно кивнул я. — И-и-и, так даже будет лучше.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Мария Борисовна.

— Тогда нам не придётся вылавливать их в степи. По-хорошему, нам бы вообще сразу вытянуть их на генеральное сражение, разбить, после чего взять Казань и все принадлежавшие ей территории.

— Допустим, но как их удержать? Стоит нам отправить войска по домам, как они тут же объявят о своей независимости.

— Можно сделать налоговые послабления и наделить их знать привилегиями… — решила предложить Софья.

— Этого делать нельзя, — сказал я, поймав момент, когда Софья сделала паузу, чтобы лучше сформулировать мысль.

— Почему? — наклонила голову Мария Борисовна.

— Потому что это неправильно! Так казанцы или те же астраханцы будут считать, что они лучше русских людей. А ведь мы их победили, при этом прав готовы отдать больше, чем есть у русских.

— Но так мы сможем избежать недовольства на тех территориях, — произнесла Мария Борисовна.

— Так мы просто их передвигаем на потом, — ответил я, и тут же добавил: — И, кто знает, может, с этими проблемами, придётся столкнуться твоему сыну Ивану. И только потому, что мы сами не решили их вовремя.

Мария Борисовна в этот момент посмотрела на Софью.

— Голубушка, — сказала она. — Иди отдохни, вижу, что ты устала.

Софья открыла было рот и тут же закрыла. Встала, поклонилась и вышла из горницы.

Мы остались вдвоём.

— Насколько богатые залежи в горах? — сменила тему Мария Борисовна.

— Мои источники говорят, что огромные, — сказал я.

— Железо?

— Железо, серебро, золото. Много чего…

Она посмотрела на меня.

— Значит, снова война, — произнесла она.

— Да, — ответил я. — Но не сейчас, а позже. Хотя бы год-два на подготовку.

— Время подумать есть, — задумчиво сказала Мария Борисовна.

— Есть, — сказал я. — Тем более, что твоими стараниями у меня эти два года не будет много свободного времени. — Она вопросительно посмотрела на меня. — Водяные колеса, печи, орудия… — я сделал паузу. — Так ещё и в Боярской думе штаны просиживать придётся подолгу.

— Уверена, ты как-нибудь справишься, — улыбнулась Мария Борисовна. И улыбка вышла у неё словно с издёвкой.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рассвет русского царства. Книга 10