Расчёт

Глава 1

Из мемуаров А. И. Рыкова

Записано в 1965 году. Публикуется впервые.

Я часто вспоминаю тот вечер. Не потому что он был особенным — таких вечеров у нас с Ворониным случалось по три на неделе, — а потому что именно тогда он меня достал окончательно.

Он вернулся из наркомата мрачнее тучи. Я сидел у него в кабинете, пил чай и просматривал сводки. Агафья только что принесла пироги. Всё было мирно. И тут он с порога, даже не поздоровавшись, выдаёт:

— Они не могут посчитать.

Я отложил сводку. Спросил: «Кто — они?» Он ответил: «Все». И начал ходить по комнате.

— Я дал им готовые формулы. Ферма. Балка. Передаточное число редуктора. Простейшие вещи. Они сидят с логарифмическими линейками, пересчитывают вручную, ошибаются, пересчитывают снова. Я спросил: почему не берёте арифмометр? Они ответили: у нас его нет. Я спросил: почему не купите? Они ответили: дорого и их мало. Я спросил: а как же вы работаете? Они ответили: на бумаге. На бумаге, Александр Иванович! В тридцать восьмом году! Есть же решение проще…

Он остановился у окна и замолчал. Потом повернулся и спросил — совершенно серьёзно:

— Почему они не могут просто посчитать в уме? Это же несложно.

Я поперхнулся чаем.

— Алексей Николаич, — сказал я, откашливаясь, — вы хотя бы примерно представляете, сколько людей в стране могут перемножить два пятизначных числа в уме? Без бумаги. Без линейки.

Он задумался.

— Я не считал. Учитывая, что это не сложно, думаю, много, — закончил он мысль.

— Вот и не считайте. Это меньшинство. А остальным нужен инструмент.

— Значит, дадим им инструмент, — сказал он и сел за стол.

Я знал этот тон. Спорить было бесполезно. Я допил чай и уехал. Утром на столе лежал эскиз.

Я взял его. Посмотрел. Перевернул. Посмотрел снова. Потом сказал: «Ты издеваешься». Он ответил: «Нет. Я посчитал».

На листе был изображён механический калькулятор. Не арифмометр — арифмометры мы знали. Это было другое. Тридцать деталей. Три-дцать! Я пересчитал дважды, потому что не поверил своим глазам. У «Феликса» их двести сорок. А здесь — обычные штампованные шестерни, как в будильнике. Корпус из карболита — такого же, как у патефонов.

— Ты понимаешь, что на этом можно состояние сделать? — спросил я, уже прикидывая, сколько бы заработал в Берлине.

— Мне не нужно состояние. Мне нужно, чтобы они считали. Желательно быстро.

В этом был весь Воронин. Гениальная идея, переворачивающая индустрию, — а ему скучно. Ему просто мешало, что кто-то где-то считает медленнее, чем он.

Я спросил: «Как ты до этого додумался?» Он ответил: «Я не додумался. Я посмотрел, как считали до Однера. Паскаль. Семнадцатый век. Зубчатое колесо с переменным числом зубьев входит в зацепление с рейкой. Всё просто». Я сказал: «Если это так просто, почему никто не сделал этого раньше?» Он ответил: «Потому что все пытались улучшить Однера. А я вернулся к тому, что было до него, и упростил».

Я спросил: «Как назовём?» Он ответил: «Счётчик». Я сказал: «Скучно. Назовём „Калькулятор“». Он спросил: «Почему?» Я ответил: «От латинского *calculus* — камешек. Древние римляне считали камешками. Красиво и непонятно. Все будут думать, что это что-то умное». Он подумал и кивнул: «Это рационально».

Через месяц первый образец собрали в опытном цехе. Я сам отвёз его в КБ, которое особенно нас замучило медлительностью. Положил на стол начальника и сказал: «Пробуйте. Это подарок от Воронина. Называется „Калькулятор“».

Они уставились на меня. Потом на машину. Потом снова на меня.

— А почему «Калькулятор»? — спросил начальник. — Что за иностранное слово?

— От латинского *calculus*, — начал я, — камешек. Древние римляне…

— Александр Иванович, — перебил он, — у нас тут не Рим. У нас тут план горит.

— Вот именно. Рим сгорел как-то в истории. Не повторите судьбу. Поэтому берите и пробуйте.

Молодой расчётчик, парнишка лет двадцати трёх, сел за машину. Я сказал: «Дайте ему самую сложную задачу, какую вы тут мучаете третью неделю». Они дали. Расчёт балки переменного сечения. Парнишка взял инструкцию, прочитал. Потом посмотрел на калькулятор, почесал затылок — как-то слишком просто. И защёлкал рычагами. Все стояли и смотрели.

Через полчаса он закончил. Начальник проверил по таблицам — сошлось. Парнишка уставился на цифры, потом на «Калькулятор», потом снова на цифры. И вдруг, забыв, что рядом начальство, выдохнул:

— Да ну на хрен!

В комнате повисла тишина. Кто-то охнул. Кто-то засмеялся. Парнишка покраснел как свёкла и начал бормотать извинения. А я стоял и улыбался. Лучшей оценки этой машине нельзя было придумать.

— Это быстрее, чем на «Феликсе», — сказал начальник, делая вид, что ничего не слышал.

— Не всегда, — ответил я. — «Феликс» лучше для сложных, длинных расчётов. Он точнее, у него автоматический перенос разрядов. Но для повседневных задач — ферма, балка, передаточное число, смета — «Феликс» избыточен. Он как швейцарские часы: прекрасен, дорог и требует бережного обращения. А это — топор. Грубый, простой, безотказный. И если уметь им пользоваться — можно обогнать «Феликс» на коротких задачах.

Парнишка, который всё это время молчал, вдруг сказал: «Я уже понял. Там пока рычаг провернёшь, пока каретку сдвинешь — время идёт. А тут всё под рукой. Я, наверное, быстрее посчитаю». Я развёл руками: «Вот видите. Даже учить не пришлось».

Через неделю в КБ заехал Каганович. Он был проездом, спешил, но заглянул — говорят, Воронин что-то новое придумал. Я показал ему «Калькулятор». Он взял его в руки, повертел, хмыкнул и сказал: «Какая тяжелая и основательная». Я ответил: «Потому что советская, Лазарь Моисеевич». Он уехал, не оценив юмора.

А через месяц, когда первые сто штук разошлись по КБ и лабораториям и пошли первые сводки — сроки расчётов сократились вдвое, ошибок втрое меньше, — он вызвал меня к себе. Он сидел за столом, перед ним лежал отчёт. Он поднял глаза и сказал: «Работает без ошибок, потому что советская!» Я ответил: «Звучит как лозунг, давайте куда-нибудь повесим». Он хмыкнул и подписал заказ ещё на тысячу штук — и повесить лозунги в плановые отделы всего наркомата.

Потом началось то, чего я не ожидал. Люди на местах начали дорабатывать «Калькулятор» сами. Воронин приложил к каждой машине инструкцию — не просто как пользоваться, а как подстраивать под конкретные задачи. Список сменных шестерён, которые можно заказать. И люди заказывали. Один завхоз в Горьком поставил шестерни с другим шагом, чтобы считать в пудах и фунтах. В МТС под Воронежем механик приладил самодельную пружину для возврата рычагов. Нам присылали письма: «Мы тут немного улучшили вашу машину, вы не против?» Воронин читал и молча передавал мне. Я видел, что ему это нравится.

Вечером мы сидели у него. Агафья принесла чай. Я взял свой и сказал:

— Знаешь, Алексей Николаич, ты иногда меня пугаешь. Ты берёшь задачу, которая мучает всех десятилетиями, решаешь её за ночь и ведёшь себя так, будто починил дверную ручку.

Он ответил:

— Дверная ручка сложнее. В ней есть пружина.

Я чуть не поперхнулся чаем. Потом понял: он не шутит.

А однажды я спросил его — просто чтобы посмотреть на реакцию:

— Алексей Николаич, а вы сами-то знаете, сколько стоит буханка хлеба?

Он задумался. Потом ответил:

— Нет. Но я знаю, сколько стоит тонна зерна, муки и работы пекарни. Хотите, посчитаю?

Я отказался. Я представил, как он сидит и считает себестоимость буханки до копейки, и понял, что это абсолютно реально. Но на этом дело не закончилось.

Вечером я застал его не за расчётами мотора, а за изучением какого-то потрёпанного справочника по хлебопечению. Оказалось, мой вопрос о цене буханки застрял у него в голове. Он уже не мог просто спросить у Агафьи, сколько она платит в булочной, — он должен был дойти до самой сути, оптимизировать процесс. На следующий день он показал мне чертёж новой тестомесильной машины. Простой, как всё, что он делал: один электромотор, цепная передача, две лопасти, бак из нержавейки.

— В существующих машинах тесто греется от трения, — пояснил он. — Я перераспределил усилие. Теперь температура не повышается. Хлеб будет лучше.

Я стоял и смотрел на чертёж. Потом сказал:

— Я спросил тебя о цене буханки.

Он ответил:

— Да. И я решил, что буханка должна стоить дешевле.

Я рассмеялся, а он не понял. Но тестомес мы пустили в серию.

Эпилог

Недавно я был на выставке. Молодые инженеры показывали новинку — электронный калькулятор. Маленький, плоский, с кнопками и светящимся табло. Никаких рычагов, никаких шестерён. Нажимаешь кнопки — и через секунду ответ.

Я взял его в руки. Повертел. Вспомнил тот первый образец. Вспомнил парнишку, который сказал: «Да ну на хрен!» Вспомнил Кагановича с его «лозунгом». Вспомнил Воронина, который не знал, сколько стоит буханка хлеба, но за ночь придумал машину, научившую считать целую страну. А потом — тестомес. Просто потому, что я неосторожно спросил его о цене хлеба.

Инженер, показывавший мне новинку, спросил:

— Говорят, первый советский калькулятор был механическим. Вот вы знаете, кто его придумал?

Я ответил:

— Знаю. И я даже пил чай с ним, а он просто не умел ждать. Ведь нечего сложного в умножении пятизначных чисел нет. Кстати, заодно он придумал тестомес, потому что не знал, сколько стоит хлеб. -я искренне за последние пару лет рассмеялся.

Он не понял. А я не стал объяснять.

Я вышел с выставки. Шёл дождь. Я думал о том, что всё началось с того ночного разговора. С того, что кто-то где-то не мог посчитать балку. И с человека, который не понимал, почему люди не могут перемножить два числа в уме, и которому обязательно нужно было знать, как устроено всё — даже то, что он ел за ужином. А он не просто узнавал. Он это улучшал. Так уж он был устроен.

Вот так мы и научились считать. И не только считать.

Примечание публикатора: мемуары А. И. Рыкова, публикуются по рукописи, хранящейся в семейном архиве. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам, стилистические особенности авторской речи сохранены.*