"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15

Пролог

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого

Начало XVIII века, под Нарвой.

Какого художника меня сюда занесло? Этот вопрос перекрывал грохот шведских орудий и дикие вопли раненых. Только что я, Петр Смирнов, артиллерийский кондуктор, буквально вжимался в стылую, мокрую землю наспех вырытого редута где-то под Нарвой, а в следующую секунду — уже подскакивал, на автомате проверяя кремень на своей фузее, с крутым замком, который я сам же ночами и доводил до ума.

Воздух аж ходуном ходил от беспрерывной канонады. Наши пушки, стоявшие на пригорке, отвечали редко и как-то лениво — видать, порох экономили. А вот шведы лупили от души, методично перепахивая ядрами нашу хлипкую оборону. Земля так и летела клочьями во все стороны, смешиваясь с кровавыми ошметками и щепками от лафетов. Вонища стояла — мама не горюй: пороховая гарь, прелая земля, немытые тела, страх и смерть в одном флаконе.

— Строй держать! Без команды не палить! — надрывался где-то рядом знакомый голос капитана Нефедова, моего недавнего ротного.

Ага, строй! Какой там к лешему строй! После утренней атаки, когда шведы чуть не прорвались, от роты дай Бог половина осталась. Мужики позабивались по укрытиям, по воронкам, старались и носа не казать под этим градом осколков и пуль. На редуте, который мы держали, творился полный бардак. Несколько пушек разнесло в щепки, расчеты либо положили, либо разбежались кто куда. Оставшиеся артиллеристы пытались отстреливаться из чудом уцелевшей 6-фунтовой полевушки, но стреляли с опаской — ствол старый, чугунный, мог разлететься в любой момент.

Шведы опять полезли на штурм. Уже не лавиной, как с утра, а несколькими плотными «коробками», под прикрытием своих пушек, которые вдруг как вдарили по нам еще сильнее. Синие мундиры, треуголки, штыки блестят на солнце (когда оно вообще проглядывало сквозь дым). Шли чеканя шаг, как на параде, под барабанный бой, который пробивался даже сквозь весь этот грохот.

Жуткое зрелище. Машина смерти, прет и прет, не остановишь.

— К бою! Ружья к бою! — заорал Нефедов.

Солдаты завозились, занимая места у бруствера, взводя курки. Я тоже примостился на своем месте, выбрал позицию получше, откуда хорошо было видно наступающих. Моя фузея — с новыми пружинами, цементированным огнивом, подогнанным замком — была готова. Я в ней был уверен. Ну, почти.

— По первой колонне… Пли! — рявкнул капитан.

Бабахнул залп. Кривой, рваный какой-то. Облако дыма тут же затянуло бруствер. Я выстрелил со всеми, целясь не в кого-то конкретно, а просто в середину этой синей массы. Видел, как несколько фигур в первом ряду упали, но остальные даже шагу не сбавили, просто перешагивали через своих. Дисциплина у шведов, конечно, железная.

— Заряжай! Живее, мать вашу! — орал Нефедов, мечась вдоль траншеи и подгоняя солдат то пинком, то матерком.

Началась эта долгая канитель с перезарядкой. Я действовал уже на автомате, вколачивая в себя армейскую науку и собственные доработки. Патрон на зуб, порох на полку, крышку захлопнуть. Порох в ствол, пыж следом, пулю туда же, шомпол достать, прибить заряд, шомпол на место. Курок взвести. Секунды ползли как улитки. А шведы все ближе и ближе. Уже и рожи их было видно — молодые, старые, злые, сосредоточенные.

Снова бабахнули! Залп еще жиже первого. Осечки, чтоб их через колено! Вижу, солдаты рядом отчаянно щелкают замками, дуют на полки, чертыхаются. Моя, к счастью, сработала снова. Я старался валить наверняка, выцеливал офицеров или тех, кто тащил знамя. Еще один синий хмырь рухнул на землю.

Но шведы уже доперли до самого редута. Вот уже лезут на земляной вал, вот блеснул первый штык над бруствером.

— Штыки! В штыки! — заорал Нефедов, выхватывая шпагу.

Началась рубка. Короткие, злые удары штыков, треск прикладов, хрипы, стоны. Перезарядиться я явно не успевал. Схватил свою фузею за ствол, как дубину. Рядом со мной двое наших отбивались от трех шведов. Один из наших упал, с дырой от штыка. Второй отмахнулся прикладом, но швед увернулся и полоснул его штыком по руке. Кровь хлестанула фонтаном.

И тут меня осенило. Рядом с разбитой пушкой валялся неразорвавшийся картечный заряд — холщовый мешок, набитый мелкой чугунной дробью. А у самого бруствера тлел фитиль, брошенный кем-то из пушкарей. Недолго думая, я рванул к мешку, подхватил его (тяжеленный, зараза!), добежал до края, где перли шведы, чиркнул фитилем по шнуру, торчавшему из мешка, и со всей дури швырнул этот импровизированный «подарок» в самую гущу атакующих.

Рвануло! Не то чтобы сильно, не бомба, конечно, но порох пыхнул, разбросав картечь и горящие ошметки мешковины. Несколько шведов, что были ближе всех, завыли от боли, хватаясь за обожженные рожи и руки. Другие шарахнулись назад в непонятках. Этого минутного замешательства хватило.

— Ура! Вперед! Бей шведа! — закричал Нефедов, и наши, подбодрившись, со злостью кинулись на врага.

Я тоже в стороне не остался. Шпага, которую я теперь как кондуктор имел право носить, была со мной. Выхватил ее — впервые в жизни в реальной драке. Чувствовал себя коряво, но в крови бурлил азарт. Прямо передо мной вырос здоровенный шведский гренадер с перекошенной рожей, замахнулся на меня тесаком. Я на автомате выставил шпагу вперед, как когда-то учили на редких уроках фехтования еще в Питере. Клинок со скрежетом скользнул по его тесаку, и я, не целясь, сунул вперед. Острие вошло куда-то в синий мундир. Швед захрипел, глаза стекленели и он мешком рухнул мне под ноги.

Бой был короткий, жуткий. Шведов отогнали от редута. Они отступили, оставив на склоне и у бруствера кучу трупов и раненых. Наши тоже потеряли немало народу. Тишина, наступившая после боя, аж звенела в ушах.

Я тяжело дышал, опираясь на шпагу, клинок был липким от чужой крови. Смотрел на это месиво вокруг, на тела в синих и зеленых мундирах, на грязь, перемешанную с кровью, на разбитые пушки. Руки подрагивали от усталости. Я, инженер из XXI века, только что убил человека. И не одного. Смастерил «гранату» из хрен знает чего. Махал шпагой. Защищал этот клочок земли, который еще вчера мне был совершенно до лампочки.

Как, мать его, инженер Волков докатился до такой жизни — стоять по колено в грязи и крови на каком-то редуте под Нарвой, с дымящейся фузеей и окровавленной шпагой в руках?

Глава 1

Наше время.

Грохот в цеху стоял такой, что уши закладывало. Этот гул уже в печенках сидит: молоты лупят по раскаленному железу, станки где-то с визгом пилят, а под потолком кран-балки тащат на цепях многотонные болванки. В воздухе — вонь металлической пыли и машинного масла.

Я на мостках, у пульта новенького прокатного стана. Громадина эта уже сожрала кучу бабла и все мои нервы. Запуск опять накрылся медным тазом. Уже третий месяц — одни сплошные проволочки, косяки, брак. Подрядчики клялись-божились, что всё по чертежам, а металл всё равно прет волной, рвется, листы такие выходят — только в утиль, на переплавку.

— Михалыч! — проорал мне в ухо бригадир Сидоров, пытаясь перекричать шум. — Пятый валок опять кипит! Датчик зашкаливает!

Морда у него красная, вся в поту и въевшейся грязи.

Глянул на панель, и точно: температура прет вверх со страшной силой. Опять! Да что за чертовщина? Расчеты три раза перепроверили, материалы — все по бумагам, сборку сам паc. По идее, всё должно пахать как часы, швейцарские, мать их ети. А на деле — сплошной геморрой.

— Стой! Глуши линию! — махнул я рукой оператору.

Рев стана стал затихать, переходя в низкое, недовольное урчание. Мужики замерли, ждут, что скажу. Опять сейчас начнется разбор полетов, поиск виноватых, опять время коту под хвост. А начальство уже на телефоне висит, требуют запуститься до конца недели. Им же цифры подавай, отчеты, премии на горизонте маячат. И плевать с высокой колокольни, что у нас тут железо рвет и подшипники горят.

Подошел к краю мостков, смотрю вниз на эту заглохшую махину. Пятый валок. Опять он. Самый загруженный, зараза, самый ответственный. Ну что там опять не так? Охлаждение хреновое? Смазки мало? Или саму станину повело от нагрузки? Да вроде не должно, запас прочности тройной закладывали. Хотя, хрен их знает, этих поставщиков металла. На бумаге-то всё красиво, а привезти могли что угодно. Эх, проверить бы сейчас структуру, анализ бы сделать… Да где там! Лаборатория на ладан дышит, а образцы куда-то отправлять — это на неделю канитель.

Я пустился вниз и подошел к стану. Жаром пышет от остывающего железа, даже на расстоянии чувствуется. Сидоров с парой мужиков уже ковыряются у этого проклятого узла, кожух пытаются сдернуть.

— Михалыч, глянь-ка сюда! — Сидоров тычет пальцем, светит фонариком. — Тут, похоже, трещина по опоре пошла…

Подхожу ближе, присматриваюсь. И точно. Тоненькая такая, еле видать, волосяная трещинка ползет по массивной чугунной опоре. Но как⁈ Откуда она взялась? От перегрева такой не будет. Усталость металла? Или дефект литья какой-нибудь скрытый? В голове сразу завертелись варианты, схемы напряжений, что да как… Если дефект литья — опору менять целиком. А это недели простоя, скандал будет — стопудово, сроки полетят.

Батя всегда говорил: «Лёха, в нашем деле мелочей не бывает. Одна гайка не докручена — и всё к херам развалится». Мудрый был мужик, тоже инженер. Жаль, не дожил…

И тут я чувствую, как какая-то странная вибрация пошла. Низкая такая. Не от стана, а сверху откуда-то, от самих перекрытий цеха. Глянул вверх. Старые ржавые фермы под крышей, все в пыли, вроде как дрожат слегка. Или показалось? Шум, вибрация — тут всегда этого добра хватает. Но эта — какая-то не такая. Неправильная. Аж жуть берет.

— Мужики! Валим отсюда! Быстро! — ору я, а сам еще толком не пойму, чего дернулся. Просто чуйка, годами наработанная, заорала: опасность!

Сидоров на меня вылупился, не врубается.

— Да куда валить-то, Михалыч? Мы ж почти…

Доболтать он не успел. Сверху как громыхнет! Скрежет рвущегося железа — такой, что уши заложило похлеще, чем от всего цехового гула. Вибрация перешла в натуральную тряску. Я рефлекторно голову задрал — а там одна из несущих ферм прямо над нами как-то криво выгибается, лопается с сухим треском. И вся эта хреновина под крышей, вместе с кран-балкой, сначала медленно так, а потом все быстрее и быстрее — валится вниз!

Прямо на нас.

Время будто поплыло, замедлилось. Я вижу вытаращенные от ужаса глаза Сидорова. Кто-то из мужиков дернулся в сторону, да споткнулся. А мозг на автомате, по старой привычке, уже раскладывает по полочкам: усталость металла, походу, перегрузили конструкцию этой новой хреновиной, ну и пошло-поехало одно за другим, как доминошки. Пронеслась дурацкая мысль: «Хорошо хоть каску не снял». А следом — аж в груди защемило, тоска какая-то острая… и не по этому грёбаному проекту, который сейчас летел к чертям, а о чём-то своём, личном, что не успел. Сонька… дочь… мы ж так толком и не помирились после развода. Мне ж всего сорок восемь стукнуло, а жизнь — уже как корявый черновик, который хрен перепишешь начисто.

Прилетело не сразу. Сначала сверху посыпалась какая-то крошка — бетон, обломки труб, потом — грохот, пылища столбом, и всё утонуло во мраке. Резкая боль прошила спину, ноги… Потом будто плитой придавило — чудовищная тяжесть на груди, дышать нечем, воздух вышибло. Треск собственных костей. В глазах стало совсем темно, непроглядно. В ушах звенело, а потом и звон начал стихать, уплывать куда-то, навалилась обволакивающая тишина. Последнее, что я почувствовал — холод, он быстро так растекался по телу. А еще странное чувство облегчения. Хотя нет, скорее то был полный пофигизм.

Ну вот и всё. Конец проекту. И инженеру Волкову — тоже конец.

* * *

Очухался я резко, будто кто-то ледяной водой окатил — из полной отключки прямиком в самое пекло. Первое, что ударило в голову — жар. Жарища несусветная, сухая, аж кожу палит. Казалось, даже камни под ногами огнем дышат. Сразу за жаром пришла боль — всё тело ломит, ноет, а в боку как шилом ковыряют. Голова гудела так, будто по ней кувалдой от души приложились. Здоровой такой, кузнечной.

Я застонал, попытался дернуться — куда там! Тело как чужое, ватное, еле ворочается, сил — ноль. В легких пекло, горло скребет от едкого дыма. А вокруг грохот стоит — аж уши закладывает: железо об железо лязгает без остановки, что-то тяжелое бухает, какие-то механизмы скрипят до зубовного скрежета. И крики — злые, грубые, на незнакомом языке, но, странное дело, понятном. Точнее, язык-то вроде русский, но какой-то корявый, ломаный, с вывертами.

Глаза разлепил — всё плывет, красная какая-то муть перед глазами. Кое-как различаю отблески огня где-то рядом, тени мечутся по черным от

А запах! Мать честная, вот что еще по голове долбануло не хуже грохота. Вонь стояла — просто туши свет: горелым углем, раскаленным железом, потом вонючим — куча народу, видать, немытого, — и еще чем-то прогорклым… Воздух такой — хоть топор вешай.

Где я, твою мать⁈ Что это за дыра⁈ Последнее, что помню — как фермы в цеху рушатся, грохот, потом темнота…

Неужто выжил? Только это явно не больничка. Да и на тот свет, как его там расписывают, не похоже ни разу. Слишком уж по-настоящему всё. Слишком больно и вонюче.

Попробовал на локтях приподняться. Куда там — руки подогнулись. И руки-то не мои! Тонкие, дохлые какие-то, совсем чужие. Мои-то руки инженера — да, к чертежам привыкшие, к клаве, но и ключ гаечный держать умели — пошире были, покрепче. А эти, мальчишеские какие-то, кожа да кости, все в саже да в грязи въевшейся. Оглядел себя, как смог. Тело тощее, замученное, одето в какую-то рвань — рубаха холщовая, штаны такие же, всё потом и смрадом пропитано насквозь. Ноги босые, ступни — сплошные раны и грязища. Это не я. Это не мое тело.

Крыша едет, что ли? Где я? Кто я теперь⁈ Что за хрень происходит⁈ Мысли в скачут, как блохи, путаются, одна за другую цепляются. Неужели это и есть ад? Серьезно? За грехи? Да какие у меня грехи-то особенные — пахал всю жизнь как проклятый, семью вот только не сохранил, вот и всё. Как-то не тянет это на вечные муки в огненной кузнице. Херня какая-то.

— Петруха! Оглох, окаянный⁈ А ну, тащи клещи! Живо, чтоб тебя!

Грубый, простуженный (или прокуренный, не поймешь) голос рявкнул прямо над ухом — я аж дернулся. Повернул голову. Надо мной нависает здоровенный амбал в кожаном фартуке поверх грязной рубахи. Рожа красная, потная, борода всклокочена, как веник, глазенки маленькие, злые. В кулаке держит тяжеленный молот, видно, только что им махал.

Петруха? Это он мне, что ли? Значит, меня теперь Петрухой кличут?

— Чего уставился, остолоп? Клещи, говорю! Те, что поболе! Не видишь, заготовка стынет! Ишь, разлегся тут, барин… Работать!

И чтоб дошло наверняка, мужик этот ощутимо так пихнул меня носком своего стоптанного сапога под ребра — как раз туда, где и так садняще болело. Я аж крякнул. Этот тычок, рявканье это злое, вся эта дикая, первобытная обстановка вокруг — всё было настолько настоящим, что последние сомнения отпали к чертовой матери.

Я не брежу, не в коме валяюсь. Я — здесь. В этом грязном, вонючем пекле. И я — какой-то Петруха, пацан на побегушках, которого можно пинать запросто. А этот мужик, видать, мастер. Кузьмич? Кажется, да. Имя всплыло в памяти мутной картинкой из каких-то чужих воспоминаний.

Надо подниматься. Надо тащить эти проклятые клещи, пока этот Кузьмич реально не огрел меня молотом по дурной башке. Выбора, похоже, у меня тут нет. От слова «совсем».

Кое-как встал на ноги, аж шатает от слабости, голова кругом идет. Всё тело ломит, каждая мышца ноет — то ли от этой непривычной работы, то ли, скорее всего, от побоев. Похоже, для бедолаги Петрухи это было дело обычное. Увидел взглядом здоровенные ковочные клещи, валялись у стены в куче какого-то железного хлама. Тяжеленные, заразы, на вид — не поднимешь.

Собрал всю волю в кулак, поднатужился, кое-как ухватил их, неудобные до жути. Еле допёр до горна, где Кузьмич уже выхватил щипцами помельче раскаленную добела железяку и швырнул на наковальню.

— Шевелись, не спи! Держи! — скомандовал он.

Попытался я подхватить эту хреновину большими клещами, чтобы мастер мог молотом орудовать. Руки ходуном ходят, железо раскаленное жаром пышет прямо в морду, клещи в руках не держатся, как живые. Кое-как неуклюже зажал болванку, стараюсь ее ровно удержать. Кузьмич тут же начал лупить по ней молотом со всей дури. Молот взлетал и падал, искры снопами летят, железяка под ударами плющится, тянется, форму меняет. Отдача от ударов шла через клещи прямо в руки, отдавала болью в плечах, в спине. Я сам еле на ногах держусь, пот ручьем, глаза заливает, рубаха к телу прилипла намертво.

Работа кипела без передыху. Одна заготовка за другой. Клепали мы какие-то железки, похоже, заготовки для замков или скоб. Технология — просто каменный век, проще не придумаешь. Никаких тебе пневмомолотов, индукционных печей, точных приборов. Всё на глаз, на дурную силу да на опыт мастера. Горн раздували вручную, здоровенными мехами — два других пацана-подмастерья их качали, такие же доходяги заморенные, как и я, только чутка постарше да покрепче с виду. Греется всё неравномерно, температура скачет. Качество ковки, как по мне, инженеру, — просто ужас. Сплошной брак: пережоги, напряжения внутренние, структура кривая — всё это и без приборов видно. Но тут, видать, всем пофиг, это норма. Главное — количество, план гнать, который к вечеру выдать надо.

Когда заготовки кончились, Кузьмич рявкнул:

— Петруха! Айда, уголь таскать! Живо!

Опять работа — врагу не пожелаешь. Таскать тяжеленные корзины с углем от кучи во дворе к горну. Спина просто отваливается, ноги подгибаются. Каждый шаг — с трудом. Пару раз чуть не навернулся, уголь чуть не рассыпал. За это тут же прилетало — то кто-то из мастеров зло пихнет мимоходом, то подмастерья постарше подзатыльник влепят. Похоже, им отдельный кайф — пнуть того, кто слабее.

В памяти опять всплывают обрывки чужих воспоминаний, этого Петрухи. Короткие, мутные картинки. Вот он мелкий совсем, плачет над умершей матерью. Вот какой-то мужик, родня, видать, отдает его на завод «в люди». Вот угол холодный в общей казарме для пацанов, вечно жрать охота, кусок черствого хлеба — уже счастье. И липкий страх такой, всепроникающий страх перед мастерами, перед старшими пацанами, перед всем этим жестоким, непонятным миром. По ходу, Петруха был сиротой, забитым, пугливым пацаненком, которого никто не жалел и на котором все зло срывали. И теперь его страхи и его боль — мои. Только сверху навалился еще и я, Алексей Волков, инженер из 21-го века, который застрял в этом дохлом, замученном теле, в этой дикой эпохе, и должен таскать уголь под вопли пьяного бородатого мужлана.

Ну, это мы поменяем. Не собираюсь я, как этот Петруха лещи отхватывать, да в нищете жить.

Краем глаза увидел литейный участок. Там тоже всё кипит. Льют то ли ядра для пушек, то ли дробь мелкую. Технология — еще

День тянулся как резина. Жара, грохот, вонь, работа на износ и боль, которая ни на минуту не отпускает. Жрать охота — просто сил нет. За весь день перепало только ломоть черствого ржаного хлеба да кружка какой-то мутной теплой воды. К вечеру я был просто никакой, двигался на автомате, башка не варит совсем. Кузьмич, закончив, собрал свои инструменты, оглядел, что наделали, и, кажется, доволен остался. Пнул меня на прощание:

— Завтра чтоб с рассветом был тут! Опоздаешь — шкуру спущу!

Он свалил, а я так и остался стоять посреди этой остывающей кузни, качаясь от усталости. Куда теперь? Где эта казарма? Ноги сами понесли к выходу, за другими грязными подмастерьями. Впереди — ночь в холодном углу казармы и пара часов сна перед следующим кругом ада. И одна только слабая, почти бредовая надежда — а вдруг это всё-таки сон? Жуткий кошмар, но просто сон.

Казарма оказалась длиннющим, приземистым бараком, сколоченным кое-как из неотесанных досок — щели такие, что палец просунуть можно. Внутри — темень, хоть глаз выколи, и вонища — просто атас: пот, грязные тряпки, кислая капуста и еще хрен пойми что намешано. Вдоль стен — сплошные нары, и там уже копошится и собачится друг с другом такая же голытьба, как я теперь. Мое место в самом дальнем углу, у ледяной, вечно сырой стены.

Я просто упал на эти голые доски, подсунув под голову какую-то рваную рогожку, что валялась рядом. Тело ломило так, что выть хотелось, каждый мускул отзывался тупой болью — то ли от усталости дикой, то ли от побоев, которые этому Петрухе, похоже, прилетали регулярно. А сон — ни в одном глазу. Вместо этих закопченных стен и грязных тюфяков перед глазами совсем другие картинки полезли — из прошлой жизни, моей жизни, Алексея Волкова. Которая теперь кажется каким-то бредом, фильмом.

Институт… Политех… Эх, времена. Чертежи эти бесконечные, сопромат долбаный, ТММ… Ночи без сна перед сессией, запах аммиака от синек — помню как сейчас. Тогда казалось, что всё сложно, пипец как сложно, но ведь понятно и логично было! Мир формул, расчетов, законов физики — все четко. Я ж не случайно в инженеры подался. Меня с детства всякие механизмы завораживали: отцовские часы со стеклянной крышкой, движок старенького «Москвича» — мы его в гараже с батей перебирали, мосты ажурные… Красота в этом была своя. Разобраться, как железка работает, как нагрузки идут, как одна шестеренка другую крутит — это мне было куда интереснее всякой там гуманитарной лабуды.

Потом армия. Инженерные войска. Саперы. Не сахар, конечно. Мосты понтонные наводили, окопы рыли, с техникой возились. Не война, слава богу, но пороху понюхать пришлось. Зато научился не только за кульманом сидеть, но и лопатой махать, и гайки крутить, даже со взрывчаткой немного дело имел. Дисциплина, умение приказ выполнить и сделать то, что надо, хоть тресни — это оттуда. К счастью или нет, но попал я в боевую часть. Не самый кайфовый опыт, но полезный. На гражданке потом пригодилось не раз.

А потом — заводы, заводы, заводы. Начал мастером, потом конструктором, технологом, начальником цеха дорос, главным инженером проекта вот стал. Разные конторы, разные задачи. То старье какое-то модернизируешь, то новые линии запускаешь, то вообще что-то нестандартное придумываешь с нуля. Были и удачи, чем гордился. Помню, как запустили линию труб этих высокопрочных для Севера — полгода бились насмерть, но сделали! Премии были, грамоты, уважуха от коллег. Ну и косяки были, конечно, куда ж без них. Один раз чуть не запороли пресс уникальный — ошибка в расчетах термообработки станины. Вовремя спохватились, переделали, но нервов ушло — вагон. Вот тогда я научился всё перепроверять по сто раз и никому на слово не верить, особенно подрядчикам. Железо — оно ошибок не прощает. Или держит, или ломается. Всё.

Эта работа проклятая, вечные авралы, командировки, совещания до ночи, они-то семью и сожрали. Ленка сначала терпела, потом пилить начала, а потом просто устала ждать, пока я с завода вернусь.

«Ты там живешь, на своем заводе, — сказала как-то. — А мы с Сонькой для тебя — так, довесок к зарплате». Наверное, права была, чего тут спорить. Я по-другому не умел. Не мог выключить голову, оставить проблемы на работе. Они и дома в голову лезли, спать мешали, выходные редкие травили. Развод прошел как-то тихо, без скандалов. Просто всё, разошлись. С Сонькой, с дочкой, тоже всё наперекосяк пошло. Возраст этот дурацкий, обиды на отца, которому вечно некогда. Звонить стала всё реже. А я слов нужных найти не мог. Всё думал: вот запущу этот чертов стан, полегче станет, время появится, съезжу, поговорю. Ага, съездил. Поговорил.

Наверное, потому и стал таким… сухарем, что ли. Прагматиком до мозга костей. Эмоции только мешают. В технике им не место. Есть задача, есть ресурсы, есть сроки. Надо найти решение. Жалость, сопли, сомнения — это всё лишний балласт. Так и жил. Закопался в свой мир железок, чертежей и механизмов, который казался таким надежным, таким предсказуемым. И который разбился в один момент — вместе с крышей старого цеха.

А теперь что? Теперь я — Петруха. Сирота забитый в рванье грязном, которого любой может пнуть. И вся моя былая крутость, весь опыт, все знания — всё это тут псу под хвост. Кому тут, в этом аду, сдались мои дифференциальные уравнения или диаграммы «железо-углерод», если тут рулят кувалда и грубая сила? Я лежал на жестких нарах, слушал храп и маты вокруг. Впервые в жизни инженер Алексей Волков понятия не имел, что делать дальше.

Полный тупик.

Сколько я так провалялся, тупо пялясь в темноту и гоняя в голове обрывки двух жизней — своей и чужой, — не знаю. Время тут какое-то другое, тягучее. Отмеряется не часами, а сменой у горна, жалкой пайкой хлеба да тяжелым сном, когда просто вырубаешься. Воспоминания о той, прошлой жизни — о работе, о семье — теперь реально как кадры из старого, выцветшего кино. Слишком яркие, слишком чистые по сравнению с этой грязью, вонью и беспросветной кхм… «филейной частью организма».

Для меня это было странное чувство — не то, чтобы я был бесстрашным, нет у меня было чувство самосохранения, но этот страх Петьки был странным, каким-то рабским что ли.

Постепенно каша в голове начала как-то устаканиваться. Картинки из прошлого — цеха, чертежи, станки — стали сами собой накладываться на то, что я видел здесь. Ковка эта примитивная, литье — вообще мрак, меха ручные, инструменты — орудия пыток какие-то… Мозг инженера, привыкший всё анализировать и раскладывать по полочкам, включился почти на автомате. Я начал сопоставлять факты.

Одежда — рубахи холщовые, штаны-порты. Обувь — лапти или сапоги стоптанные у мастеров. Язык — грубый, деревенский, слова старинные, но понять можно. Работа — явно оружейный завод. Клепали замки, лили ядра. И этот животный страх перед любым начальством, перед каждым, кто хоть на ступеньку выше…

Вспомнился треп подмастерьев в углу цеха, который я краем уха зацепил. Что-то про шведа, про войну, про «государя нашего батюшку», который требует пушек — больше и быстрее. Швед… Государь… Пушки… Тула? Кажется, в головушке Петрухи мелькало это название. Тульский оружейный завод? А год-то какой? Судя по технологиям, по всему этому бардаку — точно не двадцатый век. И не девятнадцатый. Гораздо раньше.

Пётр? Неужели петровские времена?

Мысль дикая, конечно, но чем больше я крутил её в голове, тем больше всё сходилось. Грубая сила, воля одного мужика, который ломает всё через колено. Стройки эти гигантские, заводы, армия новая, война. Северная война со шведами? Да, всё сходится. Начало восемнадцатого века. Эпоха перемен, жесть кровавая, но и время, когда делали реально большие дела. Время, когда такие, как я — инженеры, мастера, люди с головой — по идее, должны быть нужны.

По идее.

А на практике? На практике я — бесправный пацан-подмастерье Петруха, сирота, которого пинает кто хочет. Мои знания из будущего здесь — никому не упали. Попробуй я тут заикнуться про сопромат или легированную сталь — решат, что я чокнутый, или, еще хуже, что бес в меня вселился. На костре еще сожгут, с этих станется. Тут жизнь человеческая дешевле бракованной железки.

Зачем это всё? Какой смысл тут барахтаться? Может, проще плюнуть на всё, сломаться, потухнуть, как тот, прежний Петруха? Но что-то внутри уперлось. Не инженер Волков, а тот самый стержень, который в армии не дал согнуться, который заставлял проекты вытаскивать безнадежные, который помог пережить развод и всю остальную круговерть.

Нет уж. Фиг вам. Я не сдамся. Я выжил после того, как на меня крыша рухнула — это само по себе уже чудо. Может, это второй шанс? Не просто выжить, а что-то сделать?

Так, спокойно. Надо подойти к проблеме как инженер. Анализируем ситуацию. Дано: враждебная среда, тело слабое, эпоха опасная. Требуется: выжить, желательно — выбраться из этого дерьма. Ресурсы: мои мозги, мои знания, мой опыт. Это, вообще-то, много. Если правильно ими распорядиться.

План действий:

Первое — выжить физически. Значит — пахать, терпеть, язык придержать пока. Силу нарастить, насколько получится в этом теле. Привыкнуть к нему, к этому бешеному ритму. Смотреть, слушать, запоминать. Изучать этот мир изнутри.

Второе — найти, как применить свои знания. Без фанатизма, не лезть с революциями. Начинать с мелочей. Улучшения, которые не бросаются в глаза. То, что можно списать на удачу, смекалку, типа «старый мастер подсказал». Инструмент сделать покрепче? Смесь для литья получше замутить? Меха как-то доработать? Что-то, что даст реальный, видимый эффект, но не вызовет подозрений. Надо заработать доверие, показать, что я не бесполезный кусок мяса.

Третье — искать шансы. Этот мир жестокий, да. Но он же и дает возможности тем, кто умеет их видеть. Война — нужно оружие. Царь требует результат. Значит, толковые люди нужны. Если я смогу доказать, что я толковый, меня заметят. Рано или поздно.

Это будет долго. Очень трудно. И пипец как опасно. Одно неверное слово, один кривой шаг — и всё, кранты. Но другого пути нет. Либо я приспособлюсь, стану сильнее, найду свое место в этом времени, используя единственное, что у меня реально есть — голову и знания, — либо сдохну тут, в грязи и вони, как безымянный пацан Петруха.

Выбор очевиден. И я им еще покажу, на что способен инженер Волков. Даже в этом аду. Всё, решено. Теперь — только вперед.

Глава 2

Утро началось задолго до рассвета. Утренний колокол ударил так, что аж до костей пробрало. Глаза еле разлепил. Тело за ночь будто и не отдыхало ни капли, наоборот — казалось, каждая косточка, каждый сустав протестует: какого лешего ты встаешь⁈ Боль в боку и голове никуда не делась, только притупилась немного, сменилась такой тягучей, нудной ломотой во всем теле. В казарме — всё та же вонь и полумрак, кто-то сонно ворчит, кто-то кашляет. Кое-как сполз с этих нар. Надо идти. Опоздаешь — Кузьмич и смотреть не станет, что ты еле живой, выпорет как сидорову козу. Память Петрухи услужливо подкинула картинку: да, такое уже было, и не раз.

Надо менять это.

В цеху было не сильно лучше, чем в бараке. Тот же холод, полутьма, только воняло не потом, а остывшим железом и золой. Горны еще не раскочегарили. Хмурый, злой, невыспавшийся Кузьмич уже торчал на месте — ковырялся у своего горна, инструмент проверял. Увидел меня — только зыркнул исподлобья.

— Пришел, лежебока. Давай, шуруй, меха качать, огонь разводить.

Вот тебе и доброе утро. Ни умыться, ни воды глотнуть — сразу впрягайся. Двое других пацанов-подмастерьев, Митька и Васька, уже пыхтели у мехов. Пристроился рядом. Работа — адская. Мехи эти здоровенные, кожаные, тяжеленные — их надо поднимать и опускать, воздух в горн гнать, где уже тлели угли, которые Кузьмич подбросил. Ритм задавал Митька — парень лет девятнадцати, такой жилистый и злющий. Он дергал ручку резко, с надрывом, и от нас того же требовал. Мои дохлые и нетренированные руки забились моментально, дыхалка сбилась. Каждый взмах — мука адская. Васька, он помладше Митьки, но постарше и покрепче меня, тоже пыхтел, но вроде справлялся. А я отстаю, с ритма сбиваюсь, и тут же от Митьки прилетает тычок в бок.

— Ногами двигай, червь! Ишь, сачкует! Думаешь, мы за тебя вдвоем отдуваться

«Червь… Ладно, Митрий, ладно. Сейчас ты сильный, а я слабый. Тыкай, пока можешь. Но запомни этот момент. Я все запомню. Каждое слово, каждый тычок. Придет время — и ты мне за всё ответишь, сполна ответишь,» — пронеслось в голове, пока я, стиснув зубы, пытался войти в ритм.

Наконец-то угли в горне разгорелись как следует, полыхнуло жарким пламенем. Кузьмич зашвырнул туда первые железяки. Теперь моя задача — уголь подкидывать, за жаром следить, да бегать по мелким поручениям мастера. А потом началось то, чего я боялся больше всего — Кузьмич решил меня «учить ремеслу».

— Становись к наковальне, остолоп! Будешь подмастерьем, молотобойцем, — прорычал он. — Гляди, как я делаю, и повторяй.

Он схватил клещами раскаленную полосу железа, положил на наковальню и начал работать маленьким ручником — легким молотком, край отбивает, форму задает. Движения у него точные, экономные, годами отработанные — залюбуешься. Потом взял молот потяжелее, кузнечный, и мне такой же сунул.

— Держи. Бей сюды, — он ткнул пальцем в нужное место на железке. — Не сильно, слышь, но и не гладь! Ритм держи! Раз-два, раз-два! Понял? Бей!

Молот в руках — будто пудовый. Руки трясутся после этих мехов. Попытался замахнуться, как мастер показывал, — фиг там, вышло коряво до ужаса. Удар пришелся не туда, соскользнул, только царапину оставил.

— Куда бьешь, криворукий⁈ — взревел Кузьмич так, что я аж голову в плечи вжал. — Сюды сказал! Посильней!

Снова замах. Снова мимо. На этот раз молот вообще чиркнул по наковальне, искры так и посыпались. Митька с Васькой, что стояли неподалеку, аж заржали в голос.

— Глянь, Мить, он молот-то держать не может! Того и гляди, себе по ногам заедет!

— Не по ногам, так по мастеру! — подхватил Васька.

Смейтесь, ублюдки. Смейтесь громче. Я запомню и ваши рожи, и ваш смех. Сейчас вы ржете надо мной, слабым и неумелым. Но я выучусь. Я стану сильнее. И тогда я найду способ заставить вас пожалеть об этом дне. Каждый из вас пожалеет.

Кузьмич побагровел. Швырнул свой молот, подлетел ко мне и со всей дури влепил оплеуху. Голова мотнулась, в ушах зазвенело.

— Ах ты, урод безрукий! Тебе показывают, а ты дурня валяешь! Я тебя научу работать!

Удар… Хорошо. Я запомню и это, старый хрыч. Запомню звон в ушах и боль. Сейчас ты можешь меня бить. Сейчас власть на твоей стороне. Но мир меняется. И когда он изменится, или когда я найду способ его изменить, я верну тебе эту оплеуху. Да так, что ты на жопу сядешь. Ты сам меня учишь не только ремеслу, но и ненависти. И этот урок я усвою отлично.

Он схватил меня за шиворот, подтащил к наковальне, ноги мне поставил как надо, молот в руки сунул, а своей лапищей мозолистой мои пальцы сверху обхватил.

— Вот так держи! Замах от плеча! Бей всем телом! Чуешь? Вот так! Давай сам!

Хватка у него была железная. Несколько раз он сам направил мою руку с молотом, заставляя бить по раскаленной железяке. Я чувствовал жар, летящие искры, боль в пальцах, которые его же рукой отбивало. Потом отпустил.

— Давай! Не балуй!

Я попробовал снова. Получилось чуть лучше, но всё равно криво и слабо. Кузьмич смачно сплюнул под ноги.

— Тьфу! Бестолочь! Ладно, гляди пока. Будешь клещи держать. Митька, становись на молот!

И опять — держать раскаленное железо, чувствовать этот адский жар, вибрацию от ударов, слушать подколки Митьки. А тот молотом махал зло, нарочито сильно, будто специально старался выбить заготовку у меня из клещей. Пальцы уже судорогой свело, спина просто отваливалась, в глазах темнело от натуги и жара.

Давай, Митька, старайся. Думаешь, я не вижу, как ты специально бьешь, чтобы мне навредить? Ничего, я терплю. Каждый удар, каждое твое злобное сопение — все в копилку. Долг растет. Придет время платить по счетам, и я предъявлю тебе весь список, до последней искры.

Вот так и пролетел еще один бесконечный день. Уроки кузнечного дела. Моя корявость. Косяки. Насмешки. Тычки и маты Кузьмича. Я старался смотреть внимательно, запоминать, анализировать движения мастера, сравнивать с тем, что знал по своей инженерной теории. Но теория — это одно, а практика в этом дохлом, замученном теле, в этих диких условиях — совсем другое. Вечером, когда я снова упал на нары, я чувствовал себя не просто уставшим — раздавленным. Получится ли у меня хоть что-то?

Получится. Должно получиться. Не ради них, не ради этого проклятого ремесла. Ради себя. Ради того дня, когда я смогу посмотреть им в глаза не как забитый щенок, а как тот, кто пришел за своим долгом. Я вытерплю. Я научусь. Я стану сильным. И тогда мы поговорим иначе. Они еще узнают, кого посмели унижать.

Неделя ползла за неделей. Я помаленьку втягивался в этот адский заводской ритм, точнее, тело этого Петрухи как-то привыкало к нечеловеческим нагрузкам, либо я привык. Мышцы болели уже не так дико, скорее, просто ныли постоянно, фоном. Я научился более-менее нормально держать клещи, чтоб раскаленная железяка не вылетала, и даже попадать молотом туда, куда Кузьмич тыкал пальцем, хотя и без нужной силы и сноровки, конечно. Мастер по-прежнему орал и раздавал подзатыльники, но уже пореже — то ли смирился с моей «бестолковостью», то ли просто орать устал. Митька с Васькой тоже подуспокоились, переключились на других пацанов, новеньких, которые вечно под ногами путались. Жизнь вошла в какую-то колею — страшную, убогую, но все-таки предсказуемую.

Предсказуемую… Да. И это хорошо. Предсказуемость дает время. Время учиться, время крепнуть, время планировать. Они думают, что я смирился, стал таким же тягловым скотом, как они привыкли видеть. Пусть думают. Тем слаще будет их удивление, когда придет мой час. А он придет. Я чувствую это каждой ноющей мышцей, каждым глотком затхлого воздуха этой кузни. Моя месть будет долгой и холодной, как железо, остывающее после ковки.

И вот тогда, когда первый шок чуть отпустил, а тело перестало быть одним сплошным синяком, мой инженерный мозг наконец-то заработал на полную катушку. Я перестал быть просто загнанным пацаном, который тупо выполняет команды. Я начал смотреть. Анализировать. Сопоставлять.

Работа у горна давала для этого массу материала. Я видел, как Кузьмич берет инструмент — молоты, клещи, зубила, пробойники. Инструмент — грубейший, тяжелый, неудобный до безобразия. Молоты — явно кривые, без баланса, махать таким — только руки и спину рвать. Клещи…

Горн — это вообще отдельная песня. Обычная яма, камнями обложена, туда уголь сыплют. Жар мехами нагоняют. Но какой жар! Скачет как сумасшедший, неравномерный. То шпарит так, что металл «горит», покрывается толстенной окалиной, свойства теряет, хрупким становится. То еле греет — и приходится заготовку дольше держать, опять время теряешь, уголь жжешь впустую. Сколько же ценного металла уходило в эту окалину, осыпалось на пол бесполезным шлаком! А сколько угля сгорало зря из-за херового дутья и никакой теплоизоляции самого горна? В моем мире за такие потери и такой КПД печки ответственного инженера по статье бы уволили. А тут — обычное дело. Никто даже не парится, что можно как-то по-другому.

Технология ковки… Кузьмич, спору нет, мастер опытный, рука набита. Но даже он работает больше по наитию, на глазок. Никаких тебе шаблонов, калибров, приспособлений, чтобы точно форму сделать. Всё — ударами молота, на глаз прикидывая размеры и углы. Естественно, детали все разные получаются. Припуск приходится оставлять конский, чтобы потом напильником вручную доводить — а это снова время, снова потери металла. Я прикидывал в уме: если по-нормальному организовать, с простейшими штампами или хотя бы оправками калибрующими, можно производительность раза в два-три поднять и брак резко сократить.

Литейка, куда меня иногда посылали помочь, — это вообще картина удручающая. Формы из песка и глины, чуть тронь — рассыпаются. Литье тупо в землю… Металл плавят в тиглях примитивно, без всякого контроля температуры или химсостава. Чему удивляться, что пушки иногда разрывало при первом же выстреле, а ядра летели куда попало? Пористость, раковины, шлак внутри — все «прелести» неконтролируемого литья как на ладони. А ведь простейшие добавки во флюс, правильная температура заливки, элементарный контроль состава шихты — и качество отливок стало бы в разы лучше.

И всё это — на фоне просто чудовищного бардака. Инструмент валяется где попало. Заготовки таскают на горбу, спины срывают. Мастера часто тупо простаивают — то металл не нагрелся, то пацаны уголь не притащили. Никакого разделения труда, никакой логистики. Сплошной хаос, который пытаются разогнать криками и матом.

Я смотрел на всё это, и во мне боролись два чувства. С одной стороны — злость брала, чисто профессиональная, инженерная: ну как можно так варварски транжирить силы, время, материал⁈ А с другой — холодный расчет человека, который попал в чужой мир и ищет, как выжить. Эти косяки, эта дикость — это же не только проблема. Это еще и возможность. Шанс применить свои знания, пусть по чуть-чуть, осторожно. Стать нужным. А значит — получить шанс на жизнь получше, чем у вечно голодного и забитого пацана Петрухи.

Прошла еще пара недель этой каторги. Тело потихоньку привыкало, что ли… Во всяком случае, я уже не отключался от усталости после каждой смены у горна. Мышцы все так же ныли, но уже не так остро, просто как фон — тупая, постоянная боль. Жрать хотелось постоянно, это чувство стало почти родным, но я научился как-то растягивать эту жалкую пайку. Да и пацаны постарше иногда подкидывали остатки — видать, заметили, что я не лезу на рожон, а просто молча вкалываю. Кузьмич всё так же орал, конечно, но оплеухи прилетали реже. Видимо, решил, что толку меня лупить нет, а работать-то кому-то надо.

Я продолжал смотреть по сторонам, мотать на ус, анализировать. Мозги инженера просто не могли сидеть без дела, они сами искали, к чему бы прицепиться, где можно что-то подкрутить, улучшить. Но соваться с советами — это прямой путь на тот свет, тут без вариантов. Нужен был другой подход — тихий, незаметный. Сначала результат показать, а потом уже, может быть…

И случай подвернулся. Как раз когда Кузьмич в очередной раз крыл матом тупой инструмент.

— Эй, Петруха, остолоп! Чего стоишь, глаза пялишь? А ну, собери зубила да пробойники, тащи к точилу! Навостри, чтоб бриться можно было, окаянный! Да гляди у меня, испортишь — башку оторву!

Точило — это здоровенный каменный круг, который вручную крутили два таких же бедолаги-подмастерья. Рядом бочка с водой — поливать на камень, чтоб не перегревался и инструмент не «отпустился». Работа нудная, грязная, но всяко легче, чем у горна пахать. Я сгреб в охапку затупившиеся зубила и пробойники — штук десять их набралось, разного калибра — и потащил к этому агрегату.

Митька с Васькой, которым как раз выпало камень крутить, встретили меня обычными ухмылками.

— О, глянь, Петруха-криворучка инструмент портить пришел!

— Много не стачивай, барин, нам еще им работать!

Я пропустил их подколки мимо ушей. Сел на низкую скамейку перед камнем, взял первое попавшееся зубило. Обычное, кованое, кромка сбита, тупая как валенок. Приложил к камню, который медленно ворочался, стараюсь угол держать. Вода летит во все стороны, мешается с каменной пылью и металлической крошкой, руки моментально стали серыми от грязи.

Вот он, маленький, стрёмный, но шанс. Первое зубило я заточил как обычно, как Кузьмич велел — просто чтоб было острое. А потом взял другое, поменьше. В голове сразу всплыло всё, что я знал про режущий инструмент. Угол заточки. Для рубки металла он должен быть строго определенным — не слишком острым, чтоб кромка не выкрашивалась, но и не тупым, чтоб в металл врубалось хорошо. А тут точили как попало, лишь бы хоть как-то резало. Я аккуратно выверил угол, ориентируясь по бликам на мокром камне, стараясь сделать его именно таким, какой нужен для этого их местного, не самого лучшего железа. Не просто остро, а правильно остро.

Потом — фаска. Тут ее почти не делали, просто сводили кромку на нет. А ведь маленькая вторичная фаска, снятая под чуть большим углом, здорово повышает стойкость кромки. Я осторожненько, еле касаясь камня, эту фаску сделал. Вышло не идеально, конечно, без приборов-то, но всяко лучше, чем у остальных.

И последнее — термообработка. Закалка. Тут об этом, похоже, вообще никто не слышал. Инструмент калили как

Быстро подошел к горну. Жар в лицо ударил. Щипцами выхватил уголек потлеющий, покрупнее. Вернулся к точилу. Митька с Васькой лениво крутили камень, ноль внимания на меня. Я зажал зубило в кулаке, чтоб не видно было, и осторожно поднес рабочую кромку к этому угольку. Не в огонь, нет — спалят сразу, да и металл пережгу. А именно к угольку, чтоб кромка медленно, ровно нагрелась до нужного цвета побежалости. Я эти цвета наизусть помню — соломенный, фиолетовый, синий… Мне нужен был переход к светло-соломенному — это самое то для простой углеродки, чтоб твердость получить, но не переборщить с хрупкостью. Поймал момент, когда кромка нужный оттенок взяла, и быстро сунул зубило в бочку с водой. Пш-ш-ш — короткое шипение, и всё. Закалка. Примитив, конечно, но всяко лучше, чем ничего. Теперь отпуск нужен. Снова к горну, теперь нагреть зубило чуть поодаль от жара, до легкого фиолетового цвета, и дать остыть на воздухе.

Вся операция заняла не больше минуты. Я действовал быстро, стараясь, чтоб никто ничего не заметил — типа, уронил, поднял, руки погрел замерзшие у горна. Вернулся к точилу и быстро разделался с остальными зубилами, точил их уже обычно, без фокусов. Собрал всё в кучу, отнес Кузьмичу.

— Готово, мастер.

Он мельком глянул, хмыкнул и снова за работу взялся. Я аж дышать перестал. Заметит? Не заметит? А если заметит — что скажет?

Прошел час, другой. Кузьмич работал, менял зубила одно за другим. Я старался держаться рядом, наблюдал. Вот он взял обычное, постучал немного, отбросил — затупилось. Взял другое — та же фигня. Потом рука нащупала то самое, «моё», улучшенное. Он примерился, ударил молотом. Зубило легко вошло в металл. Еще удар, еще. Кузьмич работал им явно дольше, чем остальными. Потом остановился, посмотрел на кромку. Пальцем потрогал. Снова посмотрел. Нахмурился. Взял другое зубило, попробовал — то сразу смялось. Он опять схватил «моё», еще постучал. Оно держало заточку заметно лучше других. Кузьмич снова осмотрел его, повертел в руках, пожал плечами и продолжил работу, но уже как-то задумчиво. Он явно не понял, в чем прикол, но разницу почувствовал. Хмурился, что-то бурчал себе под нос, но промолчал.

Я мысленно выдохнул. Фух… Первый шаг сделан. Тихо, незаметно. Результат есть. Главное — не торопиться, не высовываться. Пусть думает, что просто повезло с этим зубилом. А я… я подожду следующего шанса.

Дни потекли своей серой чередой, похожие один на другой, как эти бракованные ядра, что вечно выкатывались из литейки. Я всё так же вкалывал у горна, таскал уголь, качал меха и потихоньку учился махать молотом под присмотром Кузьмича. Подзатыльников стало поменьше, но легче от этого не было ни хрена. Тело, хоть и привыкало помаленьку к нагрузкам, всё равно оставалось дохлым, слабым. Чуть что не так — Митька толкнет, мастер пинка даст, рявкнет зло — и я снова чувствую себя тем самым забитым Петрухой, который и пикнуть в ответ не может.

Тот раз, когда я огрызнулся на старших пацанов и даже как-то отбился от одного, — это чисто случайно вышло, они просто опешили от такой наглости. Повторись такое — меня бы просто в грязь втоптали, и всё. Сила. Вот чего мне до зарезу не хватало. Сила и выносливость. Без этого все мои инженерные мозги — просто пшик. Здесь, в этом мире, прав тот, кто сильнее. Кто может пахать дольше, таскать больше, а если прижмет — и в рыло съездить так, чтоб больше не лезли.

Эта мысль дошла не сразу, но когда дошла — засела крепко. Пока я слабак — я никто. Ноль без палочки, червяк, которого можно раздавить и не заметить. Значит, надо становиться сильнее. Любой ценой. Мозги пригодятся потом, когда я смогу хотя бы на ногах твердо стоять и не шарахаться от каждого крика. А сейчас — нужно тело. Крепкое, выносливое тело.

Но как? Где время взять, место найти? В казарме на тебя пялятся десятки глаз, там чихнуть незаметно нельзя. Днем — пашешь до потери пульса, какие уж тут упражнения. Остается только ночь или самое раннее утро, до гудка. И места нужны укромные, куда народ редко суется.

Я начал присматриваться. За бараком был пустырь, заваленный всяким дерьмом — битый кирпич, доски гнилые, бочки старые. Дальше — забор, а за ним то ли лес начинается, то ли овраг какой-то заросший. Еще был задний двор цеха, куда брак и отходы литья сваливали. Ночью там темно и тихо, только крысы шастают.

Решил начать с самого простого. Ночью, когда барак затихал и начинался дружный храп измученных пацанов, я тихонько, как мышь, выскальзывал на улицу. Луна тут светит редко, чаще тучи висят, темень — хоть глаз выколи. Нащупал место поровнее на пустыре и попробовал отжиматься. Зрелище было жалкое, конечно. Руки подгибаются, всё тело трясется, раз пять-шесть отжался — и всё, падаю, дышу как загнанная собака. Мышцы горят огнем, они к такому вообще не привыкли. Но я заставлял себя — снова и снова. Подход, еще подход. Пока силы совсем не кончатся.

Потом — подтягивания. Перекладину нормальную хрен найдешь. Приметил сук толстый на дереве у забора, но лезть туда ночью — стремно, могли с будки караульной заметить, она у ворот стояла. Нашел во дворе цеха балки какие-то, штабелем сложенные. Подтянуться — вообще никак, руки просто не держат. Висел на них, как мешок с дерьмом, пытался хоть на пару сантиметров себя поднять. Бесполезно. Тогда я просто висел, сколько мог, чувствовал, как мышцы спины и плеч тянутся.

Поднятие тяжестей. Этого «добра» тут навалом. Куски бракованных отливок, обломки железа, камни здоровые. Находил то, что мог хотя бы от земли оторвать, и таскал с места на место. Приседал с камнем на плечах, пока ноги дрожать не начинали. Старался делать всё в самых темных углах, вертел башкой постоянно — не видит ли кто.

Что подумают, если увидят? Что Петруха-остолоп с катушек съехал? Или, еще хуже, заподозрят что-то? Зачем это ему? Силу копит? Против кого? Могли мастеру стукануть, а Кузьмич шутить не станет — выпорет так, что неделю пластом лежать будешь. Поэтому — тишина, темнота, максимальная осторожность. Каждый шорох — замираю, прислушиваюсь.

Это была пытка. Тело болело

Прогресс был мизерный, почти незаметный. Может, я отжимался уже не шесть раз, а семь. Может, камень, который неделю назад казался неподъемным, теперь получалось оторвать от земли.

Глава 3

Работа шла своим чередом, а вместе с ней и мои ночные «тренировки». Тело со скрипом, но понемногу набирало силу. Я уже мог без надрыва таскать эти долбаные корзины с углем, да и молот в руках не казался таким уж неподъемным куском железа. Стал замечать, что и спина к вечеру ноет меньше, да и дышать под ударами молота стало полегче. Конечно, до Митьки или даже Васьки мне было как до Китая в известной позе, но я уже не был тем заморышем Петрухой, которого можно было с ног сбить одним плевком. Это давало какую-то микроскопическую уверенность, хотя я всё так же старался не отсвечивать и держался в тени.

Но шила в мешке не утаишь, как говорится. Моя подросшая выносливость и, видимо, что-то во взгляде поменялось — это не осталось незамеченным. Особенно бесило это Митьку. Он привык тут быть первым парнем на деревне (после мастеров, конечно), типа негласного «деда», командовать мелкими, лучший кусок хлеба отбирать, на самую грязную работу посылать. А тут я, вчерашний замухрышка, уже не прогибался под его вопли так рабски, как раньше, да и смотрел иногда прямо, без того дикого страха в глазах. Видно, это его и коробило.

Дело было под вечер, уже после смены. Мы все толкались во дворе завода, ждали ужина — этой вечной баланды из какой-то мути да куска хлеба. Я отошел в сторонку, прислонился к холодной стене, пытался хотя бы пару минут перевести дух. Тут-то меня и накрыл Митька со своей шоблой — еще два таких же баклана, Гришка и Федька, которые вечно вокруг него терлись.

— Ишь ты, Петруха-барин, прохлаждаются! — заявил Митька со своей обычной издевкой, подходя в упор. Несло от него потом и сивухой — видать, уже успел где-то горло промочить после работы. — А ну, дай-ка сюда свой пай хлеба, нам с ребятами подкрепиться надоть. А ты обойдешься, худой, тебе много жрать вредно.

Он протянул свою лапу к моей краюхе, которую я за пазухой держал. Раньше бы я отдал молча, еще и съежился бы весь, как побитая собака. Но сегодня внутри щелкнуло. То ли усталость достала, то ли злость на эту вечную несправедливость, то ли та мизерная сила, которую я накопил за эти недели ночных бдений, сама наружу полезла.

— Отвали, Митька, — сказал я, отводя его руку. — Свое жри.

Митька аж опешил на секунду от такой наглости. Гришка с Федькой тоже удивленно переглянулись.

— Ты чего, окаянный? Вздумал перечить? — зарычал Митька. — Совсем с глузду съехал, щенок? А ну, отдай, по-хорошему!

Он снова на меня полез, теперь уже явно не за хлебом, а с явным намерением «проучить». Я отступил на шаг. Толпа пацанов вокруг нас тут же рассосалась, образуя круг — ждали зрелища, привычного избиения. В глазах у многих было злорадство, у кого-то — пофигизм, и только у единиц — что-то вроде сочувствия. Помощи ждать было неоткуда, это ясно.

— Не тронь меня, — повторил я, вставая в подобие защитной стойки, которую ночами отрабатывал. Получалось коряво, честно говоря.

— Ах ты ж!.. Да я тебя!.. — Митька с ревом кинулся на меня, замахиваясь кулачищем. Он был выше, тяжелее, руки длиннее. Обычная драка — и мне хана. Но я и не собирался драться «по-ихнему».

Когда его кулак летел мне в лицо, я не стал уворачиваться или ставить блок. Резко шагнул вперед, навстречу, одновременно выкидывая свою руку. Но не кулаком. Пальцами. Сложенными так, как на армейской рукопашке учили, точно в цель — в солнечное сплетение. Удар вышел несильный — откуда у меня силища? — зато резкий и точный, прямо в нервный узел.

Митька коротко охнул, согнулся пополам, воздух кончился. Глаза вылезли из орбит от боли и удушья — такого он точно не ждал. Он думал, я буду закрываться, реветь, убегать — но не такого короткого, злого тычка под дых. Пока он так стоял, раком, хватая ртом воздух, я не тормозил. Шаг в сторону — короткий, хлесткий удар ребром ладони по шее, туда, где сонную артерию нащупать можно. Не вырубить, конечно, но чтоб в глазах потемнело и ноги подкосились — хватило.

Митька мешком свалился на землю, хватаясь за живот и мотая головешкой. Гришка и Федька застыли с открытыми ртами. Такого поворота они явно не ожидали. Их крутой вожак, который секунду назад собирался меня в порошок стереть, теперь сидел на земле и подняться не мог. Остальные пацаны тоже притихли, в глазах у них было чистое изумление, а у некоторых — даже какой-то страх.

Я стоял над поверженным Митькой и тяжело дышал. Адреналин по крови гулял, руки чуть подрагивали. Посмотрел на Гришку, потом на Федьку.

— Еще желающие есть? — спросил я.

Гришка и Федька переглянулись и попятились. Нападать вдвоем на того, кто только что так быстро и непонятно как уделал их главного, они явно не горели желанием. Да и остальные зрители не спешили вписываться.

Я наклонился, поднял свою краюху, отряхнул с нее пыль. Потом глянул на Митьку, который всё так же сидел на земле и злобно, испуганно смотрел на меня снизу вверх.

— Мое не трогай. И ко мне не лезь. Понял?

Он промолчал, только зыркнул исподлобья. Я выпрямился и, стараясь не показывать, что у меня у самого ноги как ватные от напряжения, медленно пошел из этого круга к своему бараку. Никто не дернулся меня остановить. В спину неслось удивленное шушуканье. Кажется, этот вечер они запомнят. И я тоже. Я впервые дал сдачи. И не просто сдачи — я показал зубы. Пусть пока молочные, зато острые.

После той разборки с Митькой жизнь и правда

Это затишье дало мне передышку и возможность еще внимательнее присмотреться к тому, как тут всё устроено, уже не отвлекаясь на то, как бы не огрести. И чем больше я смотрел, тем больше видел косяков, дыр, где тупо терялось время, силы и материал. Одна из главных проблем, которая просто бросалась в глаза — это дутье для горнов.

Эти их гигантские клиновидные меха, которые мы качали вручную, — это просто пик неэффективности. Два человека надрываются, машут рычагами, поднимая и опуская эту тяжеленную конструкцию из досок и кожи. Воздух идет толчками, неравномерно. То густо, то пусто. Пока один мех опускается, дует, второй поднимается, набирая воздух. В момент, когда они меняются, поток воздуха прерывается, и жар в горне тут же падает. Чтобы температуру держать, приходилось махать без остановки, изо всех сил. А это — пот градом, дыхалка сбита, усталость дикая. Я сам не раз на этих мехах стоял, знаю, чего это стоит — чуть не сдохнешь.

Кроме того, сами меха сделаны тяп-ляп. Кожа в складках пропускает воздух, доски подогнаны криво. Огромная часть усилий уходит просто в свист, в никуда. А ведь от стабильного дутья напрямую зависит, как металл нагреется, а значит — и как он прокуётся. Кузьмич постоянно на нас, «мехарей», орал, что дуем херово, что металл то стынет, то горит. А как тут нормально дуть, если сама эта хреновина ни к черту не годится?

Я вспоминал, как устроены современные воздуходувки — турбины, компрессоры… Не, это всё из другой оперы, фантастика для этого времени. Но ведь и в старину были решения потолковее! Водяные колеса, которые крутят меха — я такое на картинках видел. Но речки тут рядом нет, да и строить такую байду — долго и дорого. Нужно было что-то проще, что можно замутить прямо здесь и сейчас, из того, что под ногами валяется.

Мозги заработали. Как сделать поток воздуха постоянным? Может, сами меха переделать? Сделать их двойными, чтоб один всегда дул, пока второй набирает воздух? Сложновато, всю систему перекраивать надо. А если… клапаны?

Вспомнил простейшие клапаны в насосах. Лепестковые, шариковые. Шариковые тут, конечно, не сделаешь. А лепестковый? Кусок кожи или плотной тряпки, закреплен с одной стороны над дыркой. Когда мех поднимается, засасывая воздух, клапан открывается. Когда мех опускается, дуя в горн, этот же клапан закрывается, не давая воздуху свистеть обратно. А на трубе, что к горну идет, — другой клапан, наоборот: открывается, когда дуешь, закрывается, когда мех поднимаешь. Это же элементарно, Ватсон! Почему тут так не делают? Лень? Не знают? Или просто привыкли по старинке, как деды делали?

А если копнуть глубже? Меха — это всё равно толчки. А нужен ровный поток. Что дает ровный поток? Поршневой насос! Простейший цилиндр, внутри поршень с уплотнителем. Ходит туда-сюда, засасывает и выталкивает воздух через клапаны. Цилиндр можно из дерева собрать, доски подогнать хорошо. Поршень — тоже деревянный, с кожаной манжетой. Привод? Пока ручной, кривошип приделать. Это, конечно, посложнее мехов, но зато дутье будет куда стабильнее и мощнее. И качать сможет один человек, а не двое надрываться.

Мысли аж захватили. Я отошел в сторонку, подобрал плоский камень и кусок угля, которым железки размечали. Огляделся — вроде никто не палит. Быстро, схематично набросал на камне, как клапан этот лепестковый работает. Потом — схему насоса поршневого. Цилиндр, поршень, два клапана на впуск, два на выпуск, кривошип. Да, это вполне реально собрать из местных материалов. Плотник толковый нужен, немного кожи, веревки. Может, даже получится потом приспособить какое-нибудь водяное колесо, если ручей найдется рядом, или даже ветряк!

Я так увлекся своими каракулями на камне, что не заметил, как рядом Васька нарисовался.

— Ты чего это, Петруха? Грамоте учен, что ли? Картинки малюешь? — спросил он с любопытством, заглядывая мне через плечо.

Я быстро стер уголь с камня сапогом.

— Да так… Думаю, как бы меха починить, чтоб не сифонили, — буркнул я, стараясь придать лицу самое тупое выражение. — Все одно барахло, а не работа.

Васька пожал плечами.

— Чего их чинить? Новые дадут, когда эти совсем развалятся. Пошли, вон ужинать зовут.

Он ушел, а я еще постоял пару секунд, глядя на стертый чертеж. Идея засела намертво. Улучшить дутье — это значит улучшить нагрев, уменьшить потери металла, поднять производительность. Это то самое «маленькое дело», с которого можно стартануть. То, что даст видимый результат и, может быть, привлечет внимание кого надо. Надо только придумать, как это провернуть. Втихаря. Или найти того, кто поможет. Но кому тут можно доверять? Вот это вопрос пока без ответа.

Эта идея с мехами просто сверлила мне мозг. Каждый раз, когда меня ставили их качать, или когда Кузьмич начинал материться на то, что жар скачет, я думал об этих клапанах. Такая простая штука, а сколько пользы! Но как подступиться? Днем у всех на виду — не вариант. Сразу вопросы начнутся, а то и настучат мастеру: Петруха, мол, опять фигней страдает, казённое добро портит. Оставалась только ночь или редкие моменты, когда начальство сваливало по делам.

Материалы. Ну, с этим попроще. На заднем дворе цеха, где была свалка всякого хлама, можно было нарыть обрезки досок, куски кожи — остатки от починки тех же мехов или фартуков мастеров. Инструмент? Нож у меня был — обычный, рабочий, который всем пацанам выдавали для мелких нужд. Не бог весть что, конечно, но подстрогать, подрезать им можно.

Несколько ночей подряд, забив на усталость и боль в мышцах, я выползал на тот самый пустырь за бараком. Луна, как назло, пряталась за тучами — темнотища, как раз то, что надо. Я притащил туда пару дощечек подходящих и обрезки кожи — толстой, но чтоб гнулась. Работать приходилось почти вслепую. Ножом выстругивал из доски маленькую рамку — основу для клапана. Руки слушались хреново, нож вечно соскальзывал, занозы так и лезли под кожу. Потом вырезал из кожи сам лепесток — прямоугольник чуть больше дырки в рамке. Самое геморройное было придумать, как его присобачить. Гвоздей нет,

Теперь предстояло самое стрёмное — поставить их на место. Меха стояли в углу цеха, рядом с горном Кузьмича. Подкрасться туда незаметно — та еще задачка. Я ждал момента. И он подвернулся через несколько дней. Кузьмича срочно вызвал куда-то приказчик, а Митька с Васькой, пользуясь случаем, свалили «до ветру» — а скорее всего, пошли пропустить по маленькой где-то за углом. Цех на пару минут опустел, только в дальнем конце литейщики копошились.

Сердце заколотилось так, будто сейчас из груди выпрыгнет. Казалось, его стук на весь завод слышно. Оглядевшись по сторонам, я рванул к мехам. Работать надо было быстро. Конструкция там простая — короб из досок, кожаные бока. Входная дыра — сверху, выходная труба — сбоку. Я быстро прикинул, как приладить свои поделки. Рамку клапана надо было как-то закрепить внутри короба над дырками. С собой у меня был только нож да несколько деревянных клинышков, которые я заранее выстрогал.

Снял пару досок с верхушки меха (они на простых деревянных шипах держались), чтоб внутрь залезть. Там темнота и воняет прелой кожей. На ощупь нашел входную дыру. Приложил рамку впускного клапана, подклинил ее деревяшками как мог плотнее. Держалось хлипко, конечно, но должно было выдержать. Потом так же пристроил выпускной клапан к трубе. Подергал — вроде сидит. Быстро поставил доски на место, постаравшись не оставить следов. Вытер пот со лба. Всё про всё — минут пять, не больше, но мне показалось — целая вечность.

Я отошел от мехов, делая вид, что просто мимо шел. Сердце всё еще бухало аки сумасшедшее. Успел. Кажется, никто ничего не заметил. Но сработает ли эта моя хреновина? И не развалится ли к чертям при первом же качке?

Вскоре вернулись Митька с Васькой, а за ними и Кузьмич приплелся, злой как черт после разборок с начальством.

— Чего расселись, лоботрясы⁈ А ну, на меха! Жар поддерживать!

Митька и Васька нехотя взялись за рычаги. Я затаил дыхание, не сводя с них глаз. Первый качо. Второй. Меха двигались, но как-то по-другому. Рычаги шли легче, чем обычно. И звук изменился — не привычное прерывистое «пых-пых», а более ровный, постоянный гул воздуха, который шел в горн.

Митька с Васькой тоже разницу заметили. Переглянулись удивленно. Качать стало реально легче. Они уже не пыхтели так, как раньше, не надрывались.

— Чего это с ними? — пробормотал Васька, кивая на меха. — Вроде как полегчали?

— Маслом их, что ль, смазали? — пожал плечами Митька, но продолжал качать уже без прежнего остервенения.

Я стоял в сторонке, делая вид, что занят чем-то своим, но сам не спускал глаз с горна. Пламя разгоралось ровнее, жар стал стабильнее. Кузьмич, занятый ковкой, похоже, пока ничего не заметил, кроме того, что ему больше не надо орать на «мехарей», чтоб поддали жару.

Сработало! Моя примитивная конструкция, собранная на коленке, работала! Воздух шел ровнее, дутье стало эффективнее. Пофиг, что клапаны держатся на соплях, на клинышках, пофиг, что всё криво и косо — но результат был! Я почувствовал укол гордости — инженерной гордости, — но тут же его заглушила тревога: как долго эта хрень продержится и не спалят ли мою самоделку? Но пока… пока всё шло по плану. Главное — не отсвечивать. Пусть думают, что меха сами собой «починились». Магия!

Прошло несколько дней. Мои самопальные клапаны, как ни странно, держались и работали. Митька с Васькой перестали ныть, что у них спина отваливается у мехов, даже начали иногда прикалываться друг над другом во время качания — раньше такого вообще не бывало! Горн Кузьмича гудел ровно, жар держался как надо, и мастеру реже приходилось орать на «мехарей» или материться, пока железо до нужной температуры дойдет. Казалось бы, все в шоколаде, все должны радоваться. Но хрен там плавал.

Кузьмич был мастером старой школы — опытным, спору нет, но упёртым и консервативным до мозга костей. Всё, что шло не по накатанной, вызывало у него подозрение и дикое раздражение. Он не мог не заметить, что что-то изменилось. Сначала просто хмурился, прислушивался к этому ровному гулу мехов. Потом стал чаще коситься то на горн, то на Митьку с Васькой, которые работали подозрительно легко и даже весело.

Однажды, когда железяка в горне как раз доходила до кондиции, он подошел к мехам. Митька с Васькой тут же нацепили на рожи усердие и принялись качать с удвоенной силой, хотя это уже было нафиг не нужно. Кузьмич обошел меха со всех сторон, потрогал доски, прислушался к шуму воздуха, который валил из трубы.

— Чего это они у вас так справно заработали? — пробурчал он, обращаясь то ли к мехам, то ли к пацанам. — Али подменили ночью, окаянные?

— Никак нет, мастер Кузьмич! — испуганно заблеял Васька. — Сами по себе… Может, прочистились где…

— Прочистились… — недоверчиво протянул Кузьмич. Он пнул короб меха ногой. — Ладно, дуйте как есть. Да глядите мне!

Но подозрение в его маленьких злых глазках уже засело. Он стал еще внимательнее пасти всё, что творилось вокруг его рабочего места. И, конечно, его взгляд всё чаще стал цепляться за меня. Я же был самым «остолопом», а тут вдруг меха заработали как часы. Совпадение? Ага, щас. Кузьмич в совпадения не верил от слова «совсем».

Он стал чаще ставить меня работать рядом, не только клещи держать, но и молотом махать, придираясь к каждому моему движению.

— А ну-ка, Петруха, покажи, как ты заготовку держишь! Не так! Выверни клещи! Вот так! А теперь бей! Чего замах слабый? Сильнее бей, кому говорю!

Заставлял меня делать одно и то же по сто раз, следил внимательно, будто пытался понять, что поменялось. Но главный удар нанес исподтишка.

Как-то под конец смены подозвал меня.

— Слышь, Петруха, ты вроде малый не совсем дурной, хоть и безрукий. Скажи-ка мне, как думаешь, отчего меха вдруг так ладно дуть стали? А? Может, мысль какая есть у тебя?

Вопрос задан вроде как между делом, но я

— Да почем я знаю, мастер Кузьмич, — постарался я изобразить на лице полное недоумение. — Сами ж видите, как были дырявые, так и остались. Может, кожа подсохла где, вот и тянуть стало лучше? Али ветер нынче с другой стороны дует?

Я смотрел на него самым тупым и честным взглядом, на какой только был способен. Кузьмич сверлил меня своими глазками-буравчиками.

— Ветер… Кожа подсохла… — повторил он задумчиво. — А ты мне вот что скажи, умник… Откель воздух-то в меха входит? А? Через какую дырку?

Он явно пытался меня подловить — знаю ли я конструкцию, понимаю ли, как оно работает, чего простому подмастерью знать не положено.

— Так сверху ж дыра, мастер, — ответил я как можно проще, показывая на верх короба. — В нее и входит, вестимо. А выходит — вон туды, — я кивнул на трубу, что к горну шла. — Куда ж ему еще деваться?

Мой ответ, видимо, показался ему достаточно идиотским и вполне в духе «остолопа» Петрухи. Он еще помолчал, пожевал губами.

— Дыра… Туды… — пробурчал он. — Ладно, ступай. Да помни, ежели чего заметишь неладное — мне сказывай первому. Понял?

— Понял, мастер Кузьмич, как не понять, — заверил я и быстро свалил, чувствуя его тяжелый взгляд в спину.

Кажется, пронесло. В этот раз. Кузьмич меня «взял на карандаш». Он не знает точно, что я сделал, но чует, что дело нечисто. Теперь он будет пасти меня в оба глаза. Любой косяк, любое проявление знаний, которые мне не по статусу, могут стать последними. Надо быть еще осторожнее. Еще незаметнее. И продолжать гнуть свою линию — становиться сильнее и искать новые возможности применить свои мозги. Но теперь — под пристальным и очень недобрым взглядом старого мастера.

Глава 4

Моя тихая война с Кузьмичом как-то сама собой сошла на нет. Он всё так же косился на меня с подозрением, но докопаться было не до чего — я пахал как все, махал молотом, таскал уголь, держал клещи, старался вообще не отсвечивать. Меха работали как надо, жар в горне стоял ровный, и даже Кузьмич, хоть и бурчал по привычке, но ковать стал быстрее, и брака было меньше. Может, он и допер, в чем дело, но молчал — результат-то налицо, а признаваться начальству, что какой-то сопляк-подмастерье его уделал, гордость, видать, не позволяла.

Мне пока не нужно было высовываться, но применить свои знания, проверить возможность улучшения работы нужно было обязательно. Я надеялся, что улучшив вокруг себя рабочий быт, смогу создать вокруг себя ауру полезности. А полезными людьми тут не разбрасывались. Уж Петр Великий — точно.

А потом меня перевели. Внезапно, без всяких объяснений. Просто приперся приказчик из конторы, ткнул в меня пальцем:

— Ты! Топай в литейный цех, мастеру Игнату на подмогу.

Кузьмич проводил меня тяжеленным взглядом, в котором было и облегчение, и какая-то досада. Ну и скатертью дорога, подумал я. Может, в литейке полегче будет?

Ага, полегче. Щас! Литейный цех оказался адом похлеще кузни. Если у Кузьмича был грохот и жара, то здесь к этому добавлялся еще и едкий дым от плавильных печей, удушливая вонь горелого песка и глины, и вечный шанс ошпариться расплавленным металлом, который тут летал во все стороны.

Цех — огромный, темный, закопченный до черноты. Вдоль стен — печи плавильные. По сути, те же горны, только здоровые, с глиняными тиглями внутри, в которых плавили чугун и бронзу. Посреди цеха — формовка. Тут в деревянных ящиках-опоках из смеси песка и глины лепили формы для ядер, гранат, а иногда и для самих пушек. Работа грязная, пыльная, требует сноровки — чуть криво землю утрамбовал, чуть модель сдвинул — всё, форма на выброс.

Мастер Игнат, к которому меня приписали, оказался полной противоположностью Кузьмичу. Сухонький такой мужичок, невысокий, с тихим голосом и вечно затравленным взглядом. Он отвечал за подготовку этой формовочной земли и за мелкие формы — в основном ядра да картечь. Работал он медленно, но аккуратно, и постоянно оглядывался на главного — старшего мастера Захара. А Захар — это был здоровенный детина, который рулил всей литейкой и орал так, что стены тряслись.

Мои обязанности были просты до безобразия: таскай песок, таскай глину, меси формовочную смесь ногами в огромном корыте (предварительно водой залив), просеивай эту жижу через грубое сито, подноси Игнату деревянные модели ядер, помогай ему формы набивать, а потом таскай готовые формы к печам на просушку. Работа была не столько тяжелая физически (хотя и это тоже), сколько выматывающая морально. Вечная грязь, пыль, от которой горло першит, духота, ор Захара… И этот постоянный страх накосячить. Ошибка формовщика — это запоротая отливка, потерянный металл, а за такое тут карали безжалостно.

Но, как и в кузне, мой инженерный мозг не мог просто так отключиться. Я смотрел на весь этот процесс и офигевал от его тупости и неэффективности. Формовочная смесь — обычный песок с реки да глина из ближайшей канавы. Никаких тебе связующих добавок, контроль влажности — забудь. Неудивительно, что формы вечно осыпались или давали пригар на отливках. Модели — шары, коряво вырезанные из дерева, часто треснутые, с заусенцами, которые потом отпечатывались на ядрах, делая их кривыми.

Само литье — это вообще цирк с конями. Металл плавят в тиглях, температуру определяют «на глаз», по цвету расплава. Какое там легирование, удаление примесей — никто и не слышал. Чугун льют как есть — хрупкий, неоднородный. Бронзу мешают тоже «по наитию». Потом эту огненную жижу черпают ковшами и вручную льют в формы. Брызги летят только так, работяги еле успевают отскакивать. Сколько металла проливается мимо, застывает на полу бесполезными блинами!

А брак! Столько брака я не видел ни на одном заводе в своей жизни. Раковины, поры, трещины, недоливы, размеры гуляют. Каждое второе ядро, если не чаще, с каким-то дефектом. Пушечные стволы, которые вроде как с особой тщательностью отливали, тоже часто шли в утиль. Их потом пытались «лечить» — трещины забивать, канал рассверливать, но это всё мертвому припарка. Неудивительно, что пушки так часто рвались при стрельбе, калеча и убивая своих же артиллеристов.

Мастер Игнат, похоже, и сам понимал всю убогость этого процесса. Вздыхал, качал головой, когда очередная форма разваливалась или когда Захар матом

А я месил ногами эту липкую грязь в корыте, таскал тяжеленные ящики, слушал ор Захара и думал. Думал, как можно улучшить эту формовочную смесь, добавить туда хотя бы толченый уголь или конский навоз, чтоб газы выходили. Как сделать модели гладкими и точными. Как контролировать температуру плавки и чистить металл от дерьма. Мысли роились в башке, но я держал их при себе. Здесь, в литейке, где цена ошибки была еще выше, чем в кузне, лезть с советами было вдвойне опасно. Надо было ждать, смотреть, искать свой шанс. И надеяться, что он появится раньше, чем меня покалечит брызгами расплавленного чугуна или прибьет очередной бракованной болванкой.

Время шло, я всё так же месил глину, таскал эти формы и пялился по сторонам. Особенно меня убивало качество самого металла, с которым тут работали. Чугун был явно перенасыщен серой и фосфором — это было видно даже на глаз по излому остывших железяк, по тому, какой он был хрупкий. Бронза, которую лили для пушек покруче, тоже была какой-то нестабильной — то слишком мягкая, то, наоборот, хрупкая, с дикими внутренними напряжениями. Плавильщики работали по старинке, как прадеды завещали: сыпали в тигли шихту — лом чугуна, руду, медь, олово — как бог на душу положит. Ориентировались больше на привычку да на какие-то дурацкие приметы, чем на элементарный расчет.

Я вспоминал лекции по металлургии в институте. Как влияют примеси на сталь и чугун. Сера и фосфор — главные враги, делают металл хрупким, особенно на холоде — красноломкость, хладноломкость, все дела. Как от них избавлялись? Переплавка с флюсами, раскисление… Тут про флюсы, кроме обычного древесного угля, который просто в горн кидали для жара, походу, и не слышали. А раскисление? Добавить в расплав что-то, что кислород свяжет, образует шлаки легкоплавкие, которые наверх всплывут? Тот же марганец, кремний… Да где их тут взять? Но ведь были и способы попроще. Даже обычный древесный уголь, если его в сам расплав добавить, в нужной пропорции, мог частично и серу связать, и металл раскислить. А контроль температуры? Перегретый металл газами насыщается, пористым становится. Недогретый — хреново льется, недоливы получаются. Элементарщина, которую здесь просто игнорировали.

Я видел, как старший мастер Захар бесится, когда очередная пушка после отливки оказывается вся в дырках или трещинах. Он орал на плавильщиков, грозил им карами небесными и вполне реальными плетьми, но толку от этого было ноль. Плавильщики, угрюмые бородатые мужики, только руками разводили: делаем, мол, как всегда, а что металл нынче такой хреновый пошел — не наша вина.

И вот однажды, когда Захар в очередной раз рвал и метал над здоровенным тиглем с бурлящей бронзой, которая никак не хотела «доходить» (то пенится, то комками какими-то идет), я решился. Мастер Игнат, мой прямой начальник, стоял рядом, испуганно втянув голову в плечи. Я подошел к нему, стараясь выглядеть максимально смиренным и тупым.

— Мастер Игнат, а дозволь слово молвить? — спросил я так, чтобы Захар не услышал.

Игнат аж дернулся, покосился на Захара, потом на меня.

— Чего тебе, Петруха? Не видишь — мастер гневаются…

— Да я про металл… Помнится, старик один, мастер бывалый, сказывал мне… Когда вот так бронза кипит неровно, пузырится, значит, «дух огненный» в ней лишний сидит… Его выгнать надоть…

Я специально говорил коряво, использовал всякие туманные словечки типа «народная мудрость», которые мог нахвататься в казарме.

— Дух огненный? — недоверчиво переспросил Игнат. — Это как же его выгнать? Молитвой, что ли?

— Да нет… Сказывал тот старик, надоть в расплав… э-э… деревяшку сухую сунуть. Осиновую, али березовую. Помешать ей хорошенько. Деревяшка сгорит, дым пойдет, а вместе с дымом и «дух» этот выйдет. И металл, мол, станет чище и спокойнее.

Это была, конечно, чистая импровизация, основанная на знаниях о раскислении металла углеродом. Горящее дерево в расплаве выделяет углерод, тот связывает кислород, образуя угарный газ — тот самый «дым», который «выгоняет дух». Примитив, но должно было сработать.

Игнат посмотрел на меня как на идиота.

— Деревяшку? В расплав? Ты с ума сошел, Петруха? Да она ж вспыхнет вся! И Захар нам обоим башки поотрывает за такое баловство!

— Так ведь старик тот божился, что способ верный… Говорил, так исстари делали, когда литье не шло… Может, попробовать с краешку, пока мастер Захар не видит? Хуже-то не будет…

Я говорил убежденно, смотрел Игнату прямо в глаза. Он замялся. С одной стороны — страх перед Захаром и здравый смысл, который орал, что совать дерево в расплавленную бронзу — это самоубийство. С другой — отчаяние от того, что плавка идет через одно место и какая-то слабая надежда, что этот странный Петруха, который уже показал себя не таким уж дебилом, может, и правда знает какой-то древний секрет.

— Ладно… — прошептал он наконец, оглядываясь на Захара, который отошел к другой печи. — Только быстро! И ежели что — я тебя не знаю!

Я метнулся к дровам, схватил сухой березовый черенок от сломанной лопаты. Вернулся к тиглю. Игнат демонстративно отвернулся, делая вид, что очень занят. Я глубоко вздохнул и осторожно сунул конец черенка в огненное месиво. Дерево зашипело, задымилось, потом вспыхнуло ярким пламенем. Я быстро провернул черенок пару раз в расплаве, стараясь достать до дна. Бронза забурлила еще сильнее, повалил густой белый дым с характерным запахом угарного газа.

— Ты чего творишь, ирод⁈ — раздался рядом рев Захара. Он подлетел к тиглю, замахиваясь своим кулачищем. Я еле успел отскочить, выдернув обгоревший черенок.

— Погоди, Захар! — вдруг пискнул Игнат, неожиданно осмелев. — Глянь-ка на металл!

Захар перевел взгляд на тигель. Бурление прекратилось. Дым рассеялся. Поверхность расплава стала гладкой, как зеркало, без пены и комков. Металл реально «успокоился».

— Это как же?.. — пробормотал Захар, опуская кулак. Он недоверчиво заглянул в тигель, потом перевел взгляд с меня на Игната и обратно. — Что вы тут учудили, аспиды?

— Да вот… Петруха вспомнил, как старики делали… Деревяшкой помешал… И оно вроде как… очистилось, — путано залепетал Игнат.

Захар еще раз уставился в тигель, потом на меня. В его взгляде читалось не столько злость, сколько крайнее охренение.

— Деревяшкой… Очистилось… Чудеса… Ладно, тащи ковш, будем лить, пока не остыло! А с тобой, —

Он пошел к формам, а я смог наконец выдохнуть. Кажется, опять пронесло. И снова — результат был налицо. Металл стал лучше. Пофиг, что они думают, что это «стариковский секрет» или «чудо господне». Главное — оно работает. И они это видели своими глазами.

Тот прикол с деревяшкой в бронзе произвел эффект не только на Захара, но и на остальных литейщиков. На меня перестали смотреть как на говно под ногами. Захар хоть и бурчал по привычке, но орать стал меньше, и даже пару раз сам меня подзывал, когда плавка шла хреново, спрашивал с кривой ухмылкой: «Ну что, колдун Петруха, опять деревяшкой махать будем?». Я отмазывался, типа, это случайно вышло, но пару раз под его присмотром свой «фокус» повторил, и он снова сработал. Мой авторитет, хотя и стрёмный какой-то, но потихоньку рос.

Это дало мне возможность чуть посмелее подкатить к другой больной теме — качеству самих литейных форм. Блин, сколько же металла и труда уходило в брак из-за того, что эти формы осыпались, давали пригар или хреново пропускали газы при заливке! Особенно это было заметно, когда лили что-то крупное и сложное, типа пушек. Тут малейший косяк — и всё, вся работа коту под хвост.

Я снова решил использовать свой метод «древних секретов» — начал осторожно сливать инфу, якобы услышанную от того самого мифического старого мастера, который меня всему научил. Благо, мастер Игнат, после случая с бронзой, смотрел на меня с каким-то суеверным уважением и был готов слушать.

— Мастер Игнат, — начал я как-то, когда мы лепили очередную форму для небольшой пушки, — а помнится, тот старик говорил… Чтоб форма крепче была и не горела от металла, надоть в землю не только глину, а еще и угольку толченого подмешивать. Мелко-мелко истолочь, просеять и добавить. Уголек, он жар в себя забирает, не дает земле спекаться, и дух огненный (то бишь, газы) сквозь него легче проходит, не пучит отливку потом.

Игнат слушал внимательно, почесывая бороденку.

— Угольку, говоришь… А много ль его класть? И где ж его взять, толченого?

— Да не шибко много, горсть-другую на ведро смеси. А натолочь можно — вон, от горнов сколько золы с угольками выгребают. Просеять через мелкое сито — вот тебе и порошок. И еще сказывал тот старик, что хорошо бы… э-э… навозу конского сухого добавить, тоже толченого. Он при заливке выгорает, поры в форме оставляет, и газам опять же выход легше. Форма «дышит», говорил.

Моя идея с добавками была основана на реальных технологиях повышения газопроницаемости и противопригарных свойств формовочных смесей.

При слове «навоз» Игнат аж скривился.

— Фу, пакость какая… Навоз в форму… Да Захар нас за такое…

— Так ведь для дела, мастер Игнат! Чтоб браку меньше было! Государю пушки нужны крепкие, а у нас вона что творится… Может, попробовать на одной форме, для пробы? Никто и не узнает, ежели что…

Уговорить Игната было непросто, но я надавил на госзаказ и очевидные проблемы с качеством. Сработало. Он махнул рукой:

— Ладно, черт с тобой, колдун! Только ежели Захар спросит — я ни при чем! Сам придумал!

Мы отгребли немного формовочной земли. Я набрал золы с мелкими угольками у кузни, растолок их камнем помельче, просеял через кусок какой-то редкой тряпки. Потом, стараясь не палиться, притащил со двора немного сухого конского дерьма (этого «добра» там навалом было), тоже измельчил и просеял. Подмешали всё это в основную смесь, перелопатили хорошенько. На вид она стала чуть темнее и рыхлее, чем обычно.

Этой «улучшенной» смесью мы с Игнатом и набили одну из форм для маленькой пушки. Делали всё в уголке, пока Захар был занят большой плавкой. Потом поставили форму сушиться вместе с остальными.

Через пару дней пришло время заливки. Сердце у меня опять ухнуло куда-то в пятки. А вдруг моя «модернизированная» смесь поведет себя не так? Вдруг развалится от жара или результат будет еще хуже? Игнат тоже заметно нервничал, крестился потихоньку.

Заливали как обычно — с ором, суетой, брызгами металла во все стороны. Наша форма стояла в общем ряду. Когда металл чуть подостыл, формы начали ломать, доставая отливки. Захар ходил вдоль ряда, осматривал свежеотлитые стволы, отпуская свои обычные комменты — то есть, матерясь через слово. Подошел к нашей отливке. Выругался по привычке, но потом присмотрелся повнимательнее.

Поверхность ствола была реально чище, чем у соседних. Пригара меньше, песок не так сильно въелся в металл. Он стукнул по стволу молотком — звук был чистый, звонкий, без того дребезжания, которое говорило о внутренних дефектах. Он еще раз осмотрел ствол со всех сторон.

— А эта чего такая гладкая вышла? — пробурчал он, поворачиваясь к Игнату. — Опять колдовал, старый хрыч?

Игнат аж съежился.

— Да нет, Захар Пантелеич… Просто земля нынче такая попалась… Хорошая…

— Земля хорошая… — недоверчиво протянул Захар. Он снова пнул ствол сапогом. — Ладно, эту пока в сторону. Остальные — на обрубку!

Он пошел дальше, а Игнат облегченно выдохнул и шустро перекрестился. Потом посмотрел на меня с такой смесью страха и уважения, что мне самому стало не по себе.

— И откуда ты все это знаешь, Петруха? Уж не нечистый ли тебе помогает?

— Да что вы, мастер Игнат! Просто приметы старинные… Слушал внимательно, вот и запомнил…

Но я видел — не верит. Слухи о «колдуне Петрухе», похоже, начинали жить своей жизнью. Это было опасно. Но результат опять был налицо. Отливка получилась заметно лучше. А это — главное.

Теперь надо было думать о литниках. То, как тут делали литниковую систему — это просто жесть. Один центральный канал, через который металл тупо плюхался в форму сверху. Естественно, при такой заливке — завихрения, воздух захватывается, раковины образуются. Я вспоминал сложные, разветвленные системы, которые мы проектировали — со шлакоуловителями, с прибылями, чтоб затвердевание шло правильно… Здесь такое было нереально. Но даже простое изменение — сделать не один, а два или три подводящих канала потоньше, расположить их так, чтоб металл заполнял форму спокойнее, снизу вверх — уже могло дать эффект. И это тоже можно было списать на «стариковские хитрости». Надо было только выждать момент и снова уломать Игната на эксперимент.

Та пушка, что отлили в «колдовской» форме, и правда оказалась что надо. После того как она остыла, её отправили на обработку — литники обрубить, почистить, а

— Ишь ты, гладко идет нонеча, — пробурчал он, когда Захар пришел работу проверить. — Али чугун жиже разбавили? Чистый, аки слеза младенца, без каверн почти. Давно такого не видал.

Захар только хмыкнул в бороду, зыркнув в сторону Игната и меня — мы как раз неподалеку стояли. Он всё еще не врубался, в чем прикол, но результат ему, похоже, зашел. Еще бы, каждая нормальная пушка — это и ему плюс в карму, и начальство довольно, что план выполняется.

А через день на завод прикатил сам главный — приказчик Семен Артемьевич. Важный хрен в суконном кафтане, который рулил всем этим балаганом и отчитывался перед столицей за план. По цехам он шлялся редко, в основном в конторе своей сидел, но уж если заявлялся — жди либо взбучки, либо какой-то важной новости.

Прошелся он по литейке, скривился от дыма и вони, ткнул пальцем в пару готовых ядер, спросил у Захара, как там дела с заказом на мортиры. Захар отвечал бодро, пыжился, рвение изображал. Потом приказчик подошел к той самой нашей удачной пушке, которая уже стояла на лафете для проверки.

— А это что за диво? — спросил Семен Артемьевич, постукивая тростью по гладкому металлу. — Допрежь все больше корявые выходили, а этот — глянь-ка, чистый, без изъяна почитай. Али мастера нового прислали?

Захар замялся. Палиться с «колдовством» подмастерья не хотелось, но и приписывать себе чужой успех было стремно — вдруг спалят?

— Да нет, господин приказчик, мастера все те же, — промямлил он. — Просто… нонеча смесь формовочная удачная попалась… да и с плавкой подфартило…

— Подфартило, значит… — прищурился приказчик. Мужик он был тертый калач, понимал, что просто так «фартить» не начинает. — А я слыхал, у тебя тут умелец объявился, Петрухой кличут. Говорят, старинные секреты знает, как металл чистить да формы ладить. Не его ли это работа?

Захар совсем скис. Игнат рядом со мной замер, как суслик, боялся дышать. Все уставились на меня. Я стоял, опустив голову, изображая вселенское смирение и тупость.

— Да что вы, Семен Артемьевич! — зачастил Захар. — Какой из него умелец! Остолоп остолопом! Правда, болтал тут намедни про уголек в землю да прочую чепуху бабью… Может, Игнат, старый дурень, его и послушал, сыпанул чего в форму… Я ж не услежу за каждым!

— Так, значит, все-таки сыпанул? — в голосе приказчика зазвенел металл. — А результат, гляжу, есть? Пушка-то ладная вышла?

— Ладная, Семен Артемьевич, чего уж там… Чистая отливка, Еремеич хвалил при сверловке… — нехотя признал Захар.

— То-то же! — приказчик стукнул тростью об пол. — Значит, не чепуха это бабья, а дело! А ты, старый пень, — он повернулся к Игнату, — чего молчал? Почему сразу не доложил, что способ есть брак уменьшить? Государю пушки нужны, а вы тут секретничаете!

Игнат вжал голову в плечи и забормотал что-то невнятное про то, что боялся, да и Петруха неопытный… Приказчик его даже слушать не стал.

— Ты, — он снова ткнул в меня тростью, — Петруха, значит? Подойди сюда!

Я подошел, низко склонив голову.

— Говорят, знаешь секреты литейные? Откуда?

— Дык… старик один научил, Семен Артемьевич… Дед мой покойный, он тоже на заводе робил, сказывал, как допрежь делали… Я и запомнил кой-чего… — пробубнил я заготовленную легенду.

— Запомнил, значит… И молчал? — приказчик строго посмотрел мне в глаза. — Ладно. Раз способ твой пользу приносит, будешь его применять. Ты, Захар, пригляди за ним! Чтоб все формы отныне по его слову делали, с угольком этим вашим и прочим… непотребством, — он скривился, но продолжил, — Ежели браку меньше станет — тебе почет и премия. А ежели нет — шкуру спущу и с тебя, и с него! Понятно?

— Понятно, Семен Артемьевич, как не понять! Сделаем в лучшем виде! — заискивающе заверил Захар, хотя по его роже было видно, что вся эта ситуация ему как кость в горле.

— Вот и гляди! — приказчик еще раз окинул меня цепким взглядом, развернулся и зашагал к выходу.

Я остался стоять, чувствуя на себе взгляды всего цеха. Захар подошел, тяжело дыша.

— Ну, Петруха… Допрыгался… Теперь ежели хоть одна отливка в брак пойдет — пеняй на себя! Я с тебя живого не слезу! А теперь — марш работать! Хватит прохлаждаться!

Он развернулся и пошел к печам, а я поплелся к своему корыту с глиной. Успех? Ну да, вроде как. Мой метод заметили, приказали применять. Но какой ценой? Теперь я под двойным колпаком — Захара и приказчика. Любой косяк — и я крайний. А самое хреновое — слухи о моих «секретах» стопудово дойдут и до кузни. Я почти физически ощущал злобный, ревнивый взгляд Кузьмича, который, хотя и был далеко, но наверняка уже знал о моем «карьерном росте» в литейке. Спокойная жизнь, похоже, закончилась, толком и не начавшись.

Глава 5

Работа в литейке пошла по-другому. Теперь я был не просто Петруха-заморыш, а негласно — Петруха-«колдун», который знает «старинные секреты». Захар Пантелеич, старший мастер, скрипел зубами от злости, но приказ приказчика есть приказ — деваться некуда. Каждую новую партию формовочной земли теперь замешивали с моей «приправой» — толченым углем и сухим конским дерьмом. Игнат, мой бывший типа наставник, теперь смотрел на меня с каким-то опасливым почтением и делал всё, что я говорил, боясь пикнуть против.

И ведь реально, брака стало меньше. Отливки выходили чище, плотнее. Не идеал, конечно, далеко не идеал по моим меркам, но разница с тем, что было раньше, была видна всем. Ядер меньше шло в переплавку, да и пушки стали проходить сверловку без таких диких потерь, как прежде. Захар бесился, что я его как бы «подсидел», но против фактов не попрешь — план цех стал выполнять лучше, а это для начальства главное. Он даже орать на меня почти перестал, так, зыркнет злобно да пробурчит что-то под нос.

Только вот легче мне от этого не стало. Наоборот. Чувствовал себя

А потом поползли слухи. Сначала тихо, по углам, потом всё громче. Что Петруха этот не так прост, что знает он больше, чем положено простому пацану. Что не иначе как нечистый ему помогает — откуда еще у сироты такие знания? Кто-то вспомнил, как я Митьку уделал одним тычком, кто-то — как бронзу «заговорил» деревяшкой, кто-то — про формы «с навозом», от которых металл чище выходит. Всё это обросло какими-то дикими домыслами, сплетнями, суеверным страхом. Народ стал меня сторониться, креститься при встрече украдкой. Даже Игнат, хотя и делал всё, что скажу, но в глаза смотреть перестал, всё больше в пол пялился.

Эта репутация «колдуна» была мне совершенно ни к чему. Одно дело — показать, что ты полезен, и совсем другое — прослыть чернокнижником. Во времена Петра с этим было строго. Могли и на дыбу отправить — выяснять, кто тебе там «секреты» нашептывает. Надо было как-то эту хрень развеять, показать, что я обычный парень, просто голова на плечах есть да память хорошая. Но как это сделать?

Развязка наступила быстрее, чем я думал. Как-то посреди дня, когда работа кипела — лили очередную партию ядер, — в цех завалился писарь из конторы, Ефимка, шустрый такой хмырь в чистом кафтане и с вечным пером за ухом. Прошмыгнул между формами, уворачиваясь от брызг, и подкатил прямо ко мне.

— Ты Петр Смирнов? — спросил он, морща нос от вони.

— Я, — ответил я, отряхивая глину с рук.

Я нахмурился. Просто так писари к подмастерьям не ходят.

— Велено тебе в контору явиться. К самому Семену Артемьевичу. Не мешкая. Слыхал?

— Слыхал, — голос сел.

К приказчику? Нахрена? Неужто слухи дошли? Или Захар настучал? Или что похуже?

— Ну, так шуруй! Чего встал? Барина ждать не след! — подгонял Ефимка, которому явно не терпелось свалить из этого ада.

Я обернулся. Захар стоял у печи и смотрел на меня. В глазах — неприкрытое злорадство. Игнат испуганно перекрестился. Остальные работяги тоже застыли, уставившись на меня. Все прекрасно понимали: вызов к приказчику для простого подмастерья — это почти всегда жопа.

— Иди, иди, Петруха, — пробасил Захар с кривой усмешкой. — Зовут — значит, надобен стал. Может, в советники к самому царю-батюшке определят, с твоими-то секретами.

Пацаны за спиной тихонько прыснули. Я молча стащил грязный фартук, вытер руки о штаны. Надо идти. Куда деваться? В башке крутились самые негативные варианты. Что меня ждет там, в конторе? Разнос? Порка? Или чего похуже? Я поплелся к выходу из цеха, чувствуя на спине десятки любопытных и недобрых взглядов. Дорога до конторы казалась путем на Голгофу.

Контора — это был другой мир по сравнению с цехами. Тихо, относительно чисто, воняло не гарью и потом, а сургучом, чернилами и старыми бумагами. Ефимка провел меня по скрипучим половицам коридора и пихнул в низкую дверь.

— Вот, Семен Артемьевич, привел я Смирнова, как велели.

Приказчик сидел за огромным дубовым столом, заваленным свитками и какими-то амбарными книгами. Сам Семен Артемьевич — мужик средних лет, пухловатый, руки холеные, хотя и не первой молодости, а взгляд цепкий, внимательный, из-под набрякших век. Одет не по-заводскому — в добротный темный кафтан, а из-под него торчит белая рубаха. Рядом со столом — всё тот же Ефимка, готовый записывать или бежать куда пошлют.

— А, Смирнов… Проходи, проходи, не трись у порога, — сказал приказчик неожиданно мягко, почти вкрадчиво. Голос совершенно не вязался с его начальственным видом. — Садись вот туточки.

Он махнул на грубую лавку у стены. Я присел на самый краешек, стараясь не пялиться ему в глаза. Во рту пересохло.

— Ну-с, Петр, сказывай, — начал он, отложив перо и сложив руки на пузе. — Дошли до меня слухи, будто ты на заводе нашем не простой подмастерье, а человек со знанием. Говорят, секреты ведаешь старинные, как литейное дело править, чтоб браку меньше было. Правда ли то?

Вопрос в лоб. Юлить смысла нет. Спалили уже. Главное — как подать инфу.

— Дык, Семен Артемьевич, какое ж у меня знание… — начал я смиренным тоном, коверкая слова, как положено местным. — Так, кой-чего помню, что дед покойный сказывал. Он тут же, на заводе, всю жизнь пахал, еще при батюшке государя нашего… Мастером был знатным, люди говорят… Вот он мне, мелкому еще, бывало, рассказывал про всякие хитрости ремесла… Как металл «оживить», чтоб он злым не был, как форму «заговорить», чтоб отливка чистой вышла…

— Дед… — приказчик задумчиво постучал пальцами по столу. — А что ж ты раньше-то помалкивал про дедовы секреты? Ждал, пока начальство само узнает? Или цену себе набивал?

— Да помилуйте, господин приказчик! — я натурально изобразил испуг. — Какая цена! Кому я нужен, сирота… Я и сам не верил толком в эти сказки дедовы. Думал, брешет старый, или сбрендил под конец. А тут нужда заставила, плавка у мастера Захара не шла, вот я и ляпнул про деревяшку. А оно, вишь, и сработало. Сам удивляюсь. И с землей формовочной так же… Сказывал дед про уголек да про помет конский. Я и подумал — а вдруг и правда поможет? Хуже-то не будет. Вот мастер Игнат и разрешил попробовать…

Я нес эту пургу сбивчиво, типа оправдываясь, стараясь выглядеть простачком, который случайно вспомнил бабкины приметы. Но Семен Артемьевич смотрел на меня не моргая и взгляд у него был такой острый.

— Сказывал… А ну-ка, поведай мне, что еще твой дед сказывал? Про литье, про ковку? Может, и про пушки чего знал? Государю нашему пушки ой как нужны, шведа бить. А у нас — то ствол треснет, то ядро кривое. Рассказывай, не таись. Ежели польза будет — и тебе хорошо будет. А утаишь — пеняй на себя. Сам знаешь, время сейчас суровое, с саботажниками и укрывателями разговор короткий.

Он говорил всё так же мягко, но в голосе уже

— Так я ж не все помню, Семен Артемьевич. Мал был, но кой-чего в башке осталось. Говорил дед, что чугун, он как человек — характер свой имеет. Бывает злой, хрупкий — оттого что «дух серный» в нем сидит. Его выгонять надо. Переплавкой долгой, да чтоб огонь чистый был. И угольку не жалеть, он «серу» ту на себя берет. А еще сказывал, чтоб форма литейная «дышала». А то металл горячий льешь, а «духу огненному» деваться некуда, вот он и пучит отливку изнутри, дырки делает. Оттого и уголек толченый, и помет сухой — они выгорают, дырочки мелкие оставляют, вот «дух» и выходит…

Я говорил, подбирая слова, пытаясь объяснить основы удаления серы и газопроницаемости формы на их языке. Про «злой дух» металла, про «дыхание» формы…

— И про литники дед толковал… — продолжал я, видя, что приказчик слушает внимательно, не перебивает. — Говорил, нельзя металл в форму одним махом плюхать. Он тогда бурлит, пенится, «воздух злой» хватает. А надо, чтоб он ручейками тихими затекал, спокойно место свое находил. Для того, говорил, дырок подводящих надо делать несколько, да пониже, чтоб металл снизу вверх форму заполнял, а «воздух злой» через верхнюю дыру, прибыльную, выходил…

Семен Артемьевич слушал, слегка наклонив голову. Пальцы перестали стучать по столу.

— Ручейками… И чтоб «воздух злой» выходил… — повторил он задумчиво. — А ты, Петр, сам-то понимаешь, как эти ручейки сделать? Или только дедовы сказки пересказывать мастер?

— Дык… понимаю кой-как, Семен Артемьевич. Дед показывал, как модели делать, как землю вокруг них набивать. Ежели б разрешили попробовать, может и вышло бы чего путного…

Я замолчал, ожидая реакции. Показать, что я не просто болтун, а понимаю суть — это было важно. Но и палку перегибать нельзя.

Приказчик еще помолчал, потом резко встал.

— Ладно, Смирнов. Верю пока про деда твоего. Но гляди у меня! Даю тебе приказ — присматривай за Игнатом и Захаром, чтоб все формы теперь с твоими «приправами» делали. А насчет «ручейков» этих… Пробуй. На ядрах мелких для начала. Ежели толк будет — доложишь мне лично. Не выйдет — шкуру спущу, не посмотрю, что сирота. Всё понял?

— Понял, господин приказчик. Всё сделаю, как велите. Постараюсь не подвести, — я поднялся с лавки, поклонился.

— То-то же. Иди. И помни — язык за зубами держи про свои секреты. Нечего всякому об этом знать. Свободен.

Я вышел из конторы. Кажется, самый опасный момент прошел. Легенда про деда прокатила, хотя и со скрипом. Мне дали шанс попробовать свои идеи на практике. Но и контроль теперь будет тотальный. И цена ошибки — очень, очень высока.

Мое «повышение», как я и ожидал, друзей мне на заводе не прибавило. Скорее, наоборот. Если раньше на меня смотрели как на забитого придурка, то теперь — как на выскочку, «колдуна», который каким-то левым образом втерся в доверие к начальству. Зависть и неприязнь просто сочились из многих взглядов. Мастера постарше, которые годами хреначили по старинке, видели во мне угрозу своему авторитету и привычному болоту. Пацаны моего возраста и старше бесились, что какой-то сирота без роду без племени вдруг стал «шишкой», которому сам приказчик поручения дает.

Особенно лютовал Кузьмич. Я хотя и работал в литейке, но пересекаться с ним приходилось — то за инструментом пошлют, то еще за чем-то. Орать он на меня перестал, но каждый его взгляд был как плевок, полный неприкрытой ненависти. Я видел, как он шепчется с другими мастерами из кузни, кивая в мою сторону, кривит рожу, когда кто-то упоминал «Петрухины хитрости». До меня долетали слухи, что он по пьяни грозился «пришить колдуна», чтобы воду не мутил.

Спокойно работать мне не дадут. Будут пытаться подставить, убрать с дороги.

Первый звоночек прозвенел через пару дней после разговора с приказчиком. Мне велели подготовить пробную партию формовочной смеси с моими «приправами» для отливки мелких ядер — проверить идею с «ручейками»-литниками. Я сам отмерил уголь и помет, сам проследил, чтобы их нормально перемешали с песком и глиной. Готовую смесь оставили в отдельном корыте, накрыли рогожей до утра.

А утром, когда я пришел в цех, смесь оказалась убитой в хлам. Кто-то ночью щедро ливанул в корыто воды, и вместо нормальной рыхлой земли там было липкое, непросыхающее болото. Формовать из такого — нельзя, отливки были бы сплошь дырявые. Игнат только руками развел и испуганно зыркнул на Захара. Захар побагровел.

— Это что за непотребство⁈ Кто посмел⁈ — заорал он на весь цех. — Опять твое колдовство, Петруха⁈ Али руки у тебя из задницы растут, коли не можешь смесь толком приготовить⁈

Я молчал. Оправдываться — бесполезно. Доказать, что это не я, — нереально. Козла отпущения, конечно, не нашли. Мне влетело и от Захара, и от Игната (который боялся Захара до усрачки). Пришлось заново готовить смесь, терять время. Но я понял главное — это только начало. Будут бить исподтишка, по мелочам, чтоб выставить меня криворуким идиотом и обманщиком.

Следующая подлянка не заставила себя ждать. Когда я готовил формы для тех же пробных ядер, мне понадобился специальный гладкий шаблон-шар, которым ровняли форму внутри. Шаблон этот хранился у Игната под замком, типа ценный инструмент. Я попросил, Игнат выдал. Но когда я начал им работать, чувствую — что-то не то. Шар какой-то корявый. Присмотрелся — на идеально гладкой до этого поверхности мелкие царапины, заусенцы. Кто-то явно прошелся по нему напильником или просто поскреб чем-то твердым. Оттиск с такого шаблона был бы кривой, с дефектами, которые потом на отливке вылезли бы. А виноват был бы я — типа, не углядел, запорол форму.

Злость аж закипела внутри. Подставить хотели по-крысиному. Я огляделся. Вроде никто не палит. Быстро сунул шар под рубаху, подошел к точильному камню в углу литейки. Дождался, пока рядом никого не будет. Достал шар и осторожненько, еле касаясь, прошелся по царапинам самым мелким бруском, который там нашел. Потом долго тер его куском войлока, пока поверхность снова не стала почти идеальной. Вернул шар Игнату, сделав вид, что ничего не заметил. Формы в тот день получились отличные. Это была еще одна попытка меня утопить.

Стало ясно: теперь надо быть начеку

Мелкие пакости не прекращались. То инструмент мой куда-то «случайно» денется, то уголь, который я для своей пробы отложил, окажется сырым, то кто-то «нечаянно» пихнет под локоть в самый неподходящий момент. Пришлось научиться ждать удара, работать с удвоенной осторожностью, никому не верить и всё перепроверять по три раза. Это дико выматывало, но выбора не было. Моя прошлая жизнь, хотя и была далека от таких вот низкопробных заводских интриг, но научила одному: люди — они везде люди, и зависть, злоба, желание подгадить ближнему — это вечные категории. Опыт работы на больших предприятиях, где подковерная грызня шла не менее ожесточенно, пусть и другими методами, теперь пригодился как нельзя кстати.

Но по-настоящему серьезно подставить меня попытались во время той самой пробной отливки ядер с моими «правильными» литниками. Я сам подготовил несколько форм, тщательно выверил, где сделать эти каналы-«ручейки», чтобы металл заливался спокойно, вытесняя воздух через верхнюю «прибыль». Захар Пантелеич наблюдал за моими копошениями с кривой ухмылкой — явно не верил в успех, но и не мешал, раз приказчик велел «спробовать».

Плавка чугуна шла как обычно. Я стоял неподалеку от печи, контролировал подготовку форм, и тут краем глаза замечаю Митьку. Трется возле мешков с древесным углем, который в печь подсыпают для жара и чтобы чугун углеродом напитался. Делает вид, что просто так, с плавильщиком лясы точит. Но что-то в его поведении меня напрягло — суетился как-то, глазенки бегают. Быстро так черпанул совком уголь из одного мешка, вроде обычного, и сыпанул в печь. И тут же шмыг в сторону.

Вроде бы — ничего такого. Но моя инженерная чуйка заорала: что-то не так! Я подошел к мешкам с углем. Тот, из которого Митька брал, стоял чуть на отшибе. Заглянул внутрь. На вид — обычный древесный уголь. Но запах… Еле заметный, но такой знакомый мне по институтской химии — запах серы. Неужели? Они подмешали в уголь серный колчедан или просто серу? Добавить такую дрянь в чугун — это стопроцентно получить хрупкий, ни на что не годный металл. Отливки из такого чугуна при первом же ударе, да даже при остывании, просто разлетятся вдребезги. А виноват буду я — это же моя «пробная» партия, мои «новые» методы! Вот она, подстава. Хитрожопая, подлая. И откуда только додумались до такого?

Надо было действовать быстро. Поднять кипеш? Обвинить Митьку? Бесполезно. Доказательств — ноль. Он скажет, что просто взял уголь из мешка, откуда ему знать, что там намешано. Захар и приказчик скорее ему поверят, чем мне, «колдуну». Значит, надо было сыграть по-другому.

Я подошел к плавильщику, Степану, пожилому мужику, угрюмому, но вроде не злобному.

— Степан, слышь, а уголь-то нынче какой привезли? — спросил я как можно беззаботнее. — Чую, душок от него идет нехороший, серный. Как бы чугун не испортить. Дед мой покойный сказывал, от серы металл злым становится, ломким.

Степан принюхался к дыму из печи.

— Да вроде как обычно пахнет. Хотя… — он потер нос. — Мож, и правда, душок есть какой… А что делать-то, ежели с серой уголь?

— А говорил дед, — продолжал я свою «легенду», понизив голос, но так, чтобы и другие плавильщики рядом слышали, — что серу эту извести можно. Ежели в расплав… извести толченой подсыпать. Она, известь-то, серу на себя берет, в шлак переводит. Шлак потом снять — и металл чище будет.

Известь на заводе была — ею стены белили. И с точки зрения химии всё верно — оксид кальция с серой реагирует.

— Известью? — удивился Степан. — Не слыхал про такое…

— Так то секрет старинный, — многозначительно подмигнул я. — Ты вот что, Степан, принеси-ка ведерко извести, да помельче. А я тут пока пригляжу, чтоб жар не упал. Только тихо, чтоб Захар не видел. Попробуем по-тихому. Хуже не будет.

Степан, заинтригованный «старинным секретом» и явно недолюбливавший Митьку, кивнул и свалил за печи. Я же подошел к тому самому мешку, из которого Митька черпал, и демонстративно завязал его веревкой, пометив углем. Типа, этот уголь — паленый, использовать нельзя. Митька, который наблюдал за мной издалека, аж скривился.

Степан принес известь. Я велел ему сыпать ее понемногу в тигель с расплавленным чугуном и хорошенько перемешивать длинной кочергой. На поверхности расплава и правда стало больше шлака, чем обычно. Когда пришло время его снимать перед разливкой, шлака оказалось заметно больше, и цвет у него был какой-то желтовато-серый.

— Вишь, Степан, сколько гадости серной вышло! — громко сказал я, чтобы и другие слышали. — Теперь чугун чистый будет, добрый!

Заливали мои пробные формы с особой осторожностью. Я сам следил за процессом, подсказывал, как лучше струю направлять, как форму заполнять равномерно. После остывания и выбивки ядра получились на удивление чистыми, без видимых косяков. Взяли одно на пробу, раскололи — излом показал хороший, вязкий чугун, без признаков хрупкости. А ядра, которые отлили до того, как я вмешался, из той же плавки, но без извести, при ударе молотом раскалывались гораздо легче, показывая крупнозернистый, паршивый излом.

Захар Пантелеич, которому доложили про мои фокусы с известью и показали разницу в качестве ядер, долго репу чесал и подошел ко мне.

— Опять твои штучки, Петруха? Известью серу выгонял? Откель знания эти?

— Дык… дед же сказывал, Захар Пантелеич… — снова завел я старую шарманку. — Он много чего знал…

— Дед, дед… — проворчал Захар, но взгляд у него был уже не столько злой, сколько задумчивый. Он посмотрел на Митьку, который старался в пол смотреть, потом на помеченный мешок с углем. — А уголек-то тот, что ты пометил… Откель он взялся?

— Да кто ж его

Захар всё понял без слов. Он не стал устраивать разборки, но на Митьку посмотрел так, что тот аж съежился и постарался тихо слинять. Больше Митька ко мне не лез. Да и другие любители подгадить попритихли. До них, видимо, дошло, что Петруха-«колдун» не только хитрости какие-то знает, но и может подставу раскусить и даже дело так обернуть, что сами же виноватыми окажутся. Моя репутация менялась. Теперь меня не только боялись как «колдуна», но и начали уважать — за ум и хитрость.

Глава 6

После того, как я выкрутился с этим паленым углем и доказал, что мои «дедовские» методы работают не только с формовочной землей, но и с самой плавкой, мое положение на заводе немного устаканилось. Захар Пантелеич хоть и бурчал по-прежнему, но реально стал прислушиваться к моим советам, особенно когда лили что-то серьезное. Игнат вообще смотрел на меня как на икону и делал всё, что скажу, без вопросов. Даже приказчик Семен Артемьевич при встрече перестал смотреть как на таракана, а интересовался, как там дела с «улучшением» литья. Интриганы вроде Митьки и Кузьмича притихли, видать, боялись снова облажаться.

Казалось бы, живи да радуйся. Но меня грызла другая проблема. Все эти мои примочки с формовкой и плавкой — это, конечно, круто, брака стало меньше, металл получше. Но это всё — как лечить рак подорожником. Заплатки на дырявом кафтане. Корень проблемы был глубже — в самой технологии обработки металла. Особенно хреново дело обстояло с пушками.

Отлить ствол — это только полдела. Самое главное — просверлить в нем ровный, гладкий канал нужного калибра. А вот с этим на заводе была полная задница. Сверлили на каких-то примитивных станках, которые крутили то ли лошади, то ли вода (я так и не понял, механизм был спрятан в отдельном сарае). Ствол зажимали намертво, а в него медленно, с диким усилием, вгоняли сверло — по сути, просто заточенный стальной лом. Сверло било, его уводило в сторону из-за того, что металл был неоднородным, канал получался кривым, стенки разной толщины. Потом его пытались править, расширять, калибровать, но идеальной точности добиться было нереально.

А ведь от точности канала зависело всё! Куда полетит ядро, как далеко, а главное — не разорвет ли саму пушку к чертям при выстреле. Если стенки кривые, нагрузка при выстреле распределяется неправильно, и ба-бах! Сколько таких случаев было — страшно подумать.

Я смотрел, как мучается мастер Еремеич, который отвечал за сверловку, и меня ажтриссло от злости. Столько труда, столько металла — всё впустую из-за этой первобытной технологии! Ствол сверлили неделями, и на последнем этапе его можно было запросто запороть.

В моей прошлой жизни точность обработки металла была святая святых в машиностроении. Токарные, фрезерные, сверлильные, расточные станки… Микроны ловили, самые твердые сплавы грызли. А тут — ручной труд, глазомер да примитивные железяки.

Но ведь и в те времена, в начале 18 века, уже пытались что-то механизировать! Я вспоминал историю техники. Токарные станки по дереву — это вообще древность. А по металлу? Да, они сложнее, требуют мощности и жесткости. Но принцип-то тот же — деталь вращается, резец снимает стружку.

А сверловка? Какого хрена ствол стоит на месте, а сверло крутится и подается? Это же технологически неправильно! Гораздо точнее будет, если вращать сам ствол, а сверло подавать ровно вдоль оси вращения. Тогда биение сверла будет минимальным, канал получится ровнее. Такие горизонтально-расточные станки появились позже, но сама идея вращать деталь, а не инструмент — она же не вчера родилась!

Мысль о станке — пусть примитивном, но на порядок точнее того, что было, — просто захватила меня. Токарный станок — обтачивать цапфы у пушек (эти «уши», на которых ствол лежит) или выравнивать ствол снаружи. И сверлильный станок нового типа, где вращается сам ствол. Это же был бы реальный прорыв! Качество артиллерии поднять, время обработки сократить, брак уменьшить.

Но как это сделать? Тут уже «дедовским секретом» не отмажешься. Нужен конкретный чертеж, расчеты, понимание механики. Тут легенда про деда не прокатит. Надо было либо самому садиться за проектирование и изготовление, рискуя окончательно спалиться как колдун или шпион, либо… либо найти способ подкинуть эту идею кому-то из начальства или мастеров так, чтоб они решили, что это они сами придумали.

Я начал прикидывать конструкцию в голове. Токарный станок… Станина — массивные дубовые брусья, чтоб не вибрировало. Передняя бабка со шпинделем (крутящаяся хрень, куда деталь зажимают), задняя бабка с центром (подпирает деталь с другого конца). Привод — пока ручной, ворот или маховик, но с прицелом на то, чтоб потом подключить лошадь или воду. Главное — жесткость станины и точность вращения шпинделя. Суппорт с резцом — тоже засада. Сделать его подвижным вдоль станины и поперек, да еще с точной подачей… Нужны винтовые передачи, а их тут если и делают, то очень грубо. Но можно упростить: суппорт двигается только вдоль, а поперечную подачу — вручную, клиньями подбивать. Коряво, но лучше, чем рубанком строгать.

Сверлильный станок… Тут сложнее. Надо закрепить и вращать тяжеленный пушечный ствол. Нужны мощные опоры, люнеты. Привод вращения — тоже геморрой. И механизм подачи сверла — медленный, точный, чтоб мог давить с большой силой. Может, винт с гайкой, который вручную крутить через червячную передачу?

Я рисовал эскизы углем на полу цеха, на кусках коры, пытался уложить мысли в понятные формы. Это было уже не просто «улучшение», это разработка нового оборудования. Опасный путь. Но соблазн был дикий. Создать здесь, в этом каменном веке, настоящий станок — это был вызов для меня как для инженера. Вызов, от которого трудно было отказаться. Надо было только продумать, как это сделать максимально безопасно для своей шкуры.

Идея со станком просто въелась мне в мозг и не отпускала. Зудела, свербила, требовала что-то делать. Я понимал, что это пипец как рискованно, но соблазн применить свои инженерные мозги по-крупному был слишком велик. Это уже была не просто борьба за выживание, это был шанс реально оставить след, сделать что-то стоящее.

Но как к этому подступиться? Просто припереться к приказчику Семену Артемьевичу с готовым чертежом? Он тут же спросит: парень, ты откуда такой умный взялся? Откуда у сироты-подмастерья такие познания в механике? Легенда про деда тут уже

Решил начать с малого — с токарного станка для обточки цапф у пушек. Это было проще и понятнее местным мастерам, чем сверлить стволы. Да и польза очевидна: ровные, гладкие цапфы — пушку точнее наведешь, лафет дольше проживет.

Несколько ночей подряд я забил на сон и свои тайные качалки, сидел в темном углу барака или на пустыре и рисовал. Ну, как рисовал… Не чертежи, конечно, — бумаги и инструментов у меня не было. Царапал на больших кусках бересты, которую удавалось надыбать у дровосеков, или на гладких дощечках — угольком или заточенным гвоздем.

Это были скорее эскизы, наброски, чтоб принцип работы был понятен. Станина — массивная, деревянная, из толстых дубовых брусьев (дуба тут навалом, и плотники вроде толковые есть). Передняя бабка (куда деталь зажимать) — тоже деревянная, но шпиндель (вал, который крутится) должен быть металлическим. Вот тут первая засада — выточить точный стальной шпиндель здесь почти нереально. Но можно взять прокованный и обточенный вручную вал, а точность вращения обеспечить подшипниками скольжения. Из чего их делать? Бронза? Дорого и хрен достанешь. Может, твердое дерево — самшит какой-нибудь или граб? Или даже чугунные вкладыши, если их тщательно притереть? Надо было думать.

Задняя бабка (которая деталь с другого конца подпирает) — попроще. Тоже деревянная, с подвижной пинолью и центром. Зажимать пиноль можно простым клином или винтом, если получится заставить кузнецов выковать нормальный винт с гайкой.

Самое сложное — суппорт, держалка для резца. В идеале он должен ездить вдоль станины и поперек. Вдоль — можно на салазки поставить, чтоб по направляющим скользили. А вот поперечная подача… Винтовой механизм — самое то, но сделать его точно — проблема. Может, пока обойтись простым клином? Грубо, но глубину резания регулировать позволит. Сам резец — кусок закаленной стали нужной формы. С этим проще, я уже знал, как закалить, да и кузнецы смогут выковать что-то похожее.

Привод… Сначала только ручной. Большое маховое колесо, чтоб один-два пацана крутили. Или ворот с ручками. Силы должно хватить, чтоб чугунные или бронзовые цапфы обточить. А потом можно будет подумать, как привязать это к лошадям или водяному колесу, если оно тут вообще есть (я еще не все закоулки облазил).

Так, шаг за шагом, я прорисовывал узлы будущего станка. Старался использовать то, что тут реально достать — дерево потверже, чугун, простое железо, кожу для ремней (если понадобятся). Конструкция выходила громоздкая, примитивная по моим меркам, но рабочая. Главное — она была на голову выше того, что тут имелось.

Со сверлильным станком было еще сложнее. Вращать тяжеленный ствол… Нужна мощная станина, надежные опоры-люнеты с подшипниками. Привод — сильный и чтоб не дергался. Механизм подачи сверла — медленный, но с большим усилием. Я набросал пару вариантов. Один — ствол стоит вертикально, как на старых картинках видел. Но это казалось неудобно и опасно. Другой — горизонтальный. Ствол зажат в патроне передней бабки и поддерживается люнетами. Вращается от лошадей или воды через шестеренки (если их смогут сделать) или ремни. Сверло зажато в задней бабке, которая подается вперед длинным винтом с маховиком. Да, это было сложно. Очень сложно для местных условий. Но сама идея казалась правильной.

Я снова и снова прокручивал в голове эскизы, выцарапанные на бересте. Токарный станок… Вращать деталь, снимать стружку резцом. Классика. Но мысль, едкая и назойливая, нет-нет да и возвращалась: а не проще ли наоборот? Зафиксировать пушку намертво, а вращать сам резец вокруг цапфы?

Технически, пожалуй, даже изящнее. Не нужно городить массивную переднюю бабку, способную удержать и провернуть полтонны бронзы или чугуна. Не нужны конские усилия для привода — вращать компактную режущую головку куда легче. Ложемент под ствол — простые опоры. Точность? Задал ее центрирующими лунками на торцах цапф — и вперед. Заманчиво… чертовски заманчиво.

Я даже прикинул на куске доски, как могла бы выглядеть эта вращающаяся штуковина. Ось, на ней рамка с резцом, механизм подачи резца (хоть винтовой, хоть клиновой), рукоятка для вращения… Да, это решаемо.

Но…

Во-первых, это другая концепция. Не токарный станок в привычном мне понимании. А я сейчас пытаюсь построить что-то, опираясь на базовые, фундаментальные принципы, которые я знаю досконально. Создать максимально упрощенную, выживаемости ради, версию знакомого мне оборудования. А эта «цапфорезка» — это уже шаг в сторону, ближе к фрезерованию или расточке. Не уверен, что смогу сходу просчитать все нюансы именно такой конструкции в местных условиях.

Во-вторых, и это, пожалуй, важнее — как это объяснить местным? Токарный станок, где большая штука крутится, а ты ее ножом шкрябаешь — это интуитивно понятно. Параллели найдутся, хоть с гончарным кругом. А вот объяснить устройство и принцип работы хитроумной вращающейся головки, которая сама грызет неподвижный металл… Боюсь, это вызовет больше вопросов и недоверия. Мне нужно, чтобы они поняли и поверили в затею, а не смотрели на меня как на сумасшедшего с заумными идеями. Простота и очевидность — вот мой козырь сейчас.

В-третьих, пусть мой токарный станок будет громоздким и примитивным, но он потенциально универсальнее. Сегодня цапфы обточим, а завтра, если получится, можно будет и вал какой-нибудь выправить, или еще что-то цилиндрическое обработать. А станок с вращающимся резцом будет узкоспециализированным. Я же хочу заложить основу для мастерской, а не просто решить одну конкретную задачу.

Да, вращать полтонны — это вызов. Потребуется массивная станина, надежные подшипники скольжения (граб или самшит, пропитанные салом или маслом, должны выдержать, если сделать площадь опоры побольше), мощный привод — пусть хоть четверо мужиков ворот крутят через редуктор, если понадобится. Я вижу эти проблемы. Но они лежат в рамках понятной мне конструкции. Я понимаю, что нужно усилить, где ждать подвоха.

А со сложной режущей головкой — кто знает, где вылезет проблема? Как обеспечить жесткость крепления резца при вращении? Как организовать равномерную подачу? Не развалится ли вся эта конструкция от вибраций? Простой кованый резец и статичный суппорт мне кажутся надежнее и предсказуемее в данных условиях.

Так что нет. Пусть будет классический токарный. Пусть монструозный, неуклюжий, деревянный. Но понятный мне и, надеюсь, понятный им. Начнем с него. Преодолеем проблемы с массой и приводом. Это будет первый шаг. А там видно будет. Может, когда-нибудь и до «фрезерных головок» дорастем. Но начинать надо с базы.

Я прятал свои каракули на бересте под рваный тюфяк на нарах, каждый раз шугаясь, что их найдут. Эти бумажки могли

Идея станка меня просто не отпускала. Сверлила мозг, требовала выхода. Я понимал, что это игра с огнем, но соблазн применить свои мозги

в таком масштабе был слишком велик. Это уже было не просто выживание, это был шанс реально что-то изменить, оставить след.

Я выбрал момент, когда мы с Игнатом остались одни у верстака, обтачивая очередную кривую цапфу.

— Мастер Игнат, — начал я осторожно, — а вот кабы такую штуку придумать, чтоб цапфы эти не руками шкрябать, а машиной? Ровно да гладко?

Игнат вздохнул.

— Эх, Петруха, если б знать такую штуку… Сколько б времени да сил сэкономили… А то шкрябаешь, шкрябаешь, а оно все равно криво. А потом артиллеристы ругаются, что пушка на лафете болтается…

— А я вот помню, — продолжал я типа невзначай, понизив голос, — дед мой покойный мастерил что-то похожее… Для обточки валов каких-то… Станком называл… Там, значит, деталь сама крутится, а ножик острый стружку снимает… Ровнехонько так получалось…

Игнат отложил напильник, посмотрел на меня с интересом.

— Станком? Крутится сама? А ножик снимает? Как же это он устроил, дед-то твой?

— Да я уж и не помню толком. Мелкий был. Помню только, бревна были дубовые, крепкие. И колесо большое, чтоб крутить, а деталь меж двух железок зажималась. А ножик тот на салазках ездил, вдоль детали…

Я специально говорил путано, намекая на основные части, но не раскрывая всех карт. Игнат слушал, наморщив лоб.

— Колесо… Меж двух железок… Ножик на салазках… Мудрено… А ты, Петруха, сможешь такое… ну, нарисовать хоть? Как оно примерно было?

Это был тот самый вопрос, которого я ждал!

— Дык, попробовать можно, мастер Игнат… Только я ж не грамотный, рисовать не умею… Так, углем на доске…

— А ты попробуй! — оживился Игнат. — Авось, и поймем чего… Уж больно заманчиво — машиной обтачивать!

В следующие дни, урывками, я «вспоминал» и рисовал Игнату на досках и бересте эскизы станка. Показывал станину, бабки, примитивный суппорт, маховик. Объяснял на пальцах. Игнат врубался медленно, но азарт его подстегивал. Он сам начал что-то прикидывать, предлагать свои идеи, вспоминать, что видел у плотников или колесников.

Когда общая идея станка более-менее вырисовалась, Игнат решился пойти с ней к Захару. Я на этом разговоре не был, но, судя по тому, что Захар потом подозвал меня и велел еще раз «намалевать» основные узлы уже для него, Игнату удалось его зацепить. Захар долго пялился на мои каракули, хмыкал, задавал каверзные вопросы, но в конце махнул рукой:

— Ладно! Черт с вами! Попробуем смастерить эту твою… крутилку. Только глядите у меня! Ежели зря материалы переведете — шкуры ваши пойдут на новые меха!

Официально разрешение и ресурсы выбить было нереально. Но Захар, как старший мастер, имел кое-какую власть и мог «не заметить», что где-то используются «лишние» материалы или пара мастеров заняты непонятно чем.

Он подозвал двух мужиков — плотника Тимофея, известного своей башкой на плечах и умением работать с деревом, и кузнеца Ерему, не такого гордого, как Кузьмич, но тоже мастера, который не боялся новой работы.

— Вот вам дело, — сказал Захар, кивая на меня. — Этот… Петруха… хреновину одну замыслил. Помогите ему смастерить. Тимофей — по дереву, Ерема — по железу. Чтоб к концу недели что-то похожее на правду было. Материалы… найдете. Чтоб я не видел и не слышал! А ты, Петруха, командуй! Да чтоб толк был!

Это был мой шанс. Я получил негласное добро, доступ к материалам (пусть и левым) и двух толковых мужиков в помощь. Тимофей и Ерема, хоть и косились на меня с недоверием, но приказ старшего мастера есть приказ. Мы забились в дальний угол цеха, где раньше брак валялся, и работа закипела. Я объяснял, тыкал в эскизы, Тимофей тесал и строгал дубовые брусья, Ерема ковал железки — оси, вкладыши, заготовки для резцов. Работа шла медленно, с перерывами, чтоб не палиться. Но она шла. Мой первый станок начинал обретать форму.

Неделя пролетела как один день. Пахали мы урывками, стараясь не мозолить глаза начальству и всяким завистникам. Тимофей, плотник, оказался реально мужиком с руками — мои каракули и объяснения на пальцах схватывал на лету, с деревом работал — просто песня. Ерема, кузнец, тоже не подвел — хоть и бурчал сначала, но быстро смекнул, что к чему, и ковал нужные железки как надо, добиваясь такой точности, какой тут отродясь не видели. Я же был типа мозговым центром — командовал, объяснял, проверял размеры (насколько это было возможно с помощью палки-аршина и самодельного циркуля), походу вносил изменения в конструкцию.

К концу недели в нашем углу выросла какая-то хреновина — громоздкая, неуклюжая, но внушающая уважение. Дубовая станина, массивная передняя бабка со шпинделем, который Ерема выковал (крутился он в чугунных вкладышах, которые мы долго притирали), подвижная задняя бабка с центром, примитивный суппорт на деревянных салазках (двигался рычагами и клиньями), и сбоку — огромное маховое колесо, которое должны были крутить пацаны. Это был он — мой первый токарный станок. Грубый, корявый, далекий от идеала, но он был готов к работе.

Оставалось самое главное — показать его в деле. Я уломал Игната (Захар демонстративно отморозился, типа, «в бабьи сказки не верю», но я видел, что ему дико любопытно) притащить одну из бракованных пушек с кривыми, корявыми цапфами. Запихнуть и закрепить эту тяжеленную дуру на станке было непросто, но мы справились. Я сам встал к суппорту, зажал в нем свежезакаленный резец, который Ерема сделал под моим руководством. Двух подмастерьев (не Митьку и не Ваську, а ребят попроще) поставили крутить маховик.

— Крути! Потихоньку! — скомандовал я.

Колесо со скрипом провернулось, и пушка медленно пошла вращаться. Я осторожно подвел резец к кривой цапфе, клином отрегулировал глубину. Раздался легкий скрежет — резец вцепился в металл. Тонкая блестящая стружка змейкой поползла из-под резца. Я

В цеху стало тихо. Даже молоты в кузне, казалось, притихли. Мастера и подмастерья, забив на свою работу, сгрудились вокруг станка, с открытыми ртами пялясь на это невиданное зрелище. Железяка, которую они привыкли шкрябать напильником, теперь сама крутилась, а острый ножик ее обтачивал!

Я сделал первый проход, сняв самый грубый слой. Потом подвел резец еще раз, снимая стружку потоньше. Цапфа на глазах становилась ровнее, глаже, приобретала нормальную цилиндрическую форму. Я проверил размеры аршином — получалось гораздо точнее, чем вручную.

— Ишь ты… крутится… и режет… — прошептал Игнат, не отрывая глаз от станка.

— Чисто берет, змей… — пробасил кто-то из литейщиков.

Захар Пантелеич, который до этого стоял в стороне с каменной рожей, не выдержал и подошел ближе. Молча смотрел, как я обрабатываю вторую цапфу. Когда я закончил, он подошел к станку, потрогал гладкую, блестящую поверхность обточенной цапфы, потом — необработанной. Разница была колоссальная.

— Ну… — протянул он задумчиво, почесывая бороду. — Петруха… Работает твоя крутилка… Ровно берет, спору нет…

Он повернулся к мастерам, обвел их тяжелым взглядом.

— Видали, остолопы? Вот как надо! А вы — напильником шкрябать… Тьфу! Ладно, Петруха, — он снова повернулся ко мне. — Снасть твоя годная, признаю. Поможет делу. Теперь гляди — чтоб работала справно! И чтоб цапфы все отныне через нее проходили! А ты, Игнат, приглядывай! Спрос будет строгий!

Он развернулся и пошел к себе, оставив нас переваривать увиденное. Это был успех. Не просто удачная отливка, а демонстрация совершенно новой технологии. Пусть примитивной, но работающей. Я видел в глазах мужиков уже не только страх или зависть, но и неподдельное изумление, а у некоторых — даже уважение. Парень, которого еще недавно считали полным нулем, не просто «колдует» с формами, а строит машины, которые делают работу лучше и быстрее! Это произвело впечатление. Моя репутация снова менялась. Теперь я был не просто «хитрым», но и по-настоящему «умелым». А это открывало новые двери.

Глава 7

Прошел где-то месяц или около того с тех пор, как мой токарный станок зажужжал. Жизнь на заводе шла своим чередом, хотя лично для меня кое-что поменялось. Захар Пантелеич, хоть и оставался грозой цеха, но пользу от моей «крутилки» признал и теперь следил, чтобы цапфы всех пушек, что шли в работу, точили на ней. Эту работу повесили на меня и еще одного пацана, Федота — парень толковый оказался, я его потихоньку начал обучать, как на станке работать. Остальные мужики в цеху — литейщики, кузнецы — косились на меня по-прежнему настороженно, но открытой вражды стало меньше. Результат моей работы был виден всем, да и начальство меня вроде как заметило.

А потом по заводу пронесся слух, от которого даже самые ленивые жопы забегали как угорелые, а мастера напялили чистые рубахи (у кого они вообще были). Ждали «большого гостя» из самой столицы. Кто именно приедет — толком никто не знал. То ли сам Меншиков, правая рука царя, то ли кто-то из генералов петровских, то ли вообще какой-то заморский инспектор. Но одно было ясно — начальство дрожало как осиновый лист, а значит, и всем остальным надо было срочно «навести марафет» и не ударить в грязь лицом.

Началась дикая суета. Приказчик Семен Артемьевич метался по цехам, орал на всех подряд. Велели подмести дворы, убрать мусор, вычистить самые видные места. Мастерам приказали быть «при параде» и готовиться показать работу «в лучшем виде». Пацанов-подмастерьев гоняли в хвост и в гриву — драить, чистить, таскать то, что обычно неделями валялось где попало. Даже в нашей литейке, где грязь и копоть — это норма жизни, попытались навести какое-то подобие порядка — вымели угольную пыль из углов, убрали битые формы с проходов.

Я старался держаться подальше от этой движухи, ковырялся у своего станка. Но и меня дернули. Захар велел начистить до блеска ту самую первую пушку, которую обработали на станке, и поставить ее на самое видное место — типа, вдруг начальство спросит, чем завод славен.

Наконец настал день Х. С утра на заводе повисла непривычная тишина — работали только те цеха, которые должны были показывать гостям, остальные замерли. У ворот выстроилась целая делегация — приказчик, старшие мастера в лучших своих кафтанах, писари из конторы. Все нервно топтались, поправляли одежду, шептались.

Ближе к обеду со стороны города послышался стук колес и цокот копыт. К воротам подкатила карета, обитая темным сукном, с гербом на дверце (я не разглядел, каким). Рядом — несколько всадников в военной форме, походу, охрана. Карета встала, лакей в ливрее распахнул дверцу, и оттуда вылез мужик, по виду которого сразу стало ясно — шишка большая.

Мужчина лет пятидесяти, высокий, прямой, хоть и с сединой в парике. Одет богато, но строго — темный камзол военного типа с золотым шитьем, ордена на груди, шпага на боку. Лицо властное, черты резкие, глаза серые, проницательные — смотрят внимательно, цепко. За ним из кареты вылез еще один тип, помоложе, в гражданском — видимо, секретарь или помощник, и два офицера — один постарше, полковник, другой — молодой капитан.

Семен Артемьевич и вся заводская верхушка тут же согнулись в три погибели. Приказчик заискивающе залопотал приветствия, представляя мастеров. Важный гость (я так и не расслышал его имя и чин, его звали просто «ваше превосходительство») слушал рассеянно, кивал, оглядывая двор и толпу.

— Ну, показывайте, что у вас тут, Семен Артемьевич, — сказал он наконец негромким, но властным голосом. — Государю пушки нужны, да снаряд добрый. Как у вас с этим дело обстоит? План выполняете? Качество блюдете?

— Стараемся, ваше превосходительство, как не стараться! — засуетился приказчик. — Пойдемте, осмелюсь просить, в кузнечный цех сперва. Там у нас мастер Кузьмич оружейные замки кует — любо-дорого глядеть!

И вся эта процессия повалила в кузню. Я мельком увидел Кузьмича у его горна — красный, потный, но с таким важным видом, будто он тут минимум генерал. Показывал высокому гостю, как он кует какую-то хитрую деталь для ружейного замка, махал молотом картинно, что-то объяснял. Гость смотрел, кивал, задал пару коротких вопросов про качество железа.

Потом пошли в литейку. Захар Пантелеич тоже расстарался. Показали плавку чугуна, заливку форм для ядер. Захар громко расписывал, какой у них чугун «замечательный» и как они соблюдают технологию «по

— А пушки где льете? — спросил он, обводя взглядом цех.

— А вот здесь, ваше превосходительство! — Захар подвел его к участку с формами для пушек. — Формы ладим по старым образцам, землю готовим особую… Стараемся, чтоб без изъяна вышло…

Он показал на несколько готовых стволов у стены. Гость подошел, постучал тростью по одному, по другому.

— А качество как? Не рвет при стрельбе? — спросил он у полковника, который с ним был.

— Бывает, ваше превосходительство, случается, — вздохнул полковник. — Металл нонеча не тот пошел, да и литье — дело тонкое…

— То-то и оно, что тонкое! А нам крепость нужна! Чтоб шведа било, а не своих калечило! — нахмурился гость. — Что у вас тут нового для крепости той придумано, Семен Артемьевич? Аль все по старинке?

Приказчик замялся, переглянулся с Захаром. Момент истины… Сейчас они либо промолчат про мои «хитрости», либо… либо попытаются выдать их за свои. Я затаил дыхание, стоя в сторонке и делая вид, что ковыряюсь в своем станке.

Семен Артемьевич мялся недолго. Видимо, желание прогнуться перед столичным начальством перевесило и страх перед непонятным «колдовством», и нелюбовь Захара к выскочкам типа меня. Нацепив на рожу самое подобострастное выражение, он шагнул вперед.

— Ваше превосходительство! Не только по старинке работаем! Есть у нас и новшества кое-какие, для пользы государевой службы изысканные! Вот, позвольте показать…

Он повел шишку и его свиту к той самой пушке, что обработали на моем станке и которая теперь красовалась на самом видном месте.

— Вот, извольте видеть, орудие последнего разлива. Гляньте, какой ствол чистый вышел, почти без раковин! И цапфы, — он ткнул пальцем в гладко обточенные выступы, — ровные, как зеркало! А всё потому, ваше превосходительство, что мы тут… э-э… методы новые решили попробовать.

Гость внимательно осмотрел ствол, провел рукой в перчатке по гладкой цапфе.

— Методы новые? Это какие же? Рассказывай толком, Семен Артемьевич, не мямли!

— А вот, ваше превосходительство, нашелся у нас на заводе паренек один, сирота, Петрухой зовут, — приказчик кивнул в мою сторону. Я замер, стараясь слиться со стеной. — Так он, видать, от деда своего покойного, мастера здешнего, перенял хитрости кое-какие. Как землю формовочную готовить по-особому, чтоб отливка чище была, да как металл плавить, чтоб «дух злой» из него выгнать…

Гость перевел на меня свой рентгеновский взгляд. Я низко поклонился, не поднимая глаз.

— И что, помогает его хитрость? — спросил он, обращаясь уже не к приказчику, а к Захару.

Захар Пантелеич, поняв, что отпираться поздно, выдавил из себя:

— Помогает, ваше превосходительство… Говорил он про уголек толченый да про помет… Мы попробовали — и правда, отливки чище пошли, брака меньше стало…

— Вот как… — протянул гость. — Значит, не врет твой приказчик… А что про цапфы эти гладкие скажешь? Тоже дедова хитрость? Или еще что?

Тут уж Захару пришлось кивнуть на мой станок, стоявший в углу.

— А вот… хреновину тут одну Петруха этот смастерил… Стыдно сказать, из дерева да железа ржавого… А обтачивает, идол, ровно! Мы теперь все цапфы через нее гоняем. Работа быстрее идет, и точность лучше.

Вся делегация развернулась к моему детищу. Станок, хоть и выглядел как самоделка из гаража, но на фоне остального заводского хлама смотрелся реально диковинкой.

— Это что за машина? — спросил гость, подходя ближе. — Как работает?

Семен Артемьевич тут же выпихнул меня вперед.

— А вот он, Петр, сам и покажет, ваше превосходительство! Он ее и сделал! Ну-ка, Петруха, не дрейфь, покажи высоким господам, как твоя крутилка пашет!

Сердце у меня чуть не выпрыгнуло. Показывать работу станка перед таким начальством… Коленки дрожали. Но и отказаться — не вариант. Я подошел к станку, проверил, как закреплена деталь (там как раз стоял очередной ствол), поправил резец.

— Велите подмастерьям колесо крутить, ваше превосходительство, — пробормотал я, глядя в пол.

Приказчик махнул рукой, и двое пацанов, бледные от страха и важности момента, вцепились в рукоятки маховика. Ствол медленно завращался. Я подвел резец, пошла тонкая стружка. Старался работать спокойно, уверенно, показывая, как суппорт едет вдоль станины, как резец грызет металл.

Гость и его свита смотрели молча, с явным интересом. Особенно внимательно пялились полковник и молодой капитан — видимо, вояки, понимали толк в пушках.

— Ишь ты… хитро придумано, — проговорил полковник, когда я закончил точить одну цапфу. — Деталь вращается, а нож ее обтачивает… Точность-то какая получается?

— Точнее, чем руками шкрябать, ваше высокородие, — осмелел я. — Да и быстрее в разы. Если б еще привод помощнее, да резец получше…

— Привод… резец… — повторил гость задумчиво. Он повернулся ко мне. — А скажи-ка, Петр… Откуда у тебя, сироты, такие познания в механике? Дед твой и этому научил? Или еще где подглядел?

Опять тот же каверзный вопрос. Легенда про деда уже трещала по швам. Надо было что-то придумывать.

— Дык… дед, он больше по литью был… А про станок этот… Видел я в детстве у одного мастера заезжего похожую штуку… Он валы для мельницы точил… Я и пригляделся, запомнил кое-чего… А тут нужда пришла цапфы ровнять, вот и попробовал по памяти собрать… Может, и не так вышло, как у того мастера, дак ведь работает…

Я снова уставился в пол, стараясь выглядеть как можно убедительнее. Гость помолчал, потом хмыкнул.

— Заезжего мастера, значит… Запомнил… Ну, память у тебя, видать, хорошая, Петр. И руки из плеч растут, раз такую машину собрал. А ну-ка, покажи еще раз, как она…

Он задал еще несколько вопросов по устройству станка, как деталь крепится, про резцы. Я отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего, но показывая, что в теме. Видно было, что мои ответы его устроили. Он переглянулся с полковником, потом снова повернулся к приказчику.

— Что ж, Семен Артемьевич, есть у вас на заводе светлые головы. И методы новые пробуете, и машины вот делаете. Похвально. Государю такие люди нужны. А ты, — он снова посмотрел на меня, — Петр, значит? Молодец. Старайся дальше. Может, и выйдет из тебя толк.

Он кивнул мне и пошел дальше по цеху, а за ним семенил подобострастный приказчик и остальные. Я остался у своего станка, чувствуя, как ноги подкашиваются

Осмотр цехов подходил к концу. Важный гость уже вроде как собирался сваливать, как вдруг полковник, который с ним был, крякнул и обратился к нему:

— Ваше превосходительство, а не угодно ли будет взглянуть на испытание орудий? Как раз намедни партию новых пушек отлили, в том числе и ту, что с цапфами гладкими, да из металла «чистого». Интересно бы глянуть, как она себя в деле покажет.

Гость на секунду задумался, потом кивнул.

— Отчего ж не взглянуть? Дело нужное. Веди, полковник. Да чтоб без проволочек! Время не ждет.

Тут же началась новая беготня. Приказали выкатить на заводской полигон (громкое название для обычной поляны за цехами, где ружья пристреливали да пушки испытывали) три пушки: одну — старую, для сравнения, вторую — недавнюю, но отлитую по-старому, и третью — ту самую «мою», обработанную на станке и отлитую из металла, который я «очистил». Артиллеристы — несколько солдат под командой усатого фейерверкера (так тут звали унтеров-артиллеристов) — быстро прикатили пушки, поставили на позицию, притащили ящики с порохом и ядрами.

Большое начальство встало поодаль, на бугорке. Приказчик Семен Артемьевич и старшие мастера, включая Захара и даже Кузьмича (которого тоже притащили поглазеть), толпились чуть сзади. Нас, пацанов, и близко не подпустили, но я заныкался за штабелем досок, откуда было всё отлично видно. Сердце опять заколотилось как бешеное — сейчас решалась судьба не только этой конкретной пушки, но и всех моих нововведений.

Первой стреляла старая пушка. Фейерверкер командовал четко, солдаты работали слаженно, но без суеты. Забили заряд, вкатили ядро, поднесли фитиль… Бабахнул выстрел, пушку откинуло на лафете. Солдаты подкатили ее обратно. Вдалеке, у деревянного щита-мишени, взлетел фонтанчик земли — ядро ушло сильно левее и ниже. Второй выстрел — еще хуже, вправо и вверх. После третьего выстрела фейерверкер что-то доложил полковнику, тот кивнул. Старую пушку откатили.

Потом пришла очередь пушки посвежее, но сделанной по-старому. Зарядили, бабахнули. Попадание было ближе, но всё равно мазали прилично. Второй выстрел — примерно туда же. А вот на третьем случилось то, чего все боялись больше всего. Раздался не обычный грохот, а какой-то сухой, резкий треск. Пушку тупо разорвало! Куски раскаленного железа полетели во все стороны, один из солдат заорал и упал, схватившись за ногу. Началась паника, крики.

— Унести раненого! Осторожно! — командовал полковник. Гость нахмурился, лицо стало каменным. Семен Артемьевич и Захар побелели как полотно. Это был провал. Полный провал, который мог стоить им не только места, но и головы.

Когда раненого утащили и крики поутихли, гость повернулся к приказчику.

— Вот тебе и качество, Семен Артемьевич! Вот тебе и «блюдете»! Человека покалечило! А если б такое в бою случилось? Что тогда⁈

Приказчик стоял ни жив ни мертв, не зная, что и сказать. Захар тоже голову повесил.

— Ваше превосходительство… — пролепетал приказчик. — Случайность… Металл нонеча…

— Молчать! — рявкнул гость. — Случайность… Разгильдяйство ваше — вот что! Ладно. Что там у вас еще осталось? Та, что с цапфами гладкими? Ну-ка, давайте ее! Поглядим, может, хоть она не разлетится на куски!

Наступила тишина, аж в ушах звенело. Солдаты, явно напуганные тем, что случилось, с опаской подкатили «мою» пушку. Фейерверкер, перекрестившись, начал командовать заряжанием. Все взгляды прикованы к пушке. Я сам дышать перестал, вцепился пальцами в доски. А вдруг и она не выдержит? Вдруг мои «хитрости» не сработали?

Зарядили. Фейерверкер поднес тлеющий фитиль.

Бабах!

Выстрел чистый, мощный. Пушку откатило, но она целая! Солдаты с явным облегчением подкатили ее обратно. А у щита-мишени — попадание! Не в яблочко, но очень близко!

— Ого! — вырвалось у полковника. Гость тоже заметно оживился.

— Еще заряд! — скомандовал он.

Снова выстрел. И снова пушка цела! И снова попадание — почти рядом с первым! Кучность отличная!

— Третий!

И третий выстрел прошел штатно! И снова ядро легло рядом с первыми двумя. Такой точности и надежности от местных пушек никто и не ждал.

Фейерверкер аж сиял, солдаты облегченно переглядывались. Полковник удовлетворенно кивал. Приказчик и Захар смотрели то на пушку, то на меня с каким-то суеверным ужасом. Гость подошел к орудию, осмотрел его еще раз, потрогал ствол.

— Ну, что ж… — сказал он, поворачиваясь к приказчику. — Вот это — дело! Вот такие пушки нужны Государю! Эта, значит, по методу того… Петрухи вашего сделана?

— Так точно, ваше превосходительство! По его самым… хитростям… — пробормотал приказчик, не смея поднять глаз.

— Хитрости… — гость усмехнулся. — Зови его сюда!

Меня выпихнули из-за досок. Я подошел, снова низко поклонился.

— Твоя работа, значит, Петр? — спросил гость, разглядывая меня уже с явным интересом. — Хорошая работа. Пушка стреляет метко и не рвется. Молодец. Как думаешь, сможешь и другие так же ладить? Чтоб все такие были?

— Стараться будем, ваше превосходительство… — пролепетал я. — Ежели материалы будут добрые… да инструмент…

— Будут тебе и материалы, и инструмент! — сказал гость решительно. — Ты, Семен Артемьевич, обеспечь ему всё необходимое! И чтоб все пушки отныне только так и лили! По его методу! Спрос будет лично с тебя! А ты, Петр, — он снова посмотрел на меня, — дерзай! Государь таких умельцев ценит. Может, и впрямь из тебя толк выйдет.

Он кивнул мне, развернулся и, больше не обращая внимания на застывшее заводское начальство, пошел к своей карете. Испытания закончились. И закончились они моим полным, хоть и совершенно неожиданным, триумфом.

Важный гость уже садился в карету, когда полковник, который с ним был, что-то шепнул ему на ухо. Гость замер, выслушал, потом снова зыркнул в мою сторону. Я всё еще стоял там, не веря в свой фарт и пытаясь унять дрожь в коленках.

— Погоди-ка, Петр, — сказал он, подзывая меня жестом. — Тут мне мысль пришла… Ты ведь не только литейное дело разумеешь, но и машины вот эти свои хитроумные ладишь? — он кивнул в сторону цеха, где остался мой токарный станок.

— Дык… спробовал одну, ваше превосходительство… Для цапф… — промямлил я, не врубаясь, к чему он клонит.

— Вот-вот! Машины! А скажи-ка, сможешь ли ты машину сладить для сверловки стволов? Да такую, чтоб канал ровный получался, без кривизны? А то видал я намедни — сверлят по старинке, так пушки

Сердце у меня аж подпрыгнуло. Сверлильный станок! Я же как раз о нем думал, эскизы царапал! Неужели шанс? Но надо было быть осторожным, не спалиться.

— Мысль такая была, ваше превосходительство… — начал я уклончиво. — Дед покойный сказывал, будто видел он у немцев машину, где ствол сам крутится, а сверло потихоньку идет… Говорил, ровнее так выходит… Да только как ее сладить — ума не приложу… Сложно больно…

— Сложно? — гость нахмурился. — А ты подумай! Голова у тебя, видать, светлая. А ежели чего не хватит — поможем! Государю нашему станки такие зело надобны! Для всей артиллерии! Ты только придумай, как сделать, а уж с материалами да мастерами подсобим!

Он говорил с таким напором, что я понял — это не просто вопрос, это приказ. И отказаться — значит подписать себе приговор.

— Подумать можно, ваше превосходительство… — сказал я, пытаясь скрыть волнение, которое меня просто распирало. — Ежели время дадут… да место… да чтоб не мешал никто…

— Будет тебе и время, и место! — он повернулся к приказчику, который стоял тут же, вытянувшись в струнку. — Слыхал, Семен Артемьевич? Определи этому Петру отдельную каморку, али сарай какой, чтоб никто ему не мешал думать! И чтоб всем потребным обеспечен был! Инструментом, материалом — чего попросит! Я через месяц нарочного пришлю — узнать, что он там надумал! Ежели дело пойдет — доложу самому Государю! А ты, Петр, — он снова посмотрел на меня, и взгляд его был уже не просто строгим, а каким-то испытывающим, до костей пробирающим, — старайся! Шанс такой не всякому выпадает. Оправдаешь доверие — высоко пойдешь. А нет — пеняй на себя!

Он сел в карету, дверца хлопнула, кучер щелкнул кнутом, и вся эта кавалькада тронулась, оставив заводское начальство и меня в полном ахтунге и растерянности.

Я стоял посреди поляны, оглушенный тем, что только что произошло. Отдельная каморка! Материалы! Инструмент! И задание — придумать сверлильный станок! Да еще и с докладом самому Царю! Это был не просто карьерный рост — это был взлет нахрен на ракете. Но и ответственность какая! Через месяц — результат. А если не получится? Если я не смогу? Что тогда? Шкуру спустят — это к гадалке не ходи.

Приказчик Семен Артемьевич подошел ко мне, на его лице была дикая смесь — зависть, страх и какая-то новая, непривычная почтительность.

— Ну, Петр… Слыхал? — проговорил он осипшим голосом. — Сам… сам вельможа тебе приказ дал! Теперь уж не отвертишься! Пошли в контору, будем решать, где тебе «думальню» устроить…

Захар Пантелеич и другие мастера смотрели на меня издали с нескрываемым изумлением. Тот самый Петруха-остолоп, которого они еще недавно пинали и обзывали колдуном, теперь получил личное задание от столичного вельможи! Такого тут отродясь не бывало.

Я поплелся за приказчиком, чувствуя, как гудит голова от всего пережитого и от внезапно открывшихся перспектив. Страшно? Да, пипец как страшно. Но вместе со с этим росло и другое чувство — дикий азарт инженера, получившего нереальную задачу и ресурсы для ее решения. Сверлильный станок! Здесь, в этой эпохе! Это будет адски сложно. Но я должен попробовать, просто обязан.

Глава 8

Не успел я толком привыкнуть к своей новой роли «крутого спеца» при литейке и прикинуть, как взяться за этот сверлильный станок, как судьба снова выкинула фортель. Не прошло и недели после отъезда столичного гостя, как меня опять вызвали в контору к Семену Артемьевичу. Шел я туда уже без прежнего мандража, скорее с любопытством — чё еще?

Приказчик встретил меня как-то непривычно суетливо, даже с подобострастием. На столе перед ним лежал казенный пакет с большой сургучной печатью.

— Вот, Петр, бумага тебе пришла… из самой столицы, — проговорил он, протягивая мне пакет. — Велено тебя… э-э… отправить в Санкт-Петербург. Срочно. Для несения службы при Адмиралтейском приказе, али при Артиллерийской канцелярии — там уж решат.

Питер! Столица! Я стоял, держал в руках этот тяжелый пакет с печатью, и не мог поверить своим ушам. Туда, где сам Царь, где корабли строят, где лучшие пушки льют? Меня? Петруху? Голова закружилась. С одной стороны — стремно до жути. Новый город, чужие люди, начальство высокое. А с другой — какой шанс! Там наверняка и мастера круче, и материалы другие, и размах не то что в этой тульской дыре. Там можно будет попробовать развернуться по-настоящему!

— А как же станок, Семен Артемьевич? — спросил я первое, что пришло в голову. — Сверлильный-то. Я ж только думать начал…

— Ничего, там додумаешь! — отмахнулся приказчик. Похоже, мое отбытие ему было только на руку — меньше геморроя и непонятных «колдовских» штук на его хозяйстве. — Собирайся! Завтра с утра с казенным обозом и поедешь. Вот тебе подорожная бумага, а вот — пять рублев серебром на дорогу выдали. Не шикуй особо, но и с голоду не помри.

Пять рублей! Да это целое состояние по моим меркам! Да еще и подорожная — официальный документ. Значит, всё серьезно, не шутки.

Прощание с заводом было коротким. Игнат только вздыхал да крестил меня на дорогу, бормотал что-то про нечистую силу и службу государеву. Захар Пантелеич буркнул на прощанье: «Ну, гляди там, Петруха, не осрами!», что по его понятиям было почти что благословением. Кузьмич сделал вид, что меня вообще не существует. А Митька с Васькой проводили меня злобными взглядами. Ну и хрен с ними.

Шмоток у меня было — кот наплакал. Рубаха да штаны сменные, лапти запасные, нож рабочий, да кусок хлеба за пазухой. Сложил всё в холщовый мешок, перекрестился и попер к воротам, где уже собирался обоз — несколько телег с каким-то заводским барахлом и десяток солдат с хмурым унтером во главе.

Дорога до Питера оказалась долгой и мучительной. Никаких тебе поездов или машин. Тряслись мы в телеге, груженной то ли ядрами, то ли чугунными болванками, целыми днями. Дороги — одно название. Колеи, ухабы, грязь по колено после дождей. Телегу вечно заносило, она скрипела, стонала, казалось, вот-вот развалится. Спали тут же, в телеге, или под ней, укрывшись какой-то рваной рогожей. Жрали что дадут — солдаты варили в общем котле какую-то баланду из пшена и сушеной рыбы, заедали черствым хлебом. Хорошо, что у меня

Постоялые дворы — это тоже отдельная тема. Грязные, бревенчатые избы, где все спали вповалку на полу или на лавках — купцы, солдаты, чиновники, такие же обозники, как мы. Вонь, клопы, пьяные разборки… Я старался держаться в стороне, больше молчал, слушал разговоры. Говорили о войне со шведами, о новых царских указах, о диких налогах, о том, как из деревень выгребают последних мужиков в рекруты. Страна жила на надрыве, строилась, воевала, скрипя зубами.

Ехали мы долго. Недели две, если не больше. Километры тянулись бесконечно. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи — леса, поля, редкие деревеньки с черными избами, городишки с церквушками и кривыми улочками. Всё было чужим, незнакомым, но я впитывал это, запоминал, пытался понять эту новую для меня Россию. Видел и следы кипучей деятельности царя — где-то строили новую дорогу, где-то корчевали лес под пашню, где-то тянулись обозы с рекрутами или пушками. Страна менялась на глазах, ломался старый мир, рождалось что-то новое, огромное, хоть и через боль и страдания.

И вот, наконец, впереди показалось не просто скопление домов, а что-то гигантское, необъятное, всё в лесах и стройках. Санкт-Петербург. Город вырастал прямо из болот и лесов. Широкая, могучая река — Нева. А на берегах — дикий винегрет: стройки, леса, каналы, уже построенные каменные дворцы в странном, «немецком» стиле, и тут же — временные бараки, землянки, лачуги. Шум стоял невообразимый — стук топоров, визг пил, крики извозчиков, команды на разных языках. Воздух сырой, пахло болотом, свежим деревом и дымом тысяч костров.

Наш обоз медленно вполз в город, точнее, на его окраину, где были то ли склады, то ли казармы. Унтер сдал бумаги какому-то писарю, и меня передали, как мешок картошки, другому солдату, который должен был отвести меня к месту назначения.

Я стоял посреди этой бурлящей, хаотичной стройки века и чувствовал себя песчинкой. Масштаб просто сносил крышу. Здесь всё было другим — размах, темп, люди. Куча военных в разных мундирах, иностранцы в париках и камзолах («немцы», как их тут всех называли), мастеровые со всей России, мужики, согнанные на работы. Все куда-то бежали, орали, суетились. Город строился, кипел, бурлил бешеной энергией — злой и созидательной одновременно. Здесь пахло большими делами, большими возможностями и большими опасностями. Тула теперь казалась тихой, сонной заводью. Настоящая жизнь, настоящие вызовы начинались здесь. И мне предстояло найти свое место в этом столичном водовороте.

Солдат-провожатый, угрюмый парень в потертом зеленом мундире, провел меня по грязным, немощеным улицам, мимо строящихся зданий, складов и казарм. На вопросы мои отвечал неохотно, односложно. Наконец, мы подошли к большому, внушительному каменному зданию с высоким крыльцом и часовыми у входа. Надпись над дверью гласила: «Артиллерийская Канцелярия». Стало быть, не на флот, а по моей «специальности». Это радовало.

Внутри канцелярии царил уже знакомый мне дух казенного учреждения — пахло бумагами, сургучом, мышами. По скрипучим коридорам ходили чиновники в потертых мундирах и париках, писари с гусиными перьями за ухом, изредка попадались военные в артиллерийской форме. Мой провожатый сдал меня какому-то дежурному подьячему, тот сверился с бумагами, долго цокал языком, а потом велел ждать.

Ждать пришлось долго. Я сидел на жесткой лавке в полутемном коридоре, наблюдая за суетой вокруг. Чиновники сновали туда-сюда, не обращая на меня никакого внимания. Из-за дверей кабинетов доносились обрывки разговоров, споров, скрип перьев. Чувствовалось, что здесь решаются важные дела, связанные с вооружением армии. Отсюда шли приказы на заводы, сюда стекались отчеты, здесь распределялись ресурсы.

Наконец, дверь одного из кабинетов отворилась, и на пороге появился офицер — тот самый молодой капитан, что был в свите вельможи на тульском заводе. Он окинул взглядом коридор, и его глаза остановились на мне.

— А, Смирнов! Ты уже здесь? Заждался, поди? Ну, пойдем, тебя ждут.

Он провел меня в просторный кабинет. За большим столом сидел пожилой генерал с усталым, но умным лицом и множеством орденов на мундире артиллерийского покроя. Рядом с ним — еще несколько офицеров и чиновников. Капитан подвел меня к столу.

— Ваше превосходительство, вот тот самый мастеровой из Тулы, Петр Смирнов, о коем докладывали.

Генерал внимательно осмотрел меня с головы до ног. Взгляд его был не таким грозным, как у того вельможи, но не менее проницательным.

— Здравствуй, Петр. Наслышаны мы о твоих… э-э… хитростях тульских. И про станок твой диковинный, и про литье исправное. Хвалят тебя. Говорят, голова у тебя светлая да руки мастеровые. Так ли то?

— Стараюсь, ваше превосходительство, — пробормотал я, кланяясь.

— То-то же. Старание — дело доброе. А нам тут, Петр, не токмо старание, а ум да смекалка нужны позарез. Война со шведом идет, артиллерия наша, хоть и множится числом, да качеством не всегда дотягивает. Пушки рвет, ядра криво летят, замки у фузей отказывают. А Государь наш требует победы! А какая победа без доброго оружия? Вот и ищем мы людей толковых, кто мог бы дело поправить. Сказывали, ты и про сверловку стволов мысли имеешь? Про машину новую?

Я подтвердил, снова сославшись на «дедовы сказки» и «немецкого мастера». Генерал слушал, кивал.

— Мысль твоя верная, Петр. Ствол вращать, а не сверло — так и в Европе лучшие мастера делают. Да только машины такие сложны больно, да и чертежей у нас нет. А ты, говорят, сладить можешь?

— Ежели помогут, ваше превосходительство… Материалом, инструментом… Да мастерами добрыми… То спробовать можно… — ответил я осторожно.

— Вот за то и речь! — оживился генерал. — Определим мы тебя на Охтинский пороховой и литейный завод. Слыхал про такой? Там и пушки льют, и фузеи делают, и порох варят. Место важное, государево. Дадим тебе там угол, дадим мастеров в подмогу — плотников, кузнецов, слесарей. А твоя задача — машину ту сверлильную сладить. Да чтоб работала! Чтоб стволы ровные выходили, без изъяна! Справишься — честь тебе будет и хвала, и награда от Государя. А нет… сам понимаешь. Спрос будет строгий.

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— И вот еще что, Петр… Замки фузейные. Слабое место. Осечки часты, пружины ломаются. Ты ведь и в кузнечном деле мастак, сказывают? Подумай и над этим. Как бы замок понадежнее сделать, да попроще, чтоб в производстве не так дорог был. Ежели и тут толк покажешь — цены тебе не

Задача была поставлена. И какая! Не просто станок построить, но и мушкетный замок улучшить! Это уже серьезно. Это прямой выход на стрелковое оружие.

— Постараюсь, ваше превосходительство, — сказал я, чувствуя, как внутри все напряглось от ответственности и азарта. — Ума приложу, все силы отдам.

— То-то же. Капитан Краснов, — он повернулся к молодому офицеру, — сопроводишь Смирнова на Охту, определишь его там, доглядишь, чтоб всем потребным обеспечен был. И докладывай мне каждую неделю, как дела идут. Понятно?

— Так точно, ваше превосходительство! — козырнул капитан.

— Ну, ступай, Петр. Бог в помощь. Да помни — дело государственной важности тебе поручено. Не оплошай.

Я поклонился и вышел из кабинета вслед за капитаном Красновым. Новое назначение. Новая жизнь. Охтинский завод. Задачи — сложнейшие. Но и возможности — невиданные. Нужно было оправдать это высокое доверие. И постараться не сломать себе шею на этом пути.

Капитан Краснов, молодой, но уже, видать, прохаванный в столичных делах офицер, доставил меня на Охтинские заводы на следующий же день. Ехали в его служебной коляске — я в такой хреновине отродясь не сидел. Охтинские заводы раскинулись на берегу реки Охты, что в Неву впадает, и это был целый город — цеха, склады, казармы, дома для шишек и мастеров. Масштаб, конечно, покруче тульского, но и бардака, на первый взгляд, побольше. Суета, ор, грязища под ногами — всё как везде, только в десять раз больше.

Капитан привел меня прямиком в главную контору, к начальнику заводов, господину полковнику Шлаттеру. Судя по фамилии и акценту — немец на русской службе. Шлаттер — сухой, педантичный мужик с седыми бакенбардами и холодными голубыми глазами — выслушал Краснова, прочитал бумаги от генерала из Артиллерийской Канцелярии, потом долго и изучающе пялился на меня.

— Так, значит, Петр Смирнофф… Из Тулы… Умелец, говорят… Машины строишь, литье правил? — спросил он с заметным акцентом, разглядывая меня так, будто я был какой-то диковинный зверь из кунсткамеры.

— Пытался, господин полковник, — ответил я, стараясь выглядеть скромнее некуда. — По мере сил…

— Гут… Старание — это гут… Генерал фон-дер-Ховен (ага, вот как звали того вельможу!) приказал дать тебе место и все потребное для постройки сверлильной машины. И для замков фузейных подумать. Так?

— Так точно, господин полковник.

— Гут. Место мы тебе дадим. В старом цейхгаузе, там каморка пустует. А насчет потребного… Обратишься к господину обер-мастеру Клюеву и к смотрителю цейхгауза, господину Воробьеву. Они люди бывалые, помогут, чем смогут. Капитан Краснов, проводите его, покажите все. А ты, Смирнофф, помни — дело важное, государево. Спрос будет строгий. Можешь идти.

На этом аудиенция закончилась. Энтузиазма в словах полковника я не заметил ни на грамм. Скорее, вежливое исполнение приказа сверху, чтоб отвязались. Капитан Краснов, вздохнув, повел меня дальше.

Каморка в старом цейхгаузе (это склад оружия и всякого барахла) оказалась темным, сырым склепом с одним крохотным оконцем под потолком, заваленным каким-то хламом. Раньше тут, видать, фитили хранили или еще что-то горючее. Места мало, но для начала сойдет. Главное — никто над душой стоять не будет.

Потом капитан представил меня обер-мастеру Клюеву, главному над всеми мастерами на заводе. Клюев — пожилой, толстый мужик с одышкой и вечно недовольной рожей — выслушал капитана, хмыкнул, оглядел меня с ног до головы так, будто я ему денег должен.

— Еще один умник… Из Тулы… Машины строить… Ладно, пущай пробует. Только ежели материалы зря изведет — пеняй на себя, капитан, я умываю руки. Мастеров толковых у меня и так не хватает, а тут еще этого умельца… обихаживать.

Ясно — от Клюева помощи не жди. Скорее, палки в колеса будет совать.

Следующим был смотритель цейхгауза Воробьев, который отвечал за материалы и инструмент. Худой, юркий такой человечек с бегающими глазками. Перед капитаном он аж рассыпался в любезностях, но на меня смотрел с откровенным подозрением.

— Материалы? Инструмент? Всё дадим, ваше благородие, как не дать! Государю на потребу! Только вот… — он картинно развел руками, — запасы нынче скудные, война… Сами знаете… Что сможем — изыщем, не извольте сомневаться!

Капитан Краснов, видимо, просек, что тут дело нечисто. Он строго зыркнул на Воробьева.

— Ты, смотритель, гляди мне! Генерал лично приказал обеспечить Смирнова всем потребным! Ежели хоть малейшая задержка или недостача будет — доложу по инстанции! И тогда не обижайся! Понял?

— Понял, ваше благородие, как не понять! Всё в аккурат будет! — засуетился Воробьев, но я видел хитрый огонек в его глазках. Этот своего не упустит, стопудово.

Капитан вскоре умотал, оставив меня вариться в этом местном соку. И тут началось то, чего я и боялся. Бюрократия и тихий саботаж во всей красе.

Когда я пришел к Воробьеву с первым списком того, что мне нужно для начала — дубовые брусья для станины, железо полосовое, инструмент плотницкий и кузнечный, — он только руками развел.

— Дуб? Нынче не завозили, Петр… Вот сосна есть, елка… А дуб — дефицит… Железо? Тоже почти всё на ружья ушло… Инструмент? Так мастера сами плачутся, не хватает… Ты погоди маленько, может, подвезут чего… Или напиши челобитную на имя господина полковника, с обоснованием — на кой-ляд тебе дуб понадобился, а не сосна… Он рассмотрит… Может, и разрешит…

Это была явная тягомотина. Писать бумажки, ждать резолюций — на это могли уйти недели, если не месяцы. А у меня срок — месяц! Я попытался надавить, напомнил про приказ генерала. Воробьев только вздыхал и бормотал про «объективные трудности».

С горем пополам, через несколько дней хождений и пинков, мне всё же выделили кое-какие материалы. Но какие! Дубовые брусья — кривые, сучковатые, явно неликвид. Железо — ржавое, кривое. Инструмент — старый, тупой, с поломанными ручками. Было ясно, что мне просто спихнули весь хлам со склада. А куда делось нормальное дерево и железо — можно было только догадываться. Воровство здесь, похоже, цвело еще пышнее, чем в Туле.

С мастерами, которых мне Клюев выделил в помощь (явно не лучших — одного вечно бухого кузнеца да старого плотника, который еле ходил), тоже была беда. Работали они спустя рукава, без малейшего энтузиазма. На мои объяснения и эскизы смотрели с тупым недоумением или откровенно ржали.

— Чего городишь, Петр? — ворчал старый плотник Аникей. — Отродясь таких машин не видали! Из дерева-то? Да она ж развалится при первом обороте! Делали бы по старинке, как отцы наши…

—

Они явно саботировали работу. То доску не так отпилят, то деталь криво выкуют, ссылаясь на «руки из жопы» или «материал говно». А сами хихикали в кулак. Было ясно — Клюев им негласно приказал тянуть резину и делать всё, чтоб моя затея накрылась медным тазом. Выскочка из Тулы не должен был тут рулить.

Я оказался в полной заднице. Сверху — приказ генерала и жесткий срок. Снизу — тупость, воровство, саботаж. Лезть на рожон было бесполезно — меня бы просто растоптали и выставили дураком. Надо было искать обходные пути, включать всю свою изворотливость и инженерную смекалку, чтобы пробиться через это вязкое болото бюрократии и тупого сопротивления.

Дни превратились в тупую, безнадежную борьбу с ветряными мельницами. Я пытался что-то слепить из тех огрызков, что мне выдали, ругался с алкашом Прохором, который больше дрых у горна, чем ковал, пытался вдолбить старому Аникею азы геометрии, чтоб он хотя бы брусья ровно тесал. Всё впустую. Работа стояла, время тикало, а перспектива отчитаться перед генералом через месяц (а срок уже таял на глазах) становилась всё более призрачной. Стало ясно: в одиночку, через этих официальных мудаков и «помощничков», которых мне подсунули Клюев с Воробьевым, я ничего не добьюсь. Меня тупо топили, медленно, но верно.

Надо было искать другой путь. Искать людей, которым вся эта система воровства и саботажа была поперек горла. Людей, которым не пофиг на дело, а не только на то, как бы урвать кусок пожирнее да спихнуть работу на другого. Но где их найти на этом огромном, хаотичном заводе?

Я стал больше шататься по цехам, под разными предлогами — то типа за инструментом, то за образцом железа. Смотрел, слушал, примечал. Завод был настоящим Вавилоном. Русские мастера, мужики, согнанные на работы со всей страны, солдаты-инженеры и артиллеристы, и — что сразу бросалось в глаза — до хрена иностранцев. Немцы, голландцы, шведы (пленные, что ли?), англичане… Петр их понавыписывал из-за бугра вагон и маленькую тележку, чтоб «русских дурней» учили уму-разуму. Держались они обычно сами по себе, по-русски говорили хреново, но дело свое, похоже, знали. Местные мастера смотрели на них с недоверием и завистью, начальство — использовало, когда припрет, но особо не жаловало. Может, среди них поискать? Человеку, привыкшему к европейскому порядку, здешний бардак должен был быть как серпом по яйцам.

Еще я заприметил нескольких молодых офицеров, артиллеристов или инженеров. Они не просто штаны протирали на заводе, а реально вникали в производство, спорили с мастерами, что-то мерили, чертили схемы. Видно было, что им не пофиг, что они хотят разобраться, что-то улучшить. Может, среди них найдется кто-то, кто поймет мои идеи и рискнет помочь?

Начал с иностранцев. Как-то раз иду мимо участка, где льют бронзовые детали для корабельных пушек, и вижу — стоит пожилой немец (по акценту понял, когда он на рабочих орал), с тоской разглядывает очередную запоротую отливку. Звали его, как я потом узнал, Генрих Шульц, мастер-литейщик из Саксонии.

Я подошел поближе, типа просто любопытно.

— Опять не вышло, господин мастер? — спросил я осторожно, стараясь говорить попроще. — Дырки, поди?

Шульц оторвался от брака, смерил меня недовольным взглядом.

— Я-я, дырки! Шайзе! — он сплюнул. — Этот металл — дрэк! И форма — дрэк! Как тут лить хорошо? Низзя!

— А может, — я понизил голос, — если форму по-другому сделать? Чтоб «дышала» она? Да металл перед литьем… э-э… «успокоить»?

Немец удивленно поднял брови.

— Дышала? Успокоить? Вас ист дас? Что ты говорить, мальчик?

Я, снова используя свою легенду про «деда» и простые аналогии, попытался объяснить ему про добавки в формовочную землю и раскисление металла перед заливкой. Говорил коряво, больше на пальцах показывал. Шульц слушал сначала с недоверием, потом всё с большим интересом. Он, в отличие от наших тугодумов, сразу уловил суть, хоть и не понял до конца моей «колдовской» части.

— Интересно… — пробормотал он. — Порошок угольный… Деревяшка… Надо попробовать… Но Клюефф… он не любить новое…

— А мы тихонько, господин мастер, — подмигнул я. — На одной форме попробуем. Никто и не узнает. А если получится — вам же спасибо скажут.

Шульц задумался, потер подбородок. Видно было, что профессиональный интерес борется в нем со страхом перед местным начальством.

— Гут… — сказал он наконец. — Попробуем. Завтра. Приходи сюда после обеда. Тихонько.

Это была первая зацепка! Немецкий мастер, которому важен результат, готовый рискнуть.

Второй потенциальный союзник нашелся среди вояк. Молодой поручик артиллерии, Василий Орлов, принимал готовые пушки. Я пару раз видел, как он дотошно осматривал стволы, мерил калибр, собачился с коллегами из-за малейших косяков. Видно было, что парень шарит и службу свою тянет на совесть.

Как-то я застал его одного у лафета со свежепринятой пушкой. Он хмуро ковырялся в механизме наводки.

— Что, ваше благородие, не ладится? — спросил я, подойдя.

Орлов оглянулся. Лицо у него было молодое, энергичное, но уже какое-то задолбанное.

— Да вот, гляди, Смирнов, — он был одним из немногих, кто мою фамилию запомнил. — Винт подъемный криво нарезан, заедает. Воинам потом в бою каково будет? А этим — хоть трава не расти! Сдали — и ладно!

— Так винт-то поправить можно, ваше благородие, — сказал я. — Если его на станке том… ну, что цапфы точит, с Тулы… прогнать аккуратно, резьбу подправить. Ровнее будет ходить.

Поручик с интересом посмотрел на меня.

— На станке? А он возьмет такую работу?

— Возьмет, почему не взять. Там делов-то — оправку подобрать да резец нужный поставить. Я б мог попробовать, если разрешите…

Орлов задумался.

— А ну-ка, пойдем, покажешь свой станок. Да и винт этот захватим. Если и правда поправить сможешь — великое дело сделаешь!

Мы пошли к моему станку. Я показал поручику, как можно закрепить винт, как подобрать резец для правки резьбы. Объяснил, как добиться большей точности. Орлов слушал внимательно, задавал толковые вопросы. Сразу видно — не просто служака, а с инженерной жилкой мужик.

— А ведь и впрямь, толково придумано! — сказал он, когда я закончил. — И станок твой хоть и неказист, а дело делает. Жаль, что начальство наше косное, таким умельцам ходу не дает… А ты, Смирнов, я гляжу, не так прост, как

Вот он, второй союзник! Молодой, честный офицер, которому не пофиг на результат и который ненавидит местные порядки. С такими людьми можно было попробовать сдвинуть дело с мертвой точки. Пусть их помощь будет неофициальной, пусть придется действовать в обход Клюева и Воробьева, но теперь я был не один. Генрих Шульц со своим опытом литья и поручик Орлов со своим положением и связями в артиллерии — это уже была сила. Может быть, теперь получится раздобыть и нормальные материалы, и толковый инструмент, и даже найти пару мастеров, готовых работать на совесть, а не саботировать всё по указке начальства. Надежда появилась.

Глава 9

Мой самопальный токарный станок, конечно, да «хитрости» с формовочной землей — это хорошо, спору нет. Кстати, все наработки с Тулы привезли в Охту. Успели и станок собрать. Цапфы у пушек и правда ровнее выходили, да и отливок с трещинами и дырами стало поменьше. Поручик Орлов, когда пушки принимал, иногда даже кивал мне одобрительно. План-то цех стал выполнять лучше. Только вот радоваться особо было нечему. Я нутром чуял — это всё полумеры, латание дыр. Корень зла сидел глубже. В самом грёбаном металле.

Ну и какой толк наводить марафет на эти цапфы, если сам чугун, из которого пушку отлили, хрупкий, как стекло на морозе? На хрена сверлить идеально ровный канал, если в стенках ствола полно шлака или зерно кривое — жди трещину при первом же нормальном выстреле? Сколько я ни пялился на работу в литейке, сколько ни ковырял брак — вывод был один: металл, который тут плавили, был просто дерьмовым. Из рук вон плохим.

Чугун для ядер и пушек был проще — он же явно был перенасыщен серой и фосфором под завязку. Это было видно даже по излому — крупное, блестящее зерно, типичное для хрупкого металла. Я сам пробовал молотком хряснуть по бракованному ядру — оно вдребезги разлеталось от одного хорошего удара. А ведь ядро должно было стену крепости прошибать! Наши ядра, небось, до врага целыми не долетали. А пушки из такого чугуна? Страшно представить. Тот разрыв пушки на испытаниях перед шишкой из столицы — вот он, показатель! И ведь это была не случайность, а закономерность, система.

Бронза, из которой лили орудия покруче, для флота или осады, была не сильно лучше. Да, она не такая хрупкая, как чугун, но качество ее скакало от плавки к плавке. То слишком мягкая, вязкая — ствол быстро разгорался, форму терял. То, наоборот, с какими-то дикими внутренними напряжениями, тоже готовая треснуть в любой момент. Плавильщики мешали медь с оловом и другими добавками (если они вообще были) больше «на глазок», от балды, чем по какому-то расчету. Пропорции гуляли, температура плавки — тоже. Какой там анализ состава шихты, какие пробы расплава перед заливкой — забудь.

А ружья? Фузеи пехотные? Их стволы ковали в кузне. Я специально ходил смотреть. Технология — проще пареной репы. Берут полосу железа, проковывают кое-как, сворачивают на палке-оправке, заваривают шов молотом.

Из какого железа? Да из самого обычного, кричного, которое в примитивных горнах-домницах получают. Неоднородное, с кучей дерьма внутри, с неравномерным содержанием углерода. Хорошо, если такой ствол вообще выстрел выдерживал. О какой-то точности или долговечности и говорить нечего. Стволы гнулись, раздувались, а иногда и рвались прямо в руках у солдата.

Я вспоминал свою прошлую жизнь, сталелитейные заводы, легированные стали, точный контроль химии, разные режимы термообработки. А здесь — реально каменный век металлургии. И дело было не только в том, что мастера не знали — они работали так, как их учили, как отцы и деды работали. Дело было в самой основе — в качестве исходного металла. Пока они льют и куют из этого доисторического чугуна и железа, все мои ухищрения с формовкой или станками — что мёртвому припарка, косметический ремонт.

Надо было менять саму технологию выплавки. Добиваться, чтобы металл был чище, однороднее, прочнее.

И как? Варианты у меня были.

Во-первых, руду готовить нормально. Ее тут использовали как есть, в лучшем случае — крупно дробили. А ведь банальная промывка, чтобы пустую породу убрать, да обжиг, чтоб ту же серу выгнать — это уже дало бы эффект. Простые же операции, не требующие супер-оборудования.

Во-вторых, сам процесс плавки. В этих домницах или кричных горнах, где железо получали прямым восстановлением, хрен добьешься стабильного качества и полной очистки. Может, перейти на два этапа? Сначала чугун в доменной печи выплавлять (пусть и в примитивной, типа вагранки), а потом этот чугун переделывать в сталь или ковкое железо? Пудлингование? Бессемер? Не, это слишком круто для здешних условий. Но даже простейший передел чугуна в кричном горне, с контролем выжигания лишнего углерода и примесей, мог дать металл на порядок чище и прочнее.

В-третьих, флюсы. Я уже убедился на опыте с бронзой и чугуном в литейке, что добавки типа извести или даже угля могут помочь очистить металл. Надо было подумать, что еще из доступного здесь — известняк, доломит, еще какой камень — можно использовать как флюс при основной плавке, чтобы связать эту дрянь вроде серы и фосфора и выгнать их в шлак.

В-четвертых, контроль температуры и состава. Пусть «на глазок», но тщательнее следить за цветом пламени, за тем, как течет расплав, как выглядит шлак. Брать пробы металла во время плавки, оценивать его свойства по излому или как он куется. Это требовало не столько новых железок, сколько обучения и дисциплины плавильщиков.

Все эти крутились в голове и, в конце концов, складывались в какой-то план. Понятно, что лезть в святая святых, в технологию плавки металла — это еще опаснее, чем строить станки или колдовать с формами. Тут сопротивление мастеров и начальства будет просто диким. Они веками так плавили, и менять что-то — значит признать, что всю жизнь делали херню. Да и риск огромный — одна неудачная плавка, запоротый металл — и мне точно хана.

Но и оставлять всё как есть было нельзя. Пока основа — металл — будет говном, все остальные примочки останутся просто косметикой. Нужно было решаться, искать способ подсунуть свои идеи. Снова через «дедовские секреты»? Или попробовать заручиться поддержкой того же поручика Орлова — он как артиллерист кровно заинтересован в качестве стволов. Или

Проблема качества металла — ключевая. И её нужно было решать.

Прежде чем лезть со своими советами к начальству или к этим упёртым плавильщикам, я решил сам провести небольшое исследование, так сказать, в «лабораторных условиях». Понятно, что никакой лаборатории тут и в помине не было. Но у меня была моя каморка в старом цейхгаузе, был какой-никакой доступ к материалам через Воробьева, и, благодаря негласному покровительству поручика Орлова и молчаливому согласию немца Шульца, я мог иногда «похимичить» у маленького горна в углу литейки, который использовали для мелких нужд.

Начал с малого — попытался понять, что за дерьмо этот их чугун, из которого льют ядра и простые пушки. Надыбал у Воробьева (не без сложностей и ссылок на «государево дело») несколько обломков бракованного литья разного времени. В своей каморке я их внимательно осматривал, колол молотком, изучал излом. Как я и думал, структура была крупнозернистая, блестящая — явный признак высокого содержания фосфора. Хрупкость была очевидна.

Потом я решил попробовать переплавить этот чугун с разными «приправами». Достал древесный уголь, натолок его в пыль. У Воробьева выцыганил немного извести, которой белили стены. Нашел во дворе куски известняка — его иногда для кладки печей использовали. Тоже растолок.

В литейке, выждав момент, когда большой плавки не было, а Шульц был занят своими делами, я раскочегарил мелкий горн. В небольшой глиняный тигель (тоже выпрошенный с боем) засыпал дробленый чугунный лом. Когда он расплавился, начал эксперименты. В одну порцию добавил толченый уголь — побольше, чем обычно сыпали плавильщики. В другую — известь. В третью — толченый известняк. Каждую плавку тщательно мешал кочергой, стараясь запустить реакцию с примесями и выгнать их в шлак. Температуру контролировал «на глаз», по цвету расплава, стараясь не перегреть, но и чтоб не остыло раньше времени.

После каждой опытной плавки я снимал шлак и выливал небольшой слиток металла в простейшую форму из песка, которую сам же и слепил. Потом давал этим слиткам остыть и тащил их в свою каморку «исследовать».

Исследования были, конечно, примитивные до смеха. Первое — проба на излом. Клал слиток на камень и хреначил по нему молотком. Обычный чугун раскалывался легко, излом был крупный, блестящий. А вот чугун, переплавленный с известью или известняком, кололся гораздо хуже, а излом был заметно мельче, матовый. Это был хороший знак — металл становился более вязким, менее хрупким. Добавка угля тоже давала эффект, но слабее.

Второе — проба на твердость. Какие там твердомеры Бринелля или Роквелла! Использовал дедовский метод — царапанье. Брал острый кусок закаленного зубила (я уже научился их нормально калить) и пытался поцарапать слиток. Обычный чугун царапался довольно легко. А тот, что с добавками, особенно после извести, поддавался хреново, зубило скользило. Значит, твердость повысилась.

Третье — проба на ковкость (хотя к чугуну это не очень применимо, но всё же). Я нагревал маленькие кусочки слитков в своем горне и пытался их расплющить молотом. Обычный чугун крошился сразу. А тот, что почище, немного плющился, прежде чем треснуть. Тоже показатель, что свойства улучшились.

Результаты моих «лабораторных» опытов подтверждали то, что я и так знал по теории. Использование флюсов — извести или известняка — реально помогало очистить чугун от вредных примесей, сделать его прочнее и вязче. Добавка угля тоже работала, но больше как раскислитель. Стало ясно, куда копать. Надо было убедить плавильщиков добавлять в шихту при основной плавке не только уголь, но и толченый известняк (известь была дороже и шла на побелку).

Я понимал, что просто прийти и сказать: «Мужики, кароч, сыпьте камень в печку!» — не прокатит. Пошлют по замысловатому адресу. Нужно было снова действовать через «дедовские секреты» или заручиться поддержкой кого-то из начальства. Пожалуй, стоило поговорить с поручиком Орловым. Он, как артиллерист, должен был понимать, насколько важно качество металла для пушек. И он уже видел, что мои «хитрости» работают. Может, он сможет надавить на Шлаттера или Клюева, чтоб разрешили провести пробную плавку чугуна с известняком уже в большой печи? Это был бы следующий шаг. Рискованный, но, при этом, необходимый.

Ковыряясь в своей каморке с этими остывшими чугунными чушками, царапая их зубилом, раскалывая молотком, я никак не мог выкинуть из головы одно воспоминание из той, прошлой жизни. Оно само всплыло, видимо, из-за всей этой кустарщины, работы на глазок, вечного риска всё запороть из-за незнания или этого грёбаного местного раздолбайства. Вспомнился мне один проект, который чуть не стоил мне карьеры, а может, и свободы. И научил он меня одному — осторожности до паранойи, проверять и перепроверять всё по сто раз, потому что цена ошибки бывает просто запредельной.

Было это лет пятнадцать назад, еще до того завода с прокатным станом, который меня в итоге и прибил. Работал я тогда главным конструктором на большом машиностроительном заводе, и дали нам задание — спроектировать и сделать ротор для новой мощной паровой турбины. Заказ был жирный, государственный, для новой электростанции где-то на Севере. Сроки горели синим пламенем, начальство стояло над душой, требовало «прорыва» и «ускорения», все как обычно.

Ротор — это сердце турбины. Огромная хреновина из специальной жаропрочной стали, крутится с бешеной скоростью под давлением пара, при дикой температуре. Малейший косяк в металле, малейший просчет в конструкции или дисбаланс — и всё это разлетится к чертям собачьим, унеся с собой не только миллионы денег, но и, не дай бог, жизни людей.

Мы пахали как проклятые. Расчеты делали самые точные, какие только могли на той технике. Сталь заказали самую лучшую, со всеми сертификатами. Технологию ковки и термообработки прописали до запятой.

Но! Сроки поджимали.

А поставщик стали, хотя и клялся-божился, что всё по ГОСТу, прислал металл с небольшим отклонением по химии. Лаборатория наша это выявила, но отклонение было на самой границе допуска. По бумагам — вроде проходит. Но на деле? Как эта сталь поведет себя под такими нагрузками, при такой температуре?

Мой начальник, мужик в целом неплохой, но падкий на премии и боящийся гнева сверху, давил: «Давай, Алексей Михалыч, запускай в работу! Допуск есть допуск! Некогда нам канителиться, план горит!» Я колебался. Чуйка просто орала — стрёмно. Надо бы провести доп.испытания образцов этой стали на ползучесть, на усталость при высоких температурах. Но это опять же время. Минимум неделя, а то и две. А начальство требовало ротор «еще вчера».

И я… прогнулся. Дал добро на использование этой стали.

Ротор выковали, обработали, отбалансировали. Провели стендовые испытания — на холостом ходу, под частичной нагрузкой. Всё прошло гладко. Начальство радовалось, премии выписывали. Я тоже немного расслабился — вроде пронесло. Ротор отправили на Север, турбину смонтировали.

А через полгода — ба-бах! Катастрофа.

Во время выхода турбины на полную мощность ротор не выдержал. Его не просто порвало — он разлетелся на куски, как граната, разнес в щепки корпус турбины, повредил здание машзала. Слава Богу, никто не погиб — операторы успели выскочить. Но ущерб был колоссальный.

Комиссия работала долго. Подняли все бумаги, все расчеты, все анализы. И нашли, конечно же. Нашли то самое отклонение по химии. Нашли мою подпись под разрешением на использование этой стали. Нашли отсутствие протоколов доп.испытаний, которые я должен был назначить, но забил из-за спешки.

Что тут началось… Меня таскали на ковер к самому областному министру. Грозили судом за вредительство. С должности сняли, премий лишили. Репутация, которую я годами зарабатывал, упала в один день. Спасло только то, что прямых нарушений инструкций не было — формально сталь была в допуске. Ну и связи отца, наверное, помогли. Без тюрьмы обошлось, но урок я получил на всю оставшуюся жизнь.

Никогда. Никогда нельзя полагаться на авось, когда дело касается техники. Никогда нельзя забивать на расчеты и испытания, даже если начальство торопит и грозит всеми карами. Лучше десять раз перепроверить, провести лишний опыт, потерять время — но быть уверенным в результате. Потому что цена ошибки может быть слишком высока.

И вот теперь, здесь, в этом восемнадцатом веке, где само понятие «расчет» или «испытание» было чем-то из области фантастики, где всё делалось «на глаз» и «по наитию», я вспоминал тот свой эпический провал с особой остротой. Здесь я не мог позволить себе ошибиться. Мои примитивные опыты со слитками чугуна, проба на излом, царапанье зубилом — это же детский сад по сравнению с тем, что нужно было бы делать в нормальных условиях! Но даже эти крохи информации были лучше, чем вообще ничего. Прежде чем предлагать Шлаттеру или Орлову менять технологию плавки в больших печах, я должен был быть хоть немного уверен в результате. Провести еще опыты. С разными флюсами, с разной температурой. Попробовать отлить не просто слитки, а какие-то детали посложнее, посмотреть, как металл себя поведет в форме. Пусть кустарно, пусть на коленке — но собрать максимум данных. И только потом — идти с предложением. Потому что здесь провал будет означать не просто потерю репутации. Здесь он мог стоить мне головы. В самом прямом смысле.

Поэтому мои тайные эксперименты в каморке и у мелкого горна продолжались. Я пробовал разные пропорции известняка, игрался с температурой, следил за цветом шлака — пытался нащупать оптимальный рецепт для очистки местного чугуна. Результаты обнадёживали — металл и правда становился лучше, крепче, не таким хрупким. Но одно дело — мелкие слитки, и совсем другое — большая плавка для реальной пушки. Надо было выходить на новый уровень.

Я решился поговорить с поручиком Орловым. Подловил его, когда он в очередной раз пришел принимать партию пушек.

— Ваше благородие, позвольте слово молвить по важному делу? — подошел я к нему, когда он закончил осмотр и собирался уходить.

Орлов остановился и с любопытством посмотрел на меня.

— Что у тебя, Смирнов? Опять хитрость какую замыслил?

— Не хитрость, ваше благородие, а дело для пользы государевой, — я понизил голос. — Я тут попробовал чугун наш переплавлять с камнем известным… Ну, чтоб «сера» из него выходила да «дух злой». И чугун тот крепче становится, не такой ломкий. Пробовал на малых слитках — получается хорошо. А если попробовать плавку побольше? Для ствола пушечного? Может, и рваться перестанут?

Поручик, нахмурив брови, внимательно слушал.

— С известняком? И что, крепче становится? А ты уверен, Смирнов? Не выйдет ли хуже?

— Уверенным быть нельзя, ваше благородие, пока не попробуешь. Но слитки-то вот они! — я показал ему два обломка — один от обычного чугуна, другой от моего, экспериментального. — Сами извольте глянуть на излом да на крепость. Разница видна. Если бы разрешили одну плавку пробную сделать, под моим присмотром… Да чтоб мастер толковый помог, не саботажник какой… Может, и вышло бы дело.

Орлов взял обломки, повертел в руках, постучал одним о другой. Он был не металлург, но как артиллерист понимал, что прочный металл имеет значение.

— А что Шлаттер на это скажет? Или Клюев? Они ж тебя за колдуна считают, не дадут сделать.

— А если вы, ваше благородие, слово замолвите? Что, дескать, для пробы, для науки артиллерийской? Может, и разрешат? Нам ведь много не надо — одну плавку малую, да чтоб не мешали.

Поручик задумался. Идея явно его зацепила. Пушки, которые не рвутся — это ж мечта любого артиллериста.

— Ладно, Смирнов, — сказал он наконец. — Попробую переговорить с полковником. Не обещаю, что получится, но попробую. А ты пока готовься. Прикинь, сколько чего надо — руды, угля, камня твоего. Да мастера подбери, кому доверяешь. Может, немец тот, Шульц? Он хоть и ворчит, а дело знает.

В итоге, поручик Орлов слово сдержал. Через пару дней меня снова вызвали в контору. Там сидели и Шлаттер, и Клюев, и сам Орлов. Полковник смотрел на меня без особой радости, правда и не возражал.

— Слыхал я, Смирнофф, про твои новые затеи. С камнем чугун плавить… Поручик Орлофф говорит — польза может быть. Ладно. Даю добро на одну пробную плавку. Малую. Под присмотром мастера Шульца. Выделить ему всё необходимое из запасов цейхгауза. Но! — Шлаттер поднял палец. — Если изведешь материалы зря или, не дай бог, печь испортишь — спрос будет самый строгий! Ясно?

— Ясно, господин полковник! Спасибо за доверие! — я поклонился, еле сдерживая радость.

Клюев только скривился.

Подготовка к пробной плавке заняла несколько дней. Я отобрал руду почище, рассчитал (как мог) пропорции шихты, угля и толченого известняка. Шульц бурчал по-немецки, но помогал толково — он лучше меня знал местные печи и их капризы. Мы выбрали одну из малых плавильных печей, которую обычно использовали для бронзы, приспособили ее под чугун.

Сама плавка прошла под напряженным вниманием. Присутствовал и поручик Орлов, и

Когда металл был готов, мы не стали лить из него ядра. По моему настоянию и при поддержке Орлова, решили отлить небольшой опытный ствол — вроде тех, что шли на мелкие полковые пушки. Форму для него я готовил сам, вместе с Игнатом, используя свою «улучшенную» смесь. Заливали тоже осторожно, обеспечив правильный подвод металла.

И вот — результат. Небольшой, аккуратный чугунный ствол, остывающий на песке. Когда его почистили, он выглядел заметно лучше обычных — поверхность чище, без явных косяков. Простучали молотком — звук ровный. Но главное испытание было впереди.

Поручик Орлов распорядился подготовить ствол к пробному выстрелу. Его закрепили на специальном станке-лафете, просверлили запальное отверстие. Сам Орлов отмерил заряд пороха — стандартный для такого калибра. Потом, подумав, добавил еще немного.

— Если выдержит усиленный заряд, — сказал он мне тихо, — значит, металл твой и правда крепче обычного.

Мы отошли подальше. Фейерверкер поднес фитиль…

Бабах! Выстрел!

Ствол подбросило на станке, но он остался цел! Ни трещинки, ни вздутия!

— Еще заряд! Удвоенный! — скомандовал Орлов, не скрывая волнения.

Снова зарядили. Снова выстрел — еще мощнее! Ствол опять выдержал!

— Тройной!!! — крикнул поручик, входя в азарт.

Это было уже запредельное испытание. Тройной заряд мог и обычную бронзовую пушку порвать.

Снова грохот! Дым рассеялся… Ствол стоял на месте, целый и невредимый!

— Выдержал!!! — заорал Орлов, бросаясь к стволу. — Выдержал, Смирнов! Черт побери, твой чугун выдержал тройной заряд!

Шульц качал головой и бормотал по-немецки что-то про «фойерверк» и «гут металл». Даже Клюев, наблюдавший издали, подошел поближе, с недоверием разглядывая дымящийся, но целый ствол.

Это был прорыв. Настоящий прорыв. Мои примитивные «лабораторные» опыты дали результат. Я получил металл, способный выдерживать нагрузки, немыслимые для здешнего чугуна. И я доказал это на практике. Теперь у меня был железобетонный аргумент для начальства.

Аргумент, отлитый в металле!

Глава 10

Успех с пробной плавкой чугуна и испытанием ствола дал мне небольшую передышку и чуть укрепил мое шаткое положение на Охте. Полковник Шлаттер без особого энтузиазма, правда, распорядился выделить мне еще немного материалов для дальнейших «опытов». Поручик Орлов стал заглядывать в мою каморку чаще, расспрашивал про чугун, про то, можно ли лить детали посложнее. Немец Шульц тоже вроде как проникся ко мне доверием, иногда делился своими мыслями про литье бронзы. Работа над сверлильным станком потихоньку шла, хотя и со скрипом — вечные проблемы с материалами и этими моими «помощничками».

Но была и другая задача, которую мне повесили еще в столице — подумать над улучшением фузейного замка. Фузея, то есть обычный мушкет — главное оружие пехоты. От того, насколько надежно она стреляет и как быстро перезаряжается, зависел исход боя. И я решил для начала разобраться, с чем же вообще воюет петровский солдат, прежде чем лезть с какими-то «улучшениями».

Достать фузею для изучения оказалось на удивление просто. На заводе был свой караул из солдат — то ли Преображенского, то ли Семеновского полка (я в их мундирах еще путался). Да и в цейхгаузе, на складе, этого добра хранилось навалом — и нового, и того, что починки требовало. Я намекнул поручику Орлову о своем интересе, и он без лишних вопросов приказал выдать мне одну фузею на время — типа, «для изучения конструкции замка в интересах службы».

Притащив эту тяжеленную, длинную дуру в свою каморку, я положил ее на верстак и начал разглядывать. Зрелище, честно говоря, было удручающее для человека, хоть немного знакомого с оружием будущего. Длиннющий, почти с меня ростом, ствол. Грубое деревянное ложе из березы или ореха. Тяжелый, корявый кремневый замок сбоку. Всё это больше напоминало дубину с возможностью иногда выстрелить, чем точное оружие.

Первое, что бросалось в глаза — ствол. Гладкий, как водопроводная труба. Никаких нарезов. О какой-то точности стрельбы можно было забыть сразу. Пуля — свинцовый шарик, заметно меньше диаметра ствола (иначе ее хрен загонишь шомполом). При выстреле она болталась в стволе, как… ну, понятно что в проруби. Куда она полетит — знал только Бог. Попасть из такой бандуры в одного человека дальше чем на полсотни шагов — это была чистая удача, почти чудо. Не зря пехота палила залпами, надеясь не на меткость каждого стрелка, а на общую плотность огня. Авось, хоть одна пуля из сотни да прилетит куда надо. Сами стволы, как я уже видел в кузне, ковали из паршивого железа, часто с дефектами. Проверить их качество толком не могли. Неудивительно, что они иногда раздувались или рвались к чертям.

Дальше — замок. Кремневый. Для своего времени — довольно сложный механизм. Курок, в котором зажат кусок кремня. Огниво (или кресало) — стальная пластинка на пружине. Полка с крышкой — для затравочного пороха. Пружины — боевая и для огнива. Спуск. Всё это сделано грубо, детали подогнаны абы как. Кремень надо было подбирать по размеру, правильно зажимать, постоянно подтачивать или менять — тупился или скалывался моментально. Полка с порохом — самое слабое место. Чуть отсыреет от дождя или тумана — всё, осечка. Чуть забьется затравочное отверстие (маленькая дырочка из полки в ствол) нагаром — опять осечка. Пружины из хреновой стали часто ломались в самый неподходящий момент. По рассказам бывалых вояк, которых я иногда встречал, осечки были постоянным явлением. Каждая третья, а то и вторая фузея в строю могла не выстрелить, когда надо. А это в бою — верная смерть.

Ну и, конечно, перезарядка. Это был целый ритуал, долгий и неудобный, особенно когда по тебе стреляют. Солдат должен был достать патрон (бумажный пакетик с отмеренной порцией пороха и пулей — и то прогресс, раньше порох из рога сыпали, а пули в мешке таскали), надкусить его зубами, часть пороха сыпануть на полку замка, закрыть крышку. Потом остальной порох — в ствол. Запихнуть туда же бумажку от патрона как пыж. Достать пулю (которую часто держали просто во рту, чтоб быстрее!), засунуть в ствол. Взять шомпол (длинную палку, железную или деревянную, которая под стволом хранилась), прибить им пыж и пулю до самого дна, чтобы плотно сидели. Вернуть шомпол на место. Взвести курок. И только потом можно было стрелять! Весь этот цирк занимал у опытного

Итак, что в итоге? Оружие крайне неточное, медленное и пипец какое ненадежное. Оружие для толпы — пальнуть всем вместе, а потом в штыковую. Индивидуальное мастерство стрелка не играло почти никакой роли. Главное — дисциплина, умение стоять под огнем и быстро орудовать шомполом да штыком.

Я смотрел на эту фузею, и инженерные мозги сами собой начали работать. Потенциал для улучшений был просто гигантский! Нарезы в стволе — для точности. Замок понадежнее — чтоб осечек было меньше. И, главное, — ускорить перезарядку! Может, унитарный патрон, где всё вместе? Или какой-то механизм для быстрой подачи заряда? Идеи пока были сырые, но направление уже имело очертания. Это доисторическое чудовище можно и нужно было апгрейдить. И эта задача казалась мне не менее важной, а может, и более интересной, чем постройка сверлильного станка. Ведь хорошее ружье в руках солдата — это тоже залог победы. А победа Царю, как я уже понял, была нужна позарез.

Итак, можно сделать небольшие пометки.

Первое, нарезы в стволе! Это же очевидно! Пуля закрутится, полетит стабильнее, точность и дальность увеличатся в разы. В моей прошлой жизни это была прописная истина. Знали ли об этом здесь? Да наверняка знали. Штуцеры — нарезные ружья — уже были, хоть и стоили как самолет, были сложны в изготовлении и использовались в основном егерями да охотниками. Проблема была в том, как эти нарезы сделать, и в том, как потом заряжать — пулю приходилось буквально молотком вбивать в нарезы через тряпочку, что делало перезарядку еще дольше, чем у этой гладкой дуры.

Значит, нужна была не просто нарезка, а такая, чтоб заряжать было относительно быстро. Может, нарезы неглубокие сделать? Или пулю хитрой формы, которая сама бы в нарезы врезалась при выстреле? Я вспоминал пулю Минье из 19 века — с дыркой в заднице, которая расширялась от пороховых газов и плотно входила в нарезы. Гениальная же идея в своей простоте! Сделать такую пулю здесь? Отлить из свинца — да запросто. Это решило бы проблему зарядки нарезного ствола с дула. Оставалась сама нарезка. Вот тут-то и нужен был тот самый сверлильный или, скорее, строгальный станок, который я только начал придумывать. Станок, который мог бы протянуть резец по всей длине ствола, вырезая винтовые канавки. Да, задача не из легких, но реальная! Нарезной ствол, который заряжается с дула почти так же быстро, как гладкий, но бьет в разы точнее — это была бы революция в пехотном оружии!

Второе — замок. Кремневый замок был крут для своего времени, но его ненадежность убивала все плюсы. Вечные осечки из-за сырого пороха на полке, из-за кривого кремня, из-за ломающихся пружин. Как это пофиксить?

Полностью забить на кремень и перейти на капсюльный замок, как в 19 веке? Идея заманчивая. Маленький медный колпачок с гремучей ртутью, надевается на трубку, ведущую в ствол. Курок бьет по капсюлю — и стопроцентное воспламенение в любую погоду. Никаких тебе полок, дырочек, кремней… Просто, надежно, быстро. Но… гремучая ртуть? Где ее тут взять? Сделать ее сложно и опасно. Да и сами капсюли штамповать — нужна точность. Пожалуй, для начала 18 века это было слишком круто, почти нереально.

Значит, оставался кремневый замок. Но и его можно было прокачать. Во-первых, сама конструкция. Сделать детали потолще, из металла получше (если получится наладить его плавку!), подогнать их точнее. Во-вторых, пружины. От их качества зависело многое. Нужна была хорошая пружинная сталь и правильная закалка. Этому можно было научить кузнецов. В-третьих, полка и крышка. Можно ли сделать их герметичнее, чтоб порох не так сырел? Может, форму крышки изменить, прокладки из кожи добавить? Или сам замок сделать более закрытым, чтоб влага и грязь меньше попадали? Мысли крутились вокруг этих железок. Надо было разобрать замок до последнего винтика, изучить каждую деталь, понять, где слабое место и как его усилить.

И третье, самое крутое, но и самое сложное — ускорить перезарядку. Бумажный патрон — это уже шаг вперед. Но всё равно — надкусить, сыпать порох на полку, потом в ствол, пыж, пуля, шомпол…

Долго! А что если?..

Унитарный патрон? То есть, гильза, где уже и порох, и пуля, и капсюль? Для кремневого замка — не вариант. Для капсюльного — да, но с капсюлями облом.

А может, заряжать с казны? Не с дула, а сзади? Чтобы не надо было шомполом этим махать. Открыл затвор, сунул патрон, закрыл — стреляй! Такие системы тоже появились позже, в 19 веке. Но можно ли было замутить что-то похожее здесь? Казнозарядное ружье с кремневым замком? Технически это было очень сложно. Надо было обеспечить надежное запирание сзади, чтобы пороховые газы стрелку в морду не дунули. А это требовало очень точной механики, которой тут и не пахло.

Но мысль была навязчивой. А что если не полноценный затвор, а какой-то упрощенный вариант? Например, откидной или поворотный казенник, куда вставляется готовый патрон (пусть пока бумажный)? Или камера с несколькими зарядами, которая крутится после каждого выстрела, как барабан револьвера? Револьверные ружья тоже были, редкие и опасные — газы могли прорываться между барабаном и стволом.

Идеи множились, одна безумнее другой. Я понимал, что всё это сразу не осилить. Нужен был план, чтобы действовать поэтапно. Сначала — наладить производство нормального металла. Потом — станок для точной обработки стволов и нарезки. Параллельно — улучшать кремневый замок, делать его надежнее. И только потом, когда будет хорошая база и обученные люди, можно было бы замахнуться на что-то революционное типа казнозарядки или унитарного патрона (если решить проблему с воспламенением).

Но даже первые шаги — нарезы и улучшенный замок — уже дали бы огромный эффект. Фузея, которая бьет точнее и дает меньше осечек, — это уже серьезное преимущество в бою. И эта задача выглядела вполне реальной. Надо было только довести до ума станок, разобраться с металлом и хорошенько поковыряться в этом неуклюжем, но пока единственно возможном кремневом замке. Работы предстояло — немеряно.

Идея с нарезным стволом и казнозарядкой пока оставалась в мечтах и в моих каракулях на бересте. Реальность требовала чего-то более приземленного. И самой главной проблемой, кроме хренового металла, была дикая ненадежность фузейного замка. Какой

Получив фузею «на поиграться», я первым делом разобрал замок до последнего винтика. Разложил все эти железяки на тряпке в своей каморке и начал их изучать под лупой (раздобыл у одного немца-инструментальщика в обмен на пару советов по закалке резцов).

Конструкция была хитрая для своего времени, но вот исполнение… Грубая ковка, кривые поверхности, всё болтается, пружины слабые. Всё это вело к тому, что механизм заедал, ломался, и, главное, работал через раз.

Главная беда — пружины. Боевая, что толкает курок, и пружина огнива. Их делали из обычной стали, закаливали кое-как. Они часто ломались от усталости или просто переставали пружинить. И солдат в бою оставался с бесполезной дубиной в руках. Можно ли сделать их надежнее? Нужна была нормальная пружинная сталь и правильная термообработка. С плавкой я уже экспериментировал, получить металл почище было реально. А термообработка? Закалка и потом высокий отпуск, дабы упругость была — этому вполне можно было научить. Я набросал эскиз простой приспособы для равномерного нагрева пружин и прикинул режим закалки в масле с отпуском до нужного цвета. Надо будет попробовать уломать кузнеца, который мне со станком помогал, сделать пробную партию пружин по-новому. Он мужик хотя и простой, но рукастый, да и к моим «хитростям» уже относился без прежнего недоверия.

Дальше — курок и огниво. Сам курок — здоровый, неуклюжий. Губки, которые кремень зажимают, часто разбалтывались, кремень сидел криво, бил по огниву не под тем углом или вообще соскальзывал. Надо было сделать губки и винт понадежнее, может, форму их поменять, чтоб кремень держался лучше. Огниво — стальная пластина, по которой бьет кремень, высекая искру. Оно должно быть твердым снаружи (чтоб искра была хорошая), но вязким внутри (чтоб не трескалось). Тут явно напрашивалась цементация — наварить углерода на поверхность и потом закалить. Эту технологию и в те времена знали, хоть и делали часто через жопу. Я прикинул, как можно улучшить процесс — использовать костяной уголь, греть равномерно.

Полка для затравочного пороха и ее крышка. Вот где сидела главная засада с осечками! Порох на полке сырел от дождя, тумана, да просто от влажного воздуха. Крышка прилегала неплотно, вода легко затекала. Как сделать этот узел герметичнее? Может, форму крышки поменять, чтоб плотнее прилегала? Маленький бортик вокруг полки добавить? Или прокладку из промасленной кожи использовать? Я рисовал разные варианты, пытаясь найти простое и рабочее решение.

Спусковой механизм — шептало, крючок. Тоже сделаны грубо. Иногда шептало само срывалось от тряски или удара — и бах, случайный выстрел. Иногда, наоборот, заедало, и курок не спускался. Надо было сделать детали точнее, подогнать их друг к другу, может, углы зацепа поменять, чтоб спуск был четче и безопаснее.

Я просиживал над этими железками часами, забывая про жратву и сон. Разбирал, собирал, прикидывал, рисовал эскизы. Постепенно в голове вырисовывалась картина улучшенного замка. Не революция, конечно, но модернизация знатная. Я старался максимально использовать существующую конструкцию, чтоб не усложнять производство и не переделывать всё ружье. Но внести несколько небольших, но важных изменений, которые сделали бы его надежнее и долговечнее.

Идея была такая:

1.Пружины покрепче и правильно закаленные.

2.Курок надежнее, с нормальным зажимом для кремня.

3.Огниво цементированное.

4.Полка с крышкой погерметичнее, новой формы.

5.Спусковой механизм поточнее и безопаснее.

6.Винты с одинаковой резьбой (хотя бы основные), чтоб собирать и чинить было легче.

Я понимал, что собрать такой замок в одиночку, в своей каморке, я не смогу. Нужны были мастера — кузнец, слесарь. И снова тот же вопрос: как убедить начальство дать людей и ресурсы на опытный образец? Опять идти к Орлову? Или попробовать через Шульца?

Решил начать с малого. Выбрал самую простую деталь — огниво. Набросал эскиз, объяснил кузнецу, как его выковать и как сделать цементацию в ящике с костяным углем. Кузнец поворчал для вида, но сделал. Я сам проконтролировал закалку. Новое огниво было заметно тверже старых, искра из-под него летела густая, яркая. Я показал его Орлову. Поручик попробовал сам — щелкнул курком старой фузеи с новым огнивом. Искра была реально лучше.

— А ведь и впрямь, Смирнов, искра знатная! — одобрил он. — Если все огнива такие будут, глядишь, и осечек меньше станет. Доброе дело!

Это был маленький, но важный шаг. Я показал, что могу улучшать не только литье, но и механику. Теперь можно было попробовать замахнуться и на пружины, и на другие детали замка. Путь к надежному мушкету был долгим, но первый километр я уже прошел.

Идея со станком и улучшенным замком потихоньку двигалась. Кузнец проникся и согласился под моим руководством выковать несколько пробных пружин по-новому — они и правда выходили лучше. Но всё это были мелочи, доработки. А меня всё сильнее манила другая, куда более дерзкая мысль — нарезы в стволе.

Каждый раз, когда я брал в руки эту казенную дуру, фузею, которую мне дал Орлов, я просто физически ощущал её дикую неточность. Гладкий ствол, круглая пуля болтается внутри. Стрелять из такого дальше чем на полсотни шагов — всё равно что плеваться горохом. А ведь солдат должен бить врага наверняка! Особенно против этих шведов, которые хоть и не снайперы, но стреляют часто и строем. Нужна была точность. А точность — это нарезы.

Я знал, что штуцеры, нарезные ружья, уже есть. Видел пару штук на складе — тяжелые, с толстыми стволами, явно дорогие. И знал их главную проблему — заряжание. Пулю приходилось буквально вбивать в нарезы молотком, обернув в тряпочку. Долго, муторно, в бою под пулями — почти нереально. Поэтому штуцеры и были оружием для избранных — егерей, лучших стрелков, но никак не для всей пехоты.

Но должна же быть какая-то управа на эту хрень! Та пуля Минье из будущего, с дыркой в заднице, которая сама расширялась и входила в нарезы… Тут такой еще не было. Но может, можно что-то другое придумать? А что, если нарезы сделать помельче? Или форму их изменить? Или пулю отлить не круглую, а чуть вытянутую, с выступами? Мысли крутились, но всё упиралось в одно — как эти самые нарезы сделать?

Нужен был станок. Тот самый, сверлильный или, скорее, строгальный, который мне велел «думать» генерал. Станок мог бы не просто дырку ровную делать, но и протягивать внутри резец по винтовой линии. Проектирование этого станка шло медленно — вечно не хватало материалов, толковых

А пока станка нет, можно ли попробовать сделать нарезы как-то по-колхозному? Хотя бы на одном стволе, чисто для эксперимента? Посмотреть, что выйдет? Идея была безумная. Нарезать ствол вручную, без станка — это казалось невозможным. Но азарт инженера и желание проверить теорию практикой пересилили.

Я раздобыл бракованный ствол от фузеи — литье было нормальное, но при сверловке запороли (канал криво пошел). Калибр нужный, длина тоже. Притащил его в свою каморку. Теперь нужен был инструмент — резец. Что-то твердое, острое, чтобы металл грызло. Долго ломал голову. Попробовал заточить напильник — хрупкий, крошится. Попробовал закалить до упора кусок хорошей стали, который приберег с опытных плавок. Получилось лучше. Выточил из него на точиле что-то типа крючка с острой кромкой.

Дальше — как этот крючок протянуть через ствол, да еще и по винтовой линии? Я прикинул шаг нарезов — для длинного ствола и тяжелой пули он должен быть довольно пологим. На длинной деревянной палке, чуть тоньше калибра ствола, нарисовал угольком винтовую разметку. Закрепил свой резец-крючок на конце палки так, чтоб он торчал ровно на ту глубину, какой я хотел сделать нарез.

Теперь самая жесть. Ствол я зажал в тисках (тоже самодельных, Тимофей сколотил). Вставил палку с резцом в канал. И начал ее медленно тянуть через ствол, одновременно поворачивая по разметке. Работа адская! Резец вгрызался в металл с трудом, палка гнулась, руки тряслись. Надо было прилагать огромное усилие, чтоб протянуть резец, и при этом еще точно поворачивать палку, чтоб винт получался ровным.

После первого прохода внутри ствола осталась лишь еле заметная царапина. Надо было проходить снова и снова, десятки, если не сотни раз, по каждой нарези, снимая металл буквально по пылинке. А нарезов я задумал четыре — самый простой вариант.

Я вкалывал ночами, урывками, чтоб никто не видел. Руки отваливались, спина ломилась. Резец часто ломался или тупился, приходилось делать новый. Часто сбивался с разметки, нарез шел криво — приходилось начинать заново. Это было похоже не на инженерную работу, а на какое-то первобытное выскребание металла ногтями.

Через несколько недель такой каторги мне всё же удалось прорезать четыре винтовые канавки внутри ствола. Кривые, неровные, разной глубины, с заусенцами. О какой-то точности и говорить не приходилось. Но они были! Это был первый в моей новой жизни нарезной ствол, сделанный практически голыми руками.

Оставалось проверить, даст ли это хоть что-то. Я отлил несколько свинцовых пуль чуть большего калибра. Попробовал загнать одну в ствол шомполом. Шла туго! Забивать ее молотком, как в штуцер, не пришлось. Уже хорошо.

Теперь — выстрел. Идти на полигон с этим самопалом я не мог — сразу вопросы начнутся. Надо было найти тихое место. За заводом, у реки, были кусты и старые, заброшенные сараи. Туда я и попер поздним вечером, прихватив ствол, порох и пули. Присобачил к стволу простейший кремневый замок, который снял с той же фузеи. Зарядил — порох, пыж, пуля (вошла с натугой, как я и хотел). Насыпал порох на полку. Взвел курок. Отошел шагов на пятьдесят к старому дереву, прицелился кое-как и нажал на спуск.

Бабахнул выстрел!

Запоздало пришла мысль о том, что надо было прикрутить ствол к дереву и на курок нажать с помощью веревки — а вдруг взорвался бы в руках ствол?

Отдача показалась сильнее, чем обычно. Я подбежал к дереву. Есть! Пуля вошла в ствол заметно выше и точнее, чем обычно летели пули из гладкого! Я пальнул еще пару раз. Результат был нестабильный — нарезы-то кривые — но все пули ложились гораздо кучнее, чем из гладкого ствола.

И это я еще не ахти какой стрелок!

Оно работало! Даже такая примитивная, кустарная нарезка давала реальный прирост точности! Теперь я знал, что на правильном пути. Осталось «всего лишь» построить станок, который сможет делать это быстро, точно и в нормальных масштабах.

Глава 11

Время шло, Охтинские заводы потихоньку ко мне и моим «причудам» привыкали. Токарный станок, собранный на коленке дело свое делал — цапфы обтачивал, и поручик Орлов теперь реже браковал пушки из-за кривизны. Литейка, под вечно недовольным взглядом управляющего (очень вредный тип оказался), но и под моим неусыпным контролем, стала выдавать меньше откровенного дерьма — «приправы» в формовочную землю и «очистка» металла известью работали. Сверлильная машина тоже помаленьку двигалась, спасибо Орлову — помог выбить у Шлаттера пару толковых слесарей, не таких алкашей, как те, что были сначала. Даже с ружейными замками наметился прогресс — кузнец под моим руководством научился ковать и калить пружины так, что они не ломались после десятка щелчков, а цементированные огнива давали нормальную, жирную искру.

Казалось бы, живи да радуйся. Начальство в Питере, судя по редким визитам капитана Краснова, было довольно — доклады о том, что брака меньше, а качество лучше, уходили наверх. Сам полковник Шлаттер хоть и держался как ледышка, но палки в колеса уже особо не совал. Орлов меня откровенно поддерживал, Шульц, немец-литейщик, стал почти корешем, делился своим европейским опытом (который, правда, тоже был не сильно продвинутым по моим меркам). Даже простые работяги стали смотреть на меня без прежнего суеверного страха, а некоторые — с любопытством и даже уважением.

Но это была только одна сторона медали. Другая была куда темнее и опаснее. Мои успехи, мои нововведения, пусть и мелкие, начали всерьез напрягать тех, кому старые порядки были как мать родна. А таких на заводе, да и вокруг него, было до фига.

Первыми задергались те, кто кормился с воровства и приписок. Смотритель склада Воробьев, например. Раньше он мог спокойно списывать «на угар» или «на бой» куда больше материала — металла, угля, дерева, — чем реально шло в дело. А излишки потом уходили «налево», оседая в карманах самого Воробьева и тех, кто был с ним в теме. Мои же методы требовали более точного учета — я сам прикидывал, сколько чего надо на плавку или на деталь, сам старался вести расход. Да и качество металла стало лучше, брака меньше — значит, и списать «на переплавку» уже так просто не выходило. Воробьев при встречах по-прежнему лыбился, но в его бегающих глазках виднелся недобрый огонек. Я ему явно мешал жить красиво.

Такие же настроения, я догадывался, были и у некоторых чинуш в конторе, которые отвечали за закупку

Потом были мастера старой гвардии, типа обер-мастера Клюева или того же Кузьмича в Туле (уверен, слухи и до него дошли). Они годами сидели на своих местах, пользовались авторитетом, основанным на опыте и старых методах. А тут появился какой-то сопляк-сирота, «колдун», который не только их методы под сомнение ставит, но и на деле доказывает, что можно работать лучше. Это било по их самолюбию, подрывало их статус. Клюев при встречах цедил слова сквозь зубы, всячески тормозил выделение мне нормальных людей или инструмента, ссылаясь на «занятость» и «нехватку». Открыто идти против приказа из столицы он не мог, но гадить по-мелкому не переставал.

Были и другие недовольные. Например, поставщики того же угля или руды. Если завод начнет требовать уголь почище, без серы, или руду обогащенную — это же им лишний геморрой и расходы! Проще возить как есть, а там пусть литейщики сами парятся. Мои же «нововведения» грозили сломать этот удобный для них порядок.

Даже среди простых работяг не все были рады переменам. Вон старик Кузьма — вроде довольным должен быть, все по уму делаем, а все равно ворчит. Кто-то боялся, что новые машины отнимут у них работу (хотя до этого было еще далеко). Кто-то просто не хотел переучиваться, привык работать по старинке. А кто-то тупо завидовал моему быстрому, по их меркам, взлету из грязи в… ну, не князи, конечно, но в человека, которого слушает начальство.

Вся эта глухая враждебность, зависть, страх перед новым создавали вокруг меня плотную, душную атмосферу. Мелкие пакости почти прекратились — видимо, поняли, что меня этим не прошибешь, да и спалиться стало рискованно. Но я чувствовал — это затишье перед бурей. Недовольство копилось. Те, кому я перешел дорогу — а таких становилось всё больше, — не могли простить мне моего успеха. Они видели во мне угрозу своему благополучию, своему положению, своему привычному мирку. И рано или поздно они должны были ударить. Уже не по-мелкому, не исподтишка, а серьезно, чтобы убрать меня с дороги раз и навсегда.

Я это осознавал. И готовился, как мог. Стал еще осторожнее, не доверял никому на сто процентов, даже Орлову или Шульцу — хрен их знает, какие у них там свои интересы. Старался не давать поводов для обвинений, все свои действия подкреплял если не бумажкой, то свидетелями. Но вечно обороняться не выйдет.

Я нутром чуял, что это затишье — хреновый знак. Слишком уж тихо стало вокруг. Воробьев на складе продолжал тянуть резину с материалами, но уже без прежней наглости, больше отмазывался «недовозом» и «нуждами казны». Клюев, обер-мастер, при встрече ограничивался сухим кивком и проходил мимо. Эта тишина была хуже открытой грызни. Она означала, что враги мои что-то затевают. Что-то посерьезнее мелких пакостей.

И мои опасения оправдались самым хреновым образом. Дело было в моей каморке в старом цейхгаузе. Я как раз ковырялся с деревянной моделью станины для сверлильного станка — работа шла медленно, старый Аникей, плотник, больше дрых, чем тесал, приходилось многое делать самому. Каморка моя была тесной, заваленной барахлом. Под потолком шли какие-то старые балки, на которых еще со времен царя Гороха валялся всякий хлам — обрывки веревок, доски, пустые мешки. Я на этот мусор внимания не обращал — ну валяется и леший с ним.

И вот, когда я наклонился над верстаком, прилаживая одну деталь к другой, сверху раздался какой-то странный скрип, а потом — грохот! Прямо рядом со мной, в полушаге, на пол упал здоровенный кусок чугунной хреновины — походу, бракованная деталь от какого-то механизма, весом килограмм под восемьдесят, если не больше. Упади она мне на башку или на спину — и всё, привет, инженер Волков, второго шанса переродиться точно не будет. Я отскочил чисто на рефлексах, услышав скрип. Сердце заколотилось как бешеное.

— Какого хрена⁈ — заорал я, глядя наверх.

На балках никого не было. Но кусок чугуна сам по себе упасть не мог. Он лежал там наверху, судя по пыли, лет сто. Чтобы он свалился, его надо было сильно пихнуть.

Я полез на верстак, потом на какие-то ящики, чтоб заглянуть на балки. Пылищи там — слой с палец. Но в том месте, откуда упала чугунина, был свежий след, будто что-то тяжелое недавно сдвинули. И рядом — обрезанный конец толстой пеньковой веревки. Обрезанный! Не перетертый, а именно ножом срезанный, причем недавно — срез светлый, не успел потемнеть и запылиться.

Это не случайность. Кто-то подстроил мне «несчастный случай на производстве». Кто-то залез на балки, пока меня не было (может, ночью или когда я в цех ходил), сдвинул эту чугунную глыбу так, чтобы она висела на волоске над моим рабочим местом, и, походу, подрезал веревку, дабы она оборвалась от малейшей вибрации. Расчет был точный — пришибить меня насмерть, да так, чтобы выглядело как случайность. Мало ли хлама на старых складах…

Кто? Кто-то по указке Клюева? А может, и сам Воробьев, которому я мешал тырить? Гадать было бесполезно. Игра пошла по-крупному. Мои враги решили не просто подставить меня, а убрать физически.

Не успел я отойти от шока, как в дверях моей каморки нарисовался Воробьев собственной персоной. Рожа озабоченная, глазки бегают.

— Петр! Ты тут? Что за грохот был? Уж не обвалилось ли чего? — спросил он с плохо скрытым любопытством, заглядывая внутрь. Увидев чугунину на полу и меня рядом, он картинно всплеснул руками. — Батюшки! Да как же это⁈ Чуть не убило тебя, сердечного! Ай-ай-ай! Говорил я — старый цейхгауз, всё тут ветхое, обвалиться может… Надо бы доложить господину полковнику…

Он явно ломал комедию, пытаясь убедить меня, что это случайность. Но я-то уже знал правду.

— Да уж, чуть не убило, — ответил я. — Веревка, видать, перетерлась от старости… Вон, конец болтается.

Я кивнул наверх. Воробьев быстро зыркнул туда, потом на меня, и в его глазах мелькнул страх. Он, кажется, понял, что я не считаю это случайностью.

— Веревка… Да-да, веревка… Старая совсем… — забормотал он. — Ты это… Петр… поосторожнее тут. Мало ли что… А чугунину эту убрать надо, не ровен час, еще кто наткнется…

Он быстро свалил, оставив меня одного переваривать случившееся. Значит, они не остановятся. Не вышло с «несчастным

Мысль о шпионаже оказалась пророческой. Буквально на следующий день, когда я пришел в свою каморку, меня там ждали «гости» — обер-мастер Клюев и два солдата из охраны. Клюев держал в руках небольшой мешочек.

— А вот и он, голубчик! — прошипел Клюев, увидев меня. — Поглядите-ка, вояки, что мы тут нашли! Под верстаком у него спрятано было!

Он развязал мешочек и высыпал на верстак содержимое. Несколько иностранных монет — медь и серебро, с незнакомым профилем короля, — и обрывок бумаги с какими-то каракулями, похожими то ли на руны, то ли просто на шифровку.

— Что это, Смирнов⁈ — грозно рявкнул Клюев. — Откуда у тебя деньги заморские? Шведские, поди? И что это за грамота шифрованная? Кому донесения писал, изменник⁈

Я смотрел на монеты и бумажку — это подстава. Грубая, но стопроцентно рабочая. Найти у меня, простого подмастерья, иностранные деньги и «шифровку» — это прямое обвинение в шпионаже на шведов. Во время войны за такое долго разбираться не будут — пытка, а потом и виселица.

— Не мое это, господин обер-мастер! — сказал я хмуро. — Первый раз вижу! Подкинули!

— Подкинули⁈ — взвился Клюев. — Кто ж тебе подкинет, сироте? Сам, небось, от шведов получил за свои секреты заводские! Давно я на тебя косился, больно уж ты умный да хитрый для простого мальца! Всё выведывал, вынюхивал! Взять его! Да в острог! Там он быстро расскажет, на кого работал!

Солдаты шагнули ко мне. Вот он, удар. Не чугуниной, так обвинением в измене. И доказать, что я не верблюд, будет почти нереально. Меня схватили под руки.

Кажется, это конец. Приплыли.

Острог… Пытка… Виселица… Перспектива вырисовывалась мрачнее некуда. Солдаты уже волокли меня к двери, Клюев пыхтел следом, аж сиял от предвкушения.

Надо было что-то делать. Мозги лихорадочно заскрипели, перебирая варианты. Орать? Звать на помощь? Бесполезно. Просить пощады? Еще хуже, слабость покажу. Надо было действовать по-другому. Не как затюканный Петруха, а как инженер Волков, который привык разруливать сложные ситуации.

— Стоять! — рявкнул я так властно, как только смог. Адреналин придал голосу силы. — Не имеете права! Я под особым контролем Артиллерийской Канцелярии! Сам генерал фон-дер-Ховен мне приказал машину сверлильную строить! А вы меня — в кутузку⁈ Да вас самих за такое под трибунал отдадут!

Мой напор и упоминание генеральского имени заставили солдат замереть на секунду. Клюев тоже остановился, хотя рожа у него и перекосилась от злости.

— Врешь, колдун! — прошипел он. — Прикрываешься большими именами! Нет у тебя никакой защиты! Взять его!

— А вот и есть! — не сдавался я. — Поручик Орлов свидетель! Он мне от самого генерала указания передавал! И капитан Краснов! Пошлите за поручиком! Пусть подтвердит! А до тех пор — пальцем меня не трогать!

Упоминание Орлова, которого на заводе знали и уважали как представителя артиллерии, сработало. Солдаты неуверенно переглянулись. Клюев тоже замялся. Он понимал, что если я не вру, то его самодеятельность может ему боком выйти.

— Ладно… — протянул он, прожигая меня взглядом. — Пошлем за поручиком. А ты пока тут посидишь, голубчик. Под караулом. Да гляди, не вздумай дергаться! Хуже будет!

Он приказал солдатам остаться со мной, а сам вылетел из каморки — видимо, отправлять кого-то за Орловым. Я остался под присмотром двух хмурых амбалов с ружьями. Время тянулось. Я лихорадочно соображал, что будет дальше. Орлов подтвердит, что мне поручено важное дело. Но это же не снимает обвинения в шпионаже! Монеты и «шифровка» — вот главная улика. Как доказать, что их подбросили?

И тут мой взгляд упал на тот самый мешочек, в котором лежали «улики». Обычный мешок, но на нем было какое-то клеймо. Маленькое, еле видное, выжженное на ткани. Присмотрелся. Латинская буква «W» и якорь.

Что за хрень? Похоже на клеймо какой-то торговой конторы или поставщика. Но какого?

А потом я вспомнил! Вспомнил, где видел похожие мешки! У Воробьева! Когда он мне материалы выдавал, он доставал из большого сундука всякую мелочь — гвозди, скобы, куски кожи — и ссыпал их именно в такие мешочки с клеймом! Видимо, это была тара от какого-то импортного барахла, которое он получал на склад, а потом использовал мешки для своих дел.

Вот она, зацепка! Если доказать, что этот мешок — из запасов Воробьева, то версия о подброшенных уликах будет выглядеть куда убедительнее! Но как?

В этот момент в каморку быстрым шагом вошел хмурый поручик Орлов. За ним семенил Клюев.

— Что здесь происходит, Клюев⁈ — резко спросил поручик. — Почему мастерового Смирнова под караулом держат? Мне доложили, его в шпионаже обвиняют? На каком основании?

— А вот на этом! — Клюев снова ткнул пальцем в монеты и бумажку на верстаке. — Деньги заморские! Грамота шифрованная! У него в каморке найдено! Явно шведский шпион!

Орлов подошел к верстаку, взял монеты, осмотрел. Взял бумажку с каракулями.

— Монеты… голландские, похоже, или гамбургские… — пробормотал он. — А это… — он повертел бумажку, — какая же это шифровка? Это, господа, похоже на счет из портовой лавки! Цифры да значки торговые! Я такие видел, когда припасы для флота принимал!

Клюев аж обалдел.

— Как счет? А деньги? Откуда у него голландские деньги?

— А вот это вопрос интересный, — Орлов снова посмотрел на меня. — Ну, Смирнов, рассказывай, откуда добро?

— Не мое это, ваше благородие! — твердо сказал я. — Подбросили! И знаю даже, кто! Вон, глядите! — я указал на мешочек. — Мешок этот… с клеймом! Буква да якорь! Я такие у смотрителя Воробьева видел! Он в них мелочь всякую ссыпает со склада! Видать, от товара заморского тара остается! Пусть Воробьев скажет, его ли это клеймо? И пусть объяснит, как его мешочек с деньгами да счетом ко мне под верстак попал!

Орлов взял мешочек, рассмотрел клеймо.

— И правда, клеймо торговое… Голландское, кажется… Воробьева сюда! Живо!

Послали за Воробьевым. Тот приплелся бледный как смерть, с перепуганной рожей. Увидев мешок в руках поручика, совсем скис.

— Твое клеймо, смотритель? — строго спросил Орлов.

— Мо… мое… ваше благородие… — пролепетал Воробьев. — То есть, не мое, а… с товара… мешки такие приходят… с гвоздями там, с канатом…

— А как же твой мешок с деньгами да счетом заморским у Смирнова под верстаком

Воробьев затрясся, рухнул на колени.

— Не я, ваше благородие! Помилуйте! Это всё Клюев! Он велел! Сказал, надо Смирнова этого убрать, больно умный стал, мешает нам! Велел монеты эти подкинуть да бумажку какую… А я что? Человек подневольный…

Клюев покраснел от злости и страха.

— Врешь, собака! Клевещешь на меня!

— А ты молчи, обер-мастер! — оборвал его Орлов. — Ясно тут всё! Интриги плетете, воруете, да еще и человека невинного погубить хотите! Под стражу обоих! В канцелярию их! Там разберутся!

Солдаты, уже без всяких сомнений, схватили Клюева и Воробьева и потащили их к выходу. Те брыкались, орали, валили всё друг на друга, но их никто не слушал.

Я стоял посреди каморки, пытаясь отдышаться. Пронесло. И не просто пронесло — я смог не только отбиться, но и вывести этих гадов на чистую воду. Легенда про деда уже не работала, пришлось включить мозги и наблюдательность. И помощь союзника — поручика Орлова. Без него я бы хрен справился.

Орлов подошел ко мне, хлопнул по плечу.

— Ну ты даешь, Смирнов! Едва не угодил в самое пекло! Хорошо, что ума хватило зацепку найти да меня позвать. Ладно, не дрейфь. Этих голубчиков теперь прижмут как следует, не до тебя им будет. А ты — работай. Машину свою строй. Государю она нужна. И мне тоже.

Он подмигнул мне и вышел. Я остался один. Враги повержены, путь вроде бы свободен. Но легче не стало. Теперь я — фигура. Человек, который смог поставить на место обер-мастера и смотрителя, которого поддерживает начальство из столицы. Это давало новые возможности, но и накладывало ответственность. И наверняка я нажил себе новых, еще более опасных врагов.

Разборки после ареста Клюева и Воробьева прошли быстро, но жестко. Поручик Орлов лично доложил Шлаттеру, как всё было, предъявил и мешок с клеймом, и показания Воробьева, который, обосравшись от страха перед пытками, сдал Клюева со всеми потрохами. Шлаттер, хотя и немец педантичный, но интриги и воровство на казенной службе, видать, люто ненавидел. Клюева сняли с должности и отправили под следствие в Питер (откуда он вряд ли уже вернулся бы на завод), а Воробьева, как мелкую сошку, просто выпороли на конюшне и выгнали с завода пинком под зад.

Для меня же вся эта история обернулась чистым профитом. Во-первых, исчезли главные враги и саботажники. На место Клюева поставили другого обер-мастера, мужика постарше, без особых амбиций и, главное, напуганного судьбой предшественника. Новый кладовщик тоже оказался куда сговорчивее — получив взбучку от Шлаттера и зная, что меня негласно поддерживает Орлов, он теперь выдавал нужные материалы почти без задержек, старался не возникать и даже заискивал. Конечно, идеального порядка не настало, воровство и раздолбайство были тут хронической болезнью, но работать стало несравнимо легче.

Во-вторых, отношение ко мне на заводе резко поменялось. Слухи о том, как я «расколол» Клюева с Воробьевым, разнеслись моментально, обросли самыми фантастическими подробностями. Теперь меня считали человеком хитрым, опасным, который может и за себя постоять, и вывести на чистую воду кого угодно. Прежняя враждебность сменилась настороженным уважением, а то и откровенной опаской. Мастера и подмастерья при встрече кланялись ниже, в разговорах старались не перечить, иногда даже спрашивали моего мнения насчет плавки.

Поручик Орлов тоже стал относиться ко мне по-другому. Если раньше он видел во мне просто толкового парня, который может помочь делу, то теперь, похоже, разглядел что-то большее. Он стал чаще заглядывать ко мне в каморку, не только по службе, но и просто потрепаться. Расспрашивал про Тулу, про заводские порядки там, про мои идеи насчет оружия. Иногда приносил какие-то заморские журналы с картинками диковинных машин (я делал вид, что текста не понимаю, но картинки разглядывал с дикой жадностью). Он явно видел во человека с головой, с которым можно обсуждать серьезные темы.

Эта перемена в отношении развязала мне руки. Шлаттер, выполняя приказ генерала и видя мою пользу (а может, и просто опасаясь связываться с человеком, которого заметили в столице), распорядился выделить мне в помощь двух толковых слесарей из армейских — мужиков дисциплинированных, рукастых. Старый плотник Аникей тоже стал работать усерднее, видя, что дело серьезное и начальство следит. Моя каморка превратилась в настоящую мастерскую — появился нормальный слесарный верстак, тиски получше, какой-никакой мерительный инструмент (жаль примитивный), который Орлов помог выбить у нового кладовщика.

Работа над сверлильным станком теперь пошла куда бодрее. Я мог уже не только на бересте царапать, но и делать простейшие чертежи на бумаге (ее тоже Орлов достал), объяснять мастерам конструкцию толковее. Слесаря под моим руководством клепали железки — оси, втулки, шестерни (литые, коряво обработанные, но всё же!), винт для подачи сверла. Аникей строгал массивную станину, стараясь выдержать размеры и обеспечить жесткость.

Конечно, проблем хватало. Качество материалов всё так же оставляло желать лучшего. Инструмент был далек от идеала. Мастера старались, но не имели нужных навыков для точной работы. Мне приходилось постоянно всё контролировать, перепроверять, вносить изменения в конструкцию на ходу, приспосабливаясь к местным реалиям. Но главное — дело двигалось! Я видел, как на моих глазах рождается машина, которой здесь еще не было и которая могла изменить многое.

Параллельно я не бросал и работу над фузейным замком. Заказал кузнецу (он теперь тоже смотрел на меня с уважением) выковать по моим эскизам детали для пробного улучшенного замка — с усиленными пружинами, новым курком, цементированным огнивом, измененной полкой. Слесаря потом подгоняли эти детали, стараясь добиться, чтобы механизм работал плавнее и надежнее.

Мой авторитет на заводе укрепился. Я уже не был безымянным подмастерьем. Я был Петром Смирновым, «мастером хитроумных машин», человеком, который пользуется поддержкой начальства и которого лучше не злить. Эта новая репутация давала мне больше возможностей для реализации идей. Настоящие испытания — и станка, и замка, и меня самого — были еще впереди.

Глава 12

Сверлильный станок потихоньку рос. Массивная дубовая станина уже стояла в углу моей расширенной каморки (Шлаттер, скрипя зубами, выселил из соседнего чулана какого-то мелкого клерка и отдал конуру мне). Железки — шпиндель для вращения ствола, опоры-люнеты, винт для подачи сверла — кузнец выковал, и теперь их доводили до ума два толковых слесаря, которых мне выделили после разборок с Клюевым. Работа шла медленно, как черепаха. И главная

Мои «помощнички» — старый плотник Аникей, кузнец и слесаря Иван да Семен — были мастерами, спору нет, но в рамках своих привычных дел. Они умели тесать, ковать, пилить напильником. Но когда я начинал им втирать про допуски, про точность подгонки, про то, что надо размеры по чертежу соблюдать (по моим корявым эскизам), они часто тупо не врубались, чего я от них хочу. «Да ладно, Петр, и так сойдет! — бубнил кузнец, прикидывая на глаз криво выкованную им шестерню. — Куда она денется! Чай, не часы заморские делаем!» А Аникей мог запросто стесать лишний сантиметр с бруса, потому что «так ровнее показалось».

Без обученных людей, без тех, кто будет понимать не только «как», но и «почему» надо делать именно так, все мои затеи — псу под хвост. Я не мог стоять над душой у каждого, проверять каждый винт, каждый зазор. Нужны были помощники, ученики, которые впитали бы новые подходы, новую культуру производства, что ли.

Но где их взять? Брать пацанов из цехов? Тех, кто уже пропитался этим местным раздолбайством и привык работать на отвали? Сомнительно. Они скорее будут саботировать или просто не смогут переучиться. Надо было искать ребят посвежее, помоложе, тех, у кого мозги еще не заскорузли, кто готов учиться.

Я стал присматриваться к пацанве, которая работала на заводе на самых грязных и тяжелых работах — таскали уголь, убирали мусор, бегали на посылках. Их тут было полно — сироты, дети разоренных крестьян или бедных горожан, отданные на завод «в науку», а по сути — в рабство. Большинство из них были забитые, запуганные, думали только о том, как бы урвать лишний кусок хлеба да не огрести плетей. Но были и другие — с живым, любопытным взглядом, те, кто не просто таскал тяжести, а пытался понять, как тут всё устроено.

Одного такого я заприметил случайно. Паренек лет пятнадцати, шустрый, чернявый, звали Федькой, таскал воду для литейки. Как-то раз он залип у моего токарного станка (который теперь почти не выключался, под присмотром другого пацана, которого я учил) и долго стоял, разинув рот, смотрел, как деталь крутится и резец стружку снимает. Да, это было залипательное зрелище. Но в глазах у него было любопытство и реальное такое изумление и интерес.

— Чего уставился, Федька? — спросил я, подойдя. — Воду разлил, небось?

— Не-ет, мастер Петр… — он аж подпрыгнул, но не сбежал, как многие бы сделали. — Гляжу вот… Как оно само-то крутится… да режет… Чудо прямо! А как устроено?

Я улыбнулся. Вот он, первый кандидат. Не боится, интересуется. Я вкратце, на пальцах, объяснил ему, как станок работает. Федька слушал, открыв рот, задавал вопросы — наивные, но по делу. Видно было, что котелок у парня варит.

— А ты сам-то, Федька, хотел бы такому делу научиться? Машины строить, железо точить? — спросил я его в лоб.

— Ой, мастер Петр! — глаза у него аж заблестели. — Да я бы… Я бы всё отдал! Только кто ж меня научит? Я ж так, принеси-подай…

— А если я научу? Пойдешь ко мне в помощники? Работы будет много, и спрашивать буду строго. Но зато делу научишься настоящему. А?

Федька аж задохнулся от счастья.

— Пойду, мастер! Куда скажешь! Всё делать буду!

Так у меня появился первый ученик. Я поговорил с управляющим, потом с приказчиком, объяснил, что мне нужен толковый помощник для работы со станками и чтоб новые машины строить. На удивление, возражать не стали — видимо, решили, что дешевле дать мне одного пацана, чем постоянно отвлекать взрослых мастеров. Федьку официально перевели ко мне в каморку «на подхват».

Я начал его учить. С самых азов. Как читать мои каракули-чертежи, как пользоваться линейкой (аршином), циркулем, самодельным угольником, как правильно держать молоток и напильник. Федька оказался на редкость смышленым и старательным. Впитывал всё как губка, пыхтел изо всех сил, боялся меня подвести. Конечно, не всё сразу получалось, руки еще были слабые и корявые, но желание учиться было огромное.

Потом я нашел еще двоих ребят примерно того же возраста — Ванюху, тихого, основательного парня, который помогал старику Аникею, и Гришку, сироту из кузни. Уломать начальство отдать и их ко мне было сложнее, но помог поручик Орлов — намекнул Шлаттеру, что для «государева дела» нужны обученные люди, а Смирнов, дескать, может их подготовить.

Так у меня образовалась своя маленькая «школа». Три пацана — Федька, Ванюха и Гришка — стали моими первыми настоящими учениками. Я гонял их беспощадно. Заставлял не просто делать, а думать, понимать, почему именно так. Объяснял свойства материалов, как механизмы работают — пусть на самом простом уровне, но чтоб у них в голове картинка складывалась. Учил аккуратности, точности, ответственности. Это было непросто — ломать старые привычки, вбивать в головы новые понятия. Но у ребят загорались глаза, когда у них начинало что-то получаться, когда они чувствовали себя не бесправными рабами, а причастными к созданию чего-то важного. Это была моя главная надежда — вырастить здесь, на этой паршивой почве, новое поколение мастеров, которые смогут работать по-новому.

То, что у меня появились три толковых и старательных пацана — Федька, Ванюха и Гришка — заметно оживило работу и над сверлильным станком, и над замками. Они были моими глазами, ушами и, главное, руками, готовыми делать то, что я скажу, точно и без саботажа. Но чтобы дело двигалось быстрее и лучше, мало было просто иметь исполнителей. Надо было менять сам подход к работе, внедрять новые, более разумные методы, хотя бы в самом примитивном виде.

Первое, что я попытался сделать — ввести разделение труда. До этого на заводе каждый мастер, кузнец ли, литейщик ли, часто делал всю работу от А до Я — от подготовки материала до финальной обработки. Это приводило к дикой потере времени: мастеру приходилось постоянно переключаться с одного на другое, менять инструмент, бегать от верстака к горну и обратно.

Я решил попробовать по-другому. При изготовлении деталей для сверлильного станка я разделил операции между своими помощниками и приданными мастерами. Например, плотник Аникей теперь занимался только деревяшками для станины и опор по моим эскизам. Кузнец ковал только железные заготовки — оси, рычаги, шестерни. Слесаря Иван и Семен

Такое разделение поначалу вызвало недоумение и даже некоторое бурчание у старых мастеров. «Как же так? — ворчал Аникей. — Я ж плотник, а не просто доски пилить! Я и собрать могу, и подогнать!» А кузнец бубнил, что ему скучно ковать одни и те же железяки десятками, ему бы «душу вложить» в какую-нибудь хитрую штуковину. Но я уперся. Объяснял (где словом, где ссылкой на «государеву спешку»), что так дело пойдет быстрее, что каждый будет делать то, что у него лучше получается. Постепенно они привыкли. И результат не заставил себя ждать — работа реально пошла живее. Каждый сфокусировался на своем, набил руку, и детали стали выходить и быстрее, и качественнее.

Второе нововведение, которое я попытался пропихнуть — это стандартизация. Конечно, о допусках в сотые доли миллиметра, как в моей прошлой жизни, тут и мечтать не приходилось. Но даже элементарная унификация самых ходовых деталей могла бы сильно облегчить жизнь. Например, винты и гайки. Их тут делали кто во что горазд — разного диаметра, с разным шагом резьбы. Подобрать гайку к винту было целой проблемой. Я же настоял, чтобы кузнец выковал несколько комплектов метчиков и плашек (самых простых, конечно) для нарезки хотя бы двух-трех самых нужных размеров резьбы. И теперь все винты и гайки, которые шли на мои станки или на ремонт замков, делались по этим стандартам. Это сразу упростило сборку и взаимозаменяемость. То же самое я попытался сделать и с другими простыми железяками — осями, втулками, скобами. Заставил мастеров работать по шаблонам, которые сам же и сделал.

Третье, и самое сложное для местного менталитета — это техническая документация. То есть, чертежи. До этого всё делалось либо «по образу и подобию», либо по устному описанию мастера. Я же упорно продолжал рисовать свои эскизы на бумаге (которую по-прежнему с трудом доставал Орлов), стараясь делать их как можно понятнее — с размерами, с разрезами, с пояснениями. Сначала мастера смотрели на эти «картинки» с недоумением. «Чего тут намалевано, Петр? Ты б лучше на пальцах показал!» Но я терпеливо объяснял, показывал, как по чертежу можно понять форму и размеры, как себя проверить. Заставлял своих учеников копировать чертежи, разбираться в них.

Постепенно дело сдвинулось. Мастера поняли, что по чертежу работать всё-таки удобнее и точнее, чем по памяти или на словах. Особенно когда делали что-то новое, незнакомое. Чертеж давал четкое представление, что надо сделать. Мои ученики, Федька и Ванюха (Гришка был больше по железу), оказались на удивление способными к черчению и быстро научились не только читать мои эскизы, но и сами делать простейшие зарисовки деталей. Это было огромное подспорье. Теперь я мог дать им чертеж и быть относительно уверенным, что деталь будет сделана правильно.

Конечно, все эти мои нововведения — разделение труда, стандартизация, чертежи — были тут в самом зачаточном состоянии. Но это были первые ростки новой организации работы, основанной не на интуиции и привычке, а на расчете, точности и системе. Я видел, как меняется отношение к работе у тех, кто был в это вовлечен. Они начинали понимать, что делают не просто какую-то железяку, а часть сложного механизма, где всё связано. И это понимание делало их работу более осмысленной и ответственной. Старые мастера ворчали, но в глубине души, мне кажется, гордились тем, что причастны к созданию чего-то нового, невиданного. А для меня это было главным — не просто построить станок, но и заложить основы для будущего, подготовить людей, способных работать по-новому.

На первых порах мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — просто горели на работе. Еще бы! Из бесправных рабов на побегушках они попали в отдельную каморку, к «хитрому мастеру» Петру, который строил невиданные машины и был на хорошем счету у начальства. Работа была чище, чем уголь таскать или глину месить, да и жратвы, хоть и немного, но стало побольше — я старался их подкармливать из своих скудных запасов, понимая, что голодный ученик — хреновый ученик. Они ловили каждое мое слово, старались подражать мне во всем, глаза блестели от любопытства и гордости, что они причастны к чему-то важному.

Но эйфория быстро прошла. Начались трудовые будни. А будни требовали не только любопытства, но и усердия, терпения, а главное — совершенно непривычной для них точности и дисциплины. И вот тут-то полезло наружу всё старое — лень, нежелание напрягать мозги там, где можно было схалтурить.

Федька, самый шустрый и сообразительный, первым начал филонить. Ему быстро надоедало сидеть над моими эскизами, перерисовывая их на доски для мастеров. Начинал торопиться, линии кривые, размеры не сходятся. Я его поймал раз, другой, пытался объяснить:

— Федька, пойми ты, чертеж — это как приказ для мастера. Если ты тут на сантиметр ошибешься, то и деталь на сантиметр кривая будет! А потом она в машину не влезет! Понял? Точность нужна!

— Понял, мастер Петр, понял! — кивал он бойко, а через полчаса я снова ловил его на той же лаже.

Пришлось включать «кнут». За каждую ошибку в чертеже — переделывать три раза. За попытку скрыть косяк — оставаться после работы (которой у нас толком и не было, пахали пока светло) и драить инструмент или убирать стружку. Пару раз пришлось и рявкнуть, пригрозив отправить обратно воду таскать. Подействовало. Федька надулся, но стал работать аккуратнее, хотя энтузиазма поубавилось.

Тихий и старательный Ванюха с ленью проблем не имел. Но вот с пониманием… Объяснить ему, как работает даже самый простой рычаг или винт, было просто пыткой. Он слушал внимательно, кивал усердно, но через пару минут все забывал. Он не мог связать мои слова с тем, как эта железяка или деревяшка будет двигаться и что делать. Приходилось показывать на пальцах, рисовать на полу, строить модели из щепок. Иногда он вдруг «въезжал», и лицо его озарялось счастливой улыбкой — понял! В такие моменты я старался его похвалить, подбодрить («Вот видишь, Ваня, голова-то у тебя светлая, зря боишься!»), дать ему задание попроще, чтоб закрепить успех. Но чаще он так и оставался в прострации, и приходилось просто говорить: «Делай вот так, потому что я сказал».

Гришка же, который пришел из кузни, был полной противоположностью Ванюхе. Смекалки ему было не занимать, но вот привычка к грубой кузнечной работе въелась в него намертво. Заставить его работать напильником аккуратно, снимая металл по чуть-чуть, было почти нереально. Он норовил содрать всё одним махом, оставляя глубокие царапины. Когда я дал ему задание выковать несколько одинаковых скоб по шаблону, он сделал их все разными — где толще, где тоньше, где кривее.

— Гришка, я же тебе шаблон дал! Прикладывай, проверяй! — ругался я.

— Дык, мастер Петр, она ж железная! Чего ей будет? Держится — и ладно! На глаз вроде похоже… — оправдывался он.

Вот это «на глаз» и «держится — и ладно» было моим главным врагом. Приходилось объяснять снова и снова, что в машине, где детали должны точно подходить друг к другу, «на глаз» не прокатит. Что малейший перекос или зазор может привести к поломке. Пришлось и ему придумывать наказания — не за злость, а за раздолбайство. Запорол заготовку — иди к кузнецу, помогай ему уголь таскать или молотом махать сверх нормы. Не попал в размер — сиди и пили вручную до посинения.

«Пряником» для них всех была моя похвала (когда было за что), лишний кусок хлеба или даже ложка каши из моего скудного пайка (когда удавалось что-то раздобыть сверх положенного), а главное — ощущение, что они делают что-то важное. Я рассказывал им (конечно, без лишних деталей) о том, зачем нужны наши станки, как они помогут делать пушки лучше, как это важно для Царя и для победы над шведом. Старался разбудить в них не только страх перед наказанием, но и гордость за свою работу.

Получалось хреновастенько, честно говоря. Были дни, когда всё шло через жопу, руки опускались, и хотелось плюнуть на всю эту затею с обучением. Но были и моменты, когда я видел, что мои усилия не зря, что ребята начинают понимать, стараться, включать голову. Это был долгий, изматывающий процесс — лепить из этого сырого, необученного материала настоящих мастеров. Но без этого все мои станки и замки так и останутся единичными прикольными штуками, не способными изменить производство в целом. Кадры решают всё — этот лозунг из будущего был актуален и здесь, в петровской России.

Время шло, и моя маленькая «школа» начала давать первые всходы. Несмотря на все трудности, лень и тугодумие, мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — потихоньку втягивались, осваивали новые для них фишки и, самое главное, начинали думать по-другому. Метод кнута и пряника, мои терпеливые объяснения на пальцах, а главное — то, что они своими глазами видели, как работают новые механизмы (токарный станок уже вовсю шуршал, обтачивая цапфы, а сверлильный потихоньку собирался в углу) — всё это делало свое дело.

Эти трое стали моей опорой. Они уже были настоящими помощниками, на которых можно было положиться. Понимали меня с полуслова, перенимали мои методы, мою требовательность к качеству. Глядя на них, и другие работяги на заводе начинали потихоньку менять свое отношение. Если уж эти вчерашние пацаны смогли освоить «петровские хитрости», значит, не так уж они и страшны?

Более того, к моей «команде» стали присматриваться и другие молодые подмастерья. Некоторые подходили, просили показать, объяснить. Я никому не отказывал. Если видел в парне реальный интерес и желание учиться, брал его «на карандаш», давал какое-нибудь простое задание, присматривался. Так у меня появилось еще несколько «кандидатов» в ученики.

Конечно, до создания полноценной команды спецов было еще как до Луны. Мои ребята только начинали. Им еще учиться и учиться. Но главное — лед тронулся. Появились люди, готовые работать по-новому, люди, которые видели смысл в точности, в расчете, в новых технологиях. Это были мои первые последователи.

Я сейчас не просто строю станки и улучшаю замки, я меняю мозги людям. А это, пожалуй, было поважнее любого железа. С такими помощниками можно было браться и за более сложные задачи. И недостроенный сверлильный станок уже не казался такой уж несбыточной мечтой.

Глава 13

Жизнь на Охтинском заводе, казалось, вошла в свою колею. Ну, как колею — неспешную, тяжелую, но предсказуемую. Моя каморка превратилась в настоящую мастерскую, где под моим началом пахали уже не только старый Аникей да алкаш Прохор (которого я всё чаще посылал на подсобные работы), но и мои три ученика — Федька, Ванюха, Гришка, — да пара толковых слесарей, которых мне дали после скандала с Клюевым. Работа над сверлильным станком шла медленно. Станина уже стояла, собирали переднюю бабку, кузнец ковал длиннющее сверло по моим эскизам. Параллельно мы допиливали улучшенный фузейный замок — пробная партия показала себя неплохо, осечек стало реально меньше, и поручик Орлов уже подумывал, как бы про это в Питер доложить.

Я понемногу осваивался в столице. Город строился, шумел тысячами голосов. Научился ориентироваться в этом лабиринте улиц и каналов вокруг завода, раздобыл себе одежду поприличнее (спасибо Орлову, помог выбить мне небольшое жалованье как «мастеру по особым поручениям»), даже завел пару осторожных знакомств среди немцев-мастеров, у которых можно было подсмотреть какую-нибудь заморскую фишку или достать нормальный инструмент. Жизнь, конечно, была не сахар — пашешь от зари до зари, жратва паршивая, вечная питерская сырость, — но по сравнению с первыми неделями в Туле это был почти курорт. Главное — у меня было дело, которое захватывало целиком, заставляло мозги скрипеть на пределе и давало чувство, что я тут не зря копчу небо.

И вот, когда я уже начал думать, что наступило затишье и можно спокойно доделывать станок и замок, меня снова дернули. На этот раз посыльный прибежал не от Шлаттера, а из самой Артиллерийской Канцелярии, что на Литейном дворе. Велели явиться немедленно к генералу артиллерии — тому самому, что меня принимал, когда я приехал. Сердце екнуло — чё опять? Неужто кто настучал? Или проверка какая?

Надев свой лучший (и единственный) приличный кафтан, я попер на Литейный. Капитан Краснов, адъютант генерала, встретил меня уже без прежней снисходительности, скорее, как равного, хотя и по званию ниже плинтуса.

— А, Петр Смирнов! Проходи, тебя ждут. Дело важное есть.

В кабинете генерала, кроме него самого и Краснова, был еще один мужик — морской офицер в синем мундире с золотыми нашивками, походу, капитан первого ранга.

Генерал кивнул мне, показал на стул.

— Здорово, Петр. Вот, познакомься — капитан первого ранга Головин, Степан Игнатьевич. Служит на флоте нашем Балтийском, под началом самого Государя корабли строит и воюет. А приехал он к нам с бедой великой. Расскажи, Степан Игнатьевич.

Морской капитан кашлянул и посмотрел на меня выцветшими голубыми глазами.

— Беда, да… — начал он хриплым голосом. — Воюем мы со шведом на море. Корабли строим новые, пушек на них ставим всё больше. А толку порой — хрен да маленько. Шведские корабли, особенно линейные, борта у них крепкие, дубовые. Наши ядра их часто не берут! Отскакивают, как горох от стенки! Или застревают в дереве, не пробивая. А ихние пушки — бьют кучно, ядра у них каленые бывают, поджигают наши корабли только так. Теряем мы людей и корабли, Смирнов, теряем! Государь гневается, требует дела!

Он говорил с горечью, аж кулаки сжимал. Видно было, что для него это не просто служба, а вся жизнь.

— Пробовали мы пушки помощнее ставить, — продолжал Головин. — Да только чугун наш… сам знаешь, поди, какого качества. Рвет их часто! На корабле это — смерть верная! Осколками и своих побьет, и пожар устроит. Бронзовые получше будут, да дорогие, заразы, меди и олова на все не хватает. Да и они шведскую броню не всегда прошибают.

Генерал кивнул.

— Вот какая задача перед нами стоит, Петр. Нужны нам для флота пушки особо мощные. Такие, чтобы шведский борт проламывали наверняка. И чтоб сами при этом не рвались. Может гаубицы какие? Чтоб не ядром били, а бомбой разрывной? Да только как их на корабле закрепить, чтоб отдачей палубу не разнесло? Да и точность у них… сам понимаешь.

Он посмотрел на меня выжидающе. Я переваривая услышанное. Задачка посложнее сверлильного станка. Речь шла уже не об улучшении качества, а о создании принципиально нового типа морского оружия, способного решать конкретную задачу — пробивать броню вражеских кораблей.

— Или, может, — генерал понизил голос, — не в пушках дело? Может, сами снаряды хитрее сделать? Чтоб при ударе взрывалось? Или каленое ядро как-то по-умному метать?

Он снова замолчал, ожидая моей реакции. Я чувствовал на себе взгляды всех троих — генерала, морского капитана, адъютанта. Они ждали от меня ответа, ждали чуда, ждали, что я, «тульский самородок», сейчас выдам им готовое решение.

— Дело… серьезное, ваше превосходительство, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — С ходу тут не решить… Думать надо… Пробовать…

— Вот и думай, Петр! — генерал хлопнул ладонью по столу. — Думай! На то тебе и голова дана! Задача ясна: нужно средство против шведских кораблей. Мощное, надежное. Пушка ли то будет новая, снаряд ли каленый — решай сам! Даем тебе волю! И ресурсы дадим, какие сможем. Мастеров толковых подключим, если надо. Но чтоб результат был! Флот ждет! Государь ждет! Понял задачу?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя, как на плечи навалилась новая, неподъемная, казалось, глыба. — Постараюсь уразуметь… и попробовать…

— То-то же. Иди. Капитан Головин тебе все подробности про шведские корабли и нашу нужду расскажет. А ты, Краснов, пригляди, чтоб ему не мешали. И докладывай мне об успехах. Всё, идите.

Мы вышли из кабинета. Капитан Головин тяжело вздохнул.

— Ну, Смирнов… Надежда теперь на тебя… Удиви нас. А то худо нашему флоту придется…

Новая задача. Осадная или корабельная артиллерия. Бомбы, каленые ядра, пробивание брони… Это было уже совсем другое поле. Масштабное, сложное, ответственное. И невероятно интересное для меня как для инженера из будущего. Голова шла кругом от открывшихся перспектив и от понимания всей сложности задачи.

Задачка, которую подкинули генерал с морским капитаном Головиным, была, мягко говоря, не из легких. Одно дело — улучшить литье ядер или обточить цапфы на мелкой пушке, и совсем другое — создать пушку, которая проломит дубовый борт шведского линкора, да еще и сама при этом не разлетится к чертям. Или придумать такой снаряд, чтобы врагу мало не показалось, посильнее обычного чугунного шара.

Я засел в своей каморке, которая теперь больше походила на берлогу алхимика — везде валялись куски металла, тигли, мои каракули на бересте и бумаге, инструменты. Капитан Головин перед отъездом на флот подробно мне расписал про шведские корабли — толщину бортов, как они примерно устроены, про их пушки и снаряды. Рассказал и про наши проблемы — про ядра, что отскакивают, про пушки, что рвутся. Картина вырисовывалась, честно говоря, хреновая.

Первое, что лезло в голову — сделать пушки больше и мощнее. Но тут же упираешься в прочность. Мой «улучшенный» чугун выдержал тройной заряд в мелком стволе, но как он себя поведет в здоровой пушке, где нагрузки в разы больше? Масштабировать технологию плавки было непросто. Одно дело — переплавить пару пудов лома в маленьком тигле с известняком, и совсем другое — выплавить несколько тонн качественного чугуна в большой печи. Тут нужен был точный расчет шихты, контроль температуры на всех этапах, равномерная добавка флюсов. А как этого добиться с местным оборудованием? Плавильщики работали «по чуйке», печи были старые, контроля — ноль.

Я попробовал поговорить об этом с немцем Шульцем. Он меня понял, даже согласился, что известняк — штука полезная для чистки чугуна.

— Йя, йя калькштейн… он сера убирайт… это ферштейн, — кивал он. — Но как мерить? Как температура держать? Печь — старый! Дрова — мокрый! Руда — дрэк! Мало калькштейн сыпать — толку нет. Много сыпать — чугун «холодный» буит, лить плохо. Очень трудно, Петр!

И он был прав. Точно отмерить руду, уголь, флюс в огромной печи было почти нереально. Контролировать температуру без термометров — тоже. Всё зависело от опыта плавильщика, от его «чутья». А полагаться на «чутье», когда делаешь пушку, от которой зависят жизни людей и судьба корабля, было нельзя.

Та же фигня была и с литьем крупных стволов. Отлить ровно, без дырок внутри, многотонную болванку — задача сложная даже для современных заводов. А тут? Формы из песка и глины, льют вручную… Риск получить скрытые раковины, трещины от неравномерного остывания был гигантский. Моя «улучшенная» формовочная смесь помогала, но не решала проблему на сто процентов для больших отливок.

А обработка? Мой токарный станок годился для цапф, но обработать целиком здоровенный ствол, да еще и просверлить в нем идеально ровный канал… Для этого нужна была совсем другая

Кроме пушек, я думал и о снарядах. Бомбы — разрывные шары с порохом внутри. Идея не новая, мортиры и гаубицы такими уже стреляли. Но как сделать бомбу для корабельной пушки, чтобы стрелять прямой наводкой? Нужен был надежный запал с таймером — трубка, которая горит определенное время и поджигает заряд когда надо. Здесь использовали простые деревянные трубки, набитые порохом. Точность горения у них была никакая. Бомба могла рвануть либо слишком рано, в воздухе, либо слишком поздно, упав в воду, либо вообще не взорваться. Нужна была трубка, которая горит стабильно. Может, металлическая? С точным составом?

Каленые ядра? Тоже известная тема. Раскаленное докрасна ядро, попав в деревянный борт, могло поджечь корабль. Но как его раскалить? Нужны специальные печи прямо на корабле. А как его зарядить в пушку, чтоб порох не рванул раньше времени? Использовали специальные пыжи, мокрые, глиняные, но это было опасно и ненадежно.

Куда ни сунься — везде засада. Нехватка нормальных материалов — хорошего чугуна, стали для инструмента, меди и олова для бронзы. Дикие технологии — и плавки, и литья, и ковки, и обработки. Отсутствие нормальных измерительных инструментов и станков. И главное — нехватка толковых, думающих мастеров, которые могли бы понять и сделать что-то новое. Старый Аникей, кузнец, даже мои ученики — они старались, но их уровень не позволял решать такие сложные задачи.

Я чувствовал себя как в ловушке из технических ограничений. Идеи были, знания из будущего подсказывали, куда двигаться. Но как перепрыгнуть эту пропасть между задумкой и реальностью? Как из говна и палок, грубо говоря, построить то, что требовало точных расчетов, качественных материалов и сложного оборудования? Эта задача казалась куда труднее, чем постройка одного станка или улучшение замка. Тут надо было менять всю систему, поднимать весь технологический уровень. А это — дело не одного дня и даже не одного года. И в одиночку мне было не справиться. Снова надо было искать союзников, убеждать начальство, бороться с воровством.

Недели шли, а с задачей по корабельным пушкам был полный швах. Я бился как муха в паутине. Пробные плавки моего «улучшенного» чугуна в мелких тиглях давали стабильно хороший результат, но перенести это на большие печи не получалось — контроля ноль, точности никакой, да и плавильщики старой закалки тупо саботировали мои указания, делали по-своему, «как деды учили». Отлить большой ствол из этого улучшенного чугуна, да так, чтоб он был без дыр и трещин, казалось нереальным при местном уровне литья. А про бронзу и говорить нечего — медь и олово были на вес золота, шли в основном на флот по особому распоряжению, и экспериментировать с ними мне бы никто не дал.

Снаряды… Бомбы с надежным запалом? Каленые ядра? Всё это требовало либо материалов, которых тут не было (для запалов), либо сложных и опасных фокусов прямо на корабле. Капитан Головин уже прислал записку с вестовым, вежливо и настойчиво интересуясь, как там дела с «оружием против шведской брони». Генерал в Питере тоже передавал через Орлова свое нетерпение. А я топтался на месте, упершись в глухую стену местной технологической отсталости.

Нужен был какой-то финт ушами. Нестандартный ход. Если нельзя сделать сам материал для большого ствола радикально лучше, может, можно изменить конструкцию так, чтобы выжать максимум из того, что есть? Скомпенсировать недостатки одного материала достоинствами другого?

Я сидел в своей каморке, перебирал эскизы, разглядывал обломки металла. Думал про сопромат, про то, как распределяются напряжения в стенках пушки при выстреле. Самая дикая нагрузка — внутри, в канале, где давление пороховых газов адское. А наружные слои металла напрягаются меньше. А что, если сделать ствол не цельным куском, а составным?

Мысль показалась дикой. Составной ствол? Это как? Но потом я вспомнил бочки! Обычные деревянные бочки. Их же делают из отдельных дощечек-клепок и стягивают железными обручами. Обручи создают предварительное сжатие, и вся конструкция становится прочной, держит давление жидкости. А колеса у телег? Тоже обод стягивает спицы и ступицу. Принцип тот же — внешнее сжатие для прочности.

А что, если применить этот принцип к пушке? Сделать ствол из двух (или даже трех) слоев? Внутренний слой — труба, сам канал ствола. Ее можно отлить из моего улучшенного, более прочного чугуна. Пусть он хрупкий на разрыв, зато на сжатие работает неплохо. А снаружи на эту трубу натянуть, с натягом, один или несколько слоев из другого металла — из ковкого железа, из которого ковали ружейные стволы, и которое гораздо лучше держит растяжение, чем чугун.

Как это сделать? Отлить внутреннюю чугунную трубу потоньше, чем обычно. Тщательно ее обточить снаружи (вот где мой токарный станок пригодится!). Потом выковать из полосового железа кольца или цилиндры — бандажи. Нагреть эти бандажи докрасна, чтоб они расширились. Надеть их горячими на холодную чугунную трубу. А когда железо остынет, оно сожмется, с дикой силой обхватит чугунную основу, создавая то самое предварительное сжатие внутри!

Получится такой «сэндвич»: внутри — твердый, износостойкий (относительно) чугун, а снаружи — вязкое, прочное на разрыв железо, которое не даст чугуну треснуть от давления газов. По сути, я предлагал применить к артиллерии принцип, который потом назовут «скреплением ствола».

Идея меня захватила. Это было нестандартно, не похоже ни на цельное литье, ни на ковку из полос. Это был комбинированный подход, использующий сильные стороны разных материалов и технологий, которые тут были доступны. Отлить чугунную трубу было проще, чем целый ствол. Выковать железные бандажи — тоже вполне реально для местных кузнецов. Самое сложное — обеспечить точную подгонку трубы и бандажей и сам процесс горячей насадки. Тут нужна была точность размеров, равномерный нагрев бандажей, быстрая и аккуратная сборка.

Но зато какой результат мог получиться! Ствол, скрепленный таким макаром, должен был держать гораздо большее давление, чем обычный чугунный или даже бронзовый. А значит, можно было либо сыпать больше пороха в существующие калибры, получая большую дальность и пробивную силу, либо даже делать пушки бОльшего калибра, не боясь, что их разорвет. Это могло стать тем самым «средством против шведских кораблей», которого так ждали генерал и капитан

Конечно, геморроя предстояло море. Как обеспечить герметичность между слоями? Как такая конструкция поведет себя после многих выстрелов? Как ее потом обрабатывать — сверлить канал, нарезать резьбу для винграда (задней части)? Вопросов было куча. Но сама идея казалась здравой с точки зрения механики и сопромата. И главное — она была реализуема здесь и сейчас, не дожидаясь революции в металлургии.

Я схватил уголек и начал лихорадочно чиркать на доске эскизы составного ствола. Внутренняя труба, наружные бандажи, схема сборки… Надо было всё тщательно продумать, прикинуть (хотя бы примерно) напряжения, определить оптимальную толщину слоев. А потом — идти с этой идеей к Орлову и Шульцу. Убедить их будет непросто. Они наверняка решат, что это очередная моя «дичь». Но у меня теперь был не только «дедовский секрет», но и какой-никакой авторитет, заработанный прошлыми успехами. И главное — у меня было нестандартное, рискованное, но, возможно, единственно верное решение в этих условиях.

Прошло еще несколько недель тяжкого труда, споров, проб и ошибок. Уговорить начальство — то бишь, Шлаттера, через поручика Орлова — дать добро на изготовление опытного составного ствола было делом неимоверно трудным. Шлаттер долго морщился, называл мою затею «фантазией» и «пустой тратой казенного припасу». Но Орлов был настойчив, напирал на приказ генерала «изыскивать средства супротив шведской брони» и на удачный опыт с улучшенным чугуном. В конце концов, полковник махнул рукой: «Делайте! Но ежели сей… пирог… на куски разлетится — пеняйте на себя!»

Работа закипела с новой силой. Отлить внутреннюю чугунную трубу нужного размера и качества — это было первой задачей. Шульц ворчал про «немецкий орднунг» и «русский бардак», но взялся за дело с азартом. Мы вместе с ним колдовали над шихтой, добавляли известняк, следили за температурой. Отлили несколько труб, и одна из них, после тщательной проверки, оказалась вполне годной — без видимых раковин и трещин.

Следующий этап — обработка. Вот тут-то и пригодился мой токарный станок! Закрепив чугунную трубу, мы с Федькой и Ванюхой несколько дней обтачивали ее наружную поверхность, добиваясь максимально возможной гладкости и точности диаметра. Работа была кропотливой, требовала постоянного контроля.

Параллельно в кузнице ковали бандажи — широкие кольца из самого лучшего кричного железа, какое только удалось раздобыть. Их тоже потом обрабатывали на станке, растачивая внутренний диаметр чуть меньше, чем наружный диаметр чугунной трубы. Это было самое тонкое место — нужно было обеспечить плотную посадку с натягом после нагрева.

И вот настал день сборки. В кузнице разожгли большой горн. Бандажи нагревали до вишнево-красного каления. Чугунную трубу установили вертикально на специальной подставке. Когда бандаж раскалился до нужной температуры, его быстро выхватили клещами несколько дюжих кузнецов и с криками «Давай!», «Ровней!» насадили на холодную трубу. Сел плотно! Потом следующий бандаж, и так — пока вся чугунная труба не оказалась закована в железную «рубашку». Все прошло на удивление гладко, без перекосов. Оставили ствол медленно остывать прямо в кузне, чтобы снять внутренние напряжения.

Через пару дней, когда составной ствол окончательно остыл, его перетащили в мою мастерскую. На вид он получился… необычным. Массивный, с ясно видимыми стыками между бандажами, но чувствовалась в нем какая-то скрытая мощь. Оставалось просверлить канал и нарезать резьбу для винграда. Сверловка — по-прежнему самое узкое место. Мой сверлильный станок еще не был готов. Пришлось снова обращаться допотопной машине, какая была у старого Еремеича в Туле. Но так как внутренняя труба была из моего улучшенного, более однородного чугуна, сверловка прошла на удивление чисто, без особых уводов сверла.

И вот — день испытаний. На том же полигоне за цехами установили наш опытный ствол на лафет. Собралось все заводское начальство — Шлаттер, Орлов, Шульц, даже некоторые рабочие приковыляли из кузни поглазеть. Солдаты-артиллеристы суетились вокруг, заряжая орудие.

— Начнем со штатного заряда, — распорядился Орлов, который взял на себя руководство испытаниями.

Зарядили. Фейерверкер поднес фитиль…

Грохнул выстрел! Мощно, чисто.

Ствол откатился на лафете. Осмотрели — все в порядке.

— Заряд двойной! — скомандовал Орлов, и в голосе его слышалось волнение.

Снова зарядили. Снова выстрел — еще громче, отдача сильнее! Ствол снова выдержал! Толпа мастеров и чиновников, стоявших поодаль, одобрительно зашушукалась.

— Заряд тройной! — крикнул Орлов, уже не скрывая азарта. — Ну, Петр, держись! Сейчас либо пан, либо пропал!

Это был предел. Тройной заряд для такого калибра — верный способ разнести обычную пушку. Солдаты заряжали с опаской, оглядываясь на ствол. Фейерверкер поднес фитиль, отскочил…

Грохот был такой, что заложило уши! Земля под ногами дрогнула. Дым окутал орудие. Все замерли в ожидании.

Дым рассеялся…

Ствол стоял! Целый! Невредимый!

Только откат был такой силы, что лафет отъехал на несколько саженей.

— Выдержал!!! — заорал Орлов, бросаясь к пушке. — Выдержал, дьявол! Смирнов, да ты волшебник! Твой пирог тройной заряд держит!

Шульц подошел, покачал головой.

— Гут… Ошень гут… Крепкий машина…

Даже Шлаттер подошел, потрогал еще горячий ствол. На его лице появилось нечто вроде удивления.

— Однако… Не ожидал… — пробормотал он. — Значит, не врал ты, Смирнофф… Действительно, способ годный…

Толпа вокруг зашумела. Мастера переглядывались, качали головами. Мой «пирог», моя дикая идея с составным стволом — сработала! И не просто сработала, а показала невиданную здесь прочность. Это была победа инженерной мысли над косностью и рутиной. Я чувствовал огромное облегчение и тихую гордость. Путь был открыт. Теперь можно было думать о настоящих корабельных орудиях, способных пробить шведскую броню.

Глава 14

После того, как мой «пироговый» ствол (в здравом измышлении решил назвать его композитным) выдержал тройной заряд, да еще на глазах у всего заводского начальства, жизнь моя опять круто поменялась. Не, я не стал вдруг барином или какой шишкой. По-прежнему гонял в своей рабочей одежде (хотя и почище прежнего), жил в своей каморке при складе, да и работы не убавилось — наоборот, теперь на меня повесили не только допиливание сверлильной машины, но и присмотр за изготовлением новых пушек по «моему методу». А вот отношение людей оно стало другим.

Мастера и подмастерья теперь при встрече шапку ломали ниже пояса, заговаривали уважительно, звали не иначе как «Петр Алексеич» (какой я им на хрен Алексеич, сам не знал). Некоторые «косонаменясмотрящие» перестали зло зыркать и иногда подходили посоветоваться по литейным делам, хотя и с таким видом, будто делали мне великое одолжение. Начальство заводское — Шлаттер, новый обер-мастер, приказчики — тоже стало смотреть по-другому,

Но самое дикое и непривычное было другое. На меня на меня стали обращать внимание женщины. Бабы. Раньше я был для них пустым местом. Грязный, забитый пацан Петруха в рванье — кто на такого посмотрит? Разве что кухарка какая пожалеет да корку хлеба сунет. А теперь всё изменилось.

Когда я шел по заводскому двору или по улочкам Охтинской слободы, где жили работяги с семьями, я стал ловить на себе девичьи взгляды. Уже не любопытные или насмешливые, как раньше, а какие-то оценивающие, что ли, типа товар разглядывают. Молодые бабы, жены мастеров, которые прежде прошли бы мимо, фыркнув, теперь останавливались, провожали глазами, шушукались за спиной. Девчонки-подростки, которые работали на подсобных работах, хихикали при моем появлении, пялились в пол, краснели.

Сначала я не парился. Ну, судачат про «умельца», который пушки новые делает, и ладно. Но потом стали происходить вещи и постраньше.

Как-то раз послали меня в контору за какой-то бумажкой. Пока ждал в приемной, туда заплывает девица. Не простая работница, сразу видно. Одета богато, по-городскому — платье шелковое, темное. Личико симпатичное, хотя и бледненькое, как у всех питерских барышень. Оказалось — дочка одного из конторских чинуш, не самого мелкого пошиба. Пришла, видать, папашу проведать. Она окинула взглядом приемную, увидела меня у стены, и улыбнулась. Не насмешливо, а как-то с намеком, что ли.

— Вы, никак, тот самый мастер Петр, что машины диковинные строит? — спросила она тоненьким голоском, подходя ближе. — Батюшка про вас рассказывал… Говорит, голова у вас светлая, сам Государь вас приметил…

Я пробормотал что-то невнятное, не ожидал такого внимания со стороны барышни. А она стоит рядом, зыркает на меня своими большими глазами и щебечет про то, как интересны эти машины и не мог ли бы я как-нибудь показать ей свою мастерскую. Я еле дождался, пока ее папаша выйдет, и быстро свалил, чувствуя на спине ее любопытный взгляд.

Другой случай был еще чуднее. Возвращался я как-то поздно вечером с завода к себе в каморку. Шел мимо нескольких добротных домов, где жили купцы, которые снабжали завод всяким барахлом. У калитки одного дома стоит женщина, лет тридцати, а то и больше. Одета просто, но добротно, темный платок, ладная фигура, лицо строгое, но красивое. Вдова, как я потом узнал, купца-подрядчика, который недавно ласты склеил. Муж ее то ли лесом барыжил, то ли пенькой — хрен знает, но дела с заводом имел.

Увидела меня, не отвернулась, как положено приличной бабе, а наоборот, шагнула навстречу.

— Ты, никак, Петр-мастер будешь? — спросила она низким, грудным голосом.

— Я, сударыня, — ответил я, тормознув. — А вам что угодно?

— Да вот, слыхала я про тебя… Говорят, человек ты мастеровой, головастый… А у меня тут… хозяйство после мужа осталось… Порядок навести надо… А без мужской руки сам знаешь, каково… Может, зашел бы как на досуге? Посоветовал чего? Аль помог чем? Я б в долгу не осталась…

Она смотрела на меня без тени смущения, и во взгляде ее было что-то такое, явно обещающее. Я задавил в себе хмык и сообщил о том, что делами заводскими по уши занят, времени свободного нет, вежливо кивнул и поспешил дальше. Но ощущение ее пристального взгляда еще долго жгло спину.

Что это было? Простое любопытство? Желание подмазаться к человеку, который, по слухам, был «на хорошем счету» у начальства? Или что-то другое? Я, Алексей Волков, разведенный инженер из 21 века, который к женскому вниманию особо не привык и в амурных делах был не дока, тут вообще охреневал. А уж в шкуре этого молодого Петрухи я и подавно не знал, как на всё это реагировать.

Одно было ясно, что мой новый статус «умельца» и «человека с головой» делал меня заметной фигурой не только для мастеров и начальства, но и для женского пола. И это внимание могло быть не только приятным (хотя кому я вру?), но и опасным. Дочка чиновника, богатая вдова… За такими всегда тянется шлейф сплетен, интриг, а то и проблем посерьезнее. Мне же сейчас не до амурных приключений было, мне работать надо было спокойно. Надо было довести до ума сверлильный станок, наладить производство надежных замков, может, даже замахнуться на что-то большее… А бабы… бабы могли и подождать. Или нет? Этот вопрос я пока оставлял без ответа.

Я старался держать дистанцию, особенно с дамами «непростыми». На улыбки дочки чиновника Лизаветы Петровны (кажется, так ее звали) отвечал вежливым кивком и тут же сваливал по своим делам. Мимо дома вдовы купчихи Аграфены Ивановны старался ходить другой дорогой, хотя пару раз она меня всё-таки «ловила» у ворот, опять заводила шарманку про «помощь по хозяйству» и пристально пялилась своими глазищами. Я вежливо отмазывался, ссылаясь на государеву службу и дикую занятость.

Но совсем игнорировать женское внимание было невозможно, да и, если честно, не хотелось. Тело-то у меня было молодое, здоровое (спасибо моим тайным тренировкам и тому, что жрать стал лучше), и оно настойчиво напоминало о своих желаниях. После долгих месяцев воздержания и каторжной пахоты иногда так хотелось простого человеческого тепла, ласки, чтоб женщина рядом была…

И случай такой подвернулся, хотя и не совсем там, где я ожидал. На Охтинской слободе, где жили работяги, была своя жизнь — с праздниками, гулянками, посиделками. Как-то раз, под какой-то церковный праздник (я в них не шарил), народ гулял особенно шумно. Вечером у реки костры запалили, заиграла музыка, молодежь хороводы водила, песни орала. Меня туда силком притащил Федька, мой самый бойкий ученик.

— Пойдем, мастер Петр! Чего в каморке киснуть? Народ гуляет, весело! Девки там наши… Глядишь, и тебе какая приглянется!

Я отнекивался — устал, дел по горло. Но Федька был настырный, да и мне самому осточертело сидеть в четырех стенах.

Пошли.

На поляне у реки и правда было людно и шумно. Горели костры, воняло дымом, жареным мясом (кто-то свинью завалил), брагой. Мужики сидели кружками, горланили песни. Бабы трещали о своем. А молодежь — парни и девки — отплясывали что-то дикое под музыку.

Я стоял в сторонке, наблюдал. Ко мне тут же подвалили несколько пацанов-подмастерьев, с которыми я был в нормальных отношениях. Предложили браги. Я отказался — алкашку я с тех пор, как сюда попал, не жаловал, помнил и свой армейский опыт, и пример алкаша Прохора. Но поболтать остался.

И тут я заметил девушку,

Наши взгляды встретились. Она не отвернулась, как многие бы сделали, а чуть улыбнулась — просто, по-доброму. Мне это понравилось. Что-то давно забытое всплыло, еще из той, прошлой жизни, когда я был молодым.

Потом начались какие-то игры, парни ловили девок, те с визгом разбегались. Дуняша тоже побежала, и я, сам не зная почему, рванул за ней. Догнал легко — тренировки даром не прошли. Схватил ее за руку. Она обернулась, смеется, дышит часто.

— Поймал, мастер Петр! Быстрый ты, однако!

Я хмыкнул.

— А ты — Петр Алексеич? Про тебя все говорят… Мастер хитроумный…

— Можно просто Петр.

— А я — Дуняша.

Мы поболтали о какой-то ерунде — о погоде, о празднике, о работе. Легко так, просто, без всяких намеков или подвохов. Мне было хорошо, спокойно. Она не смотрела на меня с подобострастием или страхом. Она видела во мне не «колдуна» или «начальству угодного», а просто парня. И это было ценно.

Потом нас снова затянули в толпу, в хоровод. Мы оказались рядом. Ее рука в моей руке была теплой, чуть шершавой от работы.

Когда гулянка стала затихать и народ потянулся по домам, я проводил Дуняшу до ее калитки.

— Спасибо тебе, Петр, за вечер, — сказала она на прощание. — Весело было.

— И тебе спасибо, Дуняша.

Она снова улыбнулась и скрылась за калиткой. Я постоял немного, глядя ей вслед, потом медленно побрел к себе в каморку.

Что это было? Легкий флирт? Я не знал. И старался не загоняться по этому поводу. Вспоминался мой неудачный брак, боль развода. Лена тоже сначала смотрела на меня с восхищением, а потом работа сожрала всё. Смогу ли я здесь, в этом времени, построить что-то настоящее? И надо ли мне это? Не помешает ли это главному — моей работе, моим планам?

С другой стороны, Дуняша была другой. Простая, работящая, без столичного лоска и закидонов. Может, именно такая женщина и нужна здесь — не для балов, а для жизни? Чтобы был дом, куда можно вернуться после адского дня, чтобы было с кем поговорить по душам.

Я гнал эти мысли. Слишком рано. Слишком много дел. Слишком опасно. Но образ Дуняши с ее ясными серыми глазами и доброй улыбкой еще долго стоял у меня перед глазами. Осторожный флирт? Возможно. Прагматичные отношения? Вряд ли я на такое способен, даже в прошлой жизни не получалось. А вот что-то настоящее… Может быть. Но только если это не помешает главному. Или если станет частью этого главного.

То, что я общался с Дуняшей, конечно, не осталось незамеченным. На Охтинской слободе, где все друг у друга на виду, слухи разлетались быстрее пожара. То, что Петр-«умелец», который раньше от баб шарахался как от чумы, вдруг стал провожать до калитки Дуньку, дочку мастера Селиверстова, стало главной темой для сплетен.

Бабы на колодце трещали, что Дунька, видать, приворожила «колдуна». Мужики в кабаке спорили на деньги, «завалит» ли Петр девку или нет. А молодежь, особенно парни, которые сами на Дуняшу глаз положили (девка она была видная, работящая, хотя и без особого приданого), смотрели на меня косо, с откровенной завистью и злобой.

Я старался забить на это. Мы с Дуняшей встречались нечасто — то «случайно» пересечемся у ворот завода, то парой слов перекинемся на улице. Ничего такого, никаких вольностей я себе не позволял. Просто болтали. О работе, о жизни, о всякой фигне. Мне было легко с ней, она слушала с интересом мои рассказы про станки и металл (хотя вряд ли понимала половину), а я с удовольствием слушал ее простые истории про домашние дела, про младших братьев, про местные новости. Она была как глоток свежего воздуха в моей душной, напряженной жизни.

Но идиллия долго не продлилась. Очень скоро я почувствовал, что мое общение с Дуняшей кому-то сильно не нравится. И этот кто-то был не из простых пацанов.

Звали его Афанасий Крюков. Сынок одного из заводских клерков, не такого важного, как Семен Артемьевич, но тоже со связями и бабками. Сам Афанасий на заводе не работал, протирал штаны где-то в конторе писцом, но мнил себя «белой костью» по сравнению с простыми работягами. Парень он был смазливый, одет с иголочки (по здешней моде, конечно), взгляд наглый, весь из себя уверенный в собственной неотразимости. И, как выяснилось, он уже давно клеился к Дуняше, считая ее чуть ли не своей собственностью.

Сначала он меня просто игнорировал, смотрел как на говно под ногами. Но когда слухи о наших встречах с Дуняшей дошли до него, его отношение резко поменялось. При случайных встречах он стал сверлить меня злобными взглядами, отпускать язвительные шуточки в адрес «мужиков-умельцев, возомнивших о себе невесть что».

Как-то раз мы столкнулись с ним прямо у дома Селиверстовых. Я как раз шел из своей мастерской, а он, весь такой нарядный, направлялся, видимо, с визитом. Дуняша стояла у калитки. Увидев меня, она улыбнулась, хотела что-то сказать, но тут подкатил Крюков.

— А, Петр-мастеровой! — сказал он с издевкой, нарочито громко. — Всё трудишься, всё ковыряешься в железяках своих? Гляди, не испачкай нам тут всё своей сажей!

Он демонстративно отпихнул меня плечом и повернулся к Дуняше, расплывшись в приторной улыбке.

— Здравствуй, Евдокия Никитична, душа моя! А я вот к вам в гости, с гостинцем! — он показал какой-то сверток с лентами.

Дуняша покраснела, опустила глаза.

— Здравствуйте, Афанасий Еремеевич… Не ждали…

— А я люблю сюрпризы делать! — продолжал Крюков, не обращая на меня больше никакого внимания. — Пойдемте в дом, расскажете, как поживаете…

Он взял Дуняшу под локоток и повел к дому. Она бросила на меня быстрый, виноватый взгляд и скрылась за дверью. Я остался стоять у калитки, чувствуя, как внутри закипает тупая злость. Не столько на Крюкова — этот хлыщ был мне по барабану, — сколько на себя за то, что позволил ему так себя унизить. И за девчонку было обидно — было видно, что ей противен этот навязчивый хмырь, но отказать сыну приказчика она не могла.

Конфликт назревал.

Надо было либо слиться, прекратить всякое общение с Дуняшей, либо принять вызов. Но как? Морду ему набить? Глупо и опасно. Интриговать? Я в этом не силен, да и не хотелось опускаться до его уровня.

Я побрел к себе в каморку, чувствуя горечь и досаду. Эта простая девчонка, Дуняша, сама того не желая, стала причиной конфликта, который мог мне дорого стоить. Моя работа, мои станки, мои планы — всё это могло полететь к чертям из-за какой-то юбки. Стоило ли оно того? Разум говорил — нет, нахрен не стоило. Надо было сосредоточиться на деле, не отвлекаться на сопли. Но что-то внутри почему-то сжималось при мысли, что я больше не увижу Дуняшу и ее добрую улыбку. Этот внутренний конфликт оказался похлеще расчетов для сверлильного станка.

Несколько дней я ходил мрачный. Астреча с Крюковым у дома Селиверстовых оставила мерзкий осадок. Злость на этого наглого хмыря мешалась с досадой на себя — что я, как дурачок, стоял и обтекал — и с какой-то непонятной виной перед Дуняшей. Я старался избегать мест, где мог снова нарваться на Крюкова или на нее. С головой ушел в работу над сверлильным станком, пытался выкинуть из башки лишние мысли. Мои пацаны и мастера заметили, что я мрачнее тучи, но с вопросами не лезли — не принято тут было командиру в душу лезть.

Но от себя не убежишь. Мысль о том, что этот самодовольный Крюков будет крутиться рядом с Дуняшей, считать ее своей, вызывала тупое раздражение. Дело было даже не в ревности — какие у меня на нее права? А в чувстве какой-то вселенской несправедливости.

Но что я мог сделать? Ввязываться в открытый конфликт с сынком приказчика? Это было бы верхом идиотизма. Он наверняка только и ждал повода, чтобы поднять хай, обвинить меня в драке или оскорблении, и тогда уже никакая поддержка Орлова не помогла бы.

А Крюков — жених завидный по местным меркам: сынок чиновника, при бабках, одет по моде. Ее отец, мастер Селиверстов, наверняка был бы рад такому зятю. Идти против воли отца Дуняша бы не посмела.

Оставался один путь — слиться. Забыть про Дуняшу, сосредоточиться на работе. На станках, на замках, на металле. Это то, что я умел, то, что зависело только от меня. Это было надежнее и безопаснее любых амурных дел. Да, хреново. Да, горько. Но прагматизм, который я в себе воспитал еще в прошлой жизни, подсказывал — это единственное верное решение. Приоритеты надо расставлять правильно. Дело — прежде всего.

Я принял это решение. И постарался выкинуть Дуняшу из головы. Стал еще больше торчать в мастерской, допиливая узлы сверлильного станка, экспериментируя с резцами, обучая своих пацанов.

Но Крюков, похоже, решил меня так просто не оставить. Видимо, мое нынешнее положение «умельца» сильно задевали его эго. Он искал случая меня унизить, показать, кто тут папа.

И случай подвернулся. Как-то раз послали меня в главную кузню за какими-то железками. Иду через большой двор, и вижу — Крюков в компании еще двух таких же пижонов, видать, его дружков из конторы. Стоят, ржут о чем-то. Увидев меня, Крюков расплылся в наглой ухмылке.

— О, глядите, господа! Сам Петр-мастеровой пожаловал! Наш гений самородный! — сказал он громко, так, чтобы все вокруг слышали. — Что, Петруша, всё в саже ковыряешься? А мы вот собираемся вечерком к Селиверстовым на пироги. Дуняша обещала испечь. Слыхал про такую? Говорят, девка ладная… Да только не твоего поля ягода, мужичок! Ей жених нужен видный, при деньгах, а не чумазый коваль!

Его дружки заржали. Несколько работяг, что были рядом, с любопытством уставились на меня, ждали реакции.

Ох, зря он так. Одно дело — его выпендреж у калитки Дуняши, другое — это публичное оскорбление. Терпеть такое было нельзя. Но и лезть в драку — тоже. Это только позабавит провокатора.

Я остановился, посмотрел на Крюкова. Спокойно, холодно.

— Слыхал я, Афанасий Еремеевич, что языком трепать — не гири таскать, — сказал я громко. — А вот ума у вас, похоже, поменьше, чем гонору. Негоже мужику при всех имя девки честной полоскать, да еще и хвастать тем, чего нет.

Крюков аж побагровел.

— Ах ты, хам! Да как ты смеешь мне указывать⁈ Я из тебя сейчас всю дурь выбью!

Он направился ко мне, явно собираясь ударить. Его дружки тоже двинулись вперед. Ситуация накалялась.

И тут я сделал то, чего они никак не ожидали, громко, чтоб все слышали, сказал:

— Ты как молодой жеребчик, Афанасий Еремеевич! Чуть что сразу в драку. А вот если ты такой смелый да умелый, как хвастаешь, давай-ка спор решим по-другому. Видишь вон ту гирю у кузни? — я указал на здоровенную чугунную гирю килограмм на пятьдесят, которую использовали для каких-то тестов. — Слабо ее поднять одной рукой до плеча? А я вот могу. Если поднимешь — твоя взяла, признаю тебя первым парнем, поклонюсь тебе как богатырю. А не поднимешь — так и заткнись. И впредь про свою удаль, да и имя Дуняши трепать перестань. А? Идет?

Предложение было внезапным. Крюков опешил. Парень он был с виду крепкий, но одно дело — кулаками махать, другое — полцентнера одной рукой поднять. Он покосился на гирю, потом на меня. В глазах его была явная неуверенность.

А народ вокруг уже шушукался, еще больше распаляя парня.

— Да чего мне с тобой, мужиком, тягаться! — попытался он съехать. — Не барское это дело — гири таскать!

— А языком трепать — барское? — усмехнулся я. — Или просто силенок не хватает, Афанасий Еремеевич? Ты так и скажи. Никто не осудит.

Толпа вокруг зашепталась, кто-то тихо посмеивался даже. Все смотрели на Крюкова и ждали ответа. Дать заднюю на глазах у всех — это было бы полным позором.

— Да подниму я твою гирю! — зло крикнул он. — Запросто! А ну, дай дорогу!

Он подошел

— Тяжела, зараза… — пробормотал он, отступая. — Неудобно брать…

Крюков с тяжелой одышкой покосился на меня, освобождая место для моей попытки.

— Ну, теперь моя очередь, — сказал я спокойно. Подошел к гире. Присел пониже, взялся правильным хватом. Напряг мышцы спины и ног — спасибо моим тренировкам! Рывок! Гиря оторвалась от земли. Еще усилие — и она у меня на плече. Я выпрямился, удерживая вес. Постоял так несколько секунд под охреневшие взгляды толпы. Потом аккуратно бросил гирю.

Повернулся к Крюкову, который стоял белый как стена.

— Ну что, Афанасий Еремеевич? Уговор помнишь?

Он молча развернулся и, не глядя ни на кого, быстрым шагом повалил прочь. Его дружки посеменили за ним. Толпа вокруг громко обсуждала увиденное. Я же, стараясь не показывать своего триумфа (и дикой усталости после этой гири), спокойно пошел дальше по своим делам.

Я добился своего. Поставил наглеца на место, не ввязавшись в драку. Показал свою силу. Защитил (пусть и косвенно) честь Дуняши. И при этом не нарушил своего решения — дело прежде всего. Пусть Крюков теперь бесится от злости, но лезть ко мне он вряд ли рискнет.

А Дуняша… Ну что ж, может, теперь у нее будет чуть больше свободы выбора. А мое дело — строить станки.

Если вам нравится эта история (а я на это надеюсь), тыкайте лайк и оставляйте комментарии. Спасибо всем вам! Не забывайте в библиотеку добавлять, чтобы не пропускатьобновления)

Глава 15

После того случая с гирей и публичного унижения Афанасия Крюкова, настало какое-то относительное затишье. Крюков больше на глаза мне не попадался, да и другие недоброжелатели притихли — видимо, поняли, что я могу не только с железом «колдовать», но и за себя постоять. Если человек может такую железяку поднять, то лучше его не обижать — такая здесь видать логика. Это позволило мне с головой уйти в работу. Сверлильный станок потихоньку строился, мои пацаны набирались опыта, а опыты с улучшенным чугуном и замками давали всё более обнадёживающие результаты. Поручик Орлов был доволен, доклады в Питер уходили хорошие, и даже полковник Шлаттер при встречах стал здороваться почти без своей вечной кислой мины.

Но спокойствие это было обманчивым. Я же работал над вещами, которые напрямую касались обороны страны. Новый способ литья пушек, невиданные станки, улучшенные ружейные замки — всё это были гостайны, особенно во время войны со шведом. И было бы наивно думать, что эти секреты останутся незамеченными врагом.

Первые подозрения у меня появились, когда я случайно подслушал разговор двух работяг в кабаке, куда зашел по просьбе Орлова передать записку какому-то подрядчику. Мужики, уже изрядно накидавшиеся, тёрли за заводские новости.

— А слыхал, Михеич, — говорил один, понизив голос, — шведы-то, говорят, тоже машину новую делают, чтоб пушки сверлить? Будто чертежи им какие-то прислали… Или наши кто продал…

— Брехня, поди, — отмахнулся второй. — Откуда у шведа такие машины? У них и железо-то не то…

— А я говорю — было дело! Мне Ерошка-кабатчик рассказывал, а ему — моряк один с голландского корабля… Будто ищут шведы мастеров толковых по всей Европе, золотые горы сулят, чтоб станки им строили да пушки лили получше наших…

Разговор перескочил на другое, но эти слова мне в душу запали. Шведы интересуются новыми станками? Ищут мастеров? Конечно, могли быть просто слухи, пьяный трёп. Но дыма без огня, как говорится, не бывает.

А через несколько дней случилась еще одна странная хреновина. Ко мне в мастерскую зашел незнакомый мужик. Одет прилично, хотя и не шибко богато, говорил по-русски чисто, но с каким-то еле заметным акцентом — то ли немец, то ли голландец. Представился купцом из Нарвы, Яганом Петерсом, сказал, что ищет мастеров для постройки новой лесопилки и ему меня порекомендовали как человека «с головой и руками».

— Слыхал я, господин Петр, — говорил он вкрадчиво, оглядывая мою мастерскую и недостроенный станок, — что вы тут машины диковинные строите, каких и в Европе не видели. А я вот тоже дело новое затеваю, лесопилку ставить хочу. Нужны мне механизмы разные — пилы там, валы, шестерни. А мастера здешние — ленивы да неумелы. Не согласились бы вы мне помочь? Советом или чертежом? А может, и сами бы взялись за дело? Я б заплатил щедро, не обидел бы. Золотом!

Предложение было заманчивое. Золото! Да еще и работа интересная — лесопилка, механизмы. Но что-то меня насторожило. Купец из Нарвы… Нарва же тогда была под шведами. И интерес его к моим «диковинным машинам» показался мне каким-то чрезмерным. А уж обещание золота…

— Да какие у меня машины, господин купец, — ответил я осторожно. — Так, баловство одно… Из дерева да железа ржавого… До заморских нам далеко. А в лесопильном деле я и вовсе ничего не понимаю. Тут вам мастера другие нужны, плотники опытные.

— А вы подумайте, господин Петр, подумайте, — не унимался Петерс. — Может, и вспомните чего полезного. А я зайду через пару дней, ответ ваш узнаю. Золотом плачу, помните!

Он ушел, оставив меня в глубоких раздумьях. Что это было? Реально купец ищет мастера? Или шведский шпион, пытается выведать секреты или переманить меня на ту сторону? Уж больно всё подозрительно выглядело — и интерес к моим станкам, и обещание золота, и то, что он из Нарвы…

Я решил поделиться своими подозрениями с поручиком Орловым. Он выслушал меня очень внимательно, нахмурился.

— Купец из Нарвы… Яган Петерс… Не слышал про такого. А про станки наши шведы и правда узнать могли. У них шпионов тут хватает, да и свои предатели найдутся за серебряник Родину продать. Хорошо, что ты мне сказал, Петр. Будем за этим Петерсом приглядывать. И ты будь осторожен. Никаких разговоров с ним, никаких чертежей не показывай. Если снова заявится — сразу дай мне знать.

Мои подозрения, увы, оказались не беспочвенными. Через день ко мне подошел напуганный Федька, мой ученик.

— Мастер Петр… тут такое дело… — замялся он. — Подходил ко мне вчера вечером мужик один… Незнакомый… Спрашивал про вас, про станки наши… А потом… потом денег сулил, если я ему чертежи ваши вынесу… Или хоть

— Денег сулил? Много? — спросил я хмуро.

— Рубль серебром давал! — выдохнул Федька. — Я… я отказался, мастер! Сказал, что не знаю ничего! А сам испугался — вдруг он вас обидеть хочет?

— Молодец, Федька, что сказал! — я положил руку ему на плечо. — Правильно сделал, что отказался. А мужика того запомнил? Описать сможешь?

Федька подробно описал незнакомца. По описанию выходило, что это не Петерс, а кто-то другой. Значит, они работают не в одиночку. Пытаются подобраться и ко мне напрямую, и через моих людей. Хотят заполучить чертежи или хотя бы инфу о новых разработках. Утечка информации была налицо. И идти она могла как от шведских шпионов, так и от конкурентов — может, с других заводов или даже из-за границы, которым было невыгодно, чтобы русская артиллерия становилась сильнее.

Стало ясно: надо было не только строить станки и улучшать оружие, но и защищать свои секреты от любопытных глаз и реальных попыток кражи или диверсии. Игра становилась всё опаснее. Надо было действовать на опережение.

Итак, враг засветился. Не завистники типа Клюева или ворюги вроде Воробьева, а кто-то покруче, кому позарез нужны были мои разработки — то ли шведы, то ли еще какие-то конкуренты. Действовали они хитро: пытались подкатить и ко мне напрямую через липового купца Петерса, и через моих пацанов, суля им бабки за предательство. Федька устоял, но кто даст гарантию, что другие окажутся такими же? Или что не попытаются подкатить к моим помощникам-мастерам — Аникею, слесарям? Да и сам я не был застрахован от новых подстав или даже прямой угрозы.

Надо было действовать. Во-первых, усилить бдительность. Во-вторых, попытаться пробить, кто именно за этим стоит и — самое главное — есть ли у них свой человек здесь, на заводе? «Крот», который сливает инфу и помогает шпионам.

Я немедленно всё выложил поручику Орлову. Он воспринял новость очень серьезно.

— Значит, не показалось тебе с тем купцом… И к Федьке уже подкатывали… Хреново дело, Петр. Очень хреново. Если чертежи твои или секреты плавки к шведу попадут — беды не оберешься. И тебе башку снимут, и мне влетит по первое число за то, что проморгал.

— Что делать будем, ваше благородие? — спросил я. — Может, в Тайную Канцелярию стукануть? У них на такие дела нюх.

Орлов поморщился.

— В Тайную Канцелярию… Это палка о двух концах, Петр. Они, конечно хороши, но методы у них… Загребут ползавода на допрос, пытать начнут всех подряд, и виноватых, и невиновных. А работа стоять будет. Да и не факт, что найдут кого. Шпионы — народ хитрый. Не-ет, пока попробуем своими силами разобраться. Без лишнего шума.

— Своими силами? Но как? У нас же ни опыта, ни людей для такого сыска нет.

— А мы подумаем, — Орлов потер лоб. — Во-первых, надо предупредить всех, кто с тобой работает, — твоих учеников, мастеров. Чтоб языком лишнего не трепали, о всяких подозрительных типах сразу докладывали. Во-вторых, надо присмотреться к своему окружению повнимательнее. Кто где шляется, с кем беседы толкует, не живет ли на широкую ногу, получая три копейки жалованья? В-третьих, попробуем ловушку поставить.

— Какую?

— А вот какую. Ты ведь чертежи свои рисуешь? Рисуешь. А что, если сделать… фальшивый чертеж? Какой-нибудь машины небывалой, но чтоб выглядело правдоподобно? Да с явной ошибкой, чтоб мастер сразу понял — небылица. И «случайно» оставить его на видном месте у себя в каморке. Или передать кому-нибудь из мастеров «для ознакомления», да посмотреть, не попытается ли кто его срисовать или вынести? А мы уж проследим, куда ниточка потянется.

Идея была неплохая. Примитивная, конечно, но для здешних условий — вполне могла сработать. Если «крот» есть и он сунется за «секретным» чертежом, то может и спалиться.

Я тут же взялся за дело. На большом листе бумаги нацарапал эскиз… ну, скажем, «самодвижущейся фузеи с автоматической подачей заряда». Звучало круто и по-заграничному. Нарисовал кучу шестеренок, пружин, рычагов — так, чтоб выглядело сложно и типа научно, но на деле было полной ахинеей с точки зрения механики. Добавил пару надписей на ломаной латыни (кое-что помнил из прошлой жизни) для понтов. Получилась внушительная хренотень.

Этот «секретный» чертеж я как бы невзначай оставил на своем верстаке, прикрыл другими бумажками, но так, чтоб уголок торчал. И стал ждать, паля за всеми, кто заходил ко мне в мастерскую.

Одновременно я провел беседу со своими ребятами — Федькой, Ванюхой, Гришкой. Предупредил об опасности, просил быть начеку, никому не доверять и обо всем подозрительном сообщать мне. Они слушали, кивали. Было видно, что понимают важность момента и гордятся, что им доверили. Я также поговорил с кузнецом и слесарями. Они тоже пообещали ухо востро держать. Старый Аникей только крякнул и сказал, что он «человек старый, в шпионские игры не лезет, а свое дело делает». Ну и ладно, от него вреда точно не будет.

Поручик Орлов через своих людей в охране и среди заводских клерков постарался навести справки о подозрительных личностях, о тех, кто живет не по средствам, кто трется с приезжими купцами или иностранцами. Особое внимание уделили тому самому «купцу» Ягану Петерсу — оказалось, что такой и правда останавливался в одной из гостиниц на Петербургской стороне, но недавно съехал в неизвестном направлении. Это подтверждало мои подозрения.

Мы расставили сети. Оставалось ждать, клюнет ли рыбка. Я старался вести себя как обычно, продолжал работать над станком и замками, но теперь каждое слово окружающих я оценивал по-новому. Кто из них — друг, кто — враг, а кто — просто пофигист? Поиск «крота» начался. И это будет не менее сложная и опасная задача, чем постройка сверлильной машины.

Мой «секретный» чертеж «самодвижущейся вундервафли» лежал на верстаке уже несколько дней. Я его то прятал под другие бумаги, то снова как бы невзначай вытаскивал на видное место, когда кто-то заходил. Надо было создать видимость, что я работаю над чем-то настолько важным, что забываю про осторожность. При этом я сам и мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — были на стрёме.

Я им задачу объяснил просто: «Палите в оба, кто к этому чертежу интерес проявит. Не пяльтесь в открытую, а примечайте — кто подошел, кто заглянул, кто руками лапал или спросил чего. А потом мне шепнете». Пацаны всё поняли, азарт сыщиков загорелся в их глазах. Теперь, когда кто-то заходил в нашу

Сам я тоже старался не щелкать клювом. Работал над деталями сверлильного станка, но краем глаза всегда мониторил дверь и тех, кто заходил. Народ шастал разный. Мастера из других цехов — за инструментом или с вопросом по литью (теперь ко мне иногда и с этим подкатывали). Клерки из конторы — с бумажками от Шлаттера. Солдаты из охраны — просто из любопытства поглазеть на «хитроумные машины». Даже немец Шульц заглядывал пару раз, посмотреть, как там станок поживает, который должен был и ему жизнь облегчить.

Каждый раз, когда кто-то подходил к моему верстаку, я внутренне напрягался. Вот сейчас! Сейчас заметит чертеж, заинтересуется, попытается рассмотреть поближе… Но нет. Большинство либо вообще не обращали внимания на бумаги, либо кидали беглый взгляд и шли мимо. Шульц хмыкнул, увидев латинские буквы, но головой качать не стал — мало ли какие тараканы в голове у русского «колдуна».

Дни шли, а ловушка не срабатывала. Никто не проявлял к моему «секретному» чертежу особого интереса. Я уже начал сомневаться — а был ли «крот»? Может, тот мужик, что к Федьке подкатывал, был просто залетным шпионом, который действовал на авось? Может, «купец» Петерс реально свалил, не найдя тут ничего интересного?

Но Орлов советовал не торопиться.

— Шпионы — народ терпеливый, Петр. Могут затаиться, ждать момента. А могут и тактику сменить. Ты чертеж тот пока не убирай. Пусть лежит. А мы будем смотреть. Рано или поздно кто-нибудь да проколется.

И он оказался прав. Клюнуло там, где я меньше всего ожидал.

Как-то под вечер, когда мы уже собирались сворачиваться, в мастерскую заглянул кузнец. Он редко заходил просто так, обычно я сам ходил к нему в кузню с эскизами или за готовыми железками.

— Здорово, Петр Алексеич! — сказал он, вытирая потные руки тряпкой. — Я тут мимо шел… Гляжу, свет горит… Дай, думаю, зайду, спрошу — как там ось-то для станка? Готова или нет? А то мне завтра с утра ее калить надо.

Ось была почти готова, слесаря как раз заканчивали ее допиливать. Я показал ее, мы обсудили закалку. Разговор как разговор, чисто рабочий. Но пока мы болтали, я заметил, как он искоса зыркает на мой верстак, на чертеж «самодвижущейся фузеи». Взгляд вороватый, но я успел его засечь.

— А это что за диковина у тебя тут намалевана, Алексеич? — спросил он типа между делом, кивая на чертеж. — Опять машину какую мудришь? Похитрее прежних, видать?

— Да так… Мысли разные в голову лезут… — неопределенно ответил я, внимательно наблюдая за ним. — Может, и выйдет чего путного.

— Путного… — протянул Ерема, подходя ближе к верстаку. Он наклонился над чертежом, делая вид, что разглядывает детали. — Ишь ты… шестеренки… пружины… А буквицы-то не наши… Немецкие, что ль? Сложно, поди…

Он провел пальцем по бумаге, словно пытаясь запомнить изгиб какой-то линии. Потом выпрямился.

— Ну, ладно… Пойду я. Ось завтра заберу. А ты это… с машинами своими… поосторожнее. Не ровен час, самого закрутит да придавит…

Он усмехнулся своей «шутке» и вышел. А я остался стоять у верстака. Кузнец, который помогал мне строить станок? Да я даже не знаю как его зовут, все его дедом да кузнецом величали. Неужели он? Или просто любопытство? Но взгляд его был уж больно заинтересованным. И вопрос про «немецкие» буквы… С какого хрена ему это интересно?

Надо было проверить как можно скорее. Завтра утром, когда он придет за осью, я постараюсь его разговорить, понаблюдать внимательнее. Ловушка, кажется, начала захлопываться. Но кто в нее попадет — пока было неясно.

Ночь прошла в тяжелых думах.

Кузнец. Не хотелось верить. Он казался простым работягой, хотя и ворчливым, но мастером своего дела. Может, я зря на него наехал в мыслях? Может, это было просто любопытство? Но тот вороватый взгляд, тот внезапный интерес к «немецким» буквам на фальшивом чертеже… Нет, что-то тут было нечисто.

Утром кузнец пришел за осью для станка, как и договаривались. Я встретил его спокойно, но палил за каждым его движением. Обсудили закалку оси, потом я как бы невзначай снова кивнул на верстак, где лежал мой «секретный» чертеж.

— А вот с этой хреновиной, дед, затык у меня вышел, — сказал я, почесывая репу. — Тут вот загогулина одна… Не пойму, как ее лучше выковать, чтоб крепко было. Ты ж у нас мастер опытный, может, глянешь свежим глазом? Может, идею подкинешь?

Я пододвинул ему чертеж. Кузнец подошел, склонился над бумагой. Руки у него слегка подрагивали, когда он водил пальцем по моим каракулям. Долго смотрел, хмурился, делал вид, что пытается вникнуть в «хитроумную конструкцию».

— Да-а… мудрено тут у тебя, Петр Алексеич… — протянул он наконец. — С ходу и не скажешь… Тут подумать надо… А может, дашь мне чертеж-то с собой, в кузню? Я там на досуге прикину, поверчу так и сяк… Может, и соображу чего…

Ага! Вот оно! Хочет забрать чертеж! Не просто посмотреть, а утащить! Это уже не любопытство.

— Да как же я его дам, дед? — я изобразил сомнение. — Бумага-то казенная, мне за нее отвечать… Да и секретная она, машина-то… Сам понимаешь…

— Дык я ж не насовсем! — засуетился он. — На часок-другой! Погляжу — и верну в целости! Кто узнает-то? Я ж для дела, для пользы…

— Ну, если для пользы… — я сделал вид, что колеблюсь. — Ладно. Бери. Только гляди, дед, — никому! И чтоб к обеду вернул! Слово даешь?

— Даю, Алексеич, как перед Богом! — обрадовался кузнец, торопливо сворачивая чертеж и пихая его за пазуху. Он подхватил тяжелую ось и, стараясь не смотреть мне в глаза, быстро свалил из мастерской.

Как только он скрылся за дверью, я тут же послал Федьку к поручику Орлову. Федька улетел пулей. Я ждал, нервно нарезая круги по каморке. Всё было поставлено на карту. Если Орлов успеет перехватить кузнеца с поличным — враг будет пойман. А если нет?

Орлов сработал быстро. Видимо, он был готов к такому повороту. Буквально через полчаса в мою каморку ввалились двое солдат из охраны, волоча под руки упирающегося старика. За ними вошел сам поручик, мрачнее тучи.

— Ну, принимай работу, Петр! — сказал он, кивая на кузнеца. — Попался твой голубчик! Пытался чертеж твой в сапог запихать да с завода

Кузнец увидев меня, упал на колени.

— Петр Алексеич! Батюшка! Не губи! Бес попутал! — завыл он. — Не я! Это всё Ванька-коваль! Он подговорил! Сказал, шведский купец золотом осыплет, если чертежи твои достану! А мне ж семью кормить… Нужда заела…

— Ванька? Купец шведский? — переспросил Орлов. — А ну, рассказывай толком!

И дед, захлебываясь слезами и соплями, выложил всё как на духу. Как его сосед Ванька связался с какими-то мутными типами, которые обещали большие бабки за заводские секреты. Как они пытались мне гадить, а потом решили выкрасть чертежи через него, пообещав ему долю. Назвал и имя «купца» — тот самый Яган Петерс.

Орлов слушал молча, лицо его становилось всё мрачнее. Когда кузнец закончил, поручик повернулся к охранникам.

— Уведите его. И глаз с него не спускать! А за Ванькой этим послать немедля!

Деда уволокли. Орлов подошел ко мне.

— Вот так, Петр… Значит, не показалось нам. Шпионы тут и правда гнездо свили. И свои же им помогают…

— Что теперь будет, ваше благородие? — спросил я.

— Теперь? Теперь дознание будет. По всей строгости. И кузнецу этому, и ковалю, если найдут его (а я думаю, он уже пятки смазал), мало не покажется. И купца этого, Петерса, искать будем. Может, и выйдем на кого покрупнее. А тебе, Петр, — он положил мне руку на плечо, — нужно быть еще осторожнее. Враги у тебя серьезные. И хоть этих мы взяли, могут и другие появиться.

Он был прав. Угроза исчезла лишь частично. Главные заказчики остались на свободе. И они наверняка не оставят попыток заполучить мои разработки.

— Нужно усилить охрану секретов, ваше благородие, — сказал я. — Каморку мою надо на замок запирать. И чтоб чужие сюда без дела не шлялись. А чертежи все — под замок, чтобы и глаз никто не видел.

— Верно мыслишь, Петр, — согласился Орлов. — Распоряжусь, чтоб замок хороший поставили. И охране накажу, чтоб приглядывали построже. А ты сам не плошай. Доверяй, но проверяй. Время такое — верить никому нельзя.

В тот же день на дверь моей каморки повесили тяжелый амбарный замок. Ключ был только у меня да у Орлова. Все свои чертежи и эскизы я убрал в сундук, который мне выделил новый кладовщик. Работать стало спокойнее, но чувство постоянной угрозы никуда не делось. Я усилил меры предосторожности, стал еще внимательнее присматриваться к людям, к любым мелочам. Война шла не только на полях сражений со шведом, но и здесь, на заводе, а я был на переднем крае этой войны.

Глава 16

После того, как шпионская история закончилась, наступило время относительного затишья. Относительного — потому что работы меньше не стало, скорее наоборот. Но теперь мне хотя бы не надо было постоянно оглядываться, ждать удара в спину или какой-нибудь подлянки. Можно было сосредоточиться на деле.

А дело шло медленно, со скрипом, с вечными проблемами — то людей толковых нет, то материала нормального хрен достанешь. Мой токарный станок исправно точил цапфы, и пушки выходили ровнее. Литейка, под моим присмотром и с использованием «дедовских приправ», стала гнать меньше откровенного брака по чугуну. Даже немец Шульц, поколдовав с моими идеями по очистке металла, добился того, что и бронза стала выходить почище, без прежних дыр и пор.

Работа над сверлильным станком тоже продвигалась. Станина стояла, основные узлы — передняя бабка для вращения ствола, задняя с механизмом подачи сверла — потихоньку собирали. Мои пацаны уже были не просто «принеси-подай», а становились толковыми помощниками, могли и чертеж прочитать, и деталь подогнать.

Но главное — результат моей работы стал виден не только на заводе. Пошли первые сигналы «с фронта». Поручик Орлов, который теперь курировал мои дела чуть ли не официально от Артиллерийской Канцелярии, как-то завалился ко мне в мастерскую с сияющей рожей.

— Ну, Петр, принимай поздравления! — сказал он, хлопая меня по плечу так, что чуть не сбил с ног. — Дошел до меня рапорт от капитана Головина с флота. Пишет, что пушки охтинского литья последнего образца (а это те самые, что по твоим методам делали!) показали себя в бою просто отлично! Ни одна не рванула, били кучно, шведский борт прошибали как надо! Сам вице-адмирал Крюйс, говорят, похвалил!

Это была первая серьезная весточка с передовой. Одно дело — стрелять на полигоне, другое — реальный морской бой. И если уж сам Крюйс, правая рука царя на флоте, похвалил — значит, дело и правда стоящее.

Потом пришли новости и от армейских артиллеристов. Полковник, командовавший осадной артиллерией где-то у шведов, прислал в Канцелярию благодарственное письмо. Мол, новые мортиры охтинского литья (а их тоже начали делать с моим «улучшенным» чугуном) бьют дальше и точнее прежних, да и рваться стали почти вдвое реже.

Эти донесения, конечно, дошли до начальства. Адъютант генерала из Канцелярии Капитан Краснов стал заезжать на Охту чаще. Он уже интересовался, как там сверлильный станок, подробно расспрашивал про технологию литья, про состав формовочной земли, про закалку пружин для замков. Записывал всё в свою толстую тетрадку. Я отвечал ему подробно, не раскрывая всех секретов, но и не скрывая сути. Я понимал, что от этих докладов зависит многое.

Даже полковник Шлаттер, начальник заводов, заметно потеплел. Теперь при встрече останавливался, спрашивал, что нужно, интересовался, как идет работа над «машиной сверлильной». Однажды даже зашел ко мне в мастерскую (раньше такого не бывало!), долго разглядывал чертежи, цокал языком.

— Гут, Смирнофф, гут… — проговорил он со своим немецким акцентом. — Вижу, работа идет… Инженер Крамерс (это был один из немцев-спецов, заведовавший механикой) хвалит твои мысли по поводу станка… Говорит, конструкция остроумная… Хоть и грубая пока…

Похвала от Крамерса, известного своим педантизмом и скептицизмом, стоила дорого. Шлаттер это понимал.

— Ты старайся, Смирнофф, — продолжал он. — Машина эта очень нужна. И замки фузейные не забывай. Дошли до меня слухи, будто пружины твои новые крепче прежних? Это правда?

— Правда, господин полковник, — подтвердил я. — Пробовали уже не раз — держат. И огнива цементированные искру дают лучше.

— Гут… — Шлаттер потер подбородок. — Надо будет партию ружей с твоими замками изготовить, да в полки отправить на пробу. Посмотрим, что солдаты скажут… А тебе, Смирнофф, — он посмотрел на меня почти по-отечески,

Выдать сукно и сапоги за казенный счет! Это было уже признание моих заслуг, это явное повышение статуса. Я становился ценным спецом, о котором заботится начальство.

А через несколько дней пришло и официальное подтверждение. Капитан Краснов привез бумагу из Артиллерийской Канцелярии. Там, за подписью самого генерала, мне объявлялась благодарность «за радение и пользу в деле артиллерийском» и назначалось постоянное жалованье мастера второго класса — не золотые горы, конечно, но куда больше, чем получали подмастерья, да и многие рядовые мастера.

Это было официальное признание. Результаты моей работы стали очевидны не только мне или Орлову, но и всему заводскому и столичному начальству. Больше годных пушек, качество выше, первые успехи с ружейными замками — всё это сложилось в общую картину. Мой вклад оценили. Пока скромно, без орденов и чинов, но оценили. Это давало моральное удовлетворение и укрепляло мои позиции, развязывало руки для дальнейшей работы. Теперь можно было смелее требовать материалы, настаивать на внедрении новых методов, двигать вперед постройку сверлильного станка, который по срокам я уже запаздывал, но меня не торопили, понимая мою профпригодность.

Признание моих заслуг не ограничилось казенным кафтаном да жалованьем мастера второго класса. Видимо, рапорты Орлова и Краснова, подкрепленные хорошими отзывами с флота и из армии, дошли куда надо, на самый верх. Спустя месяц после той благодарности из Канцелярии, на Охту снова приехал капитан Краснов, но на этот раз вид у него был особенно парадный, а в руках он держал большой пакет с красной лентой и здоровенной сургучной печатью.

Меня срочно дернули в контору к полковнику Шлаттеру. Там уже собрался весь цвет заводского начальства — сам полковник в парадном мундире, новый обер-мастер, приказчики, даже поручик Орлов был тут же, хотя и вроде не по службе. Все стояли по стойке смирно, атмосфера была напряженная и торжественная.

— Петр Смирнов! — провозгласил капитан Краснов, разворачивая указ, который привез из Питера. — Именным Указом Его Императорского Величества Государя Петра Алексеевича, за особливые заслуги в деле устроения артиллерии и изыскание новых способов литья и обработки орудий, принесших знатную пользу государству в войне со шведом, жалуешься ты…

Сердце у меня замерло. Чё сейчас будет?

— … чином артиллерийского фельдфебеля! — торжественно закончил Краснов.

Фельдфебель? Я не сразу врубился, что это значит. Знал, что есть такие чины в артиллерии и инженерных войсках, типа унтер-офицеров, но с особыми правами, ближе к офицерам.

— Фельдфебель, Петр, — тут же пояснил мне Орлов шепотом, видя мое непонимающее лицо, — это почти как прапорщик. Чин еще не офицерский, но уже и не мастеровой. Право шпагу носить имеешь, довольствие приличное, и главное — можешь быть произведен в офицеры за дальнейшие заслуги! Поздравляю!

Вот оно что! Шаг наверх, и какой! Я стоял, охреневший от этой новости.

Но это было еще не всё. Капитан Краснов откашлялся и продолжил читать указ:

— А также, в знак монаршего благоволения за труды твои на пользу Отечества, жалуется тебе личное дворянство Российской Империи!

Дворянство! Мне⁈ Вчерашнему сироте Петрухе! Это было что-то нереальное! Я чувствовал, как кровь ударила в лицо. Дворянин! Теперь я дворянин! Мой статус, мое место в этом мире значительно изменились, ведь теперь я мог говорить с такими как Крюков или ему подобными на равных и даже свысока!

— И сверх того, — голос Краснова звучал уже совсем буднично, будто он читал ведомость на гвозди, — повелено выдать тебе из казны Артиллерийского приказа единовременную награду в сумме ста рублев серебром!

Это какое-то безумие! Сто рублей! Серебром! Да я таких денег в жизни в руках не держал! Это же целое состояние! На это бабло можно было дом купить в слободе, а то и два!

Указ дочитали. Капитан Краснов свернул бумагу, подошел ко мне и пожал руку.

— Поздравляю, Петр Алексеич! — сказал он уже неформально, с улыбкой. — Заслужил! Честно заслужил!

Следом подошел полковник Шлаттер. Он тоже пожал мне руку, хоть и без особого тепла, но с явным уважением.

— Поздравляю, фельдфебель… э-э… господин Смирнов. Служите и впредь так же усердно на пользу Государя и Отечества.

Потом посыпались поздравления от Орлова, других присутствующих. Старые мои враги наверняка бы скрипели зубами от злости и зависти.

Я стоял посреди конторы, принимая поздравления и чувствовал себя как во сне. Чин фельдфебеля! Личное дворянство! Сто рублей серебром! Всё это свалилось на меня как снег на голову. Всего год с небольшим назад я был забитым пацаном, которого пинал кто хотел. А теперь я почти офицер, дворянин, человек, которого отметил сам Царь!

Конечно, это огромная ответственность. Теперь с меня спрос будет еще строже, ведь я должен был «попробовать» что-то, а давать конкретный результат. Сверлильный станок, надежные замки, мощные пушки — всё это теперь было моей прямой обязанностью, подкрепленной чином и статусом.

Но в тот момент я не думал об ответственности. Я чувствовал пьянящую радость успеха. Мои знания, мой труд, мой риск — всё это оценили по заслугам. Я смог не просто выжить в этом чужом, жестоком мире, я смог найти свое место, доказать, что я чего-то стою. Инженер Волков, погибший под обломками цеха, мог бы гордиться Петром Смирновым, артиллерийским фельдфебелем и новоиспеченным дворянином. Путь наверх был открыт.

Мой новый чин фельдфебеля и, тем более, дворянство, конечно, многое поменяли на заводе. Теперь ко мне обращались не иначе как «господин Смирнов» или даже «ваше благородие» (к этому я так и не привык, дико звучало). Шлаттер выделил мне каморку побольше, уже не в старом сарае-цейхгаузе, а в здании поприличнее, рядом с мастерскими. Даже приказал выдать мне солдата-денщика из отставных — старичка Потапа, который должен был у меня прибираться да бегать по поручениям. Жизнь налаживалась, становилась какой-то более солидной, что ли.

Но вместе с уважухой и новыми возможностями пришла и другая хрень, куда более опасная. Зависть. И не простая зависть работяг, а зависть людей при власти, которые сидели в высоких кабинетах здесь, в Питере, и считал себя пупом земли.

До этого я был для них никем — странный тульский умелец, сирота, которому повезло попасться на глаза генералу фон-дер-Ховену да поручику Орлову. Мои успехи с литьем и станком замечали, но считали скорее приколом, удачей. Ну,

Как так? Какой-то мужик без роду, без племени — и вдруг такая милость от самого Царя! А ведь у них, у шишек этих, у каждого были свои протеже — свои мастера, свои инженеры (часто «немцы»), которых они двигали, которым выбивали заказы и награды. И эти протеже годами сидели на теплых местах, получали нехилое бабло, а толку от них часто было ноль. Пушки как рвались, так и рвались, ружья как давали осечки, так и давали. А тут явился хрен пойми кто — и сразу результат! Да еще какой! Это било по их самолюбию, ставило под сомнение их собственную крутость и умение подбирать кадры.

Первые звоночки я услышал, когда попытался получить нормальные материалы для своего сверлильного станка. Когда выгнали старого Воробьева на его место пришел новый — некий господин Лыков, с виду приличный, но с хитрющими глазками и, как я быстро понял, человек кого-то из влиятельных чинуш в Артиллерийской Канцелярии, не самого генерала, а кого-то пониже, но тоже с весом.

Когда я пришел к Лыкову со списком того, что мне надо — хорошего металла для резцов, бронзы для подшипников, нормального дуба для станины (я решил переделать ее понадежнее), — он встретил меня с приторной любезностью.

— Ах, господин Смирнов! Наслышан, наслышан о ваших успехах! Рад служить такому умельцу! Всё, что надо — мигом предоставим! Только вот… — он развел руками. — Сами понимаете, война… Запасы скудные… Металл хороший весь на клинки идет, бронза — на пушки для флота… Дуб тоже весь расписан… Вы уж погодите маленько… Авось, подвезут чего… Или возьмите пока вот это железо, — он указал на кучу ржавого дерьма в углу, — она хоть и неказистая, а может, и сгодится на ваши нужды…

Это была та же песня, что и при Воробьеве! Явная тягомотина, саботаж под видом «трудностей». Я попытался возразить, напомнил про приказ Шлаттера и генерала обеспечивать меня всем необходимым. Лыков только вздыхал и ссылался на «строгий учет» и «первостепенные нужды». Стало ясно, что он получил команду сверху тормозить мои работы, не давать мне развернуться.

Потом начались наезды на качество замков, которые мы начали делать по-новому. Приперлась какая-то комиссия из Канцелярии (явно не по инициативе генерала или Орлова), долго вертела в руках пружины и огнива, докапывалась до малейших царапин, до цвета металла после закалки. Составили акт, якобы, «новшества сомнительны, требуют дальнейших испытаний, а посему массовое производство начинать рано». И это несмотря на то, что пробная партия показала себя отлично! Кто-то явно не хотел, чтобы мои замки пошли в серию, возможно, потому что это било по интересам тех, кто поставлял на заводы старое, негодное фуфло.

Даже поручик Орлов, который всегда меня поддерживал, как-то пришел ко мне хмурый.

— Беда, Петр, — сказал он тихо. — Нашел я тебе пару мастеров-слесарей толковых, хотел к тебе перевести, для станка твоего. А мне из Канцелярии отказ пришел. Дескать, люди эти нужны на другом, «более важном» участке. А на каком — кто его знает. Явно кто-то палки в колеса ставит. Чуют, что ты им поперек горла со своими машинами да замками. Боятся, что ты их всех переплюнешь.

Я понял, что круг замкнулся. Мелкие интриганы типа Клюева и Воробьева были лишь пешками. Теперь против меня начали играть фигуры покрупнее, сидевшие в теплых кабинетах, привыкшие получать чины и награды не за реальные дела, а за интриги и блат. Мой успех был для них как кость в горле. Они не могли допустить, чтобы какой-то выскочка-мужик добился большего, чем их собственные блатные ставленники.

Это было куда опаснее, чем саботаж мастеров или воровство кладовщика. Против таких людей я был почти бессилен. У меня не было ни связей при дворе, ни знатных покровителей (кроме, может быть, самого генерала, но и его влияние имело пределы). Меня могли запросто убрать с дороги — причем не физически, как пытались раньше, а по-тихому, административно. Сослать куда-нибудь на Урал под предлогом «передачи опыта». Завалить бумажками. Или просто перекрыть кислород — лишить ресурсов, людей, поддержки — и все мои проекты заглохнут сами собой.

Искать защиту? У кого? У генерала? У Орлова? Но что они могли против целой шайки завистливых чинуш и вельмож? Может, попытаться пробиться к самому Царю? Рассказать ему о том, как его же слуги тормозят важное дело? Рискованно, почти безумно. Но другого пути я пока не видел. Надо было либо смириться и ждать, пока меня сожрут, либо идти ва-банк.

Я решил действовать через Орлова. При очередной встрече выложил ему всё как есть.

— Беда, ваше благородие. Душат меня потихоньку. Материалы не дают, людей тормозят, замки мои маринуют. Боюсь, не дадут станок доделать. А он же Царю нужен! И вам, артиллеристам! Да, за месяц я не успел его сделать, но осталось всего чуть-чуть.

Орлов выслушал, помрачнел.

— Знаю, Петр, знаю… Сам вижу. Лыков этот — прихвостень Брыкина из Канцелярии, а у Брыкина свои интересы. Твои успехи ему мешают. Да и не он один там такой.

— И что делать? Дадим дело загубить?

— Нет! — Орлов сгоряча стукнул кулаком по столу. — Не для того бьемся! Надо искать поддержку выше. У генерала или… может, еще кого. Есть тут у меня один знакомец… человек серьезный, вхож к самым главным… Граф Брюс, Яков Вилимович. Слыхал?

Яков Брюс! Еще бы я не слыхал! Правая рука Петра, главный по артиллерии, ученый, инженер, алхимик — кого только из него не делали! Человек огромного влияния, ума острого и нрава сурового.

— Брюс⁈ — переспросил я с трепетом. — Да разве ж он станет слушать меня, вчерашнего работягу, простого фельдфебеля?

— А мы сделаем так, что станет! — хитро улыбнулся Орлов. — Ты подготовь бумагу толково. Кратко, ясно, по пунктам. Что за станок, какая польза. Что за замки, чем лучше. И про палки в колесах — тоже напиши, только без имен, намеком. А я уж найду способ эту бумагу графу на стол положить. Он хотя и суров, людей толковых ценит. А уж если он за тебя слово скажет — тут никакой Брыкин не пискнет!

Это был рискованный шанс — лезть к самому Брюсу!

Несколько ночей я потел над этой запиской. Писать-то

Записку передал Орлову. Он обещал постараться. Оставалось ждать.

Это было мучительно. Каждый день я приходил в мастерскую с тревогой — что нового? Не пришел ли ответ? Работа шла, в воздухе висело напряжение.

Прошла неделя, другая. Тишина. Я уже начал терять надежду. И вот однажды утром, только пришел в мастерскую, туда влетает запыхавшийся солдат из охраны.

— Господин фельдфебель! Срочно! Вас… вас сам Государь требует! К себе! В Адмиралтейство! Карета ждет!

Я раскрыл рот.

Государь⁈ Сам Петр⁈ Зачем⁈ Что случилось⁈ Неужто Брюс не только прочел записку, но и царю доложил? И что теперь? Награда или плаха?

Я на автомате натянул свой лучший кафтан и почти бегом рванул к воротам. Там и правда стояла незнакомая карета с гербами и лакей. Рядом — несколько драгун.

— Фельдфебель Смирнов? — спросил офицер. — Пожалуйте в карету. Его Величество ожидает вас в Адмиралтействе.

Я сел в карету, дверца захлопнулась и она тронулась, увозя меня навстречу неизвестности.

Что ждет меня? Опасность? Или новые возможности? Голова шла кругом.

Глава 17

Карета неслась по Питеру, подпрыгивая на бревнах мостовой. Я сидел на мягком бархате и пытался унять сердце, которое колотилось как сумасшедшее. Сам Царь! Петр Алексеевич! Вызвал к себе! В Адмиралтейство! Нахрена?

Голова шла кругом от мыслей, одна страшнее и заманчивее другой. Неужто моя записка Брюсу дошла до самого царя? И что теперь? Жопа за дерзость? Или наоборот?

Адмиралтейство поразило размахом. Огромное здание, верфи у воды, мачты строящихся кораблей, стук топоров, ор работяг, запах смолы и свежего дерева — всё дышало мощью, бешеной энергией, неукротимой волей одного человека, который строил новую столицу и флот посреди болот. Меня провели через кучу комнат, где толпились вояки, чинуши, иностранцы, в большой зал. Там за длинным столом, заваленным картами и бумагами, сидело несколько человек.

И я его сразу узнал Петра. Великий! Просто мощная аура власти! Это трудно описать словами!

Хоть и видел его до этого только на картинках да монетах, но не узнать его было невозможно. Высокий, даже сидя, с темными, пронзительными глазами под высоким лбом, лицо энергичное, что ли, губы тонкие, плотно сжаты. Он быстро чиркал что-то на бумаге, изредка бросая короткие, отрывистые фразы своим собеседникам — среди них я узнал генерала фон-дер-Ховена, графа Брюса (не уверне, но вроде похож) и еще нескольких шишек в военных и гражданских мундирах.

Офицер, что меня привел, тихо что-то доложил адъютанту, тот шепнул царю. Петр поднял голову, его быстрый взгляд впился в меня.

— А, фельдфебель Смирнов? Из Тулы? Что машины хитроумные ладит да чугун варит добрый? — голос у него был громкий, резкий, без всяких расшаркиваний.

— Так точно, Ваше Величество…

— Слыхал, слыхал… Брюс сказывал, да и фон-дер-Ховен доносил… Голова у тебя, говорят, светлая, да руки на месте. Это хорошо. Такие люди нам нужны. А то много охотников казну пилить да языком чесать, а как до дела — так и нет никого. Ну-ка, подойди ближе!

Я подошел к столу.

— Вот ты мне скажи, Смирнов, — Петр отложил перо, уперся локтями в стол и посмотрел на меня в упор. — Пушки твои новые, что из чугуна «чистого», хвалят. Говорят, крепкие, не рвутся. Так ли?

— Так точно, Ваше Величество. Пробовали усиленным зарядом — держат. И льются чище прежнего, брака меньше стало.

— Меньше… А надо, чтоб вообще не было! Солдатская жизнь — не игрушка! Каждая хреновая пушка — это гибель людям нашим! Понял?

— Понял, Ваше Величество! Стараемся…

— Стараться мало! Делать надо! А еще говорят, ты машину придумал, чтоб стволы сверлить ровно? Как она, готова?

— Еще нет, Ваше Величество… Дело мудреное… Мастеров толковых не хватает… Да и с материалом палки в колеса ставят… — я осекся, поняв, что ляпнул лишнего. Жаловаться царю на его же чинуш — дело опасное.

Но Петр, похоже, и сам всё прекрасно понимал.

— Палки ставят… Знаем мы эти палки! — он так долбанул кулаком по столу, что чернильницы подпрыгнули. — Воры да казнокрады! Всё им мало! Ладно. Разберемся. Ты машину свою доделывай! В срок ты вроде не уложился. Но оно и понятно, не ложки строгаешь. Даю тебе крайний срок — два месяца! Чтоб работала! Яков Вилимович, — он повернулся к Брюсу, — присмотришь! Чтоб у Смирнова всё было — и железо, и медь, и люди толковые! А кто мешать будет — мне доложишь! Я им покажу, как государеву делу мешать!

Брюс молча кивнул.

— А еще, Смирнов, — продолжал царь, снова повернувшись ко мне, — говорили мне, ты и над ружейным замком колдуешь? Чтоб осечек меньше было?

— Есть такое, Ваше Величество… Пружины получше делаем, огнива… Замок надежнее становится…

— Вот! Это дело первейшее! Фузея — оружие солдата! Она безотказной быть должна! Что толку от пушек, если пехота наша пальнуть не может⁈ Ты и над этим думай крепко! Чтоб замок был прост, дешев и надежен, как топор! Понял?

— Понял, Ваше Величество!

— То-то же. А теперь вот что, Смирнов… Сидеть тебе в Питере да машины строить — дело хорошее. Но надо, чтоб ты и в поле службу поглядел. Как там солдаты наши воюют, какое оружие им надо, чего не хватает. А то вы тут, в кабинетах да мастерских, напридумываете диковин, а они в бою и не годятся ни хрена.

Он помолчал, обвел взглядом присутствующих.

— Поедешь ты, Петр Смирнов, в действующую армию. На месяц. К фельдмаршалу нашему, Борису Петровичу Шереметеву. Определим тебя при артиллерийском парке. Будешь там смотреть, как пушки наши воюют, и новые, и старые. Будешь примечать, что хорошо, что хреново. Будешь с офицерами да солдатами говорить, узнавать, что им надо. А главное — будешь на месте показывать да учить, как с новыми пушками обращаться, как чинить их, если что. И замки твои ружейные там же опробуешь, в деле. Пусть солдаты сами скажут — годные или нет. Уразумел задачу?

В

Еще и хитро так завернул — срок на постройку станка — два месяца, из которых месяц — на войне. Вот же ж подфартило.

— Чего молчишь? — грозно спросил Петр. — Аль обосрался?

— Никак нет, Ваше Величество! — выпалил я первое, что пришло в голову. — Готов служить, где прикажете! Только машины мои… станок сверлильный… кто ж доделывать будет?

— А ученики твои на что? — усмехнулся царь. — Оставишь им чертежи да указания. Да поручик Орлов приглядит, он парень толковый. А ты поезжай. Война — лучшая школа для инженера. Поглядишь, как оно в жизни бывает, а не на бумажке. Наберешься ума-разума, вернешься — еще полезнее будешь. А пока — езжай. Завтра же с артиллерийским транспортом и отправишься. Подорожную и указ Шереметеву тебе выдадут. Всё, иди. Некогда мне с тобой лясы точить. Дел по горло!

Он снова уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Я поклонился и, пятясь, вышел из зала, провожаемый любопытными взглядами шишек. В голове был полный бардак.

Действующая армия, фельдмаршал Шереметев, война! Это был новый, совершенно неожиданный поворот. И снова опасный, невероятно захватывающий вызов.

Отъезд из Питера был быстрым и суматошным. Капитан Краснов снабдил меня всеми нужными бумагами — подорожной до самой армии фельдмаршала Шереметева, предписанием к нему и даже сопроводиловкой от генерала артиллерии, где расписывались мои «особые таланты» по части пушек и ружей. Мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — провожали меня чуть ли не со слезами. Я оставил им подробные инструкции по станку и замкам, велел слушаться Орлова и немца Шульца. Простился и с ними — Орлов обещал приглядывать за моими делами и иногда слать весточки с обозами, а Шульц только крякнул по-немецки и пожелал «гут глюк».

Дорога в действующую армию оказалась еще хуже и дольше, чем из Тулы в Питер. Ехали с большим артиллерийским обозом — тащили новые пушки, везли порох, ядра, бомбы. Дороги были убиты в хлам, осенняя распутица превратила их в сплошное болото. Телеги и фуры постоянно застревали, лошади падали от усталости, солдаты охраны и возчики матерились так, что уши вяли, вытаскивая увязшие по оси колеса. Ночевали где придется — в редких деревнях, а чаще прямо в поле, под дождем и ветром. Жратва была паршивая — всё та же солдатская каша да сухари. Я, хоть и был теперь фельдфебелем с какими-никакими деньгами, старался не выпендриваться, делил с солдатами и дорогу, и еду. Смотрел, слушал их разговоры, вникал в их быт.

Чем ближе мы подъезжали к фронту (где-то в Прибалтике — я толком и не знал, карты были секретные и не для моего чина), тем сильнее чувствовалось дыхание войны. Всё чаще попадались воинские команды, тянулись обозы с ранеными, встречались сожженные деревни. Воздух был пропитан горьким дымом. А потом я услышал и канонаду. Сначала далекую, глухую, как гром. Потом всё ближе, отчетливее. Тяжелые, размеренные удары осадных орудий, частые и резкие — полевых пушек, сухая трескотня ружейной пальбы. Этот звук уже не прекращался ни днем, ни ночью, стал привычным фоном.

Наконец мы добрались до главного лагеря русской армии. То, что я увидел, меня просто потрясло. Огромное, раскинувшееся на километры поле, превращенное в море грязи. Бесчисленные палатки, шалаши, землянки, наспех сколоченные бараки. Дым тысяч костров, смешанный с туманом и пороховой гарью. Ржание лошадей, мычание волов, скрип телег, крики на разных языках, солдатский мат, стоны раненых… И над всем этим — непрерывный грохот канонады с передовой, которая была где-то там, за холмами.

Это был хаос, огромный, кипящий, хреново управляемый муравейник. Солдаты в разных, грязных, рваных мундирах. Кто-то чистил ружье, кто-то латал дыры на одежде, кто-то просто сидел у костра, тупо уставившись в огонь. Офицеры, тоже не сильно чище, бегали, отдавали приказы, ругались с интендантами из-за нехватки провизии или пороха. Везде — грязь, мусор, дерьмо. Санитария — никакая. Неудивительно, что болезни косили солдат не меньше шведских пуль.

Меня провели в штаб артиллерийского парка. Угрюмый начальник, полковник артиллерии, принял мои бумаги без особого энтузиазма.

— А, Смирнов… Фельдфебель… Из Питербурха… Знаем, писали про тебя… Умелец, значит… Ну, посмотрим, какой из тебя умелец. Определить его пока к третьей батарее осадных мортир. Пусть там приглядится, поможет за пушками присмотреть. А там видно будет. Иди.

Третья батарея стояла на небольшом пригорке, чуть в стороне от основного лагеря, но достаточно близко к передовой, чтобы до них долетали шальные ядра и пули. Командовал батареей капитан Синицын, седой и вымотанный войной офицер. Он встретил меня так же безрадостно.

— Фельдфебель Смирнов? Прислали, значит… Ну, располагайся. Работа у нас простая — шведа ядрами кормить. Гляди, учись. Да порох береги — его вечно не хватает.

И вот тут-то я и увидел войну этой эпохи во всей ее красе и уродстве. Осадные мортиры — короткие, толстые чугунные монстры — стреляли огромными бомбами с порохом внутри. Заряжали их долго, муторно. Засыпали порох, вкатывали бомбу, вставляли запальную трубку. Потом фейерверкер подносил фитиль… Оглушительный рёв, огромное облако дыма, и бомба по крутой дуге улетала куда-то в сторону вражеских укреплений. Куда она там упадет, взорвется ли вовремя — хрен его знает. Точность была никакая.

Как я понял, эти мортиры — трофеи от все тех же шведов.

Враги отвечали. Их пушки били чаще и, как мне показалось, точнее. То и дело над нашими позициями со свистом проносились ядра. Иногда падали рядом, вздымая фонтаны грязи. Иногда — попадали. Я видел, как ядро вмазало в бруствер рядом с мортирой, разбросав землю и бревна, как шальной фрагмент дерева проткнул солдата…

Крики, кровь, суета…

Раненых тащили на носилках в лазарет, а на их место тут же вставали другие. Обыденно, без лишних слов. Смерть здесь была повседневностью.

Меня поначалу подташнивало, но потом прошло. Сработал какой-то защитный механизм насмотренности фильмов наверное. Мозг решил, что это все кино. Если бы не запахи…

Как-то раз началась настоящая артдуэль. Шведы накрыли нашу батарею огнем. Ядра ложились всё ближе. Одно ударило прямо в лафет мортиры, разнесло его в щепки. Другое пролетело так низко над головой, что я инстинктивно вжался в землю, почувствовав горячий ветер. Воздух наполнился грохотом, свистом,

Это была настоящая война. Жестокая, хаотичная, страшная.

Я видел и героизм — как солдаты под огнем продолжали заряжать и наводить свои неуклюжие мортиры, как капитан Синицын спокойно командовал, не обращая внимания на свистящие рядом ядра. Видел и страх — как бледнели рожи, как кто-то пытался зарыться поглубже в землю. Видел и страшные раны, и смерть.

Это было мое боевое крещение. Новое. Не как инженера со стороны, а как человека, оказавшегося в самой мясорубке. Все мои знания и «хитрости» обретут настоящий смысл только тогда, когда они помогут вот этим мужикам, солдатам и офицерам, выжить и победить в этой страшной войне. А для этого надо было не просто строить станки, а быть здесь, рядом с ними, понимать их нужды и опасности.

Проведя несколько дней на осадной батарее у Синицына, я попросил его отпустить меня поближе к передовой, где стояли полевые пушки и пехота. Надо было увидеть не только как палят из тяжелых мортир, но и как воюют обычные полевые пушки, и главное — как стреляют из ружей солдаты в реальном бою. Синицын отпустил меня без проблем — толку от меня на батарее было ноль, а лишний рот ему кормить было ни к чему.

С рекомендательным письмом от Орлова (он и об этом позаботился) я поперся в расположение одного из пехотных полков, который держал оборону на фланге. Меня принял полковник — тертый вояка со шрамом через всю щеку. Выслушал, прочитал письмо Орлова про мои «таланты» и отправил меня к ротному командиру, капитану Нефедову, чья рота стояла на самом передке.

— Поглядишь там, фельдфебель, как наши орлы воюют, — сказал полковник без особой веры в голосе. — Может, и правда чего дельного присоветуешь. Только под пули не лезь зря, голова у тебя одна, а война долгая.

Ротный Нефедов, молодой, но уже с задолбанными глазами офицер, встретил меня настороженно.

— Опять из столицы… Смотреть прислали… — пробурчал он. — Ладно, гляди. Только под ногами не мешайся.

Впереди — позиции шведов. Между нами — перепаханное ядрами поле, всё в небольших воронках и каком-то хламе. Постоянно шла перестрелка — то тут, то там бахнет ружье, пули свистят. Иногда начинали бухать полевые пушки, обстреливая врага.

Вот тут-то я и увидел во всей красе, как работает пехотное оружие в бою. И зрелище подтвердило все мои худшие догадки.

Стрельба была просто хаотичной и почти бесполезной. Целились абы как, навскидку. После выстрела начиналась долгая и нудная процедура перезарядки. Солдаты коряво орудовали шомполами, сыпали порох на полку, пытаясь сделать это быстрее, но под свист пуль руки дрожали, движения были скованными.

А осечки! Мать честная, сколько было осечек! То кремень искру не даст, то порох на полке отсырел (погода стояла мерзкая). Я видел, как солдаты матерятся, теряя драгоценные секунды, пока их товарищи стреляют. Каждая третья, если не вторая, попытка выстрелить — пшик. Неудивительно, что штык по-прежнему был главным аргументом пехоты.

Я ходил по позиции, трепался с солдатами, с унтерами. Спрашивал про их ружья, что не так. Ответы у всех были примерно одинаковые: бьет криво, заряжать долго, осечки достали, пружины ломаются. Некоторые показывали свои фузеи — стволы раздутые, замки раздолбанные, ложа треснутые. Оружие было в ужасном состоянии, чинить его было некому и нечем. Полковые оружейники, если они вообще были, не справлялись.

Смотрел я и как работают полевые артиллеристы. Несколько легких 3-фунтовых пушек стояли за траншеями и лупили по шведам. Тут порядка было чуть больше, расчеты работали слаженнее, но проблемы были те же. Точность — никакая. Ядра ложились то дальше, то ближе цели. Иногда и стволы рвались, хоть и реже, чем у тяжелых осадных. Я подошел к одной батарее, разговорился с командиром — молодым подпоручиком. Он тоже жаловался на качество пушек и ядер, на хреновый порох.

— Вот гляди, фельдфебель, — он показал на кучу ядер, — половина кривые! Как из такого точно стрелять? А порох? То сырой привезут, то слабый. Заряд по уставу отмеришь — не долетит. Добавишь — смотришь, как бы ствол не порвало. Вот и воюй тут…

Но самое сильное впечатление на меня произвел один бой во время шведской вылазки. Как-то под утро, в тумане, шведы внезапно атаковали. Из их позиций выскочила стройная линия солдат в мундирах и строем двинулась к нашим траншеям.

Начался кипеш. Наши, застигнутые врасплох, открыли беспорядочный огонь. Треск ружей смешался с криками «Ура!» и «Гот мит унс!». Я видел, как шведы падают. Наши пытались перезарядиться, но в спешке и под огнем получалось хреново. Осечка за осечкой.

— Штыки к бою! — заорал капитан Нефедов. — Держать строй! Не пущать!

Шведы уже были у самых траншей. Завязалась рукопашная. Штыки, приклады, сабли офицеров. Кровь, хрипы, мат. Страшное зрелище. Наши дрались отчаянно, шведов было больше, они перли напролом. Вот один шведский гренадер уже на бруствер вскочил, тесаком машет… Вот другой в траншею лезет…

В этот момент я стоял у батареи Нефедова. В руках у меня была та самая фузея, которую мне выдали «для изучения». Я ее почистил, привел в порядок замок, даже огниво свое поставил. Зарядил еще с вечера, на всякий пожарный, как чуствовал. И вот этот случай настал.

Не думая, я вскинул ружье. Поймал на мушку (если это можно было назвать мушкой) того гренадера на бруствере. Выстрелил. Отдача в плечо. Гренадер как-то нелепо замахал руками и свалился вперед. Есть! Перезарядиться я, конечно, не успел бы. Но рядом стоял солдат, который безуспешно щелкал своим замком.

— Дай сюда! — крикнул я, выхватывая у него фузею. Быстро глянул на полку — порох есть. Взвел курок. Выстрелил в другого шведа, который пытался прорваться.

Опять попал! Еще и оружие не подвело.

Ха! Новичкам везет!

Противник пошатнулся и упал.

Тут подошли наши резервы, ударили шведам во фланг. Атака захлебнулась. Шведы, теряя людей, стали отходить к своим. Бой закончился так же внезапно, как и начался.

Я держал дымящуюся фузею, сердце колотилось как сумасшедшее. Два выстрела — два трупа. Конечно, стрелял почти в упор. Но главное — оба раза замок сработал! А сколько наших в этот момент не смогли выстрелить из-за осечки?

Этот короткий, но жестокий бой наглядно показал мне все косяки местного оружия. Кривое, медленное, ненадежное… Всё это стоило солдатских жизней. И я

Тот бой во время шведской вылазки, был коротким и стрёмным, но имел для меня и неожиданные плюсы. Мои два удачных выстрела в самый нужный момент не остались незамеченными. Солдаты из роты Нефедова, которые видели, как я уложил двух шведов, стали смотреть на меня с уважением. А капитан Нефедов, который сначала отнесся ко мне прохладно, как к очередному «штабному умнику», теперь сам подошел ко мне после боя.

— Ловко ты их, Смирнов! — сказал он, вытирая пот со лба. — Прямо как заправский гренадер! Не ожидал от тебя, честно скажу. И ружье твое, гляжу, не подвело. А у моих — половина осечки дала… Беда с этими замками, просто беда!

Это был идеальный момент для разговора. Я рассказал ему про свои попытки улучшить замок — про новые пружины, про цементированные огнива, про идею с герметичной полкой. Нефедов слушал с огромным интересом.

— И что, поможет? — спросил он с надеждой. — Если б хоть осечек меньше стало — уже огромное подспорье! А то стоишь под огнем, щелкаешь замком, а он — пшик! А швед-то не ждет…

— Поможет, ваше благородие, — уверенно сказал я. — Уже пробовали на заводе — пружины держат, искра лучше. Если б партию таких замков сюда, на пробу… Да чтоб солдаты сами оценили…

— Вот это мысль! — оживился Нефедов. — Я бы первый свою роту вооружил! Пиши бумагу в Канцелярию, я подмогну, чем смогу!

С этого разговора и началось мое реальное общение с военными. Солдаты и унтеры, видя, что я не просто «барин из столицы», а человек, который и под пули лезть не ссыт, и в их солдатских проблемах шарит, стали относиться ко мне с доверием. Они охотно рассказывали про свои фузеи, показывали поломки, делились лайфхаками — как лучше кремень зажать, как дырку затравочную прочистить, как порох от сырости уберечь. Я мотал на ус, делал пометки. Это была бесценная инфа «с полей», которую ни в каких чертежах или инструкциях не найдешь.

Я стал заходить и к артиллеристам на позиции. Болтал с подпоручиком той батареи, что стояла рядом, с фейерверкерами, с простыми канонирами. Они тоже жаловались на качество пушек и ядер, на хреновые запальные трубки для бомб. Но при этом давали и дельные советы. Например, как лучше лафет приспособить для стрельбы с кривой земли, какой прицел был бы удобнее, как ускорить заряжание. Один старый фейерверкер даже показал мне самодельную приспособу для более точного замера угла подъема ствола — простую деревяшку с отвесом, но куда удобнее штатного квадранта.

Я понял, что эти люди — солдаты, унтера, младшие офицеры, те, кто каждый день имеет дело с оружием в бою, — носители огромного практического опыта. Они буквально чуяли, что надо улучшить, где слабое место у той или иной железяки. Им не хватало только знаний и возможностей, чтобы свои идеи воплотить. А у меня эти знания были. Получался идеальный симбиоз: их опыт и мои мозги.

Я стал активным участником. Помогал полковым оружейникам чинить замки, используя свои «улучшенные» детали (я привез с собой небольшой запас пробных пружин и огнив). Показывал солдатам, как правильнее ухаживать за ружьем, как уменьшить шанс осечки. Объяснял артиллеристам, почему важно тщательно чистить ствол от нагара, как качество пороха влияет на дальность.

Сначала на меня смотрели с недоверием — фельдфебель, почти офицер, а ковыряется с замками, как простой слесарь! Но когда видели, что ружье после моей починки начинает стрелять надежнее, или когда я мог толково объяснить, почему порвало ствол у пушки, отношение менялось. Меня зауважали. Не за чин или столичный блат, а за дело, за то, что я не чурался грязной работы, вникал в их нужды и реально помогал.

Даже полковник, командир полка, как-то раз подозвал меня.

— Слышал я, Смирнов, солдаты тебя хвалят, — сказал он, разглядывая меня своими выцветшими глазами. — Говорят, замки им чинишь справно, да и советы дельные даешь. Это хорошо. Только ты это… меру знай. Твое дело — примечать да думать, как оружие лучше сделать, а не каждой фузее затвор перебирать. На то мастера есть.

— Так точно, господин полковник, — ответил я. — Только ж как не помочь, если видишь — люди мучаются, а дело государево страдает? Да и мне польза — лучше понимаю, что солдату надо.

Полковник хмыкнул.

— Ишь ты, речи какие… Ладно. Понимай. Только в драку без нужды не лезь. Голова твоя нам еще пригодится. Можешь идти.

Это было почти признание. Меня перестали воспринимать как чужака, присланного из Питера контролера. Я становился своим, человеком, который понимает нужды простого солдата и артиллериста. И это уважение, заработанное здесь, на передовой, под свист пуль и грохот пушек, было для меня, пожалуй, важнее любых чинов и наград.

Война всегда меняет людей. И меня это не обошло.

Друзья, вас так много, но лайков — чуть. Прошу вашей поддержки, поставьте отметку — «нравится». Это сильно поможет книге продвинуться в рейтинге! Спасибо вам за проявленный интерес к данному произведению и приятного чтения)

Глава 18

Шведов-то мы шуганули, да только тише не стало. Наоборот, вызверились, гады. Пушечная дуэль как шла, так и шла, только злее стала. Видать, за ту вылазку мстили, лупили по нам теперь без передыху. И доигрались — одна из наших полевых трехфунтовок, которая у Нефедова под боком стояла, словила «гостинец». Шведское ядро не в ствол вмазало, слава Богу, а по лафету пришлось. Подъёмный механизм покорежило, да и прицел сбило.

Выходит, пушка из игры выбыла. И как назло, в самый неподходящий момент — наши как раз пытались заткнуть одну особо паскудную шведскую батарею, которая житья не давала. Тут же набежали полковые «мастера» — местный коваль и плотник — поковырялись вокруг пушки, да только толку чуть. Дело стопорилось.

Подпоручик, их командир, бесился, рвал и метал. Я на это поглядел, да и сунулся к Нефедову.

— Ваше благородие, разрешите глянуть, что там с пушкой? Может, и подсоблю чем? Механизм-то там не Бог весть какой сложный, а инструмент кой-какой у меня найдется.

Нефедов только рукой махнул:

И я попёрся на батарею. Подпоручик морду скривил — еще один советчик явился, — но куда деваться, пушка-то не стреляет. Я глянул, подъемный винт погнуло, да и планку прицельную сбило напрочь, аж повело ее.

Менять винт целиком — гиблое дело, ни времени, ни запчастей. Выходит, править надо! Заставил коваля раздуть походный горн, да клещи притащить помощнее. Пока винт грелся, я тут же, с помощью лома, клиньев да какой-то матери, прицельную кривую планку на место поставил.

Потом взялись за винт. Нагрели как надо, докрасна, и с ковалём этим на каком-то обломке железа вместо наковальни, принялись его молотками ровнять. Осторожненько так, тюк-тюк. Работа ювелирная по здешним понятиям, тем более что шведские ядра над головой так и свистели. Но ничего, общими матюками, но выправили, оживили железяку.

Собрали весь механизм обратно, дегтем смазать не забыли.

Вроде заработало!

Ствол вверх-вниз ходит как миленький! Осталось прицел выставить, а то старый-то сбит был. Тут я своим глазомером да самопальным квадрантом (с отвесом, еще в каморке сладил) попользовался, помог фейерверкеру прицельную линию снова нащупать.

На всю эту работу ушел от силы час, но для артиллеристов это было чистое колдовство. Пушка снова загрохотала, и буквально через пару залпов заткнула-таки ту шведскую батарею. Подпоручик с фейерверкером на меня смотрели так, будто я им с того света явился — уважуха в глазах неподдельная. Так и пошла гулять по лагерю байка про «хитрого фельдфебеля», который любую железяку под огнем починить может.

Успех с починкой, да еще и байки нефедовских солдат, как я шведов тех приложил, даром не прошли. Добрались слухи и до начальства повыше — до майора, который тут всей артиллерией рулил. Вызвал он меня к себе.

— Слыхал я про тебя, Смирнов, — буркнул он, сверля меня строгими зенками. — Говорят, не только машины свои мудришь, но и стрелять мастак? И пушку вон оживил давеча… А ну-ка, растолкуй, чего это наши пушки так косо лупят?

Я выложил ему всё как есть: и про ядра кривые, и про порох — то мокрый, то слабый, и про прицелы эти хреновы, да и сами пушки, честно говоря, не фонтан. Старался без умных слов, по-простому. Майор слушал, не перебивал, только кивал.

— Все так… Все так… — вздохнул он. — Да только где ж взять ядра ровные да порох добрый? Воюем тем, что есть… А вот насчет прицелов… поправить можешь?

— Смогу, господин майор. Хотя и грубо, а все лучше будет. Да и ежели расчет обучить правильно цель выбирать да поправки вносить…

— Обучить… — майор усмехнулся. — Попробуй-ка их обучи, когда ядра во все стороны летят! А вот гляди, — он подошел к амбразуре, откуда открывался вид на шведские позиции. — Видишь ту башенку у них на валу? Наблюдательный пункт, поди. Сидит там шведский офицер, да все наши ходы записывает. Мешает он нам больно. А пушки наши полевые туда не достают толком, ядра ложатся как попало. Вот кабы сбить эту башенку… Да одним-двумя выстрелами, чтобы не успели толком ответить…

Это был уже чистый вызов. И вазможность показать, на что пушки годятся, если головой думать, а не только ядрами швыряться.

— Дозвольте спробовать, господин майор? — предложил я. — С той пушкой, что я чинил. Она теперь хотя и не новая, да глядит ровнее прочих. Да и расчет там толковый, фейерверкер опытный.

Майор подумал и махнул рукой:

— А давай! Хуже уж не будет. Даю тебе волю.

В общем, мы с подпоручиком да фейерверкером еще с час ковырялись у пушки. Я прицел еще раз проверил, поправку на ветер и дальность прикинул (на глаз, конечно, но опыт кое-какой уже был). Ядра перебрали, выбрали, какие покруглее. Пороху отмерили со всей тщательностью. Фейерверкеру я еще раз вдолбил, как точнее наводиться, по кустам там, по кочкам ориентируясь.

Наконец, изготовились. Первый пошел! Ядро со свистом ухнуло в вал, чуток ниже башни. Близко, но мимо. Ладно, поправили прицел.

Второй! Ба-бах! Глядим — аж щепки полетели от этой их будки! Есть! Прямое попадание!

Да и третий для верности шарахнули — чтоб уж точно там камня на камне не осталось.

А всего лишь надо было чуть основательнее к вопросу подойти, да траекторию верную выбрать.

Солдаты на батарее закричали «Ура!». Майор, наблюдавший в подзорную трубу, только крякнул от удивления.

— Однако… Ловко ты ее, Смирнов! Ювелирная работа! Почитай, как из штуцера! Вот что значит — ум да расчет!

Этот точный выстрел, похоже, впечатлил народ еще больше, чем починка. Дошло, видаимо, что дело не только в кривых пушках, но и в том, как из них стрелять. С этим барахлом, если с умом подойти, можно горы свернуть. Мой авторитет среди пушкарей подскочил просто до небес.

После этой «ювелирной» стрельбы по шведской башенке майор на меня совсем по-другому смотреть стал. Начал к себе таскать, когда планы артиллерийские обсуждали. Спрашивал, что думаю, где лучше батарею поставить, как шведские окопы оценить — крепкие, не крепкие. Короче, я начал вникать в их тактические заморочки, видеть всю эту кашу немного сверху.

Правда толку от меня было не много, ведь я инженер, литейщик, может ремонтник, но явно не тактик. Хотя дельные мысли выкладывал, спасибо насмотренности фильмов будущего (да и в советской армии поднатаскали немного).

Понятное дело, я и сам не дремал — пялился на шведские позиции, насколько глаза доставали. Примечал, как они там свои укрепления ладят, где пушки ставят, как огнем отвечают. Заценил их сильные стороны — дисциплина у них железная, это да, да и пушкари часто толковые попадались, и пушки новые, что нам столько крови портили. Но и косяки у них были видны — часто действовали слишком прямо, как по линейке, не всегда позиции выбирали удачно, фланги подставляли.

Параллельно ковырялся и с нашим барахлом, с тактикой. Искал, где тонко, где рвется. Дошло, например, что главная засада — подвоз боеприпасов. Ящики с шариками и порохом перли на передок то на горбу, то на телегах по такой грязище, что впору утонуть. Ясное дело, вечно всё кончалось в самый нужный момент. Организовать бы это дело по-людски! Повозки какие полегче придумать, что ли… Или вообще канатную дорогу замутить — хотя это уже, конечно, фантастика для здешних времен, сам ржал над этой

Запалы для бомб — это вообще трындец был. Горели как бог на душу положит, рвались где попало. Сам видел, как одна такая дура чуть наших же не накрыла, над головами бахнула. Срочно надо было с этими трубками что-то решать, состав искать понадежнее, конструкцию менять.

Кстати, для меня было неожиданным, что в это время уже использовались такие бомбы, при этом основной ударной силой оставались пушки, стреляющие сплошными ядрами. Бомбы с запалами применялись для разрушения укреплений и поражения живой силы противника. Их было мало, да и из-за сложности производства, транспортировки их использование было менее массовым.

Как пушки к лафетам крепили — тоже без слез не взглянешь. Как шарахнет — так лафет подпрыгнет, прицел собьет, а то и сам развалится. Покрепче бы их делать, да еще б систему отката какую примитивную присобачить…

Все эти мысли я старательно царапал в свою тетрадку, эскизы малевал, прикидывал, как и что можно исправить. Моя командировка потихоньку превращалась в натуральную НИОКР в полевых условиях. Материал собирался бесценный — потом на заводе можно будет использовать, чтобы делать оружие не абы какое, а то, что армии реально нужно.

Мои ковыряния на передке — и починка, и стрельба та меткая, да и замечания по делу насчет тактики и железок — дошли не только до майора, но и до полковника, командира полка. Как-то раз он вызвал меня к себе.

— Слышал я, фельдфебель, ты бумаги умные пишешь? Замечания всякие про оружие наше и неприятельское?

— Есть такое, господин полковник, — подтвердил я. — Примечаю, что вижу, да мысли свои записываю — как бы дело улучшить.

— А ну-ка, покажь!

Я показал ему свою тетрадку с записями и эскизами. Полковник долго листал ее, хмурился, кивал. Мужик он был старой закалки, при этом не дурак, в военном деле разбирался.

— Мысли у тебя дельные, Смирнов, — сказал он вздохнув. — И про замки фузейные, и про пушки, и про снаряды… Многое тут по делу сказано. Такое не след под сукном держать. Сам фельдмаршал наш, Борис Петрович, приказал обо всех новшествах и предложениях полезных ему докладывать немедля. Слепи-ка ты из своих каракуль рапорт толковый. А я уж его со своей рекомендацией самому Шереметеву отправлю. Пусть там, наверху, знают, какие у нас тут умельцы есть и чего армии нашей надобно для победы.

Вот это да! Рапорт самому фельдмаршалу Шереметеву! Да еще с рекомендацией полковника! Это же протолкнет мои идеи на самый верх, в обход этих столичных канцелярий с их интригами и вечным «завтра».

И я засел за этот рапорт. Старался коротко и ясно изложить. К манере письма тут нужно было еще привыкнуть с их архаичной формулировкой и лишними буквами, но к счастью полковой писарь помог. Я описал косяки с ружьями и пушками. Предложил, как лечить: замки улучшенные ставить, на нарезные стволы переходить (когда станок будет!), пушки «скрепленные» из моего чугуна делать, запалы для бомб нормальные разработать, лафеты усилить. Приложил эскизы самые понятные.

Полковник прочитал, кивнул, приложил свое письмо, где расписал, какой я тут полезный и головастый. Запечатали пакет и отправили с надежным гонцом прямо в ставку фельдмаршала.

Оставалось только ждать, что оттуда ответят. Мне кажется, что поездка на фронт зря не прошла. Я смог тут пользу принести, уважение заработать и, может, даже повлиять на то, каким оружием будут воевать дальше. И этот рапорт Шереметеву мог стать ключевым моментом во всей моей здешней истории.

На войне ждать — дело обычное, только тоскливое до жути. Бои то притухали, то опять начинались с новой силой. Шведы злобно огрызались своими модными пушками, наши крыли их тем, что под рукой было. Жизнь текла своим чередом: караулы, чистка ржавых железяк, редкие вылазки — то за «языком», то просто поглядеть, что там у шведа творится, да вечная война с грязью, вшами и промозглым холодом.

Сидеть без дела я не умел. Пока из ставки Шереметева ни слуху ни духу, старался быть полезным здесь. Моя слава «хитрого фельдфебеля» работала на меня. Солдаты, унтера, даже офицеры помладше уже не стеснялись подходить с вопросами или просьбами.

Как-то пушкари с соседней батареи подкатили — помоги с позицией. Стояли они как на ладони, шведы их сразу засекли и долбили без передыху. Полазил я по буграм окрестным, прикинул, откуда стрелять лучше, нашел ложбинку неприметную. И сектор обстрела оттуда что надо, и сами пушки прикрыть можно. Договорился с начальством, перетащили батарею на новое место, укрытия для расчета вырыли, погребок для снарядов оборудовали. И опять — сработало! Шведы их потеряли, огонь почти стих, а наши канониры стали спокойнее и точнее работать.

Как потом окажется, рытье укрытий многое изменит в этой войне. Я ненароком «придумал» зачатки окопа.

Я даже в бытовухе старался подсобить. Показал солдатам, как печку простую, «буржуйку», из камней да глины сложить — хоть какой-то прогрев в этих сырых норах. Фильтр для воды придумал из песка с углем — мелочь, а от поноса уберечь может, который тут косил не хуже шведов. Научил ракеты сигнальные делать простейшие — трубка бумажная, порох с серой да селитрой для цвета, фитилек. Фигня, а ночью связаться или цель подсветить — самое то. Правда серу и селитру тут берегли зачем-то, поэтому особо не разгулялся я сигналками. Да и бумага чуть ли не на вес золота здесь. Баловство вышло — дорогое и трудное, мне даже попенять хотели, но моя добрая слава среди солдат спасала от гнева интендантов.

Конечно, не все в восторге были. Находились и те, кто бубнил. Один штабс-капитан, вояка старой школы, вечно подкалывал:

— Ишь ты, инженер нашелся! Фузеи мастерит, печки ладит… Солдат воевать должен, а не хренотенью маяться! Дисциплина да штык — вот наша сила! А машины твои все — от лукавого!

Я с ним не спорил. А на хрена? Делал свое дело. А солдаты и офицеры, что пользу от моих «хитростей» видели, сами этого ворчуна на место ставили. Мой авторитет рос не по чину, а по делам — потому что я помогал им выживать в этой мясорубке и бить врага.

Я и сам менялся. Фронт — штука суровая, закаляет. Научился спать под грохот пушек, не дергаться от свиста пуль, на кровь и смерть смотреть без дрожи. Стал ценить простые вещи — ломоть хлеба, сухую подстилку, тишину. Начал понимать солдата — что ему нужно, о чем он думает. Это был опыт, который ни на

Прошла еще неделя. Я уже начал думать, что рапорт мой сгинул где-то в штабных бумагах или его просто замылили писари. Но однажды утром к полку прискакал фельдъегерь из ставки Шереметева. Вид напыщенный, за пазухой толстый пакет, с большими сургучными нашлепками. Он спрашивал полковника, да тот был на позициях, так что велели меня позвать.

— Артиллерийский фельдфебель Смирнов? — зыркнул он на меня сверху вниз.

— Так точно, — ответил я, немного удивленно.

— Вам пакет от его высокопревосходительства господина генерал-фельдмаршала. Велено передать лично и ждать ответа или команды.

Он сунул мне пакет. Руки чуть подрагивали, пока я срывал печати. Внутри — несколько листов, намалеванных убористым почерком. Ответ на мой рапорт.

Пробежал глазами начало. Фельдмаршал писал, что с «немалым интересом» поглядел мои «толковые и весьма дельные записки» насчет пушек и ружей. Хвалил за «здравость суждений» и «знание дела», особенно там, где я расписал косяки нынешних железяк и как это дело поправить.

Дальше — конкретные вопросы по моим предложениям. Шереметев (или кто там у него писал) явно врубился в суть. Спрашивали про крепость «скрепленных» стволов (про мой «композит» уточнял), если долго палить, про то, реально ли наладить выпуск улучшенных замков сотнями, про технологию нарезки и как потом заряжать такое ружье. Требовали разжевать все подробнее, цифры им подавай.

Но главное ждало в конце. Фельдмаршал писал, что мои предложения — дело стоящее, и что он хочет отправить их наверх, Царю и графу Брюсу, еще и расхвалит меня как надо. Считал он, что от моих талантов и знаний будет больше толку не фельдфебелем штаны протирать, а там, где железо делают — на заводах. Посему велел мне шустро собирать манатки и с первым же транспортом мотать обратно в Питер, к Брюсу и в Артиллерийскую Канцелярию, чтобы дальше там пользу приносил. К пакету прилагалась и новая подорожная, и приказ полковнику помочь мне свалить без проблем.

Я дочитал бумагу, поднял голову. Фельдъегерь ждал.

— Ответ будет, господин фельдфебель? — спросил он.

— Отвечать нечего. Исполнять надо, — сказал я, с диким облегчение и азартом. — Передай его высокопревосходительству огромное спасибо за доверие. Куда пошлют, там и буду служить.

Гонец козырнул и растворился. Я остался один с бумагами. Вот так вот. Моя войнушка заканчивалась. Да еще и как надо! Сам фельдмаршал Шереметев мои идеи заценил и отправлял обратно в столицу с лучшей рекомендацией! Это был жирный козырь против столичных недругов. Теперь можно было надеяться на нормальную подмогу в моих планах.

Помчался к Нефедову и полковнику, рассказать про приказ. Оба удивились и порадовались за меня.

— Ну что ж, Петр Алексеич, видать, там наверху твою головушку оценили! — сказал полковник, пожимая мне руку. — Жалко, что уезжаешь, ты тут был к месту. Но там от тебя толку больше будет, это правда. Давай, дуй, только про нас не забывай. Пушки нам нужны нормальные!

Простились с солдатами, с пушкарями, с новыми знакомыми. Удачи желали, просили помнить, что солдату надо.

Через день я снова сидел в телеге очередного обоза, который тащился в Питер. Войнушка осталась за спиной, но из головы ее не выкинешь — ни из записок, ни из мыслей, да и в душе она сидела крепко. Зато теперь я точно знал, что солдату на поле боя надо.

А еще вез с собой бумажку от самого Шереметева. Это был мой щит в будущей грызне за новые технологии новой армии.

Я ехал к Брюсу, еще не зная, что он там мне приготовил. При этом, что-то подсказывало, что судьба снова выкинет какой-то фортель, еще похлеще прежних.

Глава 19

Обратно в Питер я вернулся другим человеком. Не только в плане чина — фельдфебель, дворянин, аж самому смешно было поначалу, — но и внутри что-то щелкнуло. Война, она, знаете ли, мозги прочищает лучше любой бани. Одно дело — тут, в тылу, железки ковырять да станки мудрить под присмотром высоких чинов. И совсем другое — там, на передке, когда земля от разрывов ходуном ходит, а смерть рядом бродит, заглядывая в глаза каждому второму. Я теперь точно знал, для чего я тут корячусь, не ради чинов или денег (хотя и то, и другое не помешает, чего уж там), а чтобы у солдата в руках было нормальное оружие. Чтобы пушка била куда надо, а не рвалась, калеча своих же, чтобы был шанс выжить в этой мясорубке. И эта простая мысль придавала какой-то новый, злой смысл всей моей работе.

Бумага от Шереметева, которую я привез, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Прочтя ее и рекомендацию моего полкового командира, полковник Шлаттер, смотрел на меня без прежнего скепсиса, для него я стал человеком, отмеченным самим фельдмаршалом. Это здесь, в петровской России с ее чинопочитанием, это очень много значило. Снабженец Лыков, тот самый хмырь, который тормозил материалы, стал шелковым. Прибегал сам, спрашивал, чего надобно, клялся, что «всё в лучшем виде изыщем». Врали, конечно, по привычке, но уже не так нагло. Даже мои пацаны-помощники радовались моему возвращению и новым чинам, при этом смотрели теперь с еще большим пиететом.

Статус, мать его…

Сверлильный станок надо было доводить до ума, Шереметев в записке намекнул, что ждет его не меньше Царя. С замками фузейными тоже была куча работы — одно дело пробные образцы, другое — наладить их изготовление хотя бы мелкой серией, чтобы в полки на пробу отправить. Ну и про «композитные» стволы нельзя было забывать — раз уж они тройной заряд держат, надо было думать, как их делать не единичными экземплярами, а потоком. Голова пухла от планов и задач.

Вызов в Канцелярию мог здорово мне помочь или напакостить. Ведь зовет не абы кто! Яков Вилимович Брюс! Генерал-фельдцейхмейстер, то есть главный по всей артиллерии, сподвижник Петра, ученый, инженер, человек-легенда, которого тут одни считали чуть ли не колдуном, а другие — гением европейского масштаба.

Вызов к самому Брюсу — это не к генералу фон-дер-Ховену на поклон сходить. Может рапорт Шереметева так быстро дошел и произвел такое впечатление? Или наоборот — кто-то из моих недругов (а их после истории с Клюевым и Воробьевым меньше не стало, просто затаились) настучал графу какую-нибудь гадость, и теперь будет разбор полетов?

Располагался Брюс не в шумной Артиллерийской Канцелярии, а в отдельном крыле какого-то казенного здания неподалеку, обставленном с непривычной

Ждал я недолго. Дверь кабинета отворилась, и адъютант кивнул: «Прошу».

Кабинет был огромный. Больше напоминал библиотеку или лабораторию, чем кабинет военного начальника. Снова книги, карты на стенах, какие-то непонятные приборы на столах — астролябии, глобусы, реторты. И за массивным письменным столом, заваленным бумагами и чертежами, сидел граф Брюс.

Шотландец по крови, русский по рождению и духу. Человек средних лет, но выглядел старше из-за седины и глубоких морщин на лбу. Лицо худощавое, умное, чуть надменное. Глаза — серые, холодные, смотрели так, будто сканировали тебя насквозь, до самой последней шестеренки в голове. От него веяло властью, интеллектом. Врать этому человеку или пытаться вешать лапшу на уши — бесполезно. Увидит сразу.

— Фельдфебель Смирнов? — голос у него был, без тени эмоций, но от этого казался еще более весомым.

— Так точно, ваше сиятельство, — отрапортовал я, вытягиваясь в струнку.

— Садитесь, — он указал на стул напротив стола. — Читал я донесения о вас. И от генерала фон-дер-Ховена, и от фельдмаршала Шереметева. Хвалят. Говорят, мыслите не по-здешнему, системно. И руки у вас к делу приделаны. Это радует. Ибо бардака и дурости у нас на заводах хватает, а вот ума и порядка — днем с огнем не сыщешь.

Он помолчал, внимательно разглядывая меня. Я сидел как на иголках.

— Рассказывайте, Смирнов. Что вы там на Охте делаете? Без прикрас, по существу. И что сделать надобно, чтобы толк был не случайный, а постоянный? Чтобы не один ствол удачный вышел, а все такие были? Чтобы не один замок починили, а тысячи надежно стреляли? Говорите. Я слушаю.

Даже так?

Хех! Ну, держись.

И я начал говорить. Старался коротко, без лишних технических деталей, но по сути. Про улучшенный чугун и литье, про «композитные» стволы, про сверлильный станок, про доработку замков. Говорил о том, что главная проблема — не только в технологиях. Есть сложности в организации, в отсутствии системы, в нехватке обученных людей, в воровстве и косности. Говорил о том, что можно работать лучше, эффективнее, если подойти к делу системно, с умом.

Брюс молча слушал, не перебивая, лишь изредка кивал или задавал короткий, но очень точный вопрос, который показывал, что он понимает суть проблемы глубже, чем я мог себе представить. Когда я закончил, он снова помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Системно… Вот это слово верное, Смирнов, — проговорил он наконец. — Системы нам не хватает. Порядка. Расчета. От того и беды все. Один умник что-то придумает, а внедрить не можем, потому что вокруг — хаос и разгильдяйство.

Он резко повернулся ко мне.

— Скажите, фельдфебель, если бы вам дали волю… ну, скажем, на одном участке Охтинского завода… Дали бы людей, ресурсы… Смогли бы вы там наладить дело по-новому? Не станок построить или чугун сварить, а создать образцовое производство? Где всё по уму, по расчету, по системе? Где мастера обучены, материалы качественные, станки работают, а продукция выходит — не стыдно перед Европой показать? Смогли бы?

Вот оно! Предложение, которого я ждал!

Царапнуло это «Европе показать» — вот чего точно не надо делать.

Но предложение поддержки, ресурсов на конкретный проект, а также шанс построить всё с нуля, так, как я это видел! Карт-бланш на создание островка будущего посреди этого хаоса! Вот это меня завлекло!

— Смог бы, ваше сиятельство! — ответил я, загоревшись. — Если волю дадите и мешать не будут… То смогу! Построить так, чтобы работало как часы! Дабы брак был не нормой, а происшествием! Чтобы люди делу учились!

— Вот это ответ! — в глазах Брюса мелькнул огонек интереса. — Воля будет. И ресурсы найдем. И мешать… постараемся, чтобы не мешали. Но и спрос будет соответствующий. Мне не обещания нужны, Смирнов, а дело. Пушки, ружья, станки. Надежные, точные, в срок. Справитесь?

— Справлюсь, ваше сиятельство! — сказал я. — Дайте только возможность.

— Возможность будет, — Брюс встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Готовьте подробный план. Что конкретно хотите перестроить, какие машины поставить, какие технологии внедрить. И список расходов, разумеется. Представите мне через неделю. А пока — работайте над тем, что начали. Станок ваш сверлильный жду с нетерпением. И замки. Государь про них спрашивал. Идите, фельдфебель. И помните — ошибок вам прощать не будут.

Я вылетел из апартаментов графа Брюса, как ошпаренный. Голова шла кругом. Образцовое производство! Карт-бланш! Перестройка! Да я о таком и мечтать не смел!

Это был шанс… Нет, не шанс — ШАНСИЩЕ!

Не гайки крутить или пушки по одной лепить, а замахнуться на саму систему! Построить здесь, в этом восемнадцатом веке, кусочек века двадцать первого! Ну, или хотя бы девятнадцатого, для начала.

Добравшись до своей мастерской, я первым делом выгнал Потапа, своего денщика-увальня, велев ему не показываться до утра и никого ко мне не пускать, даже самого Шлаттера. Потом запер дверь на все замки, которые успел навесить после той истории со шпионами. Мне нужно было подумать.

Сосредоточиться. Переварить. И начать планировать.

План! Легко сказать. Перестроить завод… Да я в прошлой жизни цеха проектировал, линии запускал, но тут всё другое. Материалы — дрянь. Инструмент — примитив. Люди — темные, необученные, привыкшие работать «на глаз» и «на отвали» (правда это все из-за банального отсутствия общего образования). Граф Брюс сказал — «волю дадим». Значит, надо пользоваться.

Я расчистил свой верстак, разложил самые большие куски бересты, какие у меня были (бумагу казенную жалко было на черновые каракули тратить), достал уголек потоньше. И принялся рисовать схемы, планы. Мыслить надо было масштабно, как Брюс велел — системно.

Первое — зонирование. Сейчас на Охте, как и в Туле, царил хаос. Литейка рядом с кузней, склады — где попало, дерево тащат через весь двор, где чугун льют. Всё путается, мешает друг другу, время теряется, опасность на каждом шагу. Так дело не пойдет, нужно четко разделить потоки.

Я набросал схему участка, который, как я прикинул, мне могли бы отдать под «образцовое производство» (скорее всего, кусок территории вокруг моей мастерской и части литейки). Вот тут — склады сырья. Руда, уголь, известняк, песок, глина, лес-кругляк —

Рядом со складами — цех подготовки. Руду дробить и, может, даже промывать. Лес пилить на доски и брусья (вот где пригодился бы тот самый «лесопильный механизм», о котором «купец» Петерс заикался!). Глину и песок месить — но не ногами в корыте, а какой-нибудь механической мешалкой, самой простой, хоть с конным приводом.

Дальше — основные производства. Литейный цех. Печи надо ставить по-новому. Не тупо ямы с тиглями, а что-то вроде небольших доменных печей или вагранок для чугуна, с нормальным дутьем (поршневые насосы, а не эти дурацкие меха!), с возможностью контролировать температуру хоть примерно. И отдельно — печи для бронзы, тоже с умом сделанные. И чтобы вентиляция была нормальная, а не как сейчас — дыши гарью и угорай.

Кузнечный цех. Горны — тоже переделать, с хорошим дутьем, с вытяжкой. И ручные молоты не столь эффективны, надо подумать о механическом молоте — примитивном, с приводом от того же вала, что и дутье качает. Это ж сколько сил и времени сэкономит при ковке крупных деталей! И место для термообработки предусмотреть — закалки, отпуска. С печами нормальными, с ваннами для масла и воды.

А вот дальше — самое интересное. Механический цех! То, чего здесь почти не было. Мой токарный станок, будущий сверлильный. И не только они! Нужны станки для обточки, для нарезки резьбы, может, даже что-то типа строгального примитивного, чтобы плоскости ровнять. Всё это должно стоять в одном месте, с хорошим освещением (большие окна!), с продуманным расположением, чтобы детали удобно было передавать с одного станка на другой.

И, конечно, сборочный цех, в котором готовые детали будут собираться в пушки, в замки, в станки. С верстаками, с инструментом, с контролем качества на каждом этапе.

Отдельно — склады готовой продукции. Тоже под крышей, с учетом, чтобы пушки или ружья не ржавели от сырости.

А еще — конюшни. Инфраструктура для лошадей, повозки и прочие таговые фишки.

А как всё это запитать? Бегать к каждому станку с пацанами на маховике — это несерьезно. Нужен центральный привод! Я глянул на план местности, который набросал по памяти.

Река Охта рядом…

Вода! Вот оно! Построить плотину (небольшую), поставить водяное колесо! Оно будет крутить главный вал, а от вала уже ременные передачи пойдут на станки, на воздуходувки для печей, на мехмолот, на мешалку для глины! Это же будет почти автоматизация по меркам XVIII века!

Энергия воды!

Правда судоходства не будет! Да и плотина — не легкое дело. Можно сделать на первое время как на водяных мельницах, КПД меньше, но на первое время может хватить (но это не точно, нужно подумать).

Я рисовал, черкал, стирал уголь тряпкой, снова рисовал. Линии цехов, стрелки потоков сырья и деталей, кружок водяного колеса, квадратики складов… На бересте рождался маленький, но идеально спланированный завод с логистикой, с разделением труда, с механизацией, с контролем качества.

Система! То, о чем говорил Брюс!

Пот катился градом, руки почернели от угля. Я забыл про еду, про сон. В голове крутились шестеренки, валы, рычаги. Как лучше расположить печи, чтобы дым не мешал? Как проложить трансмиссию от водяного колеса, чтобы потери были минимальные? Из чего делать подшипники для главного вала? Какой профиль зубьев у шестерен выбрать, чтобы их смогли выковать местные кузнецы?

Это была настоящая, сложная, захватывающая инженерная работа. Я чувствовал себя демиургом, создающим новый мир из хаоса. Пока только на бересте. Если Брюс даст добро, если не помешают воры и дураки, я смогу это построить. И это изменит всё не только на Охте, но, может быть, и во всей России.

Я оторвался от своих каракуль, только когда за окном уже совсем стемнело, а в каморке стало так темно, что и уголька не разглядеть. Спина затекла, глаза слипались, но внутри всё кипело от возбуждения. Планы были грандиозные, безумные для этого времени. Но они были реальны, я знал, как их воплотить. Осталось только убедить в этом графа Брюса и получить ресурсы. А это будет ой как непросто…

Перестройка завода, станки, плавка — это всё, конечно, хорошо и правильно. Дай мне волю да ресурсы, и я тут такой завод отгрохаю, что Европа ахнет. Пушки будут бить дальше, ружья стрелять без осечек.

Но вот сидел я над своими планами, вспоминал ту мясорубку под Нарвой, которую сам видел, и ту недавнюю возню на позициях у Шереметева, и всё яснее понимал, что одними железками войну не выиграешь. Будь у тебя хоть самая расчудесная фузея (причем в армии их было несколько видов, ни одного одинакового), а если ты стоишь под огнем врага как столб посреди поля, то цена тебе — три копейки в базарный день. И толку от твоей супер-пушки, если она лупит ядрами по чистому полю, а вражеская пехота уже лезет тебе на позицию?

Война — это не только техника. Это еще и тактика, организация, а еще то, как ты эту технику используешь. И вот тут, как я насмотрелся, у нашей армии были дыры похлеще, чем в стволах старых пушек.

Я достал свою замусоленную тетрадку, куда записывал наблюдения на фронте. Листал страницы, исчерканные углем, вспоминал… Вот наша пехота стоит плотным строем, подставив грудь под шведские пули и ядра. Понесли потери — строй смешался, командиры орут, пытаясь его восстановить, а шведы уже тут как тут, со штыками наперевес.

А почему нельзя было просто окопаться? Построить нормальные, глубокие траншеи, окопы полного профиля? Чтобы солдатик мог там укрыться, спокойно перезарядить свою фузею, высунуться только для выстрела? Я ж видел, как они там, под огнем, мечутся, пытаясь зарыться в землю поглубже. Инстинкт самосохранения подсказывал верное решение! Но системно этого никто не делал. Стояли и гибли. А ведь вырыть траншею — дело нехитрое, лопата да руки солдатские. Зато сколько жизней можно было бы спасти! И оборону сделать куда крепче.

Надо было копать одиночные ячейки и соединять их ходами сообщения, делать укрытия от артогня, продумывать сектора обстрела. Это же азы полевой фортификации! Неужели здесь об этом никто не думал?

Да чего думать-то? Почему я сам об этом не подумал там, на передовой?

Или считали «западло» солдату в земле копаться?

Эту мысль надо донести до начальства. Рыть! Рыть окопы! Это не менее важно, чем сталь варить.

Дальше — боеприпасы. Ну, ядра — это понятно. Сделаем их круглее, металл крепче — полетят дальше

И бомбы! То, что я видел на батарее Синицына — это ж смех сквозь слезы. Огромные чугунные шары, которые еле заряжают, да еще с этими деревянными запальными трубками, которые горят как хотят. А что, если сделать бомбы поменьше, полегче? Чтобы их можно было использовать не только в тяжелых осадных мортирах, но и в полевых гаубицах, и даже, может быть, метать вручную?

Гранаты! Ручные гранаты!

Вот чего не хватало пехоте при штурме или обороне!

Корпус гранаты — небольшой чугунный шарик, полый внутри. Отлить такой не сложнее ядра, только форму надо с сердечником делать. Заряд — обычный порох. А вот запал… Вот где главная засада. Деревянная трубка не годится — ненадежно и опасно. Нужен запал, который горит определенное, короткое время (секунды 3–4, чтобы успеть бросить, но чтобы и враг не успел ее обратно швырнуть) и срабатывает надежно. Может, использовать фитиль, пропитанный особым составом? Или терочный запал, как у спичек? Спичек тут еще нет… А если терочный состав нанести на саму гранату, а терку — на рукавицу солдата? Чиркнул — и бросай! Идея дикая, но надо было думать в этом направлении. Разработать надежный, простой и дешевый запал для гранат и бомб — это была задача не менее важная, чем сверлильный станок.

Я сидел над своими записями, и складывалась интересная картинка. Новая армия Петра должна была иметь помимо новых пушек и ружей, еще и новую тактику, основанную на инженерном обеспечении (окопы!) и новых типах боеприпасов (картечь, гранаты, надежные бомбы). И всё это должно было производиться массово, по единым стандартам. Вот тогда можно было бы говорить о реальном преимуществе над шведом.

Да уж! Лезть с советами по тактике к боевым генералам — дело стрёмное. Но изложить свои мысли на бумаге, как инженерный взгляд на проблемы войны, я был обязан. Может, Брюс, а он человек широкого ума, поймет и оценит? Ведь он как артиллерист, так и стратег. А новые технологии без новой тактики — это как скрипка Страдивари в руках у медведя.

Я добавил к планам перестройки завода еще один раздел — «Предложения по повышению эффективности применения артиллерии и пехотного оружия». Туда вписал и про окопы, и про картечь, и про гранаты с бомбами, и про необходимость обучения солдат и артиллеристов новым приемам. Получился уже не план завода, а целая концепция реформы вооружения и тактики.

Дерзко? Да пипец как! Но мне кажется, что это правильно. Надо было показать Брюсу не «как» делать железо, но и «зачем».

Неделя, данная Брюсом, пролетела как один миг. Я почти не спал, питался что Потап принесет, да и то урывками. Голова гудела от напряжения.

С одной стороны, я лихорадочно дорабатывал план перестройки «образцового» участка на Охте — чертил схемы расположения цехов, прикидывал производительность печей, мощность водяного колеса, расположение трансмиссий. Мои пацаны, Федька с Ванькой, помогали чем могли — копировали эскизы на большие листы плотной бумаги (какой Орлов достал), что-то там измеряли, бегали по моим поручениям. Работа была огромная, я за неделю осилил лишь самый первый, грубый набросок. Но общая концепция — системный подход, зонирование, механизация — была изложена.

С другой стороны, я долго колебался — стоит ли показывать графу свои «военные записки»? Одно дело — предложить новый станок или способ литья. Я тут вроде как специалист, фельдфебель артиллерийский. А другое — лезть с советами по тактике и новым боеприпасам. Это уже вотчина генералов и самого Брюса. Могут ведь и по шапке дать за дерзость — дескать, не твоего ума дело, Смирнов, знай свой шесток. Но потом я вспоминал лица солдат, хаос и потери, которые видел своими глазами. Вспоминал слова Брюса о «системе» и «порядке». И решил — рискну. Либо пан, либо пропал. Но молчать об этом я не мог. Я аккуратно переписал свои мысли про окопы, картечь, гранаты и бомбы на отдельные листы, стараясь излагать кратко, по-военному, с упором на практическую пользу и решение конкретных проблем, с которыми столкнулся на фронте. Приложил и несколько эскизов — как траншею рыть, как гранату слепить, как картечный заряд устроить.

В назначенный день, чувствуя себя школьником перед экзаменом, я снова стоял в тихой приемной графа Брюса. Адъютант с каменным лицом провел меня в кабинет. Граф сидел за своим столом, погруженный в какие-то вычисления. Поднял голову, кивнул.

— Ну-с, фельдфебель. Готов ваш прожект? Излагайте. Кратко и по существу.

Я разложил на столе сначала схемы перестройки завода. Начал объяснять — вот склады, вот подготовка сырья, вот литейка с новыми печами, кузня с мехмолотом, механический цех со станками, сборка, привод от водяного колеса… Говорил, стараясь не сбиваться, показывая на схемах, как все должно работать в связке, как один цех помогает другому, как движутся материалы и детали, как экономится время и силы.

Брюс слушал внимательно, не перебивая. Потом взял одну из схем, долго рассматривал, задал пару вопросов по мощности водяного колеса и типу печей.

— Мысль здравая, — проговорил он наконец. — Расположение цехов логичное. Привод от воды — дело зело полезное, если ума хватит осуществить. Но сие требует немалых затрат и времени… Это всё, о чем вы думали? Али что еще?

Настал момент истины. Я глубоко вздохнул.

— Не всё, ваше сиятельство. Есть у меня еще кой-какие соображения… Не столько по заводу, сколько по самой войне… По тому, как наше оружие использовать и какое оно должно быть… Ежели дозволите…

Брюс чуть приподнял бровь. Кивнул:

— Излагайте.

И я выложил ему свои «военные записки». Рассказал про хаос на позициях, потери от вражеского огня и идею с глубокими окопами и траншеями. Про то, как шведы

Вот тут-то граф и оживился. Если план завода он слушал с профессиональным, но несколько отстраненным интересом, то мои выкладки по тактике и боеприпасам заставили его буквально впиться в бумаги. Он взял лист с эскизом гранаты, потом — с описанием картечного заряда. Стал задавать вопросы — уже конкретные, въедливые.

— Окопы полного профиля… Ходы сообщения… — бормотал он, разглядывая мой корявый рисунок. — Верно… Верно! Прятаться надо солдату, а не грудью ядра ловить, беречь жизни чтобы пролить кровь свою в нужный момент, а не от шальных атак! Но как их рыть быстро? Да чтоб не обваливались?

— Солдаты сами справятся, ваше сиятельство, если приказать и инструмент дать. А чтоб не обваливались — крепить деревом можно, плетнем… Технология нехитрая…

— Гм… Картечь… В металлических сосудах… Говорите, против пехоты строем? А на какой дистанции? А разброс какой будет? Считали?

— Считать точно не могу, ваше сиятельство, приборов нет. Но по прикидке, шагов на сто-двести — шведской «коробке» не поздоровится. Главное — заряд подобрать верный да ствол чтоб выдержал…

— Гранаты… Запал терочный… Смело! А состав какой? Не рванет в руках у солдата?

— Состав подбирать надо, пробовать. Безопасность — первое дело. Но сама мысль, чтоб пехотинец мог врага за стеной достать… Велика польза будет!

Он долго молчал, перебирая мои листки. Он явно оценивал тактические выгоды моих предложений.

— Вот что я вам скажу, Смирнов, — произнес он, поднимая на меня глаза, в которых горел неподдельный интерес. — План ваш по перестройке завода — дело хорошее, нужное. Но требует времени и средств немалых. А вот эти ваши… военные записки… Это, пожалуй, еще важнее. И, возможно, даст результат быстрее. Ибо верно вы подметили — мало иметь доброе ружье, надо еще уметь им воевать и правильно его применять. Ваш подход… он комплексный. Вы видите не только железо, но и то, как оно должно работать на поле боя. Это весьма ценно.

Он встал, прошелся по кабинету.

— Посему, быть по-вашему. Одобряю ваш комплексный подход. Задание вам такое. Первое: детализируйте план переустройства заводского участка. Подготовьте подробную роспись — что, где, как. И расходы — сколько чего надобно, в людях и припасах. Будьте точны! Лишнего не просите, но и необходимое не упускайте. Второе: не мешкая, начинайте проработку чертежей и технологии для новых боеприпасов. В первую очередь — гранаты ручные с надежным запалом и картечь. Третье: продолжайте работу над сверлильным станком и замками. Это царев указ. Отчет о ходе работ — мне на стол каждую неделю. Поручик Орлов будет вам в помощь и для связи со мной. Ресурсы… Я поговорю с кем надо. Постараюсь обеспечить вас необходимым минимумом. Но помните, Смирнов, — страна воюет, каждая копейка на счету. Так что — рачительность и результат! Идите, фельдфебель. Работы у вас теперь — непочатый край.

Я кивнул и вышел из кабинета Брюса. Ощущение, будто на меня взвалили еще одну гору. Но это была приятная тяжесть. Мои идеи — по железу, по войне — были услышаны и одобрены одним из самых влиятельных людей в государстве! Мне доверили строить станки, разрабатывать новые боеприпасы, влиять на тактику! Это был переход на совершенно иной уровень. И хотя работы предстояло столько, что и за десять жизней не сделать, я был готов пахать. Ради победы.

Глава 20

Получить добро от самого Брюса на перестройку заводского участка — это, конечно, поначалу вскружило голову. Я ходил как пьяный, в голове уже рисовались картинки: вот тут у нас будет литейка по последнему слову техники (ну, по здешнему последнему слову), тут — механический цех со станками в ряд, тут — склады образцовые, а вон там — водяное колесо шумит, приводя все это хозяйство в движение. Казалось, еще немного — и всё завертится, заработает как надо, выдавая на-гора пушки, которые не рвутся, и ружья, бьющие без промаха.

Ага, щас! Размечтался, Петруха!

Как только первая эйфория схлынула и я взялся за то, что граф велел — за подробный план и, главное, за смету, — так сразу вся романтика и улетучилась. Одно дело — на бересте красиво начеркать, где какой цех будет стоять, и стрелочками показать, как детали поедут. И совсем другое — посчитать, во что вся эта красота выльется государевой казне. А выливалось оно в такую прорву, что мне самому дурно стало.

Это же не станок один в уголке собрать, тут речь шла о перестройке целого куска завода! Здания нужны новые, или старые переделывать капитально. Фундаменты под печи и тяжелые станки (вроде того же мехмолота, который я задумал). Крыши, чтоб не текли. Полы нормальные, а не голая земля. А водяное колесо с плотиной и трансмиссией? Это ж целое инженерное сооружение!

А может сделать по другому?

Водяные колёса. Вот главная беда. Каждую зиму реки замерзают и завод парализует на месяцы.

Деривация. Надо сделать скрытый и утеплённый отводной канал. Пусть вода бежит по желобу, крутит колесо под крышей, где холод не схватит механизмы ледяной хваткой.

Но расчёты усложнялись бешено. Узкий канал — значит сильнее напор, быстрее вращение. Колесо может разлететься на щепки от таких оборотов. Да и мусор — листья, ветки, ил — забьёт поток в первый же месяц. Придётся ставить решётки, чистить их каждую неделю…

А там, глядишь, и паровую машину собрать удастся.

Я взял лист бумаги почище (Орлов раздобыл) и начал считать. Перво-наперво — стройматериалы. Дерево. На станины станков, на балки, на стропила, на полы, на опалубку для фундаментов. Дуб — хорошо, крепко. Но где его столько взять? Новый кладовщик, Лыков, лебезил теперь, а на прямой вопрос про дубовый лес только руками развел:

— Дубок-то, Петр Алексеич, нонеча весь на флот идет… На шпангоуты там, на кили… А нам что осталось — то и имеем. Сосна есть, елка… Не первый сорт, конешна, зато много…

Пришлось пересчитывать на сосну, закладывая сечение потолще, чтоб компенсировать хлипкость. А это — опять увеличение объема.

Кирпич. На печи, на фундаменты, может, и на стены где-то. Делают его тут рядом, на кирпичных заводиках, но качество — слезы. Кривой, недожженный, крошится. Брать надо с запасом,

Металл. Вот где главная засада. Железо кричное, полосовое — на бандажи для стволов, на оси, на рычаги, на инструмент. Надо много, и желательно не то ржавое дерьмо, что мне Лыков поначалу подсовывал. Чугун — на станины станков, на вкладыши подшипников, на всякую мелочь. Тоже не высший сорт, но хоть свой, охтинский. А вот медь и олово для бронзы (подшипники скольжения для тяжелых валов лучше все-таки бронзовые делать, надежнее будет) — это почти роскошь. Дефицит страшный, цена — заоблачная. Брюс обещал «ресурсы найти», но я же не дурак, понимаю — война идет, металл цветной на вес золота, и никто мне его тоннами не отвалит на мои эксперименты. Придется выкручиваться, где-то чугунными вкладышами обходиться, где-то — деревом твердых пород (опять же, где его взять?).

Известь, песок, глина — этого добра вроде навалом, но его ж привезти надо, складировать. А это — лошади, телеги, возчики. Тоже расходы.

Но самое главное — люди. Ладно, построил цеха и станки, а работать кому-то надо было. А кто будет? Мои три с половиной ученика и пара прикомандированных слесарей всю эту махину не потянут. Нужны толковые плотники, каменщики, кузнецы, литейщики, слесаря, которые и напильником махать умеют, и чертеж понимают. Да где их взять? На Охте мастеров хватает, но большинство — старой закалки, переучивать их — себе дороже. Да и кто их мне отдаст? Новый обер-мастер, сменщик Клюева, не пакостил открыто, но смотрел на мои затеи без энтузиазма и лучших людей явно придерживал для «традиционных» нужд.

Значит, надо было закладывать в смету и обучение новых людей. Набирать пацанов помоложе, самых смышленых, и учить их с нуля. А это — время. Месяцы, если не годы. И всё это время им надо платить какое-никакое жалованье, кормить их.

Я сидел над расчетами, а на голове волосы шевелились. Цифры выходили астрономические по здешним меркам. Брюс, конечно, величина, но и его возможности не безграничны. Он же не может просто так взять и отвалить кучу бабла и ресурсов на прожект какого-то фельдфебеля, пусть даже и с «царским благоволением». Придется резать. Упрощать. Искать компромиссы.

Вместо кирпичных стен цехов — может, деревянные, бревенчатые? Дешевле, но пожароопаснее. Вместо сложной трансмиссии от водяного колеса — может, пока ограничиться приводом только на самые важные станки и механизмы? Вместо дорогих бронзовых подшипников — чугун или дерево, пропитанное салом?

Приходилось думать как снабженец, как экономист. Вспоминать весь свой прошлый опыт выбивания ресурсов и борьбы с бюрократией. Понимать, где можно надавить на Лыкова, ссылаясь на Брюса, а где лучше промолчать и поискать обходной путь. Может, договориться с тем же Шульцем, чтобы он подсобил с литьем нужных деталей «по-свойски»? Или попросить Орлова помочь найти пару толковых солдат-слесарей из армейских мастерских?

Это была уже какая-то военно-экономическая стратегия. Надо было пробить, достать, организовать. И всё это — в условиях войны, дефицита, воровства и вечного русского «авось». Брюс дал мне шанс, но теперь я понимал, чего этот шанс будет стоить. Предстояла долгая, нудная, изматывающая борьба за каждую доску, пуд железа, за толкового мастера. И успех зависел от моей способности прогрызть эту толщу косности и бюрократии.

Суровая проза жизни, мать ее… Никакой тебе магии и роялей в кустах. Только работа, расчет и умение договариваться. Или давить, если понадобится.

Пока я до хрипоты спорил с Лыковым из-за каждой партии досок и бился над сметой для графа Брюса, пытаясь впихнуть невпихуемое в рамки разумного, работа над сверлильным станком не стояла на месте. Вернее, она ползла, как черепаха по стекловате, но всё-таки ползла. И теперь, когда основные бюрократические препоны были хоть немного расчищены, а люди у меня появились чуть потолковее, дело пошло живее. Приближался тот самый «дедлайн» в два месяца, который мне негласно, но вполне ощутимо поставил Царь. И хотя месяц я провел на фронте, спрос от этого меньше не становился. Надо было кровь из носу успевать.

Главная идея станка была простой, но для здешних мест — революционной: вращаться должен сам пушечный ствол, а не сверло. Это позволяло добиться куда большей точности канала, ведь биение тяжелого ствола вокруг своей оси свести к минимуму проще, чем биение длинного и тонкого (относительно) сверла. Но вот реализация… Это был адский труд.

Станину мы собрали из самых лучших дубовых брусьев, какие только удалось выцепить у Лыкова (спасибо вмешательству Орлова). Скрепляли всё это дело массивными коваными скобами и болтами (резьбу на которых мои слесаря Иван да Семен нарезали уже по новому стандарту, матюкаясь, но таки делая). Главная задача была — жесткость. Станина не должна была вибрировать под весом многопудового ствола и усилиями резания. Старый Аникей ворчал, тесал и подгонял брусья на совесть, проверял каждый стык своим самодельным уровнем и угольником. Я ему даже идею подкинул — использовать натянутую струну для проверки прямолинейности направляющих станины. Простой, но эффективный метод, который тут был в новинку. Аникей долго не врубался, но потом проникся и с помощью струны вывел плоскости так ровно, как, наверное, ни один плотник на Охте до этого не делал.

Передняя бабка — та хреновина, которая должна была держать и вращать ствол — стала самым геморройным узлом. Корпус сделали тоже дубовый, массивный. А вот шпиндель — вал, на который крепился патрон для зажима ствола — пришлось делать составным. Выковать цельный вал такого размера и нужной прочности кузнец не мог. Пришлось ковать его из нескольких частей, а потом соединять хитроумными клиньями и бандажами. Подшипники скольжения для шпинделя — отдельная песня. Бронзы мне Лыков так и не дал, сколько я ни бился. Пришлось делать из чугуна, «улучшенного», который мы с Шульцем научились плавить почище. Отлили массивные втулки, а потом мои слесаря несколько дней, чертыхаясь, притирали их вручную к шпинделю, используя толченый кирпич с маслом в качестве абразива. Добиться идеального прилегания не вышло, конечно, но люфт шпинделя стал минимальным. Патрон для зажима ствола тоже был самодельным, неуклюжим, с несколькими мощными винтами, которыми ствол крепился.

Задняя бабка, которая держала и подавала сверло, была попроще. Но и тут без засад не обошлось. Главная проблема — механизм подачи. Нужно было двигать тяжелое сверло вперед медленно, равномерно и с большим усилием. Винтовой механизм казался самым логичным. Ерема выковал длинный ходовой винт, а Иван с Семеном нарезали на нем резьбу. Грубую, конечно, зато рабочую. Гайку сделали чугунную, разрезную, чтобы можно было регулировать зазор и компенсировать износ. Вращать винт предполагалось

Ну и само сверло. Это вообще произведение кузнечного искусства местного разлива. Длинный стальной стержень (сталь кузнец ковал из лучшего кричного железа, перековывая его несколько раз для уплотнения), а на конце — режущая головка. Я долго ломал голову над ее формой. Обычный заточенный ломик, как тут делали раньше, давал кривой канал. Нужно было что-то более хитрое. В итоге остановились на сверле с двумя режущими кромками и канавками для отвода стружки — что-то вроде очень примитивного спирального сверла, только канавки были прямые, выкованные и потом пропиленные напильником. Заточку режущих кромок я контролировал лично, используя свои знания и самодельные шаблоны. Закалку тоже проводили под моим руководством — с цементацией режущей части в костяном угле для твердости. Получилось нечто страшное на вид, но, как я надеялся, рабочее.

Сборка всего этого монстра заняла еще неделю. Всё подгоняли, притирали, крепили. Постоянно что-то ломалось — то инструмент не выдержит, то деталь треснет при затяжке болта, то мастер накосячит с размером. Я метался между слесарями, плотником, кузнецом, своими учениками, пытаясь всё проконтролировать, разрулить косяки, подбодрить, а иногда и рявкнуть для острастки. Спал по три-четыре часа, питался чем придется. Но станок перестал быть набором железок и деревяшек. Он обретал форму, целостность. В нем чувствовалась мощь и какая-то разумность, что ли. Логика инженерной мысли, воплощенная в таких примитивных материалах.

И вот, наконец, момент настал. Все основные узлы были собраны. Шпиндель вращался (правда туговато), механизм подачи сверла двигался, само сверло было заточено и установлено. Оставалось только присобачить привод к передней бабке. Водяного колеса еще и в проекте не было, так что пока решили обойтись ручным воротом с большим рычагом — как на колодцах делают, только помощнее. Четыре дюжих солдата из тех, что Орлов выделил в помощь, должны были обеспечить вращение ствола.

Я оглядел свое творение. Машина получилась громоздкой, неуклюжей, совсем не похожей на изящные станки из будущего. Скорее, она напоминала какой-то средневековый пыточный агрегат. Но если она заработает, это будет прорыв, который может изменить ход войны.

— Ну что, мужики, — сказал я своим помощникам, которые столпились вокруг, с любопытством и некоторым страхом разглядывая монстра. — Завтра будем пробовать. Загоним первый ствол. Помолимся, чтобы не развалилась наша красота к херам собачьим.

Ночь перед первым испытанием станка я почти не спал. Ворочался на своей жесткой лавке, гонял в голове все узлы этой махины. А вдруг шпиндель заклинит? А вдруг станина не выдержит вибрации? А вдруг сверло сломается в самом начале? Или, хуже того, его уведет в сторону, и канал получится еще кривее, чем при старом способе? Ответственности на мне висело столько, что нервяк даже раздражал уже. Провал означал бы конец моей карьеры «умельца», да еще это был бы огромный удар по репутации Брюса и Орлова, которые за меня поручились. Да и перед своими ребятами — Федькой, Ванькой, Гришкой, слесарями Иваном и Семеном, стариком Аникеем — было бы стыдно. Они вложили в этот станок столько сил.

Утром в мастерской царило нервное оживление. Все ходили на цыпочках, переговаривались шепотом. Я еще раз проверил все крепления, смазал трущиеся части салом (лучшей смазки тут не было), поправил установку сверла. Проверил ворот для вращения ствола — солдаты, выделенные для этого, уже стояли наготове, переминаясь с ноги на ногу и с опаской косясь на невиданную машину.

Первым делом надо было доложить Брюсу. Просто запустить станок без ведома главного начальства было бы глупостью. Я отправил Федьку к поручику Орлову с запиской:

«Машина сверлильная к пробе готова. Прошу Вашего благородия прислать весть графу Якову Вилимовичу и испросить дозволения на запуск».

Федька умчался как на крыльях.

Ответ пришел неожиданно быстро, и не с запиской, а с самим Орловым. Поручик влетел в мастерскую взъерошенный, глаза блестят.

— Петр! Граф сейчас приедет! Сам! Сказал, хочет лично поглядеть на твое «чудо механизации», как он выразился! Так что давай, готовься! Чтоб всё было чин чинарем! И не ударь в грязь лицом!

Сам Брюс приедет! Вот это да! Значит, он действительно следит за моей работой. А ответственность теперь возрастала стократно. Одно дело — запустить станок самим, в тишине, исправить косяки, если что. И совсем другое — делать это на глазах у самого генерал-фельдцейхмейстера!

Мы забегали, как ошпаренные. Подмели пол вокруг станка, убрали лишний инструмент, протерли тряпками самые видные места. Я еще раз проинструктировал солдат у ворота, как крутить — медленно, равномерно, без рывков. Объяснил слесарям, как подавать сверло с помощью ходового винта — тоже плавно, чувствуя сопротивление металла. Мои пацаны должны были следить за смазкой и отводом стружки (если она вообще пойдет). Все волновались страшно.

Ждать пришлось недолго. Вскоре во дворе послышался стук колес дорогой кареты и цокот копыт лошадей охраны. Мы все высыпали из мастерской. К крыльцу подкатила уже знакомая мне карета графа Брюса.

Лакей распахнул дверцу…

И тут я чуть не сел на землю от неожиданности.

Из кареты вышел не только строгий и подтянутый Брюс.

Рядом с ним, опираясь на трость, стоял… сам Петр Алексеевич!

Царь! В простом зеленом мундире Преображенского полка, без свиты, без помпы, только с Брюсом и парой адъютантов.

Вот это да! Такого я точно не ожидал! Видимо, Брюс доложил Царю о готовности станка, и тот, известный своим интересом ко всяким техническим новинкам и нетерпением, решил не ждать докладов, а увидеть всё своими глазами.

Мы все замерли. Солдаты охраны вытянулись в струнку. Полковник Шлаттер, непонятно откуда взявшийся, согнулся в три погибели. Орлов тоже вытянулся, бросив на меня быстрый ободряющий взгляд.

Петр окинул взглядом двор, толпу разинувших от удивления рты работяг, потом уставился на меня.

— А, Смирнов! Фельдфебель! Вот ты где! — прогремел его знакомый резкий голос. — Ну что, сказывай, Яков Вилимович говорит, машину ты свою доделал? Это ж которая стволы должна ровно сверлить? Али брехня?

— Никак нет, Ваше Величество! — выдавил я, вежливо поклонившись. — Готова машина… К пробе…

— К пробе… Ну, так чего стоим? Показывай! Не терпится глянуть на диво сие! А то болтать все мастера, а как до дела — так пшик один! Веди!

Петр Великий уверенно зашагал к моей мастерской, не обращая внимания ни на Шлаттера, ни на прочих. Брюс и Орлов двинулись следом. Я, поплелся впереди, показывая дорогу.

В мастерской стало тесно. Царь, Брюс, Орлов, пара адъютантов, да

Петр бесцеремонно прошелся вокруг станка, заглядывая во все щели, трогая руками дерево и железо.

— Гм… Здоровенная бандура… — пробормотал царь. — Из дуба… А ну-ка, объясняй, как сия штука работает? Да попроще, без затей ваших ученых!

Воздух можно было резать ножом от напряжения. Сейчас, в присутствии самого Царя, решалась моя собственная судьба. Любая ошибка, поломка — и всё полетит в тартарары.

Я собрался.

Началась самая главная демонстрация в моей жизни.

— Ваше Величество, — начал я. — Машина эта устроена так, чтобы не сверло крутилось, а сам ствол пушечный. Вот тут, — я показал на переднюю бабку с патроном, — ствол зажимается крепко-накрепко. А вон тот ворот, — я кивнул солдатам, — его и вращает. Медленно, без рывков.

Петр хмуро разглядывал неуклюжий патрон, потом ворот.

— Ствол крутится… Гм… А сверло?

— А сверло, Ваше Величество, вот оно, — я указал на заднюю бабку. — Оно стоит ровно по оси ствола и потихоньку подается вперед вот этим винтом, — я кивнул на маховик, за которым стояли Иван с Семеном. — Тоже вручную покамест. Главное — чтобы ствол вращался ровно, а сверло шло прямо, без биения. Тогда и канал внутри ровный получается, не гуляет, как прежде.

— Ровный… Поглядим, какой он у тебя ровный будет, — проворчал Царь. — Ну, чего встали? Начинайте!

Я кивнул солдатам у ворота.

— Пошел! Помалу!

Четыре дюжих солдата навалились на рычаги ворота. Раздался скрип деревянных шестерен, натужное кряхтение. Массивный чугунный ствол, зажатый в патроне, медленно, очень медленно начал вращаться вокруг своей оси. Прямо как бревно на вертеле, только очень тяжелое. Через несколько секунд оно набрало нужную скорость вращения.

— Теперь сверло подавай! — скомандовал я Ивану и Семену.

Они вцепились в рукоятки маховика на задней бабке и тоже начали вращать, подавая длинное, мрачное сверло к торцу вращающегося ствола.

Вот сейчас режущие кромки коснутся металла…

Раздался мерный, низкий скрежет.

Сверло вгрызлось в чугун.

Из-под него посыпалась мелкая темная стружка.

Медленно, миллиметр за миллиметром, сверло углублялось в ствол.

Станок работал! Не развалился, не заклинил! Солдаты мерно крутили ворот, слесаря — маховик подачи. Ствол вращался, сверло ползло вперед.

Петр Первый, наклонив голову, не отрываясь смотрел на процесс. Его лицо было непроницаемым. Брюс стоял чуть поодаль, тоже наблюдая с предельным вниманием. Остальные — Шлаттер, Орлов, адъютанты — казалось, вообще дышать перестали. В мастерской стояла такая тишина, что слышно было только скрип ворота да скрежет сверла о металл.

— А быстро ли сия машина сверлит? — вдруг резко спросил Царь, нарушая тишину. — Сколько таких стволов за день обработать можно?

— Пока медленно, Ваше Величество, — честно ответил я. — Привод ручной, слабый. Да и сверло еще не доведено до ума, заточку подбирать надо. Но ежели привод от воды сделать, как я мыслю, да сверла получше… То думаю, один ствол в день, а то и два малых, делать можно будет. А главное — канал ровный выйдет, не то что теперь — неделю шкрябают, а все криво.

— Один-два в день… Маловато будет! — нахмурился Петр. — Нам пушки тысячами нужны! А если сломается твоя машина? Чинить долго?

— Конструкция простая, Ваше Величество, — я постарался говорить уверенно. — Дерево да железо. Ежели что — починить можно быстро. Главное — чтобы детали основные были сделаны точно, с запасом.

— Точно… Вот именно! Точности нам не хватает! — Царь снова уставился на вращающийся ствол. — А ежели калибр другой? Перенастраивать долго?

— Ежели заранее сменные патроны да люнеты под разные калибры приготовить — то недолго, Ваше Величество. Машина универсальная задумана.

Петр еще помолчал, наблюдая, как сверло углубилось уже на пару вершков. Потом вдруг махнул рукой:

— Довольно! Останови машину! Поглядим, что там внутри.

Солдаты и слесаря замерли. Сверло отвели назад. И сверло и ствол нагрелись. Царь подошел к стволу, заглянул внутрь канала. Потом взял длинный тонкий щуп (его специально приготовили для проверки) и осторожно ввел его в просверленное отверстие. Провел по стенкам, проверяя ровность. Потом вынул, посмотрел на свет.

— Ну-ка, дай сюда! — он выхватил щуп у меня из рук и снова сам полез проверять. Долго водил им туда-сюда, поворачивал ствол (пришлось солдатам помочь). Лицо его оставалось хмурым.

Я стоял и ждал приговора. Сейчас он скажет — «ерунда», «криво», «пустая трата времени».

Но Петр вдруг выпрямился, и на лице его появилось удивление и азарт.

— А ведь и правда, ровнее идет! — сказал он, обращаясь скорее к Брюсу, чем ко мне. — Гляди, Яков Вилимович, кривизны почти нет! И стенки гладкие! Вот же ж…! Простая деревяшка, а сверлит лучше, чем наши хваленые немцы с ихними приборами!

Он снова повернулся ко мне.

— Молодец, Смирнов! Голова! Придумал-таки! Хоть и неказиста твоя машина, а результат дает! То, что нам позарез нужно! Ровный ствол — это меткая стрельба! Это победа!

Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал. Силач царь!

— Быть посему! Одобряю! Машину твою — в дело! Немедля! Чтобы таких станков к концу месяца было… десять! Нет, двадцать! Слышишь, Шлаттер⁈ — он обернулся к побледневшему полковнику. — Двадцать машин! Чтоб все пушки через них шли! И чтоб люди были обучены! Сам проследишь! А тебе, Смирнов, — он снова уставился на меня, — даю добро на твой завод образцовый! Перестраивай! Ломай старое! Строй по-новому! Чтоб было как в Европе, только лучше! Денег… денег найдем! — он махнул рукой, будто деньги — это так, пыль. — Главное — чтоб пушки были! И ружья! И снаряд добрый! Делать! Быстро! Чтобы к завтрему было!

Он развернулся и, не дожидаясь ничьих ответов, стремительно вышел из мастерской. Брюс едва заметно улыбнулся и последовал за ним. Орлов подмигнул мне. Шлаттер стоял с таким видом, словно его самого сейчас просверлят на этом станке.

А я стоял посреди своей мастерской, рядом с этим монструозным, но работающим станком. Меня накрыло волной облегчения и какого-то пьянящего восторга.

Получилось! Царь одобрил! Дал карт-бланш! Теперь можно было развернуться по-настоящему! Работы предстояло — море. Трудностей — еще больше. Но теперь — путь открыт.

Глава 21

Дали мне под мастерскую еще две соседние каморки, выселив оттуда каких-то писарей. Выдали ключ от небольшого склада рядом, где я мог хранить самые ценные материалы и инструмент под замком. Солдат-охранников у входа в мой закуток прибавилось — не то для моей защиты, не то для надзора, хрен поймешь. Но работать стало вольготнее, это факт.

И я окунулся в работу с головой. Теперь у меня было сразу несколько дел государственной важности. Во-первых, доводка и копирование сверлильного станка. Царь велел двадцать штук «еще вчера», что, конечно, было фигурой речи, но намек ясен. Надо было срочно готовить нормальные чертежи (мои каракули на бересте для серийного производства не годились), обучать мастеров сборке, решать кучу мелких технологических проблем, которые вылезали на каждом шагу.

Во-вторых, проектирование «образцового» заводского участка. План, который я показывал Брюсу, был лишь наброском. Теперь надо было всё детализировать: рассчитать фундаменты под печи и станки, продумать конструкцию зданий, систему трансмиссий от будущего водяного колеса, вентиляцию, освещение… А главное — снова и снова биться над сметой, пытаясь упихать все мои «хотелки» в те скудные средства, которые казна реально могла выделить. Это была муторная, бумажная работа, но без нее вся затея осталась бы прожектом.

В-третьих, и это захватывало меня, пожалуй, больше всего, — разработка новых боеприпасов и тактических примочек, которые я нагляделся на фронте. Теперь у меня был негласный мандат от Брюса этим заниматься. Я достал свои фронтовые записи, сделанные урывками, под грохот канонады, и начал их систематизировать, превращать из сумбурных наблюдений в конкретные технические задания.

Картечь. Простая, казалось бы, штука, а сколько жизней может спасти, остановив вражескую атаку в упор! Я рисовал эскизы стандартных зарядов — в жестяных цилиндрах, с определенным количеством и размером чугунных шариков (или даже просто нарубленных металлических отшметков, если чугуна не хватит). Прикидывал, как их лучше запечатывать, чтобы порох не сырел и заряжать было удобно. Надо было провести опытные отстрелы, подобрать оптимальный вес заряда и размер дроби для разных калибров пушек, чтобы и разлет был что надо, и ствол не подуло.

Гранаты ручные. Вот где был простор для фантазии! Корпус — небольшой чугунный шар, полый внутри. Это отлить несложно. Заряд — порох. А вот запал… Я перебрал десятки вариантов. Фитиль? Ненадежно, горит неравномерно. Терочный? Самое то, но как его сделать из местных материалов? Я вспоминал химию, думал про бертолетову соль, про серу, фосфор… Фосфор! Кажется, алхимики уже умели его получать в мизерных количествах. Может, попробовать раздобыть через Брюса? Или самому попытаться «похимичить»? Опасно, конечно, но игра стоила свеч. Пока же, как временный вариант, я разрабатывал более надежную конструкцию фитильного запала — с гильзой, предохранителем, чтобы случайно не сработал. Хотя справедливости ради в армии уже есть гренадеры, но там устройство — мама родная. Еще и взрывается через раз.

Бомбы для мортир и гаубиц. Та же проблема с запалом. Деревянная трубка — это прошлый век. Нужна металлическая, с точно отмеренным пороховым составом, который горит стабильно и предсказуемо. Я прикидывал конструкцию такой трубки, думал, как обеспечить герметичность и надежность воспламенения.

Еще нужно будет подумать по поводу пороха — это огромная проблема, тут моих знаний может не хватить.

И окопы! Да, это не железо, но это жизни солдат! Я снова и снова рисовал схемы полевых укреплений — не просто ямы, а профилированные траншеи с брустверами, с ходами сообщения, с укрытиями от шрапнели. Понимал, что внедрить это в армии будет сложнее, чем построить станок — тут косность мышления военных командиров надо было ломать. Но решил подготовить подробную записку для Брюса и Орлова — с расчетами, сколько земли надо вынуть, сколько людей потребуется, но и с выкладками, насколько уменьшатся потери. Может, и пробьет.

Люнеты, флеши, редуты: Прекрасные сооружения! Но они — опорные пункты. Окопы же могут стать непрерывной линией обороны, связывая эти пункты, защищая фланги, создавая сплошной фронт огня и препятствий. Одно другому не мешает, а дополняет!

Ядра, скачущие по земле, косят ряды в линии. Но земляной бруствер окопа поглотит ядро или значительно ослабит его удар! Окоп — лучшая защита от артиллерии, чем просто стояние на месте!

Да, стоя во весь рост с полутораметровой фузеей в узком рву неудобно. Но можно сделать окоп шире, с отлогостями или тем же банкетом. Солдат может присесть или встать на колено под защитой бруствера для перезарядки. Это медленнее, чем стоя? Возможно. Но безопаснее! А мертвый солдат не перезаряжает вовсе.

Работа кипела. Мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — уже вполне толковые помощники, каждый на своем участке. Федька корпел над чертежами, Ванюха помогал слесарям с подгонкой деталей для станка, Гришка вместе экспериментировал с ковкой и закалкой пружин для замков. Старик Аникей строгал брусья для новых станков. Иван и Семен пилили и притирали детали. Даже Потап, мой денщик, и тот был при деле — бегал с поручениями, таскал материалы, убирал стружку.

Я чувствовал себя дирижером этого небольшого слаженного оркестра. Забегал то к чертежникам, то к слесарям, то к кузнецу, проверял, подсказывал, ругался, хвалил. Голова работала на пределе, решая десятки задач одновременно — от расчета зубьев шестерни до состава пороховой смеси для запала.

И, признаться, я был на кураже. После стольких месяцев борьбы, унижений — наконец-то дело пошло! Меня признали, мне доверили, мне дали ресурсы (не без боя, да). Покровительство Царя и Брюса ощущалось как непробиваемая броня. Я чувствовал себя уверенно, почти всемогуще. Казалось, что теперь-то уж точно никто не посмеет мне помешать. Эта уверенность пьянила и придавала сил. Возможно, даже слишком много уверенности. Может, где-то я и потерял прежнюю волчью осторожность, стал меньше оглядываться по сторонам, больше доверять бумагам с печатями и обещаниям начальства.

Ведь теперь

Эх, зря я так думал…

Работа над «образцовым заводом» и станками шла своим чередом, но меня все больше захватывала другая тема — боеприпасы. Пушка — это хорошо, но чем она стреляет — не менее важно. Мои фронтовые наблюдения не давали покоя. Я снова и снова прокручивал в голове картинки боев: как наша пехота мучилась под огнем, не имея возможности ответить шведам, засевшим в укрытиях; как наши ядра бессильно плюхались в брустверы или отскакивали от корабельных бортов. Нужны были аргументы посерьезнее.

Я засел за расчеты и эскизы. Рисовал, считал, прикидывал технологию изготовления.

Для расчетов мне позарез нужны были мои фронтовые записи, конкретные цифры и наблюдения: с какой дистанции шведская пехота обычно ведет огонь, насколько эффективны, какова толщина брустверов и блиндажей, которые надо пробивать или разрушать, сколько времени солдату нужно, чтобы метнуть гранату после активации запала. Все эти детали я старательно заносил в ту самую замусоленную тетрадку, которую таскал с собой на передовой. Там же были и наброски по тактике использования боеприпасов, и замечания по картечи, и идеи по улучшению лафетов… В общем, самая суть моего фронтового опыта, то, что отличало мои прожекты от чисто кабинетных фантазий.

Я полез в свой новый сундук, который мне выдали под бумаги и который теперь запирался на здоровенный замок (ключ был только у меня и, на всякий случай, копия у Орлова). Там у меня хранились все чертежи по станкам, расчеты по металлу, планы перестройки завода и, конечно, та самая тетрадка.

Перебираю бумаги…

Вот чертежи станины, вот эскизы шпинделя, расчеты по литью…

А тетрадки-то нет!

Странно…

Может, выложил куда? Я обшарил весь сундук — пусто. Перерыл бумаги на столе — тоже нет. Посмотрел на полках, где у меня лежали образцы металла и всякий инструмент.

Нигде. Куда же она могла подеваться?

Первая мысль — сам куда-то засунул в спешке и забыл. Дел-то по горло, голова кругом идет, немудрено и потерять что-то важное в этом рабочем бардаке. Я еще раз перетряхнул все бумаги на столе, заглянул под верстак, проверил карманы своего рабочего кафтана. Тщетно. Тетрадка как сквозь землю провалилась.

Хм… А может, Потап, мой денщик? Он тут прибирался вчера вечером. Мужик он безобидный, мог запросто сунуть тетрадку не туда, приняв ее за ненужный хлам или переложив вместе с другими бумагами куда-нибудь на склад или еще дальше. Надо будет его потрясти, как придет.

Именно сейчас, когда эти записи так нужны! Там же все расчеты по запалам, все прикидки по дальности и эффективности гранат… Без них придется многое вспоминать, прикидывать заново, а это — потеря времени, которого и так в обрез.

Ладно, хрен с ней пока. Найдутся, никуда не денутся. Наверняка Потап куда-то засунул или я сам в запарке ее в другую папку с чертежами сунул. Дел сейчас невпроворот — надо слесарям по сверлильному станку новые указания дать, по пружинам для замков, с Лыковым опять собачиться из-за поставок меди. Потом разберусь, когда посвободнее будет.

Я махнул рукой на пропажу и снова погрузился в чертежи нового цеха. Мысль о пропавшей тетрадке мелькнула где-то на периферии сознания и тут же утонула в потоке текущих, куда более неотложных дел. Уверенность в себе и ощущение того, что теперь-то уж я под надежной защитой самого Царя и Брюса, притупили былую осторожность. Ну, пропала бумажка, эка невидаль в здешнем бардаке… Найдем. Куда она денется с подводной лодки?

День прошел в обычной рабочей суете. Я гонял слесарей со сверлильным станком, ругался из-за криво выкованной детали, объяснял Федьке тонкости черчения зубчатых передач, спорил с приказчиком из конторы насчет сроков поставки кирпича для новых печей… Вроде бы всё как всегда. Но где-то на задворках сознания назойливой мухой жужжала мысль о пропавшей тетрадке с фронтовыми записями. К вечеру, когда голова немного освободилась от текучки, эта мысль вернулась с новой силой.

Куда она могла подеваться? Я ведь точно помню, как по возвращении с фронта перебирал все свои бумаги и положил эту тетрадь в новый сундук, под замок. Я еще подумал тогда, что эти записи — самая ценная часть моего «багажа», важнее любых чертежей, потому что это был живой опыт войны, анализ реальных проблем армии. И вот — ее нет.

Версия про то, что я сам ее куда-то засунул, становилась все менее правдоподобной. Я перерыл весь сундук еще раз, потом — все углы своей мастерской, все ящики верстака. Нету. И Потап, мой денщик, божился и крестился, что никаких тетрадок не трогал, только пыль сметал да мусор выносил. Мужик он был простой, как три копейки, врать и интриговать не умел, да и не стал бы — я к нему по-человечески относился, подкармливал иногда. Значит, не он.

Мои пацаны? Тоже исключено. Они были преданы мне как собаки, гордились своей работой и тем, что я им доверяю. Украсть что-то у меня, да еще такие важные бумаги — да ни в жисть! Я поговорил с каждым по отдельности, осторожно расспросил, не видел ли кто чего подозрительного, не заходил ли кто посторонний, пока меня не было. Нет, говорят, всё как обычно. Охрана у входа стоит, чужих не пускают. Да и кто сюда сунется без дела? Все на заводе знают, что тут «хитрый Петр» колдует под присмотром начальства.

Но если не я, не Потап, не мои ученики… тогда кто? Тетрадка не могла просто испариться. Значит, ее украли? Но как? И главное — кто и зачем?

Вспомнилась вся прошлая хрень — и попытка подставить с паленым углем, и мешочек с фальшивыми «шпионскими» деньгами, и та чугунная глыба, что едва не размозжила мне башку… Враги мои никуда не делись. Клюева и Воробьева убрали, шпионов вроде поймали, но кто даст гарантию, что не осталось других?

Может это кто-то из тех чинуш в Питере, чьих протеже я невольно обскакал? А может, и шпионы не все переловлены? Может, у них остался кто-то здесь, на заводе, имеющий доступ в мою мастерскую?

Но как они могли проникнуть? Охрана, замок на сундуке… Хотя… Замок амбарный, при желании вскрыть можно. Охрана? Солдаты есть солдаты, могли и задремать на посту, или за взятку глаза закрыть. Вариантов было много, и все — один хуже другого.

Главный вопрос — зачем понадобилась именно эта тетрадка? Чертежи станков были бы куда ценнее для

Может, дело не в самих записях, а в том, чтобы просто лишить меня важной информации, затормозить работу над новыми боеприпасами? Или там было что-то еще? Что-то, чего я сам не осознавал? Какая-то деталь, фраза, цифра, которая могла меня скомпрометировать? Я лихорадочно пытался вспомнить, что именно я там писал. Вроде бы ничего крамольного. Но кто знает, как это могут повернуть?

Стало не по себе. Ощущение безопасности, которое появилось после царского визита, улетучилось без следа. Я снова почувствовал себя мишенью. Кто-то снова вел против меня игру — тихую, подлую, непонятную.

Что делать? Поднять шум? Бежать к Орлову, к Брюсу? Но с чем? Сказать, что у меня пропала тетрадка с заметками? Засмеют. Скажут — сам потерял, растяпа. Доказательств кражи у меня не было никаких.

Нет, шуметь было нельзя. Надо было действовать тихо.

Во-первых, усилить меры предосторожности. Я перерыл все свои оставшиеся бумаги, самые важные чертежи по станку и композитному стволу перепрятал в другое, более надежное место, о котором знал только я. Велел своим пацанам и охране быть еще бдительнее, никого постороннего в мастерскую не пускать ни под каким предлогом без моего личного разрешения или приказа Орлова. Замок на сундуке сменил на более хитрый, который мне помог достать один знакомый немец-слесарь.

Во-вторых, надо было наблюдать. Внимательно смотреть за всеми, кто крутится вокруг моей мастерской, кто задает лишние вопросы, кто ведет себя подозрительно. Может, кто-то проговорится, проколется на какой-нибудь мелочи.

Активно искать пропажу или начинать расследование я пока не мог. Не было зацепок. Не было доказательств.

Дни шли за днями. Пропавшая тетрадка так и не нашлась.

Но интуиция, та самая чуйка, которая не раз спасала мою шкуру еще в прошлой жизни, твердила — не расслабляйся, Волков, ой, то есть Смирнов, что-то готовится.

В тот день я с самого утра возился с задней бабкой сверлильного станка — механизм подачи сверла никак не хотел работать плавно, заедало где-то в винтовой паре. Иван с Семеном пыхтели рядом, пытаясь подогнать чугунную гайку. Работа была муторная, требовала внимания и точности. Я так углубился в процесс, что и не заметил, как время к обеду подошло. Мои ученики ушли в казарму за своей порцией баланды, старики-мастера тоже разбрелись кто куда. Я остался в мастерской один со слесарями, решил доделать этот узел до конца, пока мысль свежая.

И тут дверь моей мастерской распахнулась. Да так резко, с грохотом. Я поднял голову, ожидая увидеть Орлова или, может, кого из конторы Шлаттера. Но на пороге стояли совсем другие люди.

Впереди — незнакомый офицер. Форма не артиллерийская, и не охтинской охраны. Скорее, гвардейская какая-то, темно-зеленая, с серебряным шитьем. Лицо молодое, но злое, глаза холодные, смотрят колюче, без тени интереса. За ним — четверо здоровенных амбалов под два метра ростом, с усами, в высоких шапках, с ружьями наперевес. Вид у них был такой, будто они пришли не на завод, а на штурм крепости.

Это точно не по мою душу? Может, ищут кого?

— Фельдфебель Петр Смирнов здесь находится? — голос у офицера был неприятный, с какой-то столичной картавинкой.

— Я Смирнов, — ответил я, выпрямляясь и пытаясь понять, что происходит. Иван с Семеном тоже замерли у верстака, вытаращив глаза. — А в чем дело, господин… э-э… офицер?

— Именем Его Величества! — зычно провозгласил офицер, вытаскивая из-за обшлага сложенную вдвое бумагу с печатью. Он развернул ее и начал читать ледяным, бездушным голосом: — Артиллерийского ведомства фельдфебель Петр Смирнов, он же… — тут он сделал паузу, сверяясь с бумагой, и с какой-то брезгливостью произнес, — … бывший тульского завода подмастерье Петрушка… Арестовывается по подозрению в государственной измене и тайной передаче неприятелю, а именно королю шведскому Карлу, секретных сведений о новых способах литья пушек, устройстве хитроумных машин и прочих военных тайнах, оные сведения получив обманным путем, войдя в доверие к начальствующим лицам! Предписано доставить арестованного Смирнова в казематы Преображенского приказа для дознания и суда!

Чего? Государственная измена⁈ Передача секретов шведам⁈ Преображенский приказ⁈ Это была полная, абсолютная дичь! Я не верил своим ушам. Какой шпионаж? Какие секреты? Да я только начал тут что-то делать! Бред какой-то!

— Позвольте, господин офицер! — я шагнул вперед. — Это какая-то ошибка! Недоразумение! Я честно служу Государю! Сам граф Брюс мне поручил… Сам Его Величество…

— Молчать! — рявкнул офицер. — Разговоры в казематах разговаривать будешь! Взять его!

Солдаты шагнули ко мне. Они явно привыкли выполнять приказы, не рассуждая.

— Да вы что! Одумайтесь! — крикнул я, отступая к верстаку. — Пошлите к графу Брюсу! Или к поручику Орлову!

— Никто никуда посылать не будет! — отрезал офицер. — Приказ ясен. Сопротивление окажешь — силой возьмем! Ну!

Двое бугаев сграбастали меня за руки. Хватка у них была железная, я и рыпнуться не успел. Грубо заломили руки за спину.

— Пусти! Сволочи! Это подстава! — закричал я, пытаясь вырваться, но куда там против этих бугаев.

Иван и Семен боялись пошевелиться.

Меня поволокли к выходу. Я еще пытался что-то кричать, взывать к справедливости, упоминал Царя, Брюса, Шереметева… Бесполезно. Офицер шел впереди с невозмутимым видом, солдаты тащили меня, как мешок.

И в тот момент, когда меня выволакивали из мастерской во двор, я увидел Лыкова. Он стоял у стены конторы, типа случайно мимо проходил. И на его хитрой лисьей морде играла неприкрытая, злорадная ухмылка. Он смотрел, как меня уводят, и в глазах его светилось торжество.

Вот оно! Вот кто! Эта гнида! Он или те, кто за ним стоял! Они все-таки нашли способ меня убрать! Не чугуниной, не шпионами, так подлым обвинением в измене! И теперь меня тащат в Преображенский приказ — самое страшное место в России, откуда мало кто возвращался живым, а если и возвращался, то калекой.

Все мои планы, все мои надежды, станки, замки, «образцовый завод» — всё рассыпалось вмиг. Меня ждали пытки, допросы, и, скорее всего, плаха или Сибирь.

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого — 2

Пролог

Тяжела ты, шапка Мономаха, ох, тяжела… Но не время сетовать. Время — гнать вперед, ломать старое, строить новое, пока есть силы и Божье попущение.

Он думал о России. Огромная, могучая, неповоротливая, закосневшая в старых привычках страна. Бояре спесивые, которым лишь бы брюхо набить да по старине жить, купцы жадные, вороватые, дьяки в приказах — медлительные, косные. А война идет! Кровь льется! Швед силен, дерзок, обучен по-европейски. А у нас? Бардак да разгильдяйство. Пушки рвутся, ружья осекаются, солдаты не обучены, командиры бестолковы. Под Нарвой какой срам приняли!

Довольно! Хватит!

Потому и город сей заложил здесь, на отшибе, на земле спорной, у самого моря. Не просто крепость — новая столица будет, это уже понимают некоторые! Окно в Европу прорубить, да не маленькое, а ворота целые! Дабы корабли голландские, англицкие, да немецкие сюда шли, чтобы науки и ремесла здесь приживались, чтобы дух иной, европейский, веял.

Петербург — не Москва. Петербург — это движение, это флот и армия новые, это Россия другая! Он даже имя городу дал такое, чтобы всем понятно было — не город, а град Святого Петра, апостола, ключ от рая державшего. А кто тут Петр? Он, царь! Стало быть, и ключ от будущего России — в его руках в новой будущей столице. Пущай пока болото топкое, пущай швед под боком зубами щелкает, а будет здесь город, какого Европа не видывала! Сюда он перенесет все нити управления страной, они сойдутся здесь, под его рукой, в городе, рожденном его волей. Подальше от московских боярских интриг. Будет порядок, будет система, будет расчет!

Город — это камни да люди. Камни положить можно. А вот люди… Люди разные. Есть толковые, есть сметливые, есть такие, что огонь в глазах, как у Данилыча, у Меншикова, или ум холодный, расчетливый, как у Брюса Якова Вилимовича. На таких и держится все. Им поручаешь — делают, грызут землю, добиваются. А есть — тьма! Лентяи, дураки, которым что воля, что неволя — все одно. Сидят, глазами лупают, ждут, пока им укажут, да и то норовят отвертеться, соврать, схалтурить. А то и хуже — которые противятся всему новому, шепчутся по углам, палки в колеса ставят. Им перемены не нужны, им спокойнее в своем болоте сидеть, пусть и гнилом. Вот где главная беда! Не швед страшнее — своя собственная косность, свое нежелание вперед идти.

И как же отрадно бывает, когда среди этой массы вдруг блеснет искра! Как с этим Петрухой Смирновым, фельдфебелем с Охтинского завода. Царь усмехнулся, вспоминая недавний визит. Приехал с Брюсом на его «чудо-машину» поглядеть. Думал — ну, очередной прожектер, коих развелось немало. А тут — стоит бандура деревянная, неказистая, а дело какое делает! Ствол пушечный сверлит — ровнёхонько! Гладко! Без кривизны, от которой вся стрельба насмарку идет. И ведь сам додумался, чертяка! Не по книжкам немецким, а своей головой. Схватил суть: не сверло крутить, а ствол! Просто, а гениально!

У Петра аж руки тогда зачесались. Так хотелось самому к этому вороту встать, рычаги покрутить, почувствовать, как сверло в металл идет, как стружка сыпется. Он ведь сам и плотник, и токарь, и корабел — любит ремесло, любит, когда из дерева и железа вещь умная, полезная выходит. Но нельзя! Кругом соглядатаи. Шлаттер глазами хлопает, обер-мастер пыхтит, адъютанты стоят… Покажешь свой интерес чрезмерный — сразу шепоток пойдет: «Царь новой игрушке радуется». А то и хуже — прознают шведы раньше времени, что у нас тут затевается. Нет уж, надо вид делать строгий, деловой. Одобрил, приказал делать еще, денег пообещал — и довольно. Пусть работает мужик.

Но мысля та, о станке том, манила. Этож не машина. Это — другое мышление! Системное, как Брюс говорит. Не тяп-ляп, на глазок, а по расчету, по чертежу. Вот чего не хватает! Чтобы не одна пушка удачная вышла случайно, а тысячи! Чтобы не один мастер-золотые руки был, а система, которая любого обучит, как надо делать. Этот Смирнов, он, похоже, понимает это. И про окопы свои толковал, и про гранаты, и про картечь… Смотрит на всю войну целиком. Голова! Таких людей надо беречь. И двигать.

Но и глаз с них спускать нельзя. Не потому, что не доверяет. А потому, что вокруг — зависть, злоба, косность. Обязательно найдутся те, кому его успехи — как ножом по сердцу. Особливо те, кто вчера еще нос воротил от «подмастерья Петрушки», а сегодня видят, что он и чином обласкан, и самим Царем отмечен, и Брюс ему покровительствует. Зашипят, заскрежещут зубами. Начнут пакостить исподтишка. Как с тем углем было, или с деньгами фальшивыми, что ему подбросили. Брюс докладывал. Знает Петр эти порядки. Сам через такое проходил.

И пришла ему в голову мысль хитрая. Надо бы Брюсу шепнуть, или Орлову, что за Смирновым присматривает. Да не за ним самим следить — он мужик прямой, видать, не вор и не предатель. А следить за теми, кто вокруг него крутится. Кто ему мешает? Кто палки в колеса ставит? Кто материалы портит или задерживает? Кто слухи распускает? Вот! Кто мешает Смирнову делать государево дело — тот враг! Враг порядка нового, враг победы, враг России! Стало быть — и личный враг Царя Петра. Вот так, через этого умельца, можно и другую гниль выявить. Тех самых бояр спесивых, приказных вороватых, мастеров ленивых, что тянут страну назад, в болото старое. Пусть Смирнов работает, строит свой завод образцовый, станки свои ладит. А вокруг него незримая сеть будет сплетаться. И кто в нее попадется, пытаясь делу помешать — тому не сдобровать! Тут уж Петр спуску не даст. Рубить будет под корень!

Да, путь предстоит долгий. И война эта еще крови попьет немало, и город сей строить — не один год уйдет. И людей переделывать — самое трудное.

Но он, Петр, не отступит, слишком многое поставлено на карту, не его личная слава — будущее России. Чтобы стала она вровень с державами европейскими, да флот ее боялись, армию уважали, а слово ее — слушали. Ради этого он готов и на болотах город строить и старые порядки ломать через колено, и лентяев гнать, и вредителей — на дыбу. А таким, как

Царь отошел от окна. Пора было делами заниматься. Бумаги ждали, донесения, указы…

Глава 1

Ба-бах! Тяжеленная, железом обитая дверь захлопнулась с таким диким грохотом, что по стенам эхом гулкнуло и заглохло. Только в ушах звенит да тишина давит. А потом — вжик! — с той стороны засов по скобам проскрежетал, аж в мозгу отдалось. Всё. Приехали. Точка.

Был я Петром Алексеичем Смирновым, фельдфебелем, без пяти минут дворянином, которого сам Царь привечал, да и Брюс, его правая рука, жаловал. А стал — арестант, номер такой-то, в каменном мешке Преображенского приказа. Имя стерли, повесили ярлык «государственный изменник». В голове просто не укладывалось, как такое могло случиться!

Меня буквально впихнули в камеру. Теснотища — гроб! Стены — камень голый, мокрый, какая-то слизь по ним течет. С низкого потолка сводчатого — кап-кап-кап. Под ногами — солома гнилая, воняет прелью, мочой, аж дышать нечем. Воздух спёртый, тяжелый. Свет — только из малюсенького окошка под самым потолком, за решеткой толстенной. И то не свет, а так, серая муть питерского дня пробивается.

Я так и плюхнулся на эту гниль, спиной к холодной стене привалился. В башке туман, мысли вразброд. Как? Ну как так вышло-то? Только что — триумф, Царь хвалит, планы по заводу громадьё, чувствовал же — вот оно, я на своем месте, я ж нужен! И на тебе — камера, измена, светит дыба да плаха.

Кто? Вот главный вопрос. Кто ж меня так сурово подставил? Лыков этот, снабженец скользкий? Да, видел я его довольную харю, когда меня вели. Но он же — пешка, шавка. Сам бы не решился, кишка тонка. Значит, за ним кто-то покруче стоит. Кто-то из тех, кому я на хвост наступил своими станками, «композитом», кому все воровские схемы поломал. Кто-то, кто задницу греет в Питере, кому мой быстрый взлет поперек горла, и что Брюс с Царем меня привечают. Кто-то, кому мои разработки — как кость в горле, потому что из-за них его людишки не у дел остаются или его гешефт на армейском барахле летит к чертям. А может, и правда шведы? Англичане? Кому секреты мои понадобились? Но как же они это провернули? Через кого?

Тут и вспомнил про тетрадку свою с фронтовыми записями. Точно сперли! И использовали, чтобы подделку состряпать! Мои же мысли о том, где у нас слабости, что в оружии не так, как лучше сделать — все переврали, шифровки какой-то добавили, агента шведского приплели — вот тебе и измена готова! А я, дурак, думал — сам посеял где-то, да на Потапа грешил. Расслабился, нюх потерял на вершине успеха, решил, что под царским крылом мне все нипочем. Вот и допрыгался.

Преображенский приказ… Отсюда живым-то не всякий выходил, а уж прежним — никто. Пытки тут — будь здоров. Мастера своего дела — язык любому развяжут. Что я им скажу? Что честно служил Царю? Ха! Тому, кто это затеял, на мою честность плевать с высокой колокольни. Им нужно одно — чтоб я признался. И они своего добьются, так или сяк.

Что толку тут от моих мозгов, от знаний моих инженерных? Всё псу под хвост. Против их лома (пыток то есть) и подлых интриг мои расчеты — пустое место. Тут не логика рулит, а сила да связи. А у меня ни того, ни другого. Только Брюс за спиной маячит да Царь разок похвалил. Вспомнят ли? Или спишут в утиль, как бракованный товар?

От таких мыслей совсем хреново стало. Но тут злость начала закипать. Злость на этих гадов, на их подлость, трусость, на то, как легко они человека в грязь втопчут, дело важное для страны порушат ради своей зависти или кармана.

Нет! Фиг им! Так просто не сдамся!

Надо башку включать, выход искать. А вдруг Орлов узнает? Вдруг Брюсу шепнет? Надежды — кот наплакал, но все же… Заставил себя подняться с этой вони. Прошелся по камере — три шага туда, три обратно. Надо собраться. Скоро допрос. Надо хоть как-то быть готовым.

Ждать долго не пришлось. Видать, тот, кто всё это заварил, торопился дело состряпать, пока мои заступники не встряли. Опять засов заскрежетал. Вошли двое. Один — конвоир, такой же деревянный, как те, что меня брали. Другой — в штатском, с таким взглядом — буравчиком, неприятный тип. Видать, писарь какой или мелкая сошка из Канцелярии.

— На допрос! Живо! — буркнул этот в штатском, даже не глядя.

Потащили меня по темным коридорам. Стены глухие, только иногда из-за обитых железом дверей то стон донесется, то удары глухие — видать, рядом с кем-то еще «беседовали».

Завели в каморку без окон, потолок сводом. Посредине — стол дубовый, тяжеленный, стул. На столе чернильница, бумаги, перья гусиные. В углу жаровня тлеет, жаром пышет и воняет. И железяки какие-то валяются… инструменты, что ли? Пыточные? Старался туда не смотреть.

За столом сидел мужик. Не старый, лет сорока, глаза какие-то блеклые, как выцветшие. Одет строго, в темный камзол без побрякушек. Как меня ввели, он медленно голову поднял, оглядел с ног до головы. Ни злости, ни интереса — смотрит, как мясник на тушу.

— Фамилия, имя, звание, — говорит почти безразлично. Голос такой же бесцветный.

— Артиллерийского ведомства фельдфебель Петр Алексеевич Смирнов, — отвечаю.

— Хм… Фельдфебель… Дворянин, сталбыть? — в голосе чуть насмешка проскользнула. — А прежде кем был?

— Подмастерьем на Тульском оружейном заводе, ваше высокоблагородие, — говорю.

— Подмастерье. Петрушка, значит? — криво усмехнулся. — И как же ты, Петрушка, из подмастерьев в фельдфебели да дворяне выбился за год с небольшим? Уж не секреты ли какие заморские знаешь? Аль шведу служишь тайно, за то и награды получаешь?

Вот оно, поперло. Сразу в лоб.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — аж фыркнул я. — Служу честно Государю и Отечеству! А чины и награды получил за работу свою, за пушки новые да станки хитроумные, что армии и флоту на пользу пошли! Сам Его Величество труд мой одобрил, и граф Брюс тому свидетель!

— Граф Брюс… Государь… Высоко летаешь, Петрушка, — следователь пальцем по бумагам стукнул. — А вот здесь иное писано. Писано, что ты, Смирнов, в доверие

Монеты? Те самые, что Клюев с Воробьевым подкинуть хотели? Опять их в дело пустили! И купец этот, Петерс… Вот и он выплыл! Гады! Все просчитали!

— Ложь это, ваше высокоблагородие! Клевета чистой воды! — голос дрогнул от злости. — Монеты те мне подкинуть пытались, поручик Орлов свидетель! Мы тогда Клюева с Воробьевым на воровстве поймали! Они и пытались меня очернить! А купца Петерса я раз видел, работу на лесопилке предлагал, да я отказался, почуял неладное, и сразу поручику Орлову доложил! Всё это проверить можно!

— Проверим, проверим… — так же равнодушно протянул следователь. — А вот это что такое? — он взял со стола несколько пожелтевших листков, моих, исписанных моим корявым почерком, с моими же рисунками. Моя тетрадка! Точнее, огрызки от нее! — Записки твои? Тут ты подробно расписываешь и пушки наши новые «композитные», и станок сверлильный, и про замки фузейные… И даже про слабости укреплений да где батареи стоят! Зачем тебе, мастеру, такие сведения? Не для шведа ли старался, а? Да вот и пометки тут имеются… ненашенские… Что за каракули? Кому писал?

Вот оно как! Украли тетрадь и «дописали»! Всунули туда то, чего и в помине не было! Про батареи я точно не писал, да и шифров никаких не знаю! А мои же записи про недостатки нашего оружия теперь — как донос врагу! Вот твари!

— Да это ж мои рабочие заметки, ваше высокоблагородие! — пытаюсь держаться. — Я думал, как оружие наше улучшить, как сподручнее воевать! Нет там секретов никаких, одни размышления! А про пометки ненашенские — впервой слышу! Подлог это! Кто-то приписал!

— Подлог? — следователь прищурился. — А почерк-то твой. И мысли твои… уж больно вольные насчет порядков государевых. Не по чину мыслишь, фельдфебель. Больно много знаешь, больно много умеешь для простого мужика… Откуда знания такие? Уж не нечистый ли тебе помогает? Аль шведские инженеры подучили? Признавайся! Здесь все всё скажут! Рано или поздно… — он так значимо покосился на жаровню и железяки в углу.

Да уж, спорить — толку ноль. Ловушка захлопнулась. У них «улики», хоть и липовые, но есть. Мотив — пришили (слишком умный, видать). И желание закрыть дело, на меня все повесив. Доказать, что подлог — не могу. Брюс да Царь тут не указ, похоже. Оставалось либо стоять на своем до последнего, надеяться на чудо или что Брюс вмешается, либо… либо вот эти железяки в углу.

— Требую очной ставки с поручиком Орловым! — сказал я, глядя прямо на следователя. — Он подтвердит и про монеты, и про купца Петерса! И что я всегда честно служил!

Следователь усмехнулся криво.

— Требуешь? Здесь не требуют, Петрушка. Здесь на вопросы отвечают. А про поручика твоего… Посмотрим. Может, и его сюда пригласим… На беседу… Ты пока подумай хорошенько над своим положением. Время у тебя есть. Пока есть… — он кивнул конвоиру. — Увести!

Меня снова поволокли в мою вонючую конуру. Дверь — бах! Я один. Темнота, вонь и чувство — полная безнадёга. Улики состряпали, Орлову пригрозили! Значит, враги мои — не шутка, сильны, и ни перед чем не остановятся. Шансов почти ноль.

Сколько я так просидел, не знаю. Время тут тянется — не поймешь, час прошел или сутки. В этом каменном гробу все по-другому. Сидел на соломе, тупо смотрел в стену, пытался мысли собрать. Картина так себе: обвинение — не шутка, улики, хоть и левые, а есть. Брюс далеко, а этот хмырь меня точно расколоть хочет. Дыба светит все яснее.

Вдруг снаружи шум какой-то. Голоса, шаги торопливые по коридору, не такие мерные, как у стражи. Что-то стряслось. Потом — лязг! — засов на моей двери. Я аж подпрыгнул. Неужто опять?

Дверь настежь — а на пороге Федька! Ученик мой! Глаза красные, сам бледный, перепуганный. А за ним — Орлов, мрачный, как туча.

— Петр Алексеич! Живой! — выдохнул Федька, ко мне кинулся. — Мы уж думали…

— Тихо, Федот! — рявкнул Орлов. — Не время сопли распускать. Собирайся, Петр! Живо!

— Ваше благородие? Что такое? Меня… отпускают? — ушам своим не верю.

— Отпускают, — коротко бросил Орлов, оглядываясь на дверь. — Граф Брюс велел тебя забрать. Немедля. Пошли, пока эти ищейки не очухались.

Оказалось, Федька, как увидел, что меня гвардейцы скрутили, не растерялся. Смекнул парень, что дело дрянь, и от заводских толку не будет. Никому ни слова не говоря, рванул к Орлову — дорогу знал, я его посылал пару раз. Добежал, поднял тревогу. Выложил все как есть — про офицера незнакомого, про громил, про обвинения.

Орлов, говорит, сначала не въехал, а потом понял — дело серьезное. Арест без ведома Брюса или Канцелярии нашей — явный беспредел и интрига. Тут же к графу помчался. Хоть и поздно было, Брюс принял.

Выслушал Орлова, ни слова не сказал. Только лицо, говорят, каменным стало. Сразу понял — это удар по нему, по его делам. И понял, что действовать надо молниеносно, пока меня тут не «обработали» как следует или не заставили подписать какую-нибудь липу.

Ни минуты не теряя, Брюс велел запрягать карету, взял Орлова, пару своих верных людей (может, из шотландцев своих, что на службе русской были) — и прямиком сюда, в Приказ. Плевать он хотел на поздний час и на неудобства местных чинов. Он ехал вытаскивать своего человека. Своего — потому что мои успехи — это и его успехи, а мой провал — и его тоже. А еще, как Орлов потом сказал, Брюс взбеленился, что кто-то посмел за его спиной такие дела проворачивать, в его вотчину лезть, которую ему сам Царь поручил. Это ж ему как пощечина была!

Вот так, из-за смелого пацана Федьки да решимости Орлова с Брюсом, у меня и появился шанс вырваться отсюда, пока не поздно.

— Пошли же! — торопил Орлов. — Карета графа у входа. И не оглядывайся.

Я поднялся с гнилой соломы. Вышли в коридор. Конвоиры, как Орлова увидели, аж расступились. Никто и пикнуть не посмел.

Мы почти бегом шли по темным, гулким коридорам Приказа. Орлов впереди, я за ним, стараюсь не отставать,

Картина маслом: посреди холла — граф Брюс, весь застегнутый, строгий, как на параде. Перед ним — тот самый следователь, что меня мурыжил, злющий, как черт. Рядом чин какой-то повыше топчется, что-то лебезит графу. Поодаль — пара адъютантов Брюса и несколько хмурых гвардейцев из местных, явно не понимающих, чью сторону брать.

— … и я повторяю, ваше сиятельство, — ледяным тоном чеканил Брюс, глядя на чиновника поверх головы следователя, — фельдфебель Смирнов состоит под моим личным покровительством и выполняет особо важное государево задание по постройке новых машин и орудий! Его арест без моего ведома и без санкции высшей есть самоуправство и прямое воспрепятствование делу государственной важности!

— Но, ваше сиятельство, — заискивающе начал чиновник, — имелись веские подозрения… улики… донесения… Мы обязаны были проверить…

— Проверить⁈ — голос Брюса не стал громче, но аж морозом по коже драло. — Дознание ведут по правилам! А не хватают нужных государству людей посреди дня по фальшивым доносам! Улики ваши шиты белыми нитками! Записки мастерового, где он об улучшении оружия радеет, вы за шпионские донесения выдать хотите! Монеты заморские, что ему уже подкидывали пойманные на воровстве негодяи, опять в деле! Это не дознание, господа, это фарс! И интрига! И я намерен доложить об этом самому Его Величеству! А также о том, кто сей фарс устроил и кому он выгоден!

Чиновник и следователь аж переглянулись. Угроза доложить Царю, да еще и намек, что Брюс знает (или догадывается), кто за всем стоит, сработала. Физиономии у них вытянулись.

— Ваше сиятельство… мы лишь долг исполняли… — промямлил чиновник.

— Ваш долг — настоящих изменников ловить, а не дела на честных слуг Государя стряпать! — отрезал Брюс. — Фельдфебель Смирнов немедленно освобождается под мое личное поручительство. Я забираю его с собой. А вы, господа, — он обвел их тяжелым взглядом, — готовьте подробный рапорт о сем недоразумении. Я лично его рассмотрю. И горе вам, если я найду там хоть малейшую ложь или попытку выгородить истинных виновников!

Он повернулся к нам. Орлов вытянулся в струнку. Я тоже попытался как-то выпрямиться.

— Поручик Орлов, проводите фельдфебеля Смирнова до моей кареты. И проследите, чтобы ему препятствий не чинили.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — козырнул Орлов.

Мы вышли из этого жуткого здания на воздух. Питерский ветер мне показался слаще любого вина. Карета Брюса стояла у крыльца. Лакей распахнул дверцу.

— Садись, Петр, — сказал Орлов, подталкивая меня. Федька юркнул на облучок рядом с кучером.

Карета тронулась. Я откинулся на мягкое сиденье. Свободен! Но радости особой не было. Как-то давило все пережитое, и мысль, что был на волосок от гибели. А главное — враг-то мой так и остался невидимкой, не пойманным.

Когда подъехали к дому Брюса, граф уже ждал в кабинете. Жестом отпустил Орлова, а меня усадил напротив.

— Ну что, Смирнов, — начал он без всяких предисловий. — Легко отделались. На этот раз. Но вы должны понимать — это только начало. Те, кто за этим стоит, не успокоятся. Вы им как кость в горле. Ваши успехи, ваши машины… Всё это им мешает. Будут бить снова, и бить будут больнее.

— И что же делать, ваше сиятельство? — спросил я, хмуро глядя перед собой.

— Делать свое дело! — хмыкнул Брюс. — Строить станки, лить пушки, улучшать замки. Результат — вот ваше лучшее оружие против них. Чем больше пользы вы государству принесете, тем сложнее им будет вас тронуть. Но при этом — удвойте, утройте осторожность! Не верьте никому! Проверяйте всё! Держите язык за зубами! И помните — второго шанса я вам, возможно, дать уже не смогу. Если снова попадетесь — пеняйте на себя. Идите, Смирнов. Отдыхайте. А завтра — за работу. Государство ждать не будет.

Я вышел от Брюса как выжатый лимон. Он прав, расслабляться нельзя ни на секунду.

Обратно на Охту мы с Орловым тряслись в коляске молча. Поручик, видать, тоже переваривал слова Брюса и понимал, насколько всё серьёзно. Сказал только коротко, что строго-настрого прикажет Шлаттеру насчёт моей безопасности и чтоб работе моей никто не мешал. И чтоб я сразу к нему шёл, чуть что не так.

Когда наша колымага вкатилась на завод, я сразу нутром почуял — воздух другой. Двор, обычно шумный, галдящий, показался каким-то притихшим, настороженным. Мужики, завидев коляску Орлова и меня рядом, шапки ломали, кланялись, но глаза в сторону и — шмыг мимо. Ни улыбок, ни обычных шуточек. В воздухе висели напряг и страх. А может, просто дикое любопытство?

Слухи про мой арест и такое же внезапное освобождение, да еще что сам Брюс меня вытащил, разлетелись по заводу мигом, как зараза. И народ реагировал по-разному. Кто-то, небось, струхнул — раз уж такого, как я, почти царского любимчика, могли запросто сгрести да в Преображенский приказ упечь, то что про них, простых работяг, говорить? Лучше держаться от этого Смирнова подальше, от греха. Другие, кто мне завидовал или зуб имел за мои новшества, наверняка руки потирали, когда меня взяли, а теперь зубами скрипят, что я снова тут, да еще и под крылом у Брюса, еще крепче прежнего. А третьи, поди, просто не догоняли, что к чему, и решили не лезть.

Тяжелее всего было видеть своих. Когда я вошел в мастерскую (теперь уже тройную, расширили ж!), там — тишина гробовая. Федька, Ванюха, Гришка, слесаря Иван да Семен, старик Аникей — все замерли у верстаков, смотрят на меня — и радость в глазах, и страх, и растерянность полная. Лица кислые, поникшие. Ясно было: пока меня таскали, их тут прессовали, стращали, а может, и подмазаться пытались, чтоб настучали на меня.

— Здорово, мужики! — сказал я как можно бодрее. — Ну что, заждались? Работы — непочатый край!

Молчат, переглядываются. Первым Федька очухался.

— Петр Алексеич! Родненький! Вернулись! А мы уж думали… — осекся, не договорил.

— Думали, что меня шведам продали? — усмехнулся я криво. — Не дождетесь! Недоразумение вышло, да. Гады да завистники хотели палки в колеса вставить. Да только правда на нашей стороне. Сам граф Брюс за меня вступился, а Государь наш интриганов не жалует. Так что работаем дальше! С удвоенной силой! Царский заказ выполнять надо!

Я

— Слушайте сюда внимательно! Время сейчас такое — ухо востро держать надо. Враги не дремлют, будут пакостить. Исподтишка, слухи распускать, работу тормозить. Так вот, запомните! Кто языком мелет лишнее или с мутными типами водится — спрос будет строгий, без дураков! А кто честно пашет, дело свое знает — того и я не забуду, и начальство отметит. Мы тут не в бирюльки играем, а оружие для победы куем! Понятно⁈

— Понятно, Петр Алексеич! — хором выдохнули они.

Мой напор, да еще с именами Царя и Брюса, сработал. Врубились, что я не сломался, что сила за мной по-прежнему, и надо работать.

— Вот и ладушки! — я хлопнул в ладоши. — Хватит киснуть! За дело! Федька, Иван — к сверлильному! Чтоб к завтрему запустили! Ванюха, Гришка — ко мне, чертежи по гранатам до ума доводить будем! Аникей, Семен — пилите детали для новых станков! Время не ждет!

Зашумела мастерская, ожила. Люди взялись за инструменты, за чертежи. Напряжение чуть отпустило.

Весь этот ужас в каземате да холодный душ от Брюса намертво вбили мне в башку одну простую штуку: безопасность — не прихоть, а вопрос жизни и смерти. Хочешь довести дело до конца, да и просто дожить до завтра — надо мастерскую и жизнь свою в крепость превращать. Полагаться только на шишек наверху — глупо, у них свои игры, я там пешка. Самим шевелиться надо.

Первым делом — к Шлаттеру. Орлов ему уже всё от Брюса передал, так что полковник — сама любезность, хоть и кривился, видать, что приходится под меня прогибаться.

— Господин полковник, — начал я без обиняков. — Сами понимаете, после того, что было, без охраны — никак. Дайте приказ усилить охрану моей мастерской и склада рядом. Да не одного солдата для виду, а настоящий караул, человека четыре, чтоб менялись, и приказ железный: без моего слова или бумаги от вас с Орловым — никого не пускать. Чужих — гнать в шею. И чтоб шмонали всех на входе и выходе, даже моих ребят.

Шлаттер поморщился.

— Гут, Смирнофф… Распоряжусь… Хотя и накладно это, людей от службы отрывать… Но раз граф приказал… Будет вам караул.

Дальше — сама мастерская. Двери я велел железом обить, замки новые, хитрые, поставил (немец знакомый помог, мастерюга). А вот окна! Большие, светлые, но дыра в обороне. Я тряхнул Лыкова (этот теперь меня боялся как огня) на толстые прутья, и кузнец мне решетки сварил на все окна моей «цитадели». Мрачновато вышло, как в остроге, зато надежно. Теперь так просто не влезешь.

Внутри тоже гайки закрутил. Все чертежи, расчеты, записи — теперь только в моем сундуке, на два замка. Ключи — только у меня. Хватит бумажкам по верстакам валяться. Все образцы, запалы, смеси — тоже под счет и строгий глаз. Завел журнал, куда все опыты записывал.

Доступ в мастерскую — теперь строго. Даже мои ребята — только в рабочее время и по делу. Никаких зевак и болтунов. Посетители — через караул и только с моего слова. Народ, конечно, заворчал, особенно те, кто привык без дела слоняться. Но я был тверд как кремень. Безопасность важнее.

Ну и про себя не забыл. Шпагу теперь не снимал. Но против ножа из-за угла или пули шпага — слабый помощник. Попросил Орлова подсобить с хорошим пистолетом. Он поморщился — не положено офицеру просто так стволом щеголять, — но обещал пошукать у гвардейцев знакомых. Через неделю принес пару отличных тульских пистолетов, кремневых, с замками что надо (почти как я сам придумал!), и пороха с пулями дал. Спрятал в мастерской, а один теперь всегда со мной, за поясом, под кафтаном припрятан. Стрелять-то я умел еще с прошлой жизни, да и на фронте рука вспомнила. Поспокойнее стало на душе.

Стал и в мелочах осторожнее. Потап, денщик мой, хоть и верный парень, но кто его знает? Старался есть только с общего котла (там отраву подсыпать сложнее) или что сам на рынке куплю. Воду — только кипяченую. Спал вполуха, пистолет под подушкой. Паранойя? Может. Но когда тебя из застенков Тайной Канцелярии вытаскивают, поневоле начнешь на воду дуть.

Конечно, от всего этого атмосфера накалялась. Мастерская стала как осажденная крепость. Я сам стал замкнутым, колючим, но иначе было нельзя. Надо было выжить и довести дело до конца. А для этого — вертеться, быть начеку, ждать удара. Враг не дремал, расслабляться ни на минуту нельзя.

Пережив это всё и поняв, с кем имею дело, я понял: и перестройку завода надо вести по-другому. Не просто как мастер, а как… стратег, что ли. Думать и про технику, и про политику, и про то, как шпионов ловить да саботажников. Мой «образцовый участок» должен пахать как часы и быть защищенным от диверсий и воровства секретов.

Снова взялся за планы и смету — и смотрел теперь совсем другими глазами. Где тонко, где порвется? Где легче напакостить или секрет стырить?

Литейка. Плавка — сердце завода. Значит, контроль за шихтой, флюсами, температурой — железный. Внес в план новые печи и запираемую каморку для шихты, особенно для важных плавок (стволы, бронза). Доступ туда — только своим (Шульц, я, может, Федька). И никаких «на глазок»! Весы точные, ящики мерные, инструкции четкие. И контроль, контроль! Решил ввести должность контролера плавки, чтоб только мне подчинялся.

Механический. Станки — это ж самая соль, главная хитрость. Значит, и сюда чужим вход воспрещен. Надо так цех спланировать, чтоб лишние глаза не пялились. Может, даже на куски поделить, с разным доступом. И главное — чертежи! Хватит им по верстакам валяться. Все — под строгий учет, выдавать под роспись, а потом — обратно в архив под замок. Решил Федьку на этот архив посадить, он толковый.

Склады. Вот где рай для ворюг! Лыков может хоть на голове ходить, веры ему — ноль. Значит, нужен учет. Простой, но чтоб работал. Придумал бирки вешать на все, что приходит — лес, металл, уголь — с весом, датой, от кого. И расход так же строго — куда, сколько, на что ушло. За каждый гвоздь, за каждую доску — отвечай. Ясно, что всё не перекроешь, лазейки найдут. Но хоть воровать по-крупному станет сложнее, и ловить будет легче. Надо будет с Орловым и Брюсом это обсудить — без их пинка эту систему через контору не протащить.

Смета. Экономить Брюс велел, да.

И люди. Люди — это главное, это я теперь точно знал. Мало стены поставить да станки. Нужны те, кто будет на них работать — с головой, честно. Моя «школа» из трех пацанов — капля в море. Надо было ставить на поток подготовку новых мастеров. Решил включить в план каморку под «учебку» и бить челом Брюсу, чтоб разрешил молодежь набирать, учить по-моему, да еще и стипендию им платить из казны. Это был самый главный задел на будущее — и для завода, и для всей России.

План разрастался, становился все замороченнее. Думал уже про охрану, про учет, про людей. Это была уже не просто работа руками, а настоящее управление. Я из простого мастера превращался в начальника, отвечающего за всё. И это было дико трудно, но и интересно до чертиков. Чувствовал, как расту, как мозги скрипят, решая такие задачи, о которых раньше и не думал. Перезагрузка проекта началась.

Глава 2

Да, сам Государь Петр Алексеич первый наш образец глядел! Но то ж был, по чести сказать, макет скороспелый, на живую нитку собранный — лишь бы саму идею показать, что оно вообще заработать может (хотя для всех он был уже готовый). Принцип одобрили, а вот чтобы оно пахало по-настоящему, надежно, пушку за пушкой сверлило — это еще до ума довести надо было.

И вот теперь терять время было никак нельзя.

Во-первых, надо было всем этим интриганам и саботажникам, которые палки мне в колеса совали, нос утереть окончательно. Доказать, что хрен они меня сломают, даже тюрьмой своей поганой!

Во-вторых, Брюс прямо сказал, без обиняков: результат давай! Не когда рак на горе свистнет, а сейчас!

Работа закипела так, что только щепки летели! Мои ребята, отошедшие от шока после моего ареста и воодушевленные, что я снова с ними (да еще и под таким прикрытием!), вкалывали от зари до зари. Старик Аникей снова над дубовой станиной корпел, доводил ее до ума, направляющие по моей «струнной» методе выверял — с такой точностью, что сам дивился да приговаривал: «Ай да наука, Петр Алексеич, ай да голова!».

Слесаря над передней бабкой и подачей шаманили — подшипники снова притирали, винтовую пару подгоняли, чтоб люфта ни на волосок. Тимофей (наконец-то узнал имя старика-кузнеца, все забывал) в кузне потом обливался, доделывал последние кованые детали — рычаги, крепеж всякий. А мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка (скоро их «ФВГ» буду называть) — как юла крутились: таскали, подавали, мастерам помогали, на лету все схватывали, каждое мое слово ловили.

Казалось, вот-вот, еще чуток — и этот монстр задышит, заработает уже по-взрослому. Все основные узлы выверены, подогнаны. Оставались последние штрихи — приводной ворот дособрать, заднюю бабку намертво укрепить, сверло финально подогнать… Но, как оно всегда бывает в нашем деле непростом, самая паскудная засада как раз на финишной прямой и поджидала (хорошо, что на первом запуске в присутствии царя все обошлось).

Мы как раз взялись ставить главное сверло — длиннющий стальной стержень с хитро заточенными кромками. Тимофей над ним не одну неделю спину гнул, а я лично за закалкой и цементацией глядел. Тяжеленное оно было, неповоротливое, но вид имело внушительный. Иван с Семеном начали его в пиноль задней бабки крепить, винты подтягивать… И тут — тихий такой, но до дрожи отчетливый — хрусть! Один из выступов на хвосте сверла, которым оно зажиматься должно было, взял да и отвалился к хренам!

— Да чтоб тебя!.. — только и выдавил Иван, роняя ключ.

Все застыли. Я к станку подскочил. Глянул на излом… А там металл-то — труха! Неоднородный какой-то, с крапинками темными, зерно крупное. Сразу видать — сталь дрянь. То ли Тимоха-кузнец при ковке его перегрел сверх меры, то ли с закалкой напортачил. А может, и то, и другое вместе.

— Тимоха! А ну, топай сюда! — рявкнул я.

Приковылял кузнец, белее полотна, увидел обломок, перекрестился размашисто.

— Батюшка ты мой, Петр Алексеич… Как же так?.. Грех-то какой… Я ж старался, как ты велел… Ковал прилежно… калил по всей твоей науке…

— Старался он… — процедил я сквозь зубы. — А железо-то какое брал? Помнишь, я тебе полосу давал отборную, из старых государевых запасов, самую что ни на есть крепкую?

Замялся Тимоха, глаза в пол уставил, бороду теребит.

— Дык… она, батюшка, того… извелась вся… А новую голова Лыков давеча выдал… Сказал — бери, Тимофей, не сумлевайся, немецкая, самая лучшая… Крепче не бывает…

Лыков! Вот же змея подколодная! Ну, теперь все стало на свои места. Подсунул, значит, Тимохе фуфло какое-то под видом доброй стали! Знал ведь, паскуда, что сверло — самый ответственный узел! Расчет был простой, как три копейки: сверло ломается при первом же серьезном пуске, станок признают негодным, а меня — болтуном пустомелей и растратчиком денег казенных. И ведь почти сработало, гад!

Неужели его нельзя вытурить отсюда? Ладно, разберемся.

На Тимоху орать — что с гуся вода, он сам жертва обмана. Надо было срочно выкручиваться. Без сверла вся наша машина — просто груда бесполезного дерева и железа.

— Ладно, Тимоха, — я взял себя в руки. — Что было, то прошло. Теперь новое сверло надобно. Быстро! И из самого лучшего железа, какое только сыщется на всем заводе! Понял? Самого лучшего!

— Да где ж его взять-то, батюшка? Опять у Лыкова просить? Он же снова дряни какой подсунет… али вовсе откажет…

— А мы у него и просить не будем! — в голове мелькнула шальная, отчаянная мысль. — Помнишь, в цейхгаузе старом, где мы железо искали, пушки трофейные валялись? Шведские? Которые при Нарве еще взяли?

— Ну, помню… Здоровые дуры… А они-то нам на что?

— А на то, Тимоха, что свеи эти, черти б их побрали, сталь для пушек своих делают знатную! Получше нашей выходит, крепче, чище! Вот из такой пушки и выкуем новое сверло!

Идея была дерзкая — пустить трофейную шведскую пушку на сверло для станка, который будет сверлить наши русские пушки… Забавная ирония судьбы, ничего не скажешь.

Мы с Тимохой да с парой солдат прямиком на склад трофеев. Отыскали там небольшую шведскую полевую пушку, явно в бою покалеченную, ствол поведен — к службе негодна. С Орловым я шепнул словечко (он как про Лыкова и подсунутое железо услыхал, аж зубами скрипнул, только рукой махнул — делай, чтоб результат был!), и перетащили мы эту пушку в кузню.

Работа предстояла адова — разрубить толстенный ствол, выковать из лучшего куска новый стержень для сверла. Кузнец пыхтел у горна как проклятый, понимая, что второго шанса может и не быть. Я от него почти не отходил, следил за каждым движением, за каждым нагревом, потом — снова закалка, цементация режущей части. На этот раз я лично каждый этап контролировал — никому уже не верил.

Через два дня каторжной работы, без сна и отдыха, новое сверло было готово. Оно получилось чуть короче прежнего, может, не такое блестящее, но зато металл был виден сразу — плотный, мелкозернистый, звенел чисто при ударе. Мы снова установили его в заднюю бабку, закрепили со всей возможной осторожностью, чуть ли не дышать перестали. На этот раз — тьфу-тьфу-тьфу — всё встало как надо.

Последний штрих был сделан. Машина была готова к настоящему испытанию. Нервы у всех были натянуты до предела, как канаты. Завтрашний день должен был решить всё: стоили ли чего-нибудь все эти мучения и бессонные ночи, или всё было зря и надо снова доводить до ума.

Утро выдалось — чисто питерское: небо низкое, серое, с Невы тянет сыростью, промозгло. А у нас в мастерской — жарко от нервов да от любопытства. С самого ранья народу набилось — вся моя команда тут: Федька, Ванюха, Гришка — аж зеленые от волнения; слесаря Иван да Семен, по-деловому хмурые; старик Аникей примостился в углу, кряхтит помаленьку; даже Тимоха-кузнец приковылял — глянуть, как его железяка шведская себя покажет. Солдаты у приводного ворота — как истуканы, команды ждут.

На верстаке разложен мой мерительный инструмент — штангенциркуль самодельный, деревянный с железными губками, калибры-пробки разного нутра, щуп длинный — канал проверять. Все готово, ждет своего часа.

Для пробы взяли один из первых, еще опытных, моих композитных стволов малого калибра. Это который тройной заряд выдержал — крепкий, зараза. Важно было глянуть, как станок справится с обычным чугуном и с моим хитрым литьем, что потвёрже будет. Ствол мы еле впихнули в патрон передней бабки, кой-как закрепили, потом долго выверяли по отвесам да уровню, чтобы ровно стоял, без перекоса. Заднюю бабку со сверлом подвели к самому торцу ствола.

— Ну, мужики, с Богом! — сказал я, перекрестился больше по привычке. — Солдаты! На ворот взялись! Крути! Да не дергай, плавно! Как учили!

Четыре солдата навалились на рычаги ворота. Заскрипели деревянные шестерни, и здоровенный ствол медленно, важно так, пошел вращаться. Оборот, другой… Вроде ровно идет, биения нет — уже хорошо. Шпиндель в чугунных подшипниках туговато идет, правда крутится, хватает пока смазки.

— Иван, Семен! Давай сверло! Помаленьку! Чуйте металл!

Слесаря взялись за маховик ходового винта. Длинное сверло медленно поползло вперед.

Я прямо дышать перестал. Вот оно… Сейчас…

Кончик сверла ткнулся во вращающийся торец ствола. Секунду тишина, а потом — такой низкий, ровный скрежет пошел. Есть! Стружка пошла! Темная, мелкая, обломками падает. Гришка тут как тут — с кистью да миской с салом — смазывать да убирать, чтоб не мешала.

— Идет! Идет, Алексеич! — шепотом выдохнул Федька, не сводя глаз со сверла.

Пошло дело! Станок мерно гудел. Ствол крутился, сверло потихоньку, миллиметр за миллиметром, вгрызалось в металл. Скрежет стоял такой рабочий, аж слух ласкал после всех наших треволнений. Я глаз не сводил с процесса. Главное — с подачей не пережать, чтобы сверло не закусило или, не дай Бог, не лопнуло (шведская сталь шведской сталью, а дури в солдатах много), да за температурой следить — перегрев никому не нужен. То и дело кричу: «Стой подачу! Отводи сверло!» — чтобы Гришка мог как следует стружку выгрести да сальцем свежим канал промазать. Пыли было много, надо будет в будущем решить и это вопрос.

Работа шла не быстро. Ох, как не быстро по моим меркам… Но для здешних времен — это была просто сказка! Фантастика! И главное — все предсказуемо. Сверло шло ровненько, как по писаному, не било, не гуляло из стороны в сторону, как на старых-то станках, где вечно с кривым каналом мучились.

Час прошел, другой. Солдаты на вороте аж взмокли, менялись, пот рукавами утирали. Слесаря у маховика подачи спин не разгибали. Пацаны мои вокруг суетились, команды выполняли. Я сам как прирос к станку, каждый звук ловил, каждый оборот считал.

Наконец-то! Прошло! Всю длину прошло!

— Стоп машина! — скомандовал я, стараясь, чтоб голос не дрожал. — Отводи сверло!

Сверло медленно вышло из готового канала. Я схватил длинный щуп, маслицем его смочил, и осторожно — в канал.

Провел по стенкам… Еще раз… Ну⁈ Ровно!

Идеально ровно, насколько тут вообще возможно! Ни уводов заметных, ни овальности этой проклятой, как в стволах, что по-старому сверлили. Стенки гладкие, без глубоких задиров.

— Ну что, мужики? — обернулся я к своим. Они все тут, столпились, в глаза мне смотрят, ждут. — Получилось! Канал ровный! Первый настоящий!

По мастерской прошел гул — сначала выдохнули все разом, будто мешки с плеч скинули, а потом уж — гомон, смех, радостные крики. Федька подпрыгнул, Ванюху по плечу хлопнул. Гришка лыбился во весь рот. Суровые Иван с Семеном в усы усмехнулись. Старый Аникей одобрительно крякнул, а Тимоха-кузнец размашисто перекрестился: «Слава Тебе, Господи! Не зря, значит, горбатился!»

Это был наш общий праздник всей команды. Всех, кто поверил, кто не испугался, кто вкалывал тут до седьмого пота. Мы это сделали! Сдюжили! Построили рабочую машину.

Ну, успех успехом, а его ж надо было закрепить. Да не просто так, а чтобы все эти заводские скептики языки прикусили. Я попросил Орлова, он там подсуетился, со Шлаттером перетер — в общем, назначили официальные «смотрины» конечного варианта станка.

В назначенный день у меня в мастерской опять не протолкнуться от начальства. Царя на этот раз не было, слава Богу,

Для показа я решил не мудрить с моим композитным стволом, а взял обычную чугунную болванку того же калибра, но отлитую по-старому, как деды лили. Чтобы показать — станок и с не самым лучшим металлом справится, да и разница в сверловке еще виднее была.

Опять та же шарманка: зажали болванку в патроне, выставили по осям, подвели сверло. Солдатики пыхтят на вороте, слесаря на маховике подачи не дышат. Заскрежетало, стружка посыпалась. Я стою рядом, комментирую, что к чему: вот, глядите, сверло не бьет, идет ровно, подача равномерная.

Начальство и мастера смотрят молча (а чего им говорить, если сам царь с Брюсом уже дали добро), в станок чуть ли не носом тычутся. Крамерс вытащил какую-то свою немецкую приблуду, на циркуль здоровый похожую, и давай что-то мерить прямо на ходу, ковыряется. Шлаттер брови хмурит, молчит, не лезет. Старики-скептики в углу перешептываются, головами качают — не поймешь, то ли удивляются, то ли все еще не верят.

Больше часа эта сверловка тянулась. Наконец, закончили.

— Готово! — объявляю я. — Прошу глянуть на канал!

Первым к болванке метнулся Крамерс. Долго он там своим щупом водил, потом калибром этим, пробкой, диаметр на входе и выходе проверял. Выпрямился, на Шлаттера глянул.

— Я, герр полковник… Канал есть… прямой, — сказал он так, будто сам не верил. Голос дрогнул от удивления. — Отклонение… зер минималь. Цилиндриситет… гут. Ошень гут для такой машины. Я не ожидал, право слово.

Ну, после слов главного умника и скептика — народ притих. Остальные мастера полезли смотреть, щупать, пальцами водить, головами качать. Даже самые упертые консерваторы вынуждены были признать: канал получился — не чета старому. Ровный, гладкий, без задиров и вихляний.

— А теперь, господа хорошие, — говорю я, — позвольте уж и ствол того же калибра показать, да только на старом станке сверленый. Его как раз вчерась закончили.

Приволокли образец старой работы. Я тому же Крамерсу предлагаю — сравни, будь любезен. Немец опять за свои железки взялся. Через пару минут выпрямился, только головой покачал.

— Нейн… Здесь… канал гуляет сильно. Эллипс есть. И поверхность… шершавая, как терка. Разница… большая. Ошень большая разница.

Тут и Шлаттеру крыть было нечем. Подошел он ко мне, откашлялся эдак важно.

— Гм… Да, Смирноф… Машина твоя… работает, стало быть. Результат… налицо. Признаю. Дело полезное, государево. А посему, — он обвел строгим взглядом присутствующих начальников, — приказываю: немедля чтоб приступили к изготовлению копий сего станка! Чертежи у фельдфебеля Смирнова! Взять! Мастеров толковых ему в помощь выделить! Чтобы к концу месяца — минимум три таких машины уже в цеху стояло и работало! И чтоб всю сверловку стволов — только на них перевести! Старые станки — на слом! Выполнять!

Даже так?

Приказ прозвучал четко, без экивоков. Скептики носы повесили, а наши-то (вроде Орлова) — аж заулыбались во весь рот. Все, моя технология получила итоговое официальное добро и путевку в жизнь. Победа не маленькая!

Теперь можно было и дальше двигаться.

Главная заноза, мешавшая делать нормальные пушки, начала выходить.

Приказ Шлаттера про копии станка и новую технологию — это как зеленый свет дали. Теперь главное было темп не сбавлять, а только наращивать. Двадцать станков, как Царь-батюшка велел, мы, понятно, «к завтрему» не состряпаем, но три штуки до конца месяца, как полковник приказал, — это задача вполне посильная, если с умом взяться.

Но я ж не дурак, понимал — сам на все руки не разорвусь. И станки новые клепать контролировать, и со стволами этими композитными разбираться (теперь-то, с ровной сверловкой, самое время за них браться всерьез!), и гранаты с картечью на ум доводить, да еще и эту канитель с перестройкой заводского участка на себе тащить — одному такое не потянуть, никак. Значит, надо было дело раскидывать. Людям доверять. В первую голову — моим ребятам, которые за это время из желторотых птенцов уже вполне в толковых помощников выросли.

Я собрал свою «бригаду» — «ФВГ» и слесарей Ивана с Семеном.

— Ну что, орлы мои. Сами видели — начальство нашу машину признало. Теперь надо такие же строить, да поскорее. Дело государственное, ответственное. Посему так: назначаю старшими над постройкой новых станков… Федота и Ивана! — глянул на своего лучшего ученика и самого толкового слесаря. — Ваша задача — по моим чертежам (вот они, на бумаге, как положено, разжевал как мог) всю работу поставить. Федот — за тобой общая сборка и с плотниками стыковка. Иван — на тебе все железо, подгонка, чтоб механизмы работали. Семен, Аникей, Тимофей — вам в помощь будут. А вы, — это я Ваньке с Гришкой, — пока на подхвате у них, но и свой кусок работы получите. Ванька — размеры да качество деталей по шаблонам проверять будешь. Гришка — за инструмент отвечаешь, резцы там, сверла подготовить, наладить. Сдюжите?

Переглянулись они. На лицах — и гордость, что доверил, и страх — осилят ли?

— Сдюжим, Петр Алексеич! — первым нашелся Федька, вытянулся. — Не подкачаем!

— Постараемся, — басовито прогудел серьезный Иван.

— Вот и ладушки! — хлопнул я. — Чертежи вот, подробные. Ежели что не ясно — ко мне бегом. Но старайтесь и сами башкой работать! Вы теперь зачинатели нового дела!

Шаг, конечно, рисковый был — пацанам, по сути, да простым мужикам такое сложное дело доверить. Но я в них верил. Да и понимал: только так и можно настоящих мастеров вырастить, которые потом сами смогут дела делать. Я-то присмотрю, подскажу где, но основную лямку они теперь должны были тянуть сами.

Сам же я теперь мог наконец-то с головой уйти в другие дела, не менее важные. Во-первых, стволы композитные. Теперь, когда их сверлить по-людски можно стало, ровно и точно, пора было всерьез думать, как их на поток ставить, особенно для калибров покрупнее — корабельных да осадных. Надо было до ума доводить и литье этой трубы нутряной из моего чугуна «с секретом», и ковку бандажей, и как их насаживать правильно,

Во-вторых, боеприпасы. Тут тоже работы — непочатый край. Гранаты ручные да картечь. Гренадеры-то у нас уже есть, молодцы бравые, спору нет, царь их жалует, формирует. Только вот чем они кидаются — это ж слезы порой, а не оружие! Опытные-то образцы мы с ребятами на коленке слепили, себя вроде неплохо показали на пробах, но это ж штучный товар. А надо — тысячи! Десятки тысяч! Чтобы у каждого гренадера подсумки ломились, и чтобы артиллерия картечью могла вражью пехоту косить не хуже доброй косы.

А как их сейчас делают? Гранаты эти — шары чугунные, кое-как отлитые, один толще, другой тоньше, как оно рванет и куда осколки полетят — одному Богу известно. Хорошо, если врага зацепит, а то ведь может просто пшикнуть или наоборот, рвануть так, что и своих покалечит. А фитиль этот проклятый… Зажигаешь его от жаровни или своего же мушкета, суешь в запальное отверстие, а он то горит так быстро, что и кинуть не успеешь, то тухнет на полпути, то вообще в руке бабахнет, не дай Бог! Видел я таких «счастливчиков» без пальцев…

Надо ж не просто шары ляпать, а чтоб каждая граната была предсказуемой, как… как восход солнца! И по весу, и по времени горения запала, и главное — по убойности! Чтобы гренадер наш знал: запалил, метнул на счет «три» — и врагу точно хана придет, а не ему самому или товарищу рядом.

Что тут можно придумать, исходя из местных реалий?

Литье корпусов наладить — это раз. И не абы как, а по единому образцу, с одинаковой толщиной стенки. Может, даже… вот мысль! Может, на внутренней или внешней стороне формы сделать насечку? Неглубокие такие бороздки, крест-накрест? Тогда чугуний при взрыве будет лопаться именно по этим линиям, давая больше осколков нужного размера, а не два-три крупных куска и кучу бесполезной пыли. Надо пробовать! Это ж не бином Ньютона, а простая геометрия и знание, как металл себя ведет.

И запал! Запал, чтоб его! Я все с этим терочным вариантом мудрую — как бы так сделать, чтоб чиркнул им о дощечку с составом, как спичкой (хотя спичек тут еще лет сто не будет), и он загорелся… Сложно пока, материалы не те, то сера не чистая, то фосфора белого днем с огнем не сыщешь (да и опасно с ним работать). Но фитиль-то обычный, пороховой, и тот можно до ума довести! Во-первых, сам шнур делать стандартный, ровный, из пеньки хорошей. Во-вторых, состав пороховой для пропитки — тоже строго по рецепту, чтобы горел равномерно, не чихал, не гас. И может, его еще лаком каким покрывать или воском пропитывать, чтобы от сырости не так отмокал? И втулку деревянную точить под запальное отверстие, чтобы фитиль в ней сидел плотно, как влитой, и время горения было всегда одинаковым! Это ж элементарно, Ватсон! Ну, то есть, элементарно для меня, а тут — целое открытие будет.

А картечь? Тоже песня та еще. Насыплют в мешок или прямо в ствол пушки обрезков железа, гвоздей каких ржавых, шаров кривых с литейного двора — оно и летит потом куда попало, а то и ствол дорогой дерет, царапает. Эффект вроде есть, но какой ценой?

Тут тоже голову приложить надо. Вместо мусора — лить стандартные шарики чугунные или свинцовые. Маленькие, но одного размера и веса. И не в мешок их пихать абы как, а… в картуз! Точно, в картуз! Сшить из холстины плотной или даже кожи мешочек по калибру пушки, набить его этими шариками ровным счетом, завязать крепко, а снизу еще и пыж деревянный присобачить — шпигель называется, чтоб пороховые газы его толкали ровно. Вот тогда оно полетит кучно, снопом, как из дробовика хорошего! Чтоб направленным ударом смерти било по наступающему супостату!

Под все это ж отдельные избы нужны, светлые, сухие. И подальше от кузни да литейки, Боже упаси! Где порох лежит — там тишина должна быть и порядок строжайший. Один чих с огнивом — и от всего нашего славного завода одни головешки останутся. Людей опять же учить надо специально, чтоб не абы кто этим занимался, люди аккуратные, «ученые», как тут говорят. Чтобы знали, как с порохом обращаться, как запалы вставлять, как картузы эти вязать. Тут спешка и разгильдяйство — прямая дорога на тот свет, и хорошо, если только себе.

Да, задач громадье. Но если наладить массовый выпуск вот таких, улучшенных гранат и картечи — это ж какая подмога будет армии! Гренадеры станут настоящей элитой штурмовой, а артиллерия сможет пехоту вражью выкашивать рядами. Это тоже часть победы, и не малая.

Ну и, в-третьих, та самая перестройка завода. План-то Брюс одобрил в общих чертах, но теперь его надо было в чертежи рабочие переводить — для зданий, фундаментов, трансмиссий этих всяких. С подрядчиками толковать, материалы у Лыкова выцарапывать (этот гад хоть и притих после выволочки, но все равно палки в колеса совать будет, я чуял — и чего его не турнут-то, явный же саботажник), за самой стройкой приглядывать.

Задач навалилось — голова пухнет. Но теперь хотя бы команда была под боком, ресурсы какие-никакие выделили, начальство добро дало. И главное — цель была ясна как божий день: сколотить здесь, на Охте, такое производство, чтобы армия и флот наше новое оружие получили — с которым не стыдно и супостата бить.

Следующий этап начинался.

Знал бы я какой завтра денек будет — не уснул бы…

Глава 3

Ну да, сверлильный станок — это, конечно, настоящий прорыв для здешних мест. Но моя ставка была на другое — на мои «слоёные пирожки», композитные стволы. Первый опытный образец показал себя просто блеск — тройной заряд пороха выдержал и даже не крякнул! Теперь оставалось самое сложное: перейти от этой единичной, вылизанной вручную пушки к… ну, пусть не к конвейеру, но хотя бы к маленькой серии. И вот тут-то начались самые настоящие пляски с бубном и шаманские камлания.

Одно дело — это когда ты сам, лично, под молитву и матюки, вынянчиваешь одну-единственную трубу, подгоняешь под нее бандажи, собираешь всё по сто раз перепроверяя. И совсем другое — поставить эту канитель хоть на какой-то поток. Проблемы полезли просто отовсюду, как тараканы из щелей на свет.

Первая засада: стабильное качество чугунной «начинки». Мои литейщики под

Вторая головная боль: точная обработка этих труб. Моя первая токарка пыхтела, крутилась, но была одна-одинёшенька. А чтобы хоть какой-то темп взять, нужно было ещё пару таких же, как минимум. Федька с Иваном их и ковыряли, собирали по моим прикидкам, но дело шло черепашьим шагом — то одно достать не могут, то другое подогнать не получается из местных материалов. Пока же приходилось гонять единственный станок в три смены, без продыху. Я туда поставил толковых ребят из моей импровизированной «академии», обучал их прямо на ходу. Но куда им до Федьки — руки ещё не те, глазомер хромает. Чуть резец не под тем углом выставил, чуть с подачей переборщил, рука дрогнула — и всё, пиши пропало, труба запорота. А ведь каждая такая чугунная дура — это часы работы и тот самый «чистый» чугун, который нам потом и кровью даётся.

Третья проблема: бандажи. С ковкой и обработкой этих железных колец тоже была целая песня. Тимоха-кузнец в своей кузне старался, аж дым коромыслом стоял. Тут нужна была работа почти ювелирная, а слесаря-то не все такие глазастые да рукастые нашлись.

Ну и четвёртое, самое эффектное и, чего уж там, самое стрёмное — это сама сборка, горячая насадка бандажей. Представьте: раскалить докрасна массивное железное кольцо (а оно тяжеленное, зараза!), потом быстро-быстро, пока не остыло, тащить его и аккуратненько, ровнёхонько насаживать на холодную чугунную трубу. Попасть точно в своё место, без малейшего перекоса. А потом стоять рядом, затаив дыхание, и смотреть, как оно остывает, сжимаясь и намертво обхватывая трубу, создавая то самое спасительное напряжение… Одно неверное движение, чуть рука дрогнула, перекосил — и всё, вся предыдущая работа коту под хвост, ствол испорчен. А то и хуже бывало — бандаж мог и лопнуть при остывании, разлетевшись раскалёнными осколками, не дай Бог кого покалечит! Или чугунную трубу повредить — трещина пойдёт, и всё насмарку. Пришлось целую науку разводить: клещи специальные конструировать, чтобы эту раскалённую тяжесть таскать, оправку вертикальную соорудили, чтобы трубу ровно ставить, шаблоны всякие придумали для контроля посадки. Позвали самых дюжих и расторопных мужиков из кузни. Но всё равно — каждая такая операция была чистой воды лотерея и требовала моего личного присутствия и неусыпного контроля. Без моего глаза тут никак нельзя было обойтись.

Налаживание производства этих моих «пирожков» шло медленно, мучительно, со скрипом и через пень-колоду. Брака — море, нервов — вагон и маленькая тележка. Я-то, конечно, понимал, что иначе и быть не могло: технология для них абсолютно новая, люди необученные, материалы — ну, скажем так, далеки от идеала, если не сказать хуже. А время-то не ждёт! Сроки поджимали, Царь Пётр уже нетерпеливо постукивал кулаком по столу (фигурально, конечно, но давление чувствовалось), да и Брюс, куратор наш, нет-нет да и намекал: «Ну как там наши чудо-пушки, готовы?».

Приходилось буквально дневать и ночевать в этих сараях, которые мы гордо именовали цехами. Сам показывал, на пальцах объяснял, за каждым шагом следил. Где надо — и прикрикнуть мог (а то и покрепче словцо завернуть, без этого никак), где дело шло хорошо — обязательно хвалил, пряник тоже нужен, не только кнут. Медленно, шаг за шагом, набивая шишки и учась на своих же ошибках, но дело всё-таки тронулось! Мы искали оптимальные режимы: как лучше плавить чугун, чтоб почище был, как ковать бандажи без косяков, как точить поточнее, как собирать понадежнее. Процент брака потихоньку снижался. И вот они, первые ласточки — несколько десятков готовых композитных стволов. Пока небольшие, шестифунтовочки. Но они уже лежали на складе, рядком, ждали своего часа. Видок у них был, конечно, суровый, непривычный — не чета гладким, изящным бронзовым пушкам. Грубоватые, составные, со следами ковки и обработки. Но в этой их корявой и крепкой мощи уже чувствовалась незнакомая здесь сила инженерной мысли из будущего, помноженная на местное русское упрямство и пот, льющийся ручьями. Мы это делали!

Ну вот, свершилось! Первая партия — целая дюжина моих шестифунтовых «слоёных пирогов» — была готова к отправке. Стволы просверлены новеньким станком — каналы ровные, как струна. Цапфы обточены как надо, винграды (хвостовики для наводки) аккуратно нарезаны. Каждую пушку мы облазили со всех сторон: обстучали молоточком, нет ли где трещины скрытой, просветили канал, калибрами прошлись — вроде всё тип-топ. Теперь оставалось самое главное — отправить их туда, ради чего весь этот сыр-бор и затевался: на войну.

Куда конкретно пойдут первые ласточки — решало начальство повыше: Брюс да люди из Военной Коллегии. Часть пушек, насколько я понял, шла на Балтику, вооружать только что сошедшие со стапелей фрегаты — флоту новое оружие было позарез нужно. Другая часть — прямиком к Шереметеву, в полевую армию. Тот, говорят, сам просил прислать ему моих «чудо-пушек», видать, мой предыдущий рапорт с полигона его крепко впечатлил.

Перед тем как транспорт с пушками тронулся, собрал я офицеров-артиллеристов и фейерверкеров, которые должны были сопровождать груз и принимать орудия на месте. Провел им подробный инструктаж, можно сказать, целую лекцию задвинул часа на полтора. Рассказал про всю фишку композитных стволов: почему они крепче обычных чугунных (про слои, про натяг металла), но и нянчиться с ними надо аккуратнее. Главное — не перегревать долгой беспрерывной пальбой, давать стволам остыть, а то мало ли что. Объяснил, что благодаря запасу прочности можно теперь сыпать в них пороховой заряд чуть побольше стандартного. Это даст заметный выигрыш и по дальности полета ядра, и по его пробивной силе — а это ох как важно против шведских укреплений и кораблей! Но без фанатизма, конечно, — чувство меры тут обязательно, а то и самый крепкий ствол не выдержит. Показал таблицы стрельбы, что мы тут на нашем импровизированном полигоне насоставляли — с разными зарядами, разными углами возвышения. Особенно напирал: «Мужики, следите

Офицеры слушали внимательно, вопросы задавали толковые, по делу. Мужики не лаптем щи хлебают, понимают, что им в руки попадает новое слово в артиллерии, которое может реально зарешать в бою. Я им накатал подробные памятки — как пользоваться, как чистить, что можно, чего категорически нельзя. Чтобы уж наверняка.

И вот транспорт ушел. Потянулись дни ожидания. Как там мои «пирожки» себя покажут в настоящей драке? Не подкачают в самый ответственный момент? Не случится какой беды, не дай бог? Я хоть и был уверен в расчетах и результатах полигонных испытаний — сам же всё проверял по сто раз! — но война… это совсем другое дело. Там тебе и грязища по колено, и вечная спешка, и снаряды рвутся рядом, и шальные пули свистят, да и просто какой-нибудь заряжающий с перепугу или по дурости накосячить может. Человеческий фактор, будь он неладен.

Первые ласточки прилетели с флота. Короткая депеша от капитана Головина с фрегата «Штандарт». Писал он коротко, по-военному, без лишних соплей, суть была кристально ясна: пушки конструкции Смирнова показали себя «зело справно» (вот так и написал, старинным слогом!). В недавней заварушке со шведским капером наши несколько раз так удачно влупили из моих пушек, что швед получил серьезные пробоины и поспешил убраться восвояси, пока совсем не потопили. Головин особо отмечал, что бьют они дальше и кучнее обычных чугунных. И самое главное — ни одна, зараза, не лопнула, хотя палили из них будь здоров, пока шведа гоняли! В конце Головин передавал сердечную благодарность и просил прислать ещё таких же пушек, да если можно, то и калибром побольше — для главной батареи.

Следом пришла и бумага от Шереметева, из действующей армии. Полевая батарея, вооруженная моими шестифунтовками, тоже успела отличиться при штурме какого-то шведского редута. Благодаря тому, что били дальше и мощнее, наши смогли заткнуть вражеские пушки еще на подходе и потом здорово помогли пехоте огнём, расчищая дорогу. Фельдмаршал хвалил «необычайную скорострельность (ну, это он загнул, конечно, она от расчета зависит, а не от пушки, но приятно!) и изрядную крепость» новых орудий. И тоже прозрачно намекал, что добавки не помешает, и очень интересовался, когда пушки покрупнее, фунтов этак на 12, подоспеют.

Эти донесения — просто бальзам на мою измученную производственными проблемами душу! Значит, не зря мы тут в грязи и копоти горбатились денно и нощно! Мои композиты, «пирожки», работают! Они реально дают нашим солдатам и морякам преимущество, козырь в руки против шведов. Орлов, когда я ему эти бумаги показал, аж засиял весь от гордости.

— Ну, Петр Алексеич! — хлопнул он меня по плечу. — Ай да молодец! Вот она, польза-то настоящая от твоих станков да выдумок! Теперь уж никто слова худого не скажет, что зря государеву казну на эти твои хитрости переводишь! Надо немедля графу Брюсу доложить! Пусть порадуется!

Доклад Брюсу, само собой, тут же ушел. Думаю, он тоже был доволен (хотя почти уверен, что ему об успехах доложили по своим каналам ещё раньше меня). Моя репутация как инженера укрепилась.

Но главное было не это. Главное — внутри разливалось такое, знаете, тёплое и правильное чувство удовлетворения: мой труд, мои мозги, мои бессонные ночи — всё это не зря. Всё это там, на передовой, реально помогает победу ковать и, может быть, спасает чьи-то жизни.

Пушки и станки — направление перспективное, результат виден. Но была у меня ещё одна старая головная боль, незакрытый гештальт, как сказали бы у меня дома, — ручные гранаты. Нужен был пехоте простой как валенок, надёжный и, главное, дешёвый «карманный аргумент», чтобы каждому солдату можно было выдать по паре штук перед боем.

Под мои гранатные эксперименты, после нескольких взрывов в основной кузне, мне всё-таки выделили отдельный каменный сарайчик. Стоял он на самом отшибе заводской территории, подальше от греха — от цехов, складов и порохового погреба. Я там себе оборудовал нечто среднее между лабораторией безумного профессора и логовом средневекового алхимика. Поставил небольшой горн — металл плавить для корпусов, да и просто для нагрева. Притащил самые точные весы, какие только удалось раздобыть (смех, конечно, по меркам 21 века, но хоть что-то, не на глазок же порох сыпать!). Приволок каменные ступки для измельчения компонентов — селитры, серы, угля. Раздобыл тигли огнеупорные, колбы стеклянные (спасибо Орлову, где-то разжился трофейными, немецкими). Стены сарайчика на всякий случай укрепил изнутри толстенными дубовыми досками. И за правило взял: химичить только днём, при ясном свете, и ни в коем случае не в одиночку. Всегда кто-то из моих самых толковых и расторопных ребят, обычно Федька или молодой Гришка, был рядом — и подсобить, и подстраховать, да и просто чтобы было кому скорую помощь оказывать, если что…

Главная загвоздка, главный камень преткновения оставался прежним — запал. Как сделать так, чтобы эта чугунная «яблоко смерти» взрывалась ровно тогда, когда надо (через несколько секунд после броска), а не в руках у солдата или уже после того, как шведы её обратно кинут?

Фитильные трубки всё равно горели чертовски нестабильно. Слишком много «если»: если дождь пошёл и фитиль отсырел, если порох в трубку набили чуть плотнее или чуть слабее, если сама селитра или сера попались не той чистоты… Надёжности — ноль. А в бою нужна стопроцентная гарантия.

Нет, тут нужен был принципиально иной подход. Что-то вроде спички! Обыкновенной спички, которая загорается от трения. И я опять вернулся мыслями к идее терочного запала.

Я прекрасно помнил, что белый фосфор — это адская штука! Ядовитый жутко, да ещё и сам по себе на воздухе загорается — с таким каши не сваришь, опасно невероятно. Но ведь есть же и красный фосфор! Он куда более стабильный, не такой токсичный, и главное — в смеси с бертолетовой солью (вот только где её тут взять, эту соль? Очередная задачка со звёздочкой!) или другими сильными окислителями (типа того же марганца, который у нас был) дает состав, который вспыхивает от простого энергичного трения. Чиркнул такой «спичкой» по шершавой поверхности — и готово, запал загорелся!

Но где взять фосфор⁈ Алхимики его уже знали, конечно. Умели получать — из мочи, путём долгого, муторного и невероятно вонючего процесса: тонны этой самой мочи надо было выпаривать, потом прокаливать остаток

Но был же Брюс! Он же и сам, как я знал, баловался алхимией, переписывался с европейскими учёными, всякие диковинки выписывал. Может, он сможет помочь? Раздобыть где-нибудь в Европе хоть баночку-скляночку этого самого красного фосфора чисто для опытов? Я сел и накатал ему подробную челобитную (ну, то есть, докладную записку), где изложил всю идею терочного запала и слёзно просил подсобить с реактивами.

А пока решил поэкспериментировать с тем, что под ногами валяется, так сказать. С тем, что было доступно здесь и сейчас. Сера, селитра, угольный порошок — это классическая основа дымного пороха. Плюс попробовал добавлять сурик железный (такая ярко-красная краска, оксид железа), толчёную марганцевую руду (её металлурги в сталь добавляли, значит, какой-то пироксид марганца там был). В общем, всё, что теоретически могло повысить чувствительность смеси к трению или температуру горения.

Толок всё это в ступках до состояния тончайшей, как мука, пыли — чем мельче, тем реакция активнее. Смешивал в разных пропорциях — больше по наитию и по каким-то обрывкам институтских знаний из прошлой жизни, чем по точным рецептам. Пробовал разные связующие, чтобы эту порошковую смесь закрепить на кончике деревянной лучинки или фитиля — то рыбий клей, то густое льняное масло.

Потом начиналось самое интересное: брал эту «экспериментальную спичку» и… чиркал! О шершавый кирпич в стене сарая, о специально припасённый камень с грубой поверхностью, да хоть о подошву своего грубого рабочего сапога!

Ох, и намучился я с этими экспериментами! Долго, нудно, и чаще всего результатом был… пшик. В прямом смысле слова. Смесь либо вообще не загоралась от трения, хоть ты обчиркайся. Либо тлела еле-еле, не давая нормального пламени. Либо, наоборот, внезапно вспыхивала с резким, опасным хлопком, почти как взрыв, хоть и без детонации гранаты — но тоже мало приятного.

Пару раз у меня загорались толстые кожаные перчатки, которые я предусмотрительно всегда надевал.

Федька с Гришкой, которые мне ассистировали, смотрели на эти мои алхимические «фокусы-покусы» с выпученными глазами. В их взглядах явно читалась гремучая смесь страха («Как бы тут всё не рвануло⁈») и дикого мальчишеского любопытства («А что мастер ещё учудит?»).

Методом научного тыка, проб и бесконечных ошибок, я таки начал нащупывать что-то путное. Оказалось, что если взять толченый уголь, селитру и серу (вроде как порох, да не совсем — пропорции другие нужны) и подмешать туда одно вещество (называть не буду, дабы детишки не баловались), то эта смесь при хорошем таком, энергичном трении всё-таки давала не просто пшик, а нормальную, уверенную вспышку.

Так, с химией разобрались худо-бедно. Теперь надо было сообразить, как эту всю байду оформить конструктивно, в железе. Решил замутить составную трубку-запал. Снаружи — гильза из тонюсенькой латуни или паршивенькой жести, какая была под рукой. Внутри — основной состав, который горит медленно (пороховая мякоть с секретными добавками), рассчитанный, по моим прикидкам, секунды на 3–4 горения. На том конце трубки, что в гранату вставляется, — махонький заряд чистого, злого пороха, чтоб уж точно основной заряд гранаты подорвал. А снаружи, на торце гильзы — та самая «тёрочная головка» из моей самопальной смеси. А чиркать чем? Придумал отдельную «тёрку» — обычная деревяшка, намазанная той же смесью, но уже с добавкой толчёного стекла — для пущей злости, чтоб драло как надо.

Задумка простая, как валенок: солдат перед броском достаёт гранату, срывает с запала колпачок-предохранитель (скажем, из вощёной тряпки или кожи — чтоб не отсырел и случайно не чиркнул), резко чиркает головкой запала по этой тёрке (её можно на рукавицу присобачить или на лямку сумки, чтоб всегда под рукой была), запал зашипел — и тут же, не мешкая, кидай её к чертям собачьим во вражий окоп! Просто, относительно безопасно (главное — не чиркнуть раньше времени и не держать в руках после этого!) и, что самое важное, не зависит от погоды, как дурацкий фитиль, который в дождь хрен подожжёшь, или кремень, который тоже осечку дать может.

Собрали мы несколько таких красавиц — чугунные шары-корпуса, начинённые порохом, с моими новыми запалами (и насечки, конечно, сделали, чтоб на мелкие кусочки рвало, а не на два-три крупных). Но испытывать их, скажу честно, страшновато было. Забились в самое глухое место полигона, нору себе вырыли для страховки, как суслики. Я сам, напялив кожаный фартук и рукавицы потолще, взял первую гранату. Сорвал колпачок. Зажмурился на всякий случай.

Чиркнул по тёрке…

Ш-ш-ш-ш!

Пошло! Запал загорелся ровным таким, злым огоньком! Бросок! Граната полетела кувырком метров на двадцать, шлёпнулась в грязь…

Секунда тянется, как вечность… две… три…

БА-БАХ!!!

Аж земля под ногами дрогнула! Рванула, милая! Осколки так и засвистели, взвыли вокруг!

— Получилось! Алексеич! Заработало! — орёт Федька из нашей норы, захлебываясь от восторга.

Покидали ещё несколько штук. Конечно, не без косяков — пара штук чиркнули и потухли, заразы, одна бабахнула чуть позже, чем ждали, заставив нас поволноваться. Но в целом — зачёт! Тёрочный запал, на суррогатах, работал! Это был ещё один ма-а-аленький шажок к нормальному оружию. Оставалось довести эту технологию до ума, добиться стопроцентной срабатываемости (хотя бы 9 из 10 — уже хлеб!) и прикинуть, как запустить эти «карманные молнии» в массовое производство, чтоб у каждого гренадера их было по паре штук за поясом.

Параллельно с гранатными заморочками, не давала мне покоя и картечь. Уж больно мне в печёнки запало, как на фронте шведы своей «стеной» прут, ровными шеренгами, а наши толком и сделать ничего не могут — ядрами в такую массу не настреляешься, а редкие ружейные залпы эту лавину хрен остановят. Картечь, по моим прикидкам, могла стать идеальным «снотворным» для таких вот построений — дешёвым в производстве, простым в применении и просто чудовищно эффективным на коротких дистанциях.

Идея-то на поверхности лежала: вместо одного цельного ядра совать в пушку заряд мелких поражающих элементов. Но как сделать это по-умному, быстро и безопасно? Просто сыпать в ствол пригоршню пуль или рубленого железа поверх порохового заряда, как тут иногда баловались, — это долго, неудобно, да и ствол так можно угробить на раз-два. Нужен был готовый, унифицированный заряд. Чтоб как обычное ядро — взял и засунул.

Придумал я такую штуку — «картечную банку». Берём цилиндр из тонкой жести (листовая жесть тут была, хотя и кривоватая, ржавая местами), диаметром чуть меньше калибра пушки, чтоб в ствол свободно лез.

Главная хитрость тут — правильно подобрать всё: размер и вес дробинок (или кусков железа), сколько их в банку пихать, какой толщины жестянку брать. Слишком мелкая «сечка» — быстро скорость потеряет, далеко не улетит и пробьёт плохо. Слишком крупная — мало осколков будет, разлёт большой, много дырок в строю противника не наделаешь. Слишком тонкая жестянка — может прямо в стволе развалиться, не дай бог, ствол поцарапает или вообще разорвёт. Слишком толстая — может не разорваться вовремя, и весь заряд полетит одной тяжёлой кучей, как недоделанное ядро.

Начали экспериментировать. Первым делом — сами «банки». Нашли на заводе деда-жестянщика, Гордея. Старый мастер, всю жизнь котлы да вёдра лудил. Я ему чертежики набросал — цилиндры разных диаметров, под наши основные калибры: 3, 6 и 12 фунтов. Объяснил, как вальцевать, как донышки крепить. Гордей сначала поворчал, дескать, «не богоугодное это дело — горшки для убивства мастерить», но втянулся, азарт появился. Даже какие-то свои приспособы из дерева и железа соорудил, дабы дело быстрее шло.

Потом — начинка. Отливать мелкую чугунную дробь, ровненькую, шариками — оказалось той ещё задачкой. Формы специальные нужны, возни много, да и чугун не казённый. Поэтому для начала решили пойти по пути наименьшего сопротивления: использовать то, что буквально под ногами валялось — рубленое железо, обрезки из кузницы, кривые гвозди. Посадил за это дело пару толковых парней и они целыми днями сидели и монотонно рубили зубилами железный лом на мелкие кусочки, примерно с лесной орех размером. Адский, тупой труд, скажу я вам, руки потом гудели до жути (попробовал сам).

Наконец, наклепали мы первых опытных «картечных банок». Снова потащились на полигон. Поставили несколько толстых сосновых щитов — на 50, 100 и 200 шагов. Типа, вражеская пехота наступает. Зарядили мою любимую шестифунтовый «композит» (он покрепче, с ней экспериментировать не так страшно) — сначала порох, потом нашу жестянку с рубленым железом.

— Огонь! — скомандовал Орлов. Он пришёл посмотреть на испытания.

Ба-бах!

Выстрел прозвучал как-то не так, как от ядра — суше, короче, и с каким-то шелестящим отзвуком. Мы подбежали к щитам. Мать честная! Картина маслом! Щит на 50 шагах был просто как решето — десятки дыр от наших железяк, щепки во все стороны. Щит на 100 шагах — тоже живого места мало, попаданий полно. Даже на дальнем, двухсотшаговом щите виднелись глубокие отметины! Разлёт был что надо — широкий, как раз чтобы накрыть вражескую шеренгу по фронту.

— Вот это… номер! — присвистнул Орлов, оглядывая продырявленные щиты. — Вот это мясорубка! Я представляю, что с живым шведом будет после такого «гостинца»… Да с такой штукой их хвалёные коробки можно косить, как траву на лугу!

Мы провели ещё целую серию отстрелов. И из трёхфунтовок, и из двенадцатифунтовой (тут эффект был вообще жуткий). Попробовали и банки с литой чугунной дробью, которую всё-таки удалось наладить в небольших количествах — она летела чуть дальше и кучнее рубленых железяк. Результат был стабильно отличный. Картечь работала! Простое, дешёвое (особенно если из отходов делать) и убийственно эффективное средство против плотных рядов пехоты.

Орлов был в эйфории.

— Петр Алексеич, голубчик! Да ты понимаешь, что ты сделал⁈ Это же… это же второе дыхание для всей нашей полевой артиллерии! Срочно! Слышишь, срочно пиши рапорт графу Брюсу! Да не просто рапорт, а с предложением — немедля начать производство! Чтоб в каждой батарее такие заряды были! Это ж скольких наших солдатиков спасёт!

Я с ним был согласен на все сто. Картечь, вместе с надёжными гранатами и моими крепкими пушками, — это был тот самый тактический пазл, который мог реально качнуть чашу весов в этой затянувшейся и кровавой войне.

Моя работа здесь обретала всё более чёткий, зримый и важный смысл, это грело душу посильнее любого царского рубля или должности.

Глава 4

Потихоньку жизнь входила в колею. Хотя, какое там «в колею» в этом бедламе, именуемом Охтинским заводом, да еще и война кругом. Но все же! Мой «показательный» участок завода строился, Федька с Иваном станки клепали под моим приглядом — вроде схватывают понемногу. Композитные, мелкокалиберные стволы, и на флот, и в армию пошли. А отзывы оттуда — закачаешься! Прям не нарадуются, говорят, легкие, точные, не рвутся. С гранатами и картечью тоже дело двигалось, со скрипом правда — народ тут к новому привыкает медленно.

Мне — о чудо! — даже жалованье какое-никакое положили (фельдфебель все же). Не Бог весть какие деньги, конечно, но все же не пустой карман. А самое нежданное — домишко мне отвалили! Маленький, правда, в Офицерской слободе. Это Шлаттер, конечно, расщедрился — скрипел зубами так, что слышно было, наверное, в самом Петербурге, но приказ Брюса выполнил. Домик — изба по сути, две комнатки, печка кривоватая. Крохотный дворик, заросший бурьяном — может, летом хоть грядочку под лук вскопаю. После казарменной тесноты и вонищи — рай земной, не иначе! Можно хоть по-человечески выспаться, не слушая храп десятка мужиков (оно и в каморке, которую потом выделили было лучше, дом есть дом). Казалось бы — чего еще желать? Живи, работай на Государя Петра Алексеевича, да радуйся.

Только вот червячок сомнений, который после ареста завелся, грыз и грыз. Спокойствия не было. Нутром чуял — не конец это, затаились гады. Еще бы им смириться, что какой-то выскочка, хрен пойми откуда взявшийся, им все карты спутал, кормушки их ломает, да еще и под крылом у самого Царя с Брюсом ходит! Ждали удобного случая, чтобы подгадить. Ну и дождались, как обычно — в самый неподходящий момент, чтоб им пусто было!

Мы затеяли плавку. После того как мои шестифунтовки композитные «зашли»

Мы с Шульцем недели три, если не больше, плясали с бубном вокруг этой затеи: с шихтой мудрили, форму литейную выдумывали — целая конструкция получилась, сложнейшая, — режим плавки подбирали. Руду самую лучшую достали — у Лыкова выцыганили (этот тип теперь боится мне поперек слова сказать, но пакостить по мелочи не перестает — вечно норовит фуфло какое подсунуть, приходится каждую телегу лично щупать, но это уже нутро у него такое, жлобское, не переделаешь). Печь запустили новую, которую уже по моим, «прогрессорским» чертежам ставили — с дутьем помощнее, от поршневых насосов (меха качать замучаешься для такого объема!), и футеровка там что надо, толстенная, из самого лучшего огнеупора, что только раздобыть смогли.

Плавка шла — врагу не пожелаешь. Металла — прорва, температура — глаз да глаз нужен, а мерить-то как? По старинке, на глазок: по цвету жижи этой огненной, да как быстро железка контрольная, брошенная внутрь, тает. Дедовские методы, а куда деваться? Пирометра тут нет. Мужики-плавильщики пахали как проклятые, хотя мы с Шульцем над ними коршунами висели. Шульц по-своему, по-немецки, чертыхался так, что искры летели, я — нашими, родными, трехэтажными крыл, где надо подбодрить, где и припугнуть. Подгоняли, проверяли, тыкали носом. Металл в печи уже кипел, бурлил, искрами сыпал — самое то, чистейший чугун, сердцевина для нашей будущей «супер-пушки», чтоб ее! Еще чуть-чуть, самую малость додержать температуру — и можно лить в форму. А форма уже ждала — сложнющая громадина, которую чуть ли не всем цехом на место кантовали и укрепляли.

И тут — на тебе! Как шибанет!

Сперва звук какой-то гадкий, шипящий, из самой печи, из ее нутра. Потом — глухой треск, будто лопнуло что-то внутри, пол под дрогнул ногами. И следом, прямо из-под нижних кирпичей кладки, там, где каналы для дутья подходят, — огненная струйка! Сперва тоненькая, как змейка, а потом как хлынет! Раскаленный чугун! Ручеек, потом речка, потом целый поток огня по полу цеха попер, шипит, трещит, все на пути жрет, доски под ногами мгновенно задымились!

— Шэйссе! Дырка! Печь течет! — заорал побледневший Шульц, шарахаясь назад.

— Все назад, живо! Разойдись! — рявкнул я, расталкивая мужиков, застывших столбом, еще и рты разинув от ужаса.

Тут и началось суматоха. Огненная река становилась все шире, уже к деревянным конструкциям цеха подбирается, к лесам вокруг формы. Резко запахло паленым деревом — не хватало еще пожара вдобавок! Какой-то бедолага из рабочих схватил ведро с водой и плеснул в огненный поток — да куда там! Что слону дробина. Только пар столбом как ударит, шипение адское, а огонь знай себе льется и льется, полцеха в пылающее болото превращает.

Все. Плавке — кранты. Тонны чистейшего отборного чугуна, на который столько сил ухандокали, столько лучшей руды и угля извели, — все коту под хвост, лужами на полу застывает превращаясь в бесполезные чушки. Но это полбеды! Хуже всего — печь! Новехонькая, блин! Лучшая на заводе, мой проект, гордость! Только-только запустили! Теперь хрен поймешь, что там с ней случилось, пока не остынет через несколько дней. Но повреждения серьезные, раз у основания прорвало. Ремонт влетит в копеечку и затянется на недели. А значит — прощай, государев заказ на корабельные пушки. Срыв. Позор. И вопросы будут…

Стоим, смотрим на это огненное шоу. У мужиков лица — белее мела, руки трясутся. Шульц волосы с парика дерет, по-немецки ругается. Тут и Шлаттер примчался на шум, как коршун на добычу. Руками развел, побагровел весь — то ли от злости на меня, то ли от скрытой радости, хрен его разберет, этого старого интригана.

— Авария… Несчастье… — промямлил кто-то из старых мастеров, крестясь. — Видать, кладка не сдюжила… Аль перегрели маненько, прости Господи…

— Какое несчастье⁈ Ротозейство! Разгильдяйство! Головы поотрывать мало! — тут же взвился новый обер-мастер, назначенец Шлаттера, уже ищет, на кого бы всех собак спустить, и ехидный взгляд на меня кидает.

А я смотрел на эту дыру в печи, откуда огнем хлещет. Не верю! Ни в какую аварию, ни в какое разгильдяйство! Печь — новая, под моим личным присмотром сложена, из лучшего, что было! За температурой следили — как никогда! Не могла она сама по себе так подло, у самого основания, потечь! Слишком уж… вовремя. Аккурат тогда, когда мы почти у цели были. Когда вот-вот должна была родиться деталь для пушки, которая могла весь расклад на море поменять! Нет, тут чисто сработано.

Подстроено. Диверсия. Тихая, подлая, под производственную аварию замаскированная. Ударили по самому больному — по моей технологии. Враг снова зубы скалит. Только вот КТО? Это уже не завистники заводские типа Лыкова. Масштаб не тот. Тут что-то посерьезнее. Кто-то, кто понимает, чем я тут занимаюсь? Шпионы? Враги государства, которым сильный русский флот не нужен?

Пожар в литейке мы кое-как угомонили. Можно сказать, всем миром тушили — засыпали эту огненную реку песком пополам с землей, заливали водой все, что хоть как-то могло тлеть. В цеху после этого дым стоял едкий столбом. Работу остановили.

Сразу же состряпали комиссию — разбираться, как дошли до жизни такой, что за «несчастный случай». Вписали туда нового обер-мастера, немчуру этого, Крамерса, еще пару каких-то хмырей из конторы, ну и меня! Вот уж спасибо. Видать, Шлаттер решил: раз печь по твоим придумкам строили, Смирнов, ты и расхлебывай. А может, хитрец старый надеялся, что я там сам на себя какой косяк в конструкции найду, и дело с концом.

А мне того и надо! Теперь хоть на законных основаниях мог сам во все дыры нос сунуть и докопаться до правды. А то, что это была диверсия, я был уверен на все сто, чуйка моя редко подводит.

Ждали, пока эта махина остынет! Потом мужики полезли разгребать это побоище: чугунные блины остывшие ломами отдирали, песок, битый кирпич выгребали. Наконец, добрались до самой дыры — пробоины внизу печи, откуда все и хлынуло.

Я натянул кожаные рукавицы потолще, старый фартук, и полез внутрь первым, пока эти «члены комиссии» снаружи чинно совещались, пыхтя от важности. Внутри еще жарко было,

Но я полез глубже, туда, где канал для дутья подходит — к фурме. Сама труба медная, через которую воздух гнали, целая оказалась. А вот вокруг нее…

И тут я аж замер. Нашел! То, что искал!

Один из железяк крепежных — то ли болт здоровый, то ли стяжка, которая огнеупорный блок у фурмы держала — лопнула. Но лопнула, зараза, не просто так! На изломе, который я от копоти пальцем оттер, четко виден… надпил! Тонкий, собака, еле заметный, но ровненький такой, инструментом сделанный! Вот сволочь! Это ж надо было додуматься — заранее надпилить стяжку в таком месте! Понимал ведь, гад, что рано или поздно, на полной мощности, под температурой да давлением, она и крякнет. Этот надпил ее ослабил, она и не выдержала. Блок кирпичный сместился — вот тебе и щель, куда вся эта огненная жижа и рванула. Это ж не просто так поджечь что-то, тут понимать надо, как печь устроена, где самое слабое место будет при таком-то режиме!

Чудо, что все это не залило металлом и получилось найти. Или на то и был расчет? Видать, повезло.

Вот причина! Никакая не халатность работяг и не мой просчет! Чистой воды подлянка, диверсия! Кто-то заранее, может, еще когда печь клали, а может, когда чистили недавно, подсуетился, оставил «подарочек». И ведь как рассчитал, гад — точно под самую ответственную плавку, когда мы были в шаге от успеха!

Кто? Да хрен его знает! Любой мог — каменщик, что печь клал, рабочий, что ее обслуживал. Десятки людей там ковырялись. Ищи теперь ветра в поле! Вредитель делал это не по своей дурости, а по указке.

Я осторожно вылез из этой душегубки, обломок стяжки с подлым надпилом в кулаке сжимая. Подошел к комиссии. Эти все еще топтались снаружи, языками чесали про «разгильдяйство плавильщиков» да «недосмотр начальства».

— Господа, — говорю я. — Причина аварии — не халатность, да и не в конструкции дело. Вот, полюбуйтесь.

Протянул им обломок.

— Стяжка крепежная. Из кладки. Видите? — ткнул пальцем в надпил. — Надпилено. Инструментом. Намеренно. Половину ровно надрезали, а дальше — разорвало давлением. Так что это не несчастный случай, господа хорошие. Это диверсия. Кто-то очень хотел, чтобы эта печь вышла из строя и именно сейчас.

Повисла напряженная тишина. Все вылупились сначала на этот кусок железа, потом на меня. На рожах — изумление и откровенный страх. Оно и понятно: одно дело — списать все на обычное русское авось да разгильдяйство, найти пару козлов отпущения, выпороть для острастки и забыть. И совсем другое — признать, что на стратегическом, мать его, заводе, во время войны, орудуют диверсанты! Тут уже не плетьми пахнет, а дыбой, застенками Преображенского приказа…

— Надпил?.. — пролепетал обер-мастер. — Да откуда?.. Может, трещина просто… дефект литья…

— Это не трещина и не дефект, — отрезал я. — Я в железе понимаю, да и следы от пилки отличить могу. Надпилено. До того, как сломалось. Зуб даю.

Немец Крамерс взял обломок, близоруко сощурился, достал из кармана лупу — видать, прихватил на всякий случай — и стал разглядывать излом. Кряхтел, сопел. Потом поднял голову, посмотрел на меня, потом на Шлаттера.

— Йя… Мастер Смирнофф… прав, пожалуй, — сказал он медленно, с акцентом. — Это есть… как его… след от инструмента. Надпилено. Сделано до излома. Это…

Он развел руками. Теперь уже отмахнуться было нереально. Шлаттер сперва побагровел так, что я думал, удар его хватит, а потом резко побелел. Дошло до старого лиса, что дело принимает совсем хреновый оборот. И что спрос за такое вредительство будет лично с него, как с начальника. Но и начинать всерьез копать, ворошить все это заводское кодло, где воровство, интриги и зависть давно стали нормой, — ой, как ему этого не хотелось! Это ж какой скандал будет. И кто знает, на кого еще ниточки выведут?

Весть о диверсии разнеслась по заводу моментально, как пожар по сухой траве. И какими только слухами не обросла! Пошли толки, дескать, шпионы шведские пролезли, адскую машину подложили и рванули печь. Другие шептались — колдовство это, нечистая сила мстит за мои «механизмы мудреные». Третьи, попроще, бубнили, что сами плавильщики напортачили по пьяни или с недосыпу, а начальство теперь крайнего ищет, чтобы шкуру свою спасти. Короче, все друг на друга косились, как волки в голодную зиму.

Шлаттер совсем с катушек слетел. Метался по конторе, как угорелый, то обер-мастера к себе дернет, то охрану, то меня. Мужик реально струхнул, не знает, за что хвататься. Признать диверсию официально? Это ж значит, подставить собственную шею — как допустил, как прошляпил⁈ Тут не то что должности лишиться можно, а и чего похуже от Государя или Брюса огрести. А замять дело, свалить все на «несчастный случай»? Тоже стремно — а ну как эти гады снова что-нибудь выкинут? Тогда уж точно голова с плеч, если до Петра Алексеевича дойдет.

Я эту его канитель и страхи видел насквозь. Ждать от него решительных телодвижений — дохлый номер. Будет резину тянуть, пыль в глаза пускать, найдет какого-нибудь бедолагу-стрелочника из мастеровых, да на том и успокоится. А реальных организаторов искать — да он боится этого как огня! Ведь копнешь поглубже — такое может вылезти…

А мне ждать нельзя было. Во-первых, заказ важнейший горит синим пламенем. Во-вторых, я ж не дурак, понимаю — это не просто печку сломали, это опять по мне били, по моим затеям. Не найдешь супостата — жди следующей «случайности», которая, глядишь, и последней окажется.

Пришлось все обсуждать с Орловым (тот тоже был зол, как черт — понимал, чем это для артиллерии обернется), и решили мы идти к Шлаттеру. Не просить, а прямо-таки требовать, прикрываясь именем Брюса и серьезностью момента.

Так и сделали — завалились к полковнику в кабинет без всякого доклада, даже его секретарь опешил. Шлаттер сидел за столом, туча тучей.

— Господин полковник! — начал Орлов без предисловий, чеканя слова. — До нас дошли результаты осмотра печи. Имеются прямые доказательства вредительства! Преднамеренного! Цель — сорвать государев заказ и вывести из строя сердце литейного производства!

Я молча выложил на стол перед носом Шлаттера тот самый обломок стяжки с

Полковник брезгливо отодвинул железку.

— Йя… Йя… Видел я… Пренеприятный инцидент… Возможно, чье-то злоумышление… Или просто… брак давний вскрылся…

— Какой брак, господин полковник⁈ — тут уж я не выдержал. — Вредительство! И не первый раз уже! Вспомните, как мне улики подбросить пытались! Кто-то ведь планомерно нам палки в колеса ставит! Если сейчас же за это не взяться по-серьезному, завтра поздно будет! Приказ Государя не выполним — и что тогда⁈

— Меры… Какие меры? — заюлил Шлаттер, явно пытаясь уйти от ответа. — Я уж распорядился караулы усилить… Рабочих опросить…

— Да мало этого — опросить! — рубанул Орлов. — Дознание надо проводить! Всех перетряхнуть, кто мог быть рядом! Всех подозрительных на заводе проверить, особенно тех, кто у кормушки сидит — на складах, на приёмке! — Ясно было, на кого он намекает — на Лыкова и его шайку-лейку. — И главное — немедля доложить графу Брюсу! Пусть его сиятельство знает, что тут у вас творится!

Как только имя Брюса прозвучало, Шлаттер аж съежился.

— Графу? Сразу? А может, сперва сами тут разберемся? По-тихому… Зачем лишний шум поднимать? Беспокоить Якова Вилимовича по такому… поводу…

— А затем, господин полковник, — я устало вздохнул, — что это не «повод»! Это государственная безопасность! Срыв оборонного заказа во время войны! И граф Брюс имеет полное право знать, что на заводе, который вам доверили, диверсии происходят! А если мы сейчас промолчим, а он узнает от кого другого — нам всем шею намылят!

Аргумент был железный. Шлаттер налился кровью, тяжело задышал. Понимал, ох как он понимал, что мы правы. Но страх перед Брюсом и Царем боролся в нем со страхом перед расследованием, которое могло и его делишки вскрыть.

— Хорошо… — выдавил он из себя, глядя куда-то в стол. — Я… подготовлю рапорт графу… И… прикажу начать внутреннее дознание… Опросить мастеров… Плавильщиков…

— Не опросить! — снова надавил Орлов. — А допросить! И с пристрастием, как положено! И проверить всех, кто к печи доступ имел, пока строили и после! И за складами приглядеть, чтобы мышь не проскочила!

Шлаттер только молча кивнул, весь уйдя в себя. Ясно было как божий день: никакого реального расследования он проводить не будет. Боится. Создаст видимость, найдет пару работяг для порки, да и все. Реально докопаться до заказчиков могли только ищейки Брюса из Тайной Канцелярии. Но пока от графа прямого приказа не будет, этот старый лис будет тянуть кота за хвост.

Вышли мы от него злые, как собаки. И железяку забрали, немец даже не пикнул.

— Вот же… — сплюнул Орлов сердцах. — Тени своей боится! Палец о палец не ударит!

— Я так и думал, — вздохнул я. — Значит, вся надежда на Брюса. Вы напишете ему, ваше благородие? Как договаривались?

— Напишу, Петр, обязательно напишу! И железку твою приложу, с надпилом этим поганым! Пусть граф сам решает, что с этим балаганом делать. Только боюсь я, пока он людей своих пришлет… тут еще какая-нибудь пакость случиться может. Так что держи ухо востро. Похоже, враг у нас с тобой один, и серьезный он, зубастый.

Да уж, серьезнее некуда. Диверсия на военном заводе — это уже не подковерные интриги. И то, как Шлаттер зассал копать, наводило на мысли. Если уж он боится, значит, ниточки могут вести ой как высоко!

Или вообще за пределы завода? Может, даже за пределы страны?

Чем больше я думал, тем меньше верилось, что это дело рук местных ворюг типа Лыкова. Да, пакостники они знатные, но инстинкт самосохранения у них должен быть. Такое учудить — это ж против самого Царя пойти! Нет, тут что-то другое. Шведы? Их агентура? Англичане, которым сильный русский флот вообще не тарахтел? Французы?

Похоже, пора уже высунуть нос из заводских стен и попытаться разобраться в здешней политике. Не зря же я сюда угодил, надо хоть понимать, с кем воюем и кто может так подло бить в спину. Сидеть дальше в своем «техническом мирке» — явно себе дороже выходит.

Придется, значит, немного и в этом направлении «прогрессорствовать». Как — пока не знаю.

Сейчас же главная проблема — ремонт печи… Это была та еще эпопея. Почти две недели ковырялись, как кроты. Работали без продыху, чуть ли не круглосуточно. Я там дневал и ночевал (в своем домике считай и не появлялся), стоял над душой у каждого — от разборки покореженной кладки до отливки новых стяжек. Эти уж я сделал с тройным запасом прочности, да еще и клеймо свое личное поставил — хрен подменишь или снова подпилишь! Наконец, запустили ее снова, родимую. Заработала! Но время-то тю-тю, улетело. Теперь наверстывать надо было, вкалывать за себя и за того парня.

Параллельно, конечно, я свои гранатные запалы не бросал. Куда ж без них? Идея с терочным запалом все больше обретала плоть. Состав подобрал из того, что под рукой было — селитра, сера, уголек толченый, материал этот — вроде работало, давало стабильную вспышку от трения. Придумал, как саму эту «чиркалку» сделать, и терку к ней. Оставалась самая малость — собрать несколько готовых запальных трубок, с пороховым замедлителем уже, и проверить по-честному: как горят, сколько секунд держат, не барахлят ли.

Ковырялся я обычно поздно вечером, у себя в сарайчике, который мне под мастерскую-лабораторию выделили на заводе. Осторожничал по-страшному: очки защитные напяливал — немец-очкарик мне одни справил, стекла толстенные в коже; фартук кожаный, перчатки — все как положено. И Потап, мой верный оруженосец, или кто-то из моих молодых ребят всегда под дверью дежурил — на всякий пожарный случай. Мало ли что…

В один из вечером (пока рабочие возились с разбором завалов) я как раз доводил до ума последнюю, пятую, опытную трубку. Замедлитель отмерил — прям как в аптеке. Головку терочную приладил. Осталось только чиркнуть по терке и засечь сколько она гореть будет до вспышки. На конце трубки пока просто щепотка пороха была вместо боевого заряда. Четыре предыдущие сработали как часы, три-четыре секунды замедления давали стабильно. Эта пятая была так, контрольный выстрел, и можно было бы уже Брюсу бумагу готовить, на испытания в поле проситься — с экземпляром для массового выпуска.

Взял трубку в одну руку, терку — в другую. Песочные Часы тут же. Фитиль в лампе поправил, очки на нос натянул покрепче.

— Ну, с Богом, что ли… — буркнул под нос по старой привычке.

Резкое движение — чирк! Головка коснулась шершавой терки…

И тут бабахнуло!

Не было ни шипения, ни ожидания — ничего! Мгновенная вспышка, такая, что глаза чуть не выжгло сквозь толстые стекла. И грохот — мама дорогая! Куда там моим прошлым неудачным опытам! Будто из пушки рядом саданули.

Меня швырнуло назад с такой дури, что я спиной о стену сарая приложился и мешком сполз на пол. В ушах — непроходящий гул, будто колокол над головой раскачали. Перед глазами все плывет, красные пятна пляшут. А в нос шибануло так, что дыхание сперло — вонь едкая.

Попытался встать — куда там! Тело как ватное, не слушается. Руки и морду жгло огнем — видать, опалило здорово. Сквозь звон в башке слышу — крики снаружи! Потап, что ли? Или охрана на грохот примчалась? Кто-то в дверь ломится со страшной силой — похоже, заклинило ее взрывом.

Петя допрыгался, видать…

Последнее, что успел разглядеть, прежде чем сознание стало уплывать, — как пламя уже лижет мой деревянный верстак, жадно так пожирает…

И темнота…

Глава 5

Ох, ну и денек выдался… В себя приходил тяжело, урывками, будто из черной, вязкой топи выныривал. Первое — башка раскалывается, будто кувалдой по ней приложили, не иначе. Потом — жжение, руки, лицо — огнем горят, аж выть хочется. В ушах звон стоит, не переставая, да еще бормотание какое-то глухое.

Веки разлепил с трудом. Перед глазами — муть, все плывет, двоится. Сквозь эту хренову пелену разглядел знакомый потолок, бревенчатый, в каморке моей, где жил после того, как Шлаттер избу ту выделил… И рядом — рожа Потапа, перекошенная от страха.

— Очухался… Батюшка ты наш, Петр Алексеич… Слава Те Хосподи! — завозился он, тряпку какую-то к руке моей обожженной прикладывает. А от нее жжет только сильнее, зараза!

— Убери, — хриплю. Голос — не мой, сиплый, слабый. — Что… что было-то?

— Дык рвануло как, батюшка! Аж затрясло все! — затараторил Потап. — Мы с караулом дверь-то высадили, а там — дым коромыслом, гарь, вонь… а вы на полу, без чувств… Еле выволокли вас оттуда… Ох, грехи наши тяжкие, прости Господи…

Значит, точно бабахнуло. Не привиделось. А я живой. Уже хорошо. Хотя состояние — врагу не пожелаешь. Голова на части разваливается, руки-морда огнем пылают, все тело ноет, как будто меня палками били.

Тут дверь настежь и вваливается мрачный Орлов. За ним — человечек какой-то в штатском, с саквояжем — лекарь, видать.

— Очнулся? Ну, слава Создателю! — Орлов подошел ближе, вглядывается. — Как ты, Петр? Дюже досталось?

— Башка трещит… руки… огнем горят… А так — вроде цел… — пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд.

Лекарь тут же засуетился. Пощупал пульс, в глаза зыркнул, велел Потапу воды чистой да тряпок тащить. Начал ожоги мазать какой-то дрянью вонючей — травами несет и кислятиной какой-то. Больно — аж зубы сводит, но терплю, куда деваться.

— Ожоги неглубокие, — бубнит лекарь деловито, повязки накладывая. — Кости целы. Сотрясение мозга изрядное, да ушибы. Недельки две отлежаться надобно, в покое полном. Я вам порошков дам… успокоительных…

— Какой к лешему покой⁈ — я рыпнулся было встать, да голова кругом пошла. — Некогда мне валяться!

— А придется, Петр Алексеич, — строго так говорит Орлов. — Нам ты живой нужен, соображающий, а не калека полумертвый. Пару дней точно пролежишь, под приглядом. А там поглядим.

Повернулся к лекарю:

— Благодарствую, доктор. Делайте, что надобно. Потап, — кивнул денщику, — гляди мне, глаз не спускать! И лекаря слушать во всем!

Лекарь опять колдует надо мной, а Орлов к столу отошел, где уже примостился какой-то писарь из шлаттеровской конторы и знай себе скрипит пером, бумагу марает.

— Чего это он там строчит? — шепчу Орлову, когда лекарь отвернулся.

— Рапорт, — мрачнеет Орлов. — Шлаттер уже подсуетился. О происшествии чрезвычайном. Несчастный случай, мол, при опытах опасных, по вине фельдфебеля Смирнова. Так и запишут, будь уверен.

— Как несчастный случай⁈ По моей вине⁈ — аж задохнулся от такой наглости. — Да это ж еще выяснить надо что случилось!

— Тихо, Петр, тихо! — Орлов понизил голос, оглядываясь на писаря. — Понимаю я все. Но сейчас по-другому нельзя. Версия официальная пока такая. Для всех проще. И для Шлаттера этого трусливого, и для нас с тобой. Разбираться опосля будем. Главное — жив остался. Остальное — приложится. Отдыхай давай. Скоро загляну.

Он вышел, а я остался с этим молчаливым лекарем, перепуганным Потапом да с писцом, который все скрипел, оформляя мою «вину».

Мало того, что чуть на тот свет не отправили, так теперь еще и виноватым делают! Несчастный случай… Как же! Уверен — диверсия. Опять. И доказать надо. Только сперва в себя прийти надо хоть немного.

Черт бы побрал этот восемнадцатый век!

Пару дней я и впрямь пластом лежал. Лекарь потчевал меня какой-то сонной дрянью в порошках, а Потап, бедолага, отпаивал травками по бабкиным рецептам. Голова помаленьку отпускала, гул в ушах вроде потише стал, да и ожоги под тряпками уже не так огнем драли. Тело, конечно, ныло все, но я уже мог и присесть, и даже ковылять помаленьку. Орлов заглядывал каждый день, таскал новости с завода (дело там без меня, ясное дело, встало) и бубнил одно и то же, Яков Вилимович Брюс в курсе, все под контролем держит, велел мне сидеть тихо и беречься.

Ага, беречься… Несчастный случай? Да щас! Не верю ни на грош! Я ж с этими смесями не первый день ковырялся, сколько раз уже мешал, все до грамма выверено было, технология притерта. А тут пятый запал, точь-в-точь как предыдущие четыре, которые нормально сработали, — возьми да и рвани так, что чуть концы не отдал… Нет, тут точно что-то нечисто. Надо было самому туда сунуться, поглядеть на этот разгром, пока там все следы не затоптали или пока Шлаттер не велел все под метелку убрать, чтоб и духу этого «инцидента» не осталось.

На третий день, как оклемался вроде маленько, я Орлову твердо заявил:

— Ваше благородие, веди меня в тот сарай! Не могу я тут киснуть! Надо самому глянуть, что там да как! А то правды так и

Орлов сперва ни в какую — лекарь не велел, да и Брюс приказал беречься пуще глаза. Но я уперся рогом.

— Да пойми ты, Василий Семеныч, это ж важно! Если диверсия — следы ж заметут! А если я сам лопухнулся — так надо понять, где именно, чтоб снова в такое же дерьмо не вляпаться! Мне туда позарез надо!

Поручик вздохнул тяжко, помялся и махнул рукой.

— Ладно, Петр. Пошли. Только гляди, недолго там. Состояние твое еще то… сам знаешь.

Поковыляли мы к этому сарайчику на отшибе. Картина маслом: дверь вынесена взрывом, крыша дырой светит. Внутри — все вверх дном, разгром полный. Стены черные от копоти, верстак в щепки, склянки битые, железки какие-то валяются… И вонища гарью до сих пор стоит, аж в горле першит. Орлов на пороге остался, а я, шатаясь от слабости и дурноты, шагнул внутрь.

Начал носом водить, все внимательно разглядывать. Вот тут я стоял… Пол усыпан мелкими черепками от тигля глиняного, где я эту гремучую смесь, видать, и бодяжил перед последним шагом. Осторожно поднял несколько самых крупных осколков. Пригляделся к одному… Ба! На внутренней стороне какой-то белый порошок прилип, налет такой… там его и близко быть не должно! Что за хрень? Неужто… бертолетка? Или что-то из той же оперы, окислитель мощный, который я в глаза не видел и уж точно не использовал? Я ж ее не сыпал! У меня селитра обычная была, проверенная сто раз! Если кто-то эту дрянь мне в банки подмешал, то взрыв был просто вопросом времени! Вот это уже зацепка серьезная.

Потом нашел огрызки того самого пятого запала, что у меня в руках и бабахнул. Разнесло его в мелкую крошку, конечно. Но один кусок гильзы металлической как-то уцелел, побольше других. Поднял, от копоти оттер пальцем. И вижу — царапина! Свежая, глубокая, будто гвоздем кто продрал! Как раз там, где пороховой замедлитель был запрессован. На кой-черт? Ответ один напрашивался: чтобы пороховую эту лепешку внутри повредить, нарушить ее плотность, создать там пустоту. А это при поджиге — пиши пропало! Резкий скачок скорости горения, переход в детонацию — и бабах! Вся трубка взлетает на воздух!

Ну вот и все встало на свои места! Ясно как божий день. Чистая диверсия. Продуманная, подлая. Кто-то в сарай мой пролез (когда? ночью? пока я на заводе вкалывал?), подсыпал мне в банку с селитрой этой отравы. А для верности — еще и запал поковырял, в маленькую бомбочку его превратил. Расчет простой как три копейки: чиркну запалом — и меня либо на куски разнесет, либо калекой сделает на всю оставшуюся. А свалят все на мою же криворукость да на работу с «дьявольскими» составами. Чисто сработано, сволочи.

Но кто, Карл?

Кто? Кто ко мне в сарай мог залезть без палева? Кто имел доступ? И главное — кто в этой химии чертовой шарит настолько, чтобы реактивы знать и подменять? Или это просто пешка какая-то тупая сделала, что велели, не вникая в суть? Вопросов — вагон, ответов — ноль. Одно ясно — вражина мой умен, безжалостен и трется где-то совсем рядом.

Аккуратно собрал свои находки — черепок с белым налетом, гильзу царапаную. Вышел из сарая к Орлову.

— Ну что, Петр? Нарыл чего? — спросил он с тревогой в голосе.

— Нарыл, Василий Семеныч, — я показал ему свои трофеи. — Вот это, — ткнул пальцем в белый налет, — этой дряни тут и близко быть не должно. Штука помощнее селитры будет, уверен. А вот это, — показал царапину на гильзе, — сделано, чтоб рвануло как следует. Это не случайность. Меня убить хотели. Опять.

Орлов взял улики, повертел в руках, лицо аж окаменело.

— Твари… — процедил он сквозь зубы. — Ну, теперь хоть что-то у нас есть. Доказательства. Кривые, конечно, косвенные, но есть. Надо срочно графу докладывать. Пусть знает, с какими гадами мы тут дело имеем.

У меня скоро уже паранойя начнется. Кому это все нужно? Кто за мной так усердно охотится?

Орлов тут тянуть резину не стал. Сразу понял, что моя шкура (а заодно и его карьера, которая теперь от моих успехов зависела) висит на волоске. Моментально снарядил самого быстрого гонца прямиком к Брюсу. В пакет сунул свой подробный рапорт о взрыве, мои выкладки насчет диверсии и, самое главное, — улики: черепок тигля с этой белой дрянью и покореженный кусок запала с царапиной. От себя поручик приписал слезную просьбу графу вмешаться лично и прислать своих людей для расследования, потому как местному начальству в лице Шлаттера веры нет.

Ответ от Брюса прилетел на удивление быстро, уже через пару дней, и тоже с нарочным. Граф много не расписывал. Из письма сквозило крайнее неудовольствие тем бардаком, что творится на стратегическом заводе. Мне приказывал беречь себя «пуще зеницы ока», потому как работа моя «зело важна для Государя и Отечества». Сообщал, что мои подозрения насчет диверсии принял к сведению и уже спустил своих ищеек — велено начать тайное расследование прямо тут, на Охте. Имен, конечно, не назвал (и правильно, меньше знаешь — крепче спишь), но четко дал понять: его люди уже здесь, на заводе, и будут работать тихо, вычислять предателей и шпионов. Мне же граф строго-настрого приказал сосредоточиться на работе, но ухо держать востро и обо всем подозрительном немедля сообщать ему через Орлова. И главное — никакой самодеятельности! Самому никуда не лезть, в сыщика не играть — это дело обученных этому людей.

От этого письма немного отлегло. Значит, не один я тут барахтаюсь. Граф не бросил, понял всю серьезность и запустил маховик настоящего расследования. Появилась надежда, что этих гадов-диверсантов и тех, кто за ними стоит, все-таки изловят и прищучат. Кто они, эти «доверенные люди» Брюса, его «глаза и уши»? Хрен его знает. Могли быть кто угодно: тихий писарь в конторе, солдатик из охраны, которого ты и не замечаешь, или даже какой-нибудь мастер, с которым ты каждый день за руку здороваешься. Теперь на всех по-другому смотреть приходилось, поневоле гадая: а не он ли? Паранойя — штука заразная.

Но расследование расследованием, оно дело небыстрое, а работать-то надо сейчас. Прямо тут, зная, что где-то рядом шныряет вражина, готовый в любой момент подлянку устроить.

Значит, выход один — работать еще лучше, еще быстрее, еще точнее. Надо было кровь из носу доводить до ума сверлилки, гнать композитные стволы, гранаты, картечь. Форсировать перестройку

Результат!

Как и говорил Брюс, это мое лучшее оружие и лучшая защита. Чем больше от меня реального толку для армии и флота, тем сложнее меня будет сковырнуть или заткнуть рот.

И я вкалывал как проклятый. Едва оклемался от ожогов и контузии, чуть на ноги встал — и снова мотался по цехам, по стройке, торчал в своей конуре-мастерской. Подгонял мастеров, возился с пацанами-учениками, сидел над чертежами до одури, проверял каждую гайку, каждую плавку. А злость на этих гадов только подстегивала, сил придавала. Остановить меня хотели? Сломать? Убить? Хрен им по всей морде! Я им докажу, что меня так просто не возьмешь. Построю здесь все, что задумал, назло всем врагам! Пусть хоть лопнут от злости, пусть дальше свои козни плетут — моя работа будет им лучшим ответом!

Каждый раз, идя на завод, я понятия не имел, какая новая гадость меня там поджидает. Но трястись от страха — это не по мне. Наоборот, всё это — покушение, разборки — меня только подстегнуло, разозлило по-хорошему. Раз они так моих разработок боятся, значит, я всё правильно делаю! Значит, надо вкалывать ещё быстрее, ещё лучше, чтобы армия и флот как можно скорее получили оружие, которым шведа бить будут.

Я с головой ушёл в работу, гнал от себя мысли об опасности. Главное теперь было — как можно быстрее запустить «образцовый» участок. Это была моя крепость, моя тихая гавань, где можно наладить производство под полным присмотром, чтобы и саботажа, и шпионажа было по минимуму.

Стройка кипела, хотя, конечно, не так шустро, как мне мечталось. Я там буквально жил. Сам проверял и кирпич, и лес, что Лыков тащил (он теперь был покладистым, может Орлов надавил). Ругался с каменщиками — кладка кривая, с плотниками — размеры гуляют. Внедрял свои «рацухи»: простейшие лебедки для бревен, шаблоны, чтобы ровнее было, контроль на каждом шагу. Старики ворчали — привыкли по старинке, «на глазок» работать, — но я стоял на своем.

Порядок будет!

Особо взялся за литейку и печи. После той диверсии я придумал, как по-новому крепить футеровку и фурмы — с двойным запасом прочности, из самого лучшего железа, какое только Тимофей раздобыл. Ввёл строгий учёт шихты и флюсов — всё на весы, всё в журнал. Плавильщиков заставил четко следить за температурой (ну, насколько это «на глаз» да по времени вообще возможно). Шульц был обеими руками за, его тоже та испорченная плавка здорово разозлила.

Параллельно и в механическом цехе работа шла. Иван с Федькой под моим присмотром новые сверлильные станки собирали. Теперь уж старались на совесть: чертежи подправили, материалы получше брали, где самое важное (вроде ходового винта или подшипников). Слесарей я гонял, чтобы детали подгоняли тютелька в тютельку, заставлял по сто раз все зазоры проверять. Старая песня «и так сойдёт» тут больше не играла.

Про боеприпасы тоже не забывал. С гранатными запалами продолжали возиться, только теперь втрое осторожнее. Я поколдовал над терочной смесью — сделал не такой чувствительной, но чтоб срабатывала надёжно. Придумал новый колпачок-предохранитель. Первые партейки ручных гранат (пока со старым добрым фитилем, терочный для серии еще сырой был) и картечи уже начали делать в отдельной каморке, под замком и охраной.

Ну и люди, конечно. Стал еще больше времени проводить со своими учениками и новичками, что к ним подтянулись. Гонял их по черчению, арифметике, механике. Требовал, чтобы не просто тупо делали, что скажут, а врубались, что к чему. Я же видел, как они на глазах росли, когда сложная деталь получалась или сами до чего-то додумывались. Это был мой главный задел на будущее. Эти парни — моя команда и опора. Если со мной что стрясётся, они дело продолжат.

Пахал я как проклятый, спал урывками, по паре часов. Злость и азарт здорово подстегивали. Хотели меня тормознуть? Запугать? Убрать? Хрен им! Я им всем докажу на что Смирнов способен. Караван-то идет! Караван с новыми технологиями, с новым оружием для России. И хрен его остановишь!

Покушение только закалило меня. И все же, я уверен, что это дело рук вражеских агентов…

Глава 6

Морозный воздух молодого Санкт-Петербурга казался наэлектризованным. За окном скромного государева домика, который притулился невдалеке от строящейся крепости, вился дымок из трубы, а на замерзающей Неве уже виднелись первые смельчаки, пробующие лед. Внутри же, в небольшой, жарко натопленной светлице, воздух был густ от напряжения и табачного дыма. Сам Петр Алексеевич не находил себе места. Он мерил шагами тесное пространство, то останавливаясь у окна, чтобы бросить взгляд на свои строящиеся бастионы, то возвращаясь к большому дубовому столу, заваленному картами Ингерманландии, чертежами фортификаций и донесениями.

За столом сидели те, кому он доверял больше всего, его правые руки в титаническом труде переустройства России. Яков Вилимович Брюс, генерал-фельдцейхмейстер, его лицо почти не выражало эмоций, лишь в глубине светлых глаз мерцал холодный огонь пытливого ума.

Рядом — неугомонный, светлейший князь Александр Данилович Меншиков, первый губернатор нового города (который в народе уже все называют столицей — с подачи государя), пышущий здоровьем и азартной энергией; его пухлые губы были нетерпеливо поджаты в ожидании.

Чуть поодаль — суровый Федор Матвеевич Апраксин, глава Адмиралтейского приказа, его обветренное лицо хранило следы морских походов, а взгляд колючим.

И завершал круг Гаврила Иванович Головкин, степенный и осторожный глава Посольского приказа, человек, знавший толк в хитросплетениях европейской политики.

Только что Яков Вилимович Брюс завершил свой доклад. Говорил он степенно, без лишних эмоций, словно зачитывал перечень трофеев, но все присутствующие понимали, что речь идет о деле чрезвычайной важности, об успехе операции, которую сам Брюс окрестил про себя «Охтинской приманкой». После дерзких диверсий на заводе, кульминацией которых стал взрыв в мастерской изобретателя Петра Смирнова, Брюс получил карт-бланш от Государя. Его люди, невидимые ищейки Тайной Канцелярии, под видом простых рабочих, писарей, даже солдат охраны, были внедрены на Охту. Рискованный гамбит — использовать самого Смирнова, его работу, как наживку для вражеской агентуры — сработал блестяще. Сеть, опутавшая стратегический завод, была вскрыта и почти обезврежена.

— Улов, Государь, оказался богаче, нежели мы смели предполагать, — негромко произнес Брюс, раскладывая на столе несколько листков с именами и краткими пометками. — Люди мои потрудились на славу. Взяты с поличным несколько врагов и их пособники. Картина вырисовывается любопытная.

Петр остановился напротив Брюса, скрестив

— Выкладывай, Яков Вилимович, не томи. Кто там нам палки в колеса совать норовил?

— Основная сила, как и ожидалось, — шведы, — Брюс указал на первый список. — Двое их лазутчиков, один под видом инженера-литейщика, другой — купца, снабжавшего завод древесным углем. Работали через подкупленных мастеров и подмастерьев, числом пятеро. Цель их была вполне понятна: чертежи сверлильного станка Смирнова, состав его «чистого» чугуна, подробности технологии изготовления композитных стволов. Пытались вызнать секреты нашего нового оружия, дабы либо самим его перенять, либо найти противоядие.

Меншиков удовлетворенно хмыкнул, потирая руки.

— Ага! Попались, воры окаянные! А пособников их, наших же иуд, — на кол! Чтоб другим неповадно было государевы секреты за шведское серебро продавать!

— Погоди, Данилыч, с колом-то, — остановил его Петр, хотя его глаза тоже гневно сверкнули. — Дальше, Яков. Кто еще?

— Был еще один любопытный человек, — Брюс перешел к другому листку. — Подданный английской короны, представлялся торговцем строевым лесом, имел доступ на завод и в контору. Его интересовали не сами пушки или станки Смирнова, а общая картина: организация производства, число рабочих, их умения, возможности завода по расширению, пути подвоза сырья… Словом, он оценивал наши возможности в целом. Явно работал на перспективу, оценивая Россию как будущего конкурента на море и в торговле. Его донесения, перехваченные моими людьми, шли прямиком в Лондон, в ихнее Адмиралтейство.

Головкин покачал головой.

— Англичане… Эти всегда свой интерес блюдут. Смотрят далеко, да. Им сильный русский флот и наша торговля на Балтике — что кость в горле. Не удивлен.

— Ну и конечно, — продолжал Брюс, — не обошлось без наших, кхм… деятелей. Несколько человек из мастеровых и приказных, большей частью мелкая сошка. Завистники, неудачники, да просто воришки, которые привыкли тащить все, что плохо лежит. Тот же Лыков, снабженец хваленый, — Брюс чуть заметно усмехнулся, глядя на Меншикова, который давно точил зуб на этого пройдоху, — напрямую в шпионаже пока не замечен, хотя людишки его в этой сети засветились. Но этих мелких пакостников иностранцы умело использовали втемную: за небольшую плату или обещания те распространяли порочащие Смирнова слухи, портили исподтишка материалы, задерживали поставки комплектующих для его станков, создавали атмосферу неразберихи и недоверия вокруг его работы.

Меншиков снова вскипел:

— Вот! Я ж говорил! Лыков этот — корень зла! Его первого на дыбу! Он и есть главный вредитель!

— Прямых улик против него по сему делу нет, Александр Данилович, — спокойно возразил Брюс. — Ворует — да, возможно. Да и просят за него многие бояре, — он покосился на хмурого государя, — Но в государственной измене пока не замечен. А вот то, что иностранные державы — и враждебная Швеция, и вроде бы союзная нам пока Англия — проявляют столь живой, разнонаправленный интерес к работе одного мастера… Это заставляет задуматься.

Апраксин, нахмурив густые брови, проговорил:

— Охтинский завод — место важное, слов нет. Но чтоб такое внимание… И шведы, и англичане… Неужто один станок сверлильный да пушки композитные такой переполох учинили? Да, оружие доброе выходит, я сам донесения с флота читал, Головин зело хвалит. Но чтоб так рисковать, сети плести…

Петр молча слушал, его взгляд перемещался с одного сподвижника на другого. Он подошел к столу и опустил тяжелую ладонь на карту. В светлице повисла тишина, слышно было только, как потрескивают дрова в печи. Масштаб выявленной шпионской деятельности действительно впечатлял. Казалось, все взгляды Европы были прикованы к этому болотистому клочку земли на окраине России, где никому не известный фельдфебель ковырялся со своими железками. Слишком много внимания для просто хороших пушек. Слишком много… Это заставляло искать скрытый смысл в докладе Брюса.

Треск поленьев в печи казался оглушительным. Государь медленно выпрямился, его пытливый взгляд остановился на Брюсе.

— Слишком много шума из-за одного мастерового, Яков Вилимович, — тихо произнес царь. — Шведы хотят секреты, англичане — нашу силу меряют… Это понятно. Но покушения, обставленные под случайность? Поясни свою мысль.

Брюс чуть подался вперед.

— Государь, позволь мне высказать предположение, что зрело у меня после последних событий на Охте, особливо после взрыва в мастерской Смирнова. Взгляни на сами происшествия. Прорыв печи — да, авария страшная, убыток казне немалый, срыв заказа важного. Но Смирнов остался цел. Взрыв в его сарае — да, едва не стоил ему жизни, опалило его знатно. Но опять же, это было обставлено так, что могло сойти за неосторожность при работе с опасными составами. Не прямой удар кинжалом, не выстрел из-за угла.

Он обвел взглядом присутствующих.

— Мне видится здесь умысел более тонкий и, осмелюсь сказать, более коварный, нежели простая попытка устранить мастера или немедленно остановить производство. Подумай, Государь, каков главный итог всех этих «несчастных случаев»?

Петр молчал, сдвинув брови. Меншиков нетерпеливо ерзал на стуле.

— Итог? — продолжал Брюс. — Страх среди мастеровых. Сомнения в надежности новых машин и материалов. Задержки в работе. Огромные расходы на ремонт. Разговоры о том, что «не наше это дело, мудреное», что «от лукавого все эти хитрости». Понимаешь, к чему я клоню?

Брюс поднял глаза.

— Я полагаю, Государь, что истинная цель этих диверсий — ударить не по Смирнову и не по заводу даже. Цель — ударить по твоей вере. Убедить тебя, что все эти новшества, все эти попытки догнать и перегнать Европу в ремеслах и науках — путь гибельный для России. Опасный, дорогой, ненадежный. Чтобы ты сам, видя череду аварий, взрывов, трат непомерных, махнул рукой. Сказал бы: «Довольно! Не готово еще Отечество наше к сим премудростям». Чтобы ты сам приказал свернуть эти опасные затеи. Вот чего они добиваются, как мне кажется. Подорвать твою волю, посеять сомнение в самом сердце реформ.

Слова Брюса упали в тишину. Меншиков замер с полуоткрытым ртом. Апраксин и Головкин переглянулись. Опасные речи Брюс ведет. Лицо Петра потемнело, желваки заходили на его скулах, а глаза сузились. Он резко ударил кулаком по столу так, что подскочили чернильницы.

— Убедить меня⁈ — его голос загремел, заставив вздрогнуть всех присутствующих. — Меня, который эту гнилую старину боярскую из страны клещами выдирает⁈ Они что, за скомороха меня почитают, которому можно пыль в глаза пустить⁈ За мальчишку безусого, что от первого взрыва в штаны наложит⁈ Да я…

Он осекся, тяжело дыша. Ярость клокотала в нем, ища выхода. Мысль о том, что кто-то пытается так грязно, так исподтишка манипулировать им, бить по

— Подло! — выдохнул Меншиков, приходя в себя. — Вот же змеиное отродье! Найти их! Всех найти, кто за этим стоит, и на колесо! Чтоб кости трещали! Мало им шпионов своих, так они еще и Государя нашего уму-разуму учить вздумали через поджоги да взрывы!

Апраксин мрачно кашлянул.

— Замысел и впрямь дьявольский, Яков Вилимович. И опасный зело. Ибо если поколебать волю Государя в деле обновления армии и флота… страшно подумать, что будет. Пушки Смирнова нам нужны. Не шестифунтовые даже, а большие, корабельные. Без них наш флот на Балтике долго не продержится супротив шведских линейных кораблей. А если из-за этих интриг дело встанет…

Головкин задумчиво потер подбородок.

— Весьма хитроумно, ничего не скажешь. Исполнители — шведы, возможно и англичане… Но кто заказчик? Кто тот кукловод, что дергает за ниточки? Просто ли это Стокгольм или Лондон? Или кто-то еще заинтересован в том, чтобы Россия оставалась слабой, отсталой, чтобы не лезла в большие европейские дела? Кто имеет достаточно влияния и средств, чтобы организовать столь сложную манипуляцию, рассчитанную не на здесь и сейчас, а на будущее поражение наших реформ? Полагаю, круг держав, не желающих усиления России, куда шире…

Петр слушал сподвижников. Ярость уступала место холодной, сосредоточенной злости. Теория Брюса казалась все более вероятной. Они били не по заводу, били по нему. Делали это расчетливо, подло, прикрываясь личиной случайности. Значит, враг был не только силен, но и умен. И очень опасен.

Царь отошел от стола и снова заходил по комнате, его шаги были размеренными, словно он отмерял вехи сложной мысли. Он остановился у окна, глядя на хмурое небо над строящимся городом.

Государь резко обернулся, его взгляд был острым, пронизывающим.

— Постой, Яков… — проговорил он медленно, словно пробуя мысль на вкус. — Если ты прав… Если они и впрямь именно убеждают меня в бесперспективности затей Смирнова… То что это значит? Зачем тратить столько сил, рисковать людьми, плести такие сложные интриги, чтобы доказать мне, что дело — гиблое?

Он сделал шаг к столу, наклонился, опершись костяшками пальцев о дубовую столешницу.

— А затем лишь, — ответил он сам себе, — что они боятся обратного! Боятся не того, что у него не получится, а того, что получится! Да не просто получится, а выйдет нечто такое, что им поперек горла встанет! Понимаете? Убеждать в провале и опасности имеет смысл только тогда, когда ты нутром чуешь или, паче чаяния, доподлинно знаешь, что без твоего вмешательства будет успех…

Петр выпрямился, обводя взглядом своих сподвижников.

— Стало быть, дело не только в добрых пушках, что этот Смирнов ладит. Стало быть, враги наши нутром чуют или даже имеют основания полагать, что этот охтинский фельдфебель способен на большее? На нечто такое… что может весь ход войны переломить? Или того паче — место России среди держав изменить? А? Что скажете?

Присутствующие молчали, переваривая царскую догадку. Мысль была смелой, почти невероятной. Что мог создать или придумать простой мастеровой, такое, что вызвало бы столь серьезные опасения у целых держав?

— Но что же это может быть, Государь? — осторожно спросил Апраксин. — Пушки его и так хороши, спору нет. Станок сверлильный — дело великое для производства. Но чтоб ход войны переломить… Какое же это оружие надобно?

— А может, дело не в самом оружии? — задумчиво проговорил Брюс, поглаживая свой гладко выбритый подбородок. — Я присматривался к этому Смирнову. Ум у него острый, хваткий. И говорит он порой странно… Не о железе только, а об устроении дела. О порядке. О том, как работу наладить, чтобы не десять пушек в год делать, а сотни. Как людей обучать скоро, как материалы с умом расходовать… Может, главная его сила не в железе, а в голове? В умении наладить дело так, как у нас еще никто не умеет? Порядок, Государь! Дешевизна и количество при должном качестве! Вот что может перевесить чашу весов не хуже самой диковинной пушки.

— Порядок… — повторил Петр. — И то верно. Нам тысячи стволов нужны, десятки тысяч гранат… И чтобы все как один, надежные. Да, в этом резону больше. А может, и тактика новая? Он ведь и о новых гранатах толковал, да о картечи… Может, он видит, как их применять по-новому, с умом, чтоб пехоту шведскую косить рядами?

В этот момент Брюс поднял руку.

— Государь, есть еще одно обстоятельство… Весьма тревожное. Ты помнишь ту записную книжицу Смирнова, что у него изъяли при первом аресте? Когда его в измене обвинить пытались?

— Ну, помню, — кивнул Петр. — Ты еще говорил, что там чертежи станка его были, которые и переврали для обвинения.

— Так точно, Государь. Но там были и другие листки. Исписанные его корявым почерком. Размышления разные… Об организации работ на заводе, о подготовке мастеров, о тактике применения артиллерии… И еще… наброски какие-то, схемы неясные. Я не придал им значения, счел за пустые заметки на полях или фантазии мастерового. Но теперь…

Брюс сделал паузу.

— Те самые листки, Государь, пропали. Когда дело Смирнова после его освобождения передали мне из Преображенского приказа, этих листков там уже не было. Остались только чертежи — то, что и было в обвинении. А самое, возможно, ценное — мысли его, задумки — исчезло бесследно. Я тогда, каюсь, не придал этому должного значения, списал на неразбериху и бардак в приказных делах… Но теперь, в свете последних событий…

Новость о пропавших записках никому не понравилась. Если враг — или тот, кто стоял за арестом Смирнова — завладел этими записками, то он мог получить представление о самых передовых, возможно, революционных идеях этого странного прожектера. Пусть идеи эти были туманны, не до конца оформлены, но для умного и проницательного врага они могли стать ключом к пониманию потенциала Смирнова. И это объясняло и настойчивые попытки шпионов выведать секреты, и диверсии, и стремление дискредитировать его работу в глазах царя. Враг мог знать или догадываться, что Смирнов несет в себе зародыш чего-то действительно грозного. И теперь он делал все, чтобы этот зародыш никогда не пророс.

Получается, что сейчас речь шла не о предотвращении утечки знаний, которые могли дать неприятелю неведомое преимущество или, что еще хуже, позволить ему саботировать будущее России на десятилетия вперед.

Петр больше не мерил шагами комнату. Он стоял, словно капитан на мостике

— Значит так, — голос царя был суров. — Шутки кончились. Игра пошла по-крупному. Посему слушайте мой приказ. Александр Данилович, Федор Матвеевич! — обратился он к Меншикову и Апраксину. — На вас обеспечение работы сего Смирнова. Всем потребным! Лесом, железом, углем, людьми — чего ни попросит, давать немедля и без проволочек! Любой каприз его — закон. Создать ему такие условия, чтобы ничто его от дела не отвлекало. Пусть строит свои станки, льет пушки, мастерит гранаты — пусть работает денно и нощно! Результат — вот наш главный ответ всем супостатам. Понятно?

— Понятно, Мин Херц! — гаркнул Меншиков, вскакивая. — Все исполним в наилучшем виде! Ни одна собака не помешает!

— Слушаюсь, Государь, — солидно подтвердил Апраксин. — Адмиралтейский приказ окажет всяческое содействие.

Петр перевел взгляд на Брюса.

— Яков Вилимович. На тебе — голова его. И жизнь. Организовать охрану. Но так, чтобы он и не чуял ее вовсе. Негласную, но надежную, как стены Петропавловской крепости. Людей подбери самых верных, самых толковых, из твоих… орлов. Чтобы мышь мимо не проскочила. Чтобы и волос с его головы не упал без нашего ведома. Он нам нужен живой и работающий.

Брюс коротко склонил голову.

— Будет исполнено, Государь. Со всей возможной тщательностью.

— Но это не все, Яков, — продолжил Петр, понизив голос. — Задача твоя двойная. Первое — постарайся деликатно, исподволь, вызнать у него, что же он еще удумать мог. Что было в тех пропавших записках? О чем он мечтает, какие еще хитрости в голове держит? Не спугни его расспросами прямыми, он мужик себе на уме, может и замкнуться. Но понять его истинный потолок надобно. Второе — найти след тех проклятых записок. Кто их видел в Приказе? Кто мог изъять? Может где остались еще? Или кто из дознатчиков запомнил чего? Ищи! Каждая кроха сведений может быть на вес золота.

— Задача ясна, Государь, — ответил Брюс. — Постараюсь сделать все возможное. И еще одно… Касательно улик после взрыва в мастерской Смирнова, что прислал поручик Орлов. Мои люди провели более тщательное дознание… алхимическое, если угодно.

Он извлек два небольших бумажных свертка.

— Вот остатки из тигля и осколки с рабочего стола. В исходных материалах, коими Смирнов пользовался — селитре, сере — были обнаружены посторонние примеси. Вещества, которые сами по себе не взрывоопасны, но в смеси с основными компонентами и при определенных условиях, скажем, при сильном трении или нагреве, резко повышают чувствительность. Примеси эти неявные, при обычном осмотре не определишь. Чтобы их туда подмешать, надобно знать толк в алхимии. И точно рассчитать эффект. Это не подброшенная пороховая «лягушка», а тонкая работа, рассчитанная на то, чтобы взрыв произошел именно в руках Смирнова и выглядел как результат его собственной ошибки или опасности самих опытов.

Головкин покачал головой.

— Изощренно… Стало быть, враг не только смел, но и сведущ в науках?

— Именно так, — подтвердил Брюс. — И второе. Подтвердилось то, что взрыв в мастерской Смирнова тоже был сделан врагами. То есть, действовали наверняка.

В светлице снова воцарилась тишина. Выводы напрашивались сами собой. Противник, с которым они столкнулись, был хитер и безжалостен, обладал серьезными знаниями и ресурсами. Он использовал подкуп и шпионаж, изощренные методы диверсии, основанные на понимании химии. И самое главное — он, вероятно, имел представление о прорывных идеях Смирнова, которые могли изменить будущее России.

Масштаб интриги разрастался, выходя далеко за рамки обычного противостояния со шведами. Государь понимал, что это все — начало большой и опасной партии, исход которой был совершенно неясен.

Глава 7

Ну вот, моя война вышла на новый виток. Я теперь воевал с самым настоящим врагом, который норовил сжить меня со свету. Главным моим козырем в этой драке, как ни странно, стала стройка. Я змахнулся я, по здешним меркам, на грандиозную переделку целого куска Охтинского завода. Мысль-то простая: чем быстрее я свой «образцово-показательный участок» запущу, тем надежнее мое производство встанет, тем сложнее будет всяким гадам мне палки в колеса совать. Еще и нос сюда не сможет сунуть каждый мимокрокодил. А там, глядишь, и мой вклад в оборону державы повесомее станет, ну а значит — и моя шкура целее будет. Уверен и Брюс это понимал, ну а Царь — и подавно. Потому, моему проекту дали зеленый свет и деньжат отсыпали.

Мой «образцовый участок» — это же не куча мастерских под одной крышей, это будущий стандарт! Здесь я смогу внедрить то, о чем эти господа и не помышляют: разделение труда, поточный метод в самом примитивном виде, жесткий контроль качества на каждом этапе, чтобы не зависеть от настроения какого-нибудь кустаря-одиночки, выпускать продукцию стабильного, предсказуемого качества. Иначе в этой гонке вооружений нам кранты. А врагам моим, которые явно не хотели усиления моей позиции, это не с руки, значит, будут вредить. И стройка — это еще и способ взять всё под свой контроль, создать островок порядка и современных (по моим меркам, конечно) технологий.

Перво-наперво — расчистка площадки. Делянку мне отписали знатную, аккурат под боком у моей разросшейся мастерской, только завалена она была всяким барахлом по самое не могу. Ветхие, прогнившие сараюшки, груды битого кирпича, горы шлака от литейки — аж почернел весь, — какой-то ржавый металлолом… всё это тут годами, видать, копилось. Пришлось затеять субботник, правда, из-под палки. Шлаттер, которого мы с Орловым как следует поднажали, отрядил роту солдат. Те дня три выгребали весь этот срач, ломали сараи, площадку ровняли. Работа — грязная, солдатики роптали, конечно. Глядя на этих горемык, скребших землю чуть ли не ногтями, я в сотый раз проклинал отсутствие элементарной механизации. Дайте им тачки нормальные, рычаги, вороты простейшие — работа пойдет втрое быстрее! А так — мартышкин труд.

А потом пошла тягомотина — земляные работы. Копали котлованы под фундаменты будущих цехов: литейного, кузнечного, механического. И под основание для водяного колеса с плотиной — без этого никак. Лопат толковых — раз-два и обчелся, земля тут, у самой Невы, вязкая, глинистая, да еще и с валунами попадалась — ледник постарался в свое время. Солдатики ковырялись еле-еле, без всякого энтузиазма. Пришлось Шлаттеру подкинуть еще и партию «колодников» — арестантов то есть, которые за мелкие провинности тянули тут сроки. Эти под присмотром охраны вкалывали, да все одно

Мне бы сюда пару экскаваторов из моего времени… Да что экскаваторы, хотя бы помпу для откачки воды, а то ведь после каждого дождя котлованы в болота превращаются! И ведь всё это придумано было задолго до моего XXI века, просто здесь еще не дошли или забыли. Ничего, дойдем. Как только этот первый этап осилим, займусь и «малой механизацией».

Ну а снабженцы — те вообще «порадовали». Кирпич привезли — без слез не взглянешь! Косой, битый, половина — чистый брак, местами просто крошево. Понесся я к Лыкову, заведующему этим хозяйством, разбираться. Тот только руками развел:

— Дак какой есть, Петр Алексеич! Заводы-те купецкие, им бы лишь с рук спихнуть товар свой! Казна-то не червонцами платит, все в долг норовят, вот и везут, что негоже. Ты уж, батюшка, отбери что покрепче, а остатнее… ну, в забутовку и сгодится…

«В забутовку»! Тьфу ты! А то, что из этого материала, под весом печей да станков поплывет через год-другой, его, видать, не колышет. «На забутовку»! Да из такого «материала» — сарай строить опасно! И ведь не докажешь им, что скупой платит дважды. Стандарты, ГОСТы… для них это пустой звук. Придется свои вводить, явочным порядком. Иначе всё свалится, не успев заработать. Пришлось своих ребят — Ванюху да Гришку, которых я уже натаскал малость, — на приемку ставить. Наказал каждый кирпичик чуть ли не обнюхивать, брак безжалостно откидывать.

С лесом — та же петрушка. Дуба, который мне под станины станков нужен был как воздух, как не было, так и нет. Приволокли сосну — сырую, всю в сучках, свежесрубленную. На матицы да стропила такая — поведет и треснет.

Элементарные вещи, азы! Сушить лес надо, выдерживать. Неужели так сложно это понять? Видимо, пока сам не организуешь лесопилку с сушильнями, так и будут привозить всякую дрянь, прикрываясь «нуждами флота». Опять к Лыкову. Опять его отмазки про «нужды государевы флотские» да «недовоз по причине распутицы весенней». Тьфу! Пришлось опять Орлова тормошить, тот — Шлаттера, а Шлаттер — уж не знаю кого там в Адмиралтейств-коллегии… Короче, кое-как, с боем, выцыганили партию сосны посуше да поровнее. Но сколько ж времени и нервов на это ухлопал — уму непостижимо!

Я как белка в колесе метался: то на стройку, то в свою мастерскую, где работа над станками да опытными боеприпасами бурлила, то в контору, где без конца приходилось со снабженцами собачиться да каждую бумажку визировать. Голова пухла.

Все — важное, все — горит! И везде я нужен, везде мое слово — закон, потому как больше положиться не на кого. Я чувствовал себя цирковым жонглером, который десятком шаров крутит, а ему еще парочку подкидывают прямо в лоб.

Стройка века заводского масштаба шла полным ходом. А я на ней — и за главного прораба, и за архитектора, и за движок неугомонный в одном флаконе.

С горем пополам, а земляные работы все же к концу подходили. Котлованы выкопали, площадки под цеха расчистили. Начался следующий этап — стены поднимать да фундаменты под оборудование закладывать. И тут снова засада, да не одна — полезли проблемы, как грибы после осеннего дождя.

Каменщиков толковых на всем заводе — раз-два и обчелся, да и те, видать, больше по части заборы класть, а не заводские стены. Большинство — те же вчерашние солдатики или колодники, которые кирпич отродясь в руках не держали, не то что класть. Приходилось буквально над душой у каждой бригады стоять, на пальцах показывать: как раствор месить погуще, как кирпич класть, как углы выводить, чтоб не заваливались. Я им там на коленке простейшие деревянные шаблоны да уровни из дощечки с отвесом сообразил — ну, чтоб хоть какая-то геометрия у стен была.

И я решил схитрить. Цоколь и фундаменты под печи да станки тяжелые — это святое, тут из кирпича, кровь из носу. Чтобы крепко стояло и огня не боялось. А вот сами стены цехов повыше — из бревен сладим. Это и побыстрей будет, и подешевле, да и плотников рукастых, вроде деда Аникея, на заводе поболя сыщется, чем каменщиков путевых. Аникей за дело взялся с огоньком, старый лис дело свое знает. Подобрал себе ватагу мужиков покрепче, и пошла работа! Рубили из сосны, что мне с таким трудом выбить удалось, срубы для будущих цехов — литейного, кузнечного, механического. У них-то дело спорилось. Бревнышко к бревнышку, паз в паз, мхом конопатили — получались неказистые с виду, зато крепкие, надежные хоромы. Сюда бы еще пропитку антисептическую да огнезащитную, но об этом пока только мечтать. Хотя… креозот из древесной смолы гнать можно. Запишем в «планы на будущее».

Особый пригляд — за литейкой и кузницей. Тут сердце завода биться будет! Печи и горны — старые конструкции, сразу в топку, в смысле, на слом. Для литейки мы отгрохали фундамент под две печи нового образца — эдакий гибрид небольшой доменки (точнее, штукофена, до полноценной домны еще расти и расти) с вагранкой. Шахта высокая, из огнеупорного кирпича (тот еще квест был его достать, Лыков чуть не удавился!), фурмы для дутья снизу, как положено, леточка для чугуна, другая — для шлака. Никаких больше открытых горнов, где половина жара в небо улетает! Я сам каждую печку контролировал, над каменщиками коршуном висел, особенно когда футеровку делали — тут накосячишь, и вся работа насмарку, ни стойкости, ни плавки нормальной не будет. Предусмотрел и отвод газов — трубы кирпичные повыше, чтобы хоть не так в цеху угаром воняло, да и тяга получше. Это вам не средневековые костры для плавки бронзы, тут чугун варить будем!

В кузне тоже всё по-новому: горны с принудительным дутьем от центральной системы (когда ее еще сообразим, конечно, но задел нужен!), с нормальными вытяжными колпаками над каждым, чтобы кузнецы не задохнулись. И главное — отгрохали фундаментище под механический молот! Водоналивной, само собой, на энергию от водяного колеса рассчитываю. Самого молота еще в проекте нет, это Тимохе моему колдовать над ним по моим эскизам, по образцу тех, что уже лет двести как в Европе используют, а то и поболее. Но место готовили с запасом — подушку амортизирующую из бревен и песка утрамбовали, чтобы вибрацией всё здание не разнесло к херам собачьим.

Механический цех я задумал самым светлым да просторным сделать. Оконные рамы большие заказал, чтобы света побольше — нечего глаза портить при свете лучины или тусклой свечи. Стены изнутри велел гладкой доской обшить да известкой пройтись — и светлее, и чище будет, не то что в этих темных норах, где они раньше работали. Пыль меньше будет оседать на станках, а это для точности — первое дело. Пол — деревянный, на лагах, чтобы станки не плясали и не проваливались. Тут будет стоять моя гордость — токарные, сверлильные, может, даже строгальный примитивный со временем сообразим.

Работа шла без продыху, от зари до зари, и в выходные тоже. Я как заведенный мотался: стройка — мастерская — опять стройка. В домике, в Офицерской слободе — не ночевал считай.

Проверял, командовал, матюгался, где надо, проблемы решал. А их — не сосчитать: то гвоздей нет (да, я быстро наладил их массовый выпуск), то скобы не того калибра притащили, то раствор за ночь схватился морозом (пока не додумался известь негашеную добавлять для тепла), то плотники, черти, опять наклюкались… Приходилось быть всем сразу: и инженером, и прорабом, и снабженцем, и нянькой для этих оболтусов. Но вот смотришь, как на глазах стены растут, как мой «образцовый завод» из грязи и палок форму обретает, — и аж дух захватывало! И гордость брала. Мое детище! В муках, со скрипом — рождается!

Главный-то козырь моего «образцового завода» — это чтоб всё крутилось-вертелось не на живой силе, а по уму, от машин. А самой первой движущей силой для всех этих хитростей должна была стать вода. Речка Охта, слава Богу, под самым боком у моей стройплощадки текла — грех таким даром не попользоваться.

Вот только как? Просто перегородить Охту плотиной? Идея-то простая, но тут же озарило: на дворе начало декабря, земля уже каменеет, да и сама Охта скоро ледяным панцирем покроется. Какая уж тут плотина, когда вода встанет! Завод должен пахать круглый год, война каникул не знает.

И решение пришло, в общем-то, из той же оперы, что и древние римляне с их акведуками практиковали, да и здесь, на Руси, для монастырских мельниц порой использовали — деривация! То есть, отвести часть речной воды по специально прорытому каналу. Канал этот можно сделать поглубже, рассчитать уклон, чтобы вода шла с хорошей скоростью, не застаивалась и не так сильно промерзала. А если еще и частично его прикрыть деревянным настилом в самых уязвимых местах — так вообще красота. Воду забирать выше по течению, а само колесо уже ставить на этом канале.

Да, копать… И вот тут-то и вылезла первая серьезная засада. Земля-то уже не просто подмерзла — она схватилась морозом так, что лопаты отскакивали, как от камня, а кирки едва оставляли царапины. Солдатики да колодники, которых Шлаттер отрядил на земляные работы, ковырялись в этой мерзлоте, а толку — чуть. Над площадкой стоял мат-перемат, да только мерзлой земле от этого теплее не становилось. Глядя на это, я понял, что такими темпами мы этот канал будем до второго пришествия рыть.

Так, включаем голову. Как древние викинги в Гренландии могилы копали в вечной мерзлоте? Или как здесь дороги зимой чинят, если что?' Ответ был — огонь!

Пришлось срочно перестраивать тактику. Разбили будущий канал на короткие участки, метров по десять-пятнадцать. На первом участке с вечера раскладывали здоровенные костры из всякого горючего хлама — сучьев, остатков бревен, торфа, благо этого добра вокруг хватало. Костры горели всю ночь, прогревая землю под собой. К утру, когда они прогорали, верхний слой земли оттаивал на полштыка, а то и на целый штык лопаты, если повезет. Тут же на этот размякший участок набрасывались землекопы с кирками, ломами и тяжелыми мотыгами. Их задача была — как можно быстрее выбрать оттаявшую землю, пока она снова не смерзлась в монолит. Работа адова: дым от кострищ выедал глаза, пар от оттаявшей земли смешивался с морозным воздухом, руки коченели даже в рукавицах. Но дело сдвинулось с мертвой точки!

А что меня больше всего удивило, так это то, что в беседе с Орловым я как-то оговорился, что если бы было тут еще около сотни-двух рабочих рук, то можно было бы ускориться. Каково же было мое удивление, когда на следующий день Орлов пригнал рабочих около трех сотен. Сказал, что Брюс прислал за счет казны. Не понятна с чего такая щедрость. Но кто ж будет отказываться?

Пока одна партия рабочих выбирала оттаявшую землю, другая уже готовила следующий участок — таскала дрова, разводила новые костры. И так, конвейером, участок за участком. Конечно, производительность была не очень, но это было всяко лучше, чем просто долбить впустую мерзлоту. Я сам метался между этими кострами и землекопами, подбадривал, где-то и прикрикивал, следил, чтобы дров подвозили вовремя, чтобы люди менялись, грелись у временных теплушек, которые мы соорудили из бочек с горящими углями. Пришлось даже организовать подвоз горячей еды и сбитня, чтобы народ хоть как-то мог согреться изнутри. На меня тогда смотрели косо, но Орлов, о чудо, организовал без вопросов.

Так, в дыму, копоти и на лютом морозе, мы и вгрызались в промерзшую землю, прокладывая путь будущей воде. Канал этот должен был протянуться от точки забора воды выше по течению Охты, этак с версту, а то и поболее, чтобы получить нужный перепад высот. И тянуть его с выверенным уклоном, чтобы вода шла самотеком. Устье канала, где он должен был забирать воду из Охты, предстояло укрепить камнем и сваями, возможно, соорудить небольшую направляющую дамбу-шпору из бревенчатых ряжей, заполненных камнем. А отводной канал, после колеса, тоже требовал внимания — вода должна была уходить быстро, не подтапливая колесо.

Была еще одна проблема — само водяное колесо. Эту махину еще спроектировать да построить надо было! Я остановился на наливном типе — оно самое то при небольшом, но стабильном напоре, который даст мой канал. Огромное, метров этак пять в диаметре, с широченными лопастями-ковшами.

Работа над каналом и колесом шла одновременно со стройкой цехов. Голова кругом шла, но это был самый важный, самый сложный узел всего моего проекта. От того, как эта водяная система заработает, зависело вообще всё на моем «образцовом» участке. Тут ошибиться было нельзя,

Ну, пока на одном краю выделенной мне делянки я заварил кашу со стройкой века — стены цехов росли как на дрожжах, каналы копали, да гигантское водяное колесо собирали, — на другом, в моей старой мастерской, которую мы тем временем подлатали да расширили, оружейное дело ни на минуту не глохло. Война-то не ждет, ей плевать на наши стройки, хоть трижды идеальные. Пушки, фузеи, припасы — всё это армии да флоту требовалось, как говорится, еще вчера. Так что бросать оружейное дело, с которого, собственно, всё и началось, я никак не мог, хотя стройка и засасывала по самые уши. Приходилось вертеться, разрываясь на два, а то и на три фронта.

Производство моих композитных стволов шло в серию всё увереннее. Уже клепали, двенадцатифунтовые — самый ходовой калибр в полевой артиллерии, как-никак. Качество помаленьку росло, брака поменьше стало, хотя с литьем труб да ковкой бандажей как были заморочки, так и оставались. Тут без нормальных печей, без понимания металлургии на более глубоком уровне, чем «на глазок и авось пронесет», далеко не уедешь. Но даже то, что получалось, уже было прорывом. Свежие партии пушек уходили на фронт одна за другой, а оттуда долетали вести всё более утешительные. Наши-то «пироги», видать, и впрямь оказались покрепче и дальнобойнее обычных чугунных дур, которые тут отливали ранее. Это и мне, и моим ребятам крылья расправляло.

Со сверлильными станками тоже дело двигалось. Федька с Иваном, которых я поднатаскал, оказались на удивление сметливыми парнями, настоящими бригадирами выросли на моих глазах. Под моим общим приглядом да по моим каракулям (полноценными чертежами это назвать язык не поворачивался, но им и так было понятно) они сладили еще два станка, почти один в один как первый. Теперь у нас уже три таких машины урчали, рассверливая стволы с такой точностью, какая тут и не снилась никому. Это тут же на качестве пушек сказалось: каналы ровнее пошли, а значит, и кучность боя получше стала, да и стволы, что немаловажно, реже рвать начало. Меньше своих же калечить будем. А я уже в голове прикидывал чертежи для следующего поколения станков — помощнее, поточнее, да чтоб уже от водяного колеса крутились, а не от потной солдатской силы. Вот тогда мы развернемся по-настоящему! Представлял себе целую линию таких станков, где каждый делает свою операцию… Эх, стандартизация и взаимозаменяемость деталей — вот ключ к массовому производству качественного оружия! Но до этого еще пахать и пахать.

И с фузейными замками не сидели сложа руки. Пробную партию фузей, где мы пружины покрепче поставили, из другой стали, да огнива до ума довели, чтоб искра была что надо, в гвардию отправили. Оттуда отписали, что осечек в разы меньше стало. Приятно! Брюс тут же велел эти новшества потихоньку и на другие заводы передать — в Тулу да в Сестрорецк. Чтобы по всей армии дело пошло. Я на скорую руку набросал инструкции, как для самых непонятливых, чертежи попонятнее сделал, да нескольких мастеров-сборщиков натаскал, как чего делать. Пусть учатся, не Боги горшки обжигают, как говорится. Главное — сломать эту косность, эту привычку делать «как деды делали».

Ну и про свои «игрушки» — гранаты да картечь — я не забывал. С картечью-то дело побыстрее пошло. Технология там незамысловатая, как три копейки: жестянка, а внутрь — дробь свинцовая или просто рубленое железо. Всё, что называется, под рукой. Сколотили для этого дела небольшой сарайчик, приспособили туда нескольких солдатиков-калек, что к строевой уже не годились, — хоть какая-то польза от них, да и им приработок, не с голоду помирать. Первые партии этих «банок» с картечью уже в армию ушли, с подробной инструкцией, как этой «шведской кашей» врага потчевать. Ждал вестей с фронта с нетерпением — был уверен, что это «лекарство» от их хваленого каролинского строя, где они прут как бараны, окажется что надо. Против лома нет приема, окромя другого лома, а картечь на близкой дистанции — это очень, очень убедительный лом.

А вот с гранатами возни было побольше. Запал надежный — вот где собака порылась. Мой терочный-то, что я сперва на коленке сообразил, по типу спичечного, еще сыроват был, да и опасен для солдатика-неумехи. Чуть что не так — и сам без рук останешься, а то и без головы. Пришлось вернуться к старому доброму фитильному, только до ума его доводить: гильзу металлическую приспособил, чтоб пороховая мякоть не отсыревала, состав замедлительный постабильнее подобрал, колпачок герметичный сверху. Вроде всё просто, а на деле… Ох, и навозились мы с ним! Десятки проб, если не сотни: то состав горит слишком быстро, то, наоборот, тухнет на полпути, то воспламеняется через раз. Но вроде как нащупали наконец более-менее стабильный вариант, который не должен подвести в бою. Снова чертежи, снова описание технологии — и всё это к Брюсу на стол, на утверждение. Если даст добро, можно будет и опытную партию ручных гранат запустить, для войсковых испытаний. Пусть солдатики попривыкнут к новой игрушке, научатся обращаться. Граната — это ведь еще и тактика применения, которой их тоже учить надо.

В общем, жизнь била ключом, да так, что только успевай поворачиваться. Стройка, станки, пушки, замки, гранаты, картечь, людей обучи, со снабженцами переругайся до хрипоты, да еще и от невидимых «доброхотов», что палки в колеса суют, отбивайся… Крутился как белка в колесе, спал урывками, по три-четыре часа в сутки, а усталости — почти никакой. Чудеса, да и только! Азарт подстегивал, да еще какое-то пьянящее чувство, что делаю я что-то по-настоящему стоящее, что мир этот я меняю к лучшему.

Все бы хорошо, да вот только сейчас Орлов пришел и сообщил о вызове к государю. Говорит, о моих мыслях про военную тактику расспрашивать будет, поэтому надо с собой все выкладки на бумаге забрать.

Тяжелый будет разговор. Тогда я еще не знал насколько…

Глава 8

Стройка «образцового» участка шла своим чередом — стены росли, фундаменты заливались, канал на Охте потихоньку обретал форму. Но сердце всего будущего производства — механический цех со станками — нельзя было

Я, как и обещал себе, поручил это дело Федьке и Ивану. Федька, мой самый толковый ученик, отвечал за общую координацию и сборку деревянных частей — станин, бабок. Иван, как лучший из приданных слесарей, взял на себя всю «железную» начинку — шпиндели, винты подачи, патроны, подшипники. Остальные — Ванюха, Гришка, Семен, Аникей, Тимофей — были им в помощь, каждый на своем участке. Я же осуществлял общее руководство, решал самые сложные технические вопросы и контролировал качество.

И тут же начались проблемы, свойственные любому тиражированию новой, неотработанной технологии, да еще и в таких кустарных условиях. Чертежи чертежами, а руки у мастеров разные. То, что мы с горем пополам подогнали на первом опытном станке, при попытке повторить начало расползаться.

Станины, которые рубил Аникей со своими плотниками, все равно выходили чуть разными — где сучок не там вылез, где бревно повело при сушке. Приходилось каждую станину индивидуально вымерять и подгонять под нее остальные узлы.

Железные детали, которые ковал Тимофей, тоже плясали по размерам. Выковать десяток одинаковых осей или втулок с нужной точностью ему было не под силу. Слесарям приходилось потом часами пилить напильниками, подгоняя одну деталь к другой. А это — время, силы, да и точность страдала.

Особенно много геморроя было с ходовым винтом подачи сверла и его гайкой. Нарезать длинную и ровную резьбу вручную, да еще и так, чтобы она совпадала на винте и в гайке — задача почти невыполнимая. Винты получались кривоватыми, гайки заедали. Приходилось по сто раз притирать их друг к другу, подбирать пару, которая хоть как-то работала. Я уже всерьез задумался над созданием примитивного резьбонарезного станка, но это был уже следующий этап, пока обходились тем, что есть.

Видя все эти мучения, я пришел к выводу о том, что без унификации и стандартизации, хотя бы самой примитивной, мы далеко не уедем. Надо было вводить систему шаблонов и калибров — как для проверки готовых деталей, так и для их изготовления.

Я сам сел и разработал несколько простейших калибров — по сути, металлические или деревянные бруски и кольца с точно выдержанными (насколько это было возможно) размерами для проверки диаметров осей, втулок, отверстий. Сделал шаблоны для разметки отверстий под болты, для проверки профиля зубьев у шестерен (которые Тимофей ковал для привода).

Заставил всех мастеров — и плотников, и кузнецов, и слесарей — пользоваться этими калибрами и шаблонами. Сначала ворчали, отмахивались — мол, «на глаз вернее будет». Пришлось проявить жесткость. Показал наглядно, как одна кривая деталь может запороть всю сборку. Заставил переделывать брак, сделанный «на глазок». Постепенно до них дошло. Поначалу работать по калибрам оказалось муторнее, но в итоге — быстрее и надежнее. Детали стали более взаимозаменяемыми, сборка пошла легче.

Федька с Иваном быстро освоились в своих новых ролях. Федька оказался неплохим организатором — гонял плотников, следил за поставкой деталей, вовремя сигнализировал мне о проблемах. Иван же проявил себя как дотошный и аккуратный слесарь — он лично проверял каждую ответственную деталь, добивался максимальной точности подгонки, придумывал какие-то свои хитрости для улучшения работы механизмов. Я видел, как они растут, из простых исполнителей превращаются в думающих мастеров, способных решать задачи самостоятельно. И это радовало больше всего.

К концу месяца, работая почти без сна и отдыха, мы все-таки одолели эту задачу. Два новых сверлильных станка (близнецы моего первенца), стояли в мастерской, готовые к работе. Мы тут же, не дожидаясь официальной приемки, установили на них стволы и запустили. Заскрипели ворота, заскрежетали сверла…

Машины работали! Может, чуть шумнее и грубее первой, но работали, сверлили ровные каналы.

Теперь на Охте было не одно, а целых три «чуда механизации», готовых сверлить пушки для армии и флота.

Я не забывал и про другую свою задумку — механический молот. Идея была проста: заменить тяжелый ручной труд молотобойца, который машет кувалдой у наковальни, на силу воды или пара (но пар — это пока фантастика). Огромный молот, поднимаемый кулачковым валом, вращаемым от трансмиссии, и падающий под собственным весом на наковальню — такая конструкция была известна в Европе, правда не слишком распространена. А для нашего завода, где приходилось ковать массивные детали для пушек, лафетов, станков, такой молот стал бы настоящим спасением.

Фундамент под него мы заложили еще при строительстве новой кузницы — с амортизирующей подушкой. Теперь пришло время собирать сам механизм. Эскизы я набросал давно. Главные части: тяжелая чугунная «баба» (сам молот), направляющие, по которым она ходит, подъемный механизм (кулачковый вал и рычаги) и привод.

Самую большую проблему представляла «баба». Отлить такую массивную чугунную болванку нужной формы и веса (килограмм на двести, не меньше) было непросто. Шульц за это дело взялся лично. Несколько попыток были неудачными — то раковины внутри, то трещины при остывании. Но в итоге он все-таки отлил добротную «бабу», без видимых дефектов.

Кулачковый вал — тоже задача не из легких. Его Тимофей ковал из лучшего железа, стараясь придать кулачкам нужную форму, чтобы молот поднимался плавно и падал резко. Потом слесаря долго обрабатывали вал напильниками, добиваясь гладкости и точности профиля кулачков. Направляющие для молота сделали из толстых дубовых брусьев, обитых изнутри железными полосами для износостойкости.

Сборка всего этого монстра заняла несколько дней. Установили «бабу» в направляющие, смонтировали подъемный вал с рычагами, подвели временный привод — пока от ручного ворота, так как водяное колесо еще не было готово.

И вот — пробный запуск. Я сам встал у ворота вместе с солдатами.

— Крути! Помалу!

Ворот заскрипел, кулачковый вал медленно повернулся. Один из кулачков подцепил рычаг, и тяжеленная чугунная «баба» медленно поползла вверх по направляющим. Дошла до верхней точки и с оглушительным грохотом рухнула вниз, ударив по подставной чушке на наковальне!

БА-БАХ!

Аж пол в кузнице содрогнулся. Потом следующий кулачок подхватил рычаг — и снова подъем, и снова удар!

БА-БАХ! БА-БАХ!

Кузнецы, собравшиеся поглазеть на невиданную машину, сначала отшатнулись от грохота, а потом застыли с открытыми ртами.

Молот работал! Сам! Без десятка молотобойцев, обливающихся потом! Тяжелая «баба» методично поднималась и опускалась, нанося удары чудовищной силы.

— Вот это… машина! — выдохнул Тимофей, глядя на своего механического «собрата». — Силища-то какая!

— А хлеб-то наш она не отнимет, Петр Алексеич? — с опаской спросил кто-то из кузнецов помоложе. — Ежели она сама кует, то мы-то на что нужны будем?

Страх перед машиной, которая может оставить без работы — вечный страх рабочего человека.

— Не отнимет, — успокоил я их. — Работы хватит на всех. Этот молот — для самой тяжелой, грубой ковки. Чтобы вам спины не рвать, таская кувалды. А тонкую работу, где ум и рука мастера нужны, — ее никакая машина не заменит. Наоборот, он вам поможет. Будет болванки ковать быстро, а вы уже из них детали делать станете — качественнее и быстрее. Поняли?

Кузнецы неуверенно закивали. Но вид работающего молота их явно впечатлил. Тимофей первым решился подойти поближе. Я показал ему, как управлять молотом (пока только останавливать и запускать), как подкладывать заготовку под удар. Он попробовал сам — подсунул под «бабу» кусок раскаленного железа.

БА-БАХ!

Удар! Железо сплющилось как блин.

Еще удар! Тимофей ловко поворачивал заготовку клещами. Глаза у него горели азартом. Он почувствовал мощь машины, понял, каким подспорьем она может стать.

Запуск механического молота стал еще одним событием на заводе. Он наглядно демонстрировал силу механизации.

Нужно было организовать работу внутри этих стен так, чтобы всё работало как единый, слаженный механизм. Без порядка, без системы, без четкой логистики все мои станки и печи так и останутся набором дорогих игрушек.

Особенно это касалось механического цеха — сердца моего «образцового» производства. Именно здесь должны были обрабатываться с высокой точностью детали для пушек, ружейных замков, новых станков. Здесь ковалась будущая мощь русской армии. И бардаку тут места быть не должно.

По мере того, как цех обретал форму — ставили большие окна, настилали деревянные полы, белили стены, — я начал продумывать расстановку оборудования. Не абы как, где место нашлось, а по уму, по технологической цепочке.

Вот тут, у входа, будет участок приемки заготовок из литейки и кузни. С весами, со стеллажами для хранения. Дальше — зона грубой обработки. Мой первый токарный станок (он все еще исправно пыхтел), может, еще пара таких же для обдирки. Потом — участок точной обработки. Здесь встанут три моих новых сверлильных станка. Рядом — место для будущих станков: резьбонарезного, строгального, может, даже фрезерного (это пока мечты, но место надо предусмотреть). Отдельно — зона для слесарной доводки: верстаки с тисками, инструмент для ручной подгонки, притирки, полировки. И, наконец, участок контроля качества — стол с шаблонами, калибрами, мерительным инструментом, где каждая ответственная деталь будет проходить проверку перед отправкой на сборку.

Я начертил план цеха, показал его своим слесарям Ивану и Семену, объяснил логику.

— Смотрите, заготовка пришла — обточили грубо — просверлили точно — довели руками — проверили. Всё по порядку. Чтобы деталь не таскать через весь цех туда-сюда. Чтобы каждый знал свое место и свою операцию. И чтобы на каждом этапе — проверка. Понятно?

Они переглянулись. Такой подход был им в новинку. Раньше каждый слесарь брал заготовку и возился с ней от начала до конца на своем верстаке.

— Понятно, Петр Алексеич, — сказал Иван, почесав в затылке. — Только мудрено это… Не запутаемся?

— Не запутаетесь, если порядок соблюдать будете! Зато работа быстрее пойдет, и брака меньше будет. Привыкайте работать по-новому. По-умному.

И я начал этот порядок внедрять. Станки расставили по моему плану. У каждого станка — ящик с необходимым инструментом, резцами и сверлами. У каждого верстака — свой набор напильников, шаберов, мерителей. Заготовки подавались на первую операцию, потом передавались на следующую. Никакой беготни и суеты.

Главное — контроль. Я ввел правило: после каждой операции деталь проверяется по шаблону или калибру. Прошла контроль — идет дальше. Не прошла — возвращается на доработку или в брак. За качество отвечал не только тот, кто деталь последним делал, а каждый на своем этапе. Это заставляло работать внимательнее, аккуратнее.

Конечно же, не все шло гладко. Привычка к старому бардаку и работе «на глазок» давала о себе знать. То деталь не туда передадут, то шаблон потеряют, то забудут проверить размер. Приходилось постоянно напоминать, проверять, а иногда и наказывать рублем (я добился у Шлаттера права немного премировать за хорошую работу и штрафовать за брак — это действовало лучше любых угроз).

Постепенно система начала работать. Детали стали двигаться по цеху упорядоченно. Качество обработки улучшилось — люди понимали, что их работу будут проверять. Повысилась и производительность — каждый делал свою операцию, набивал руку, не отвлекаясь на другое. В механическом цехе зарождалась новая культура производства — культура точности, порядка и ответственности. Это было не менее важно, чем сами станки.

Я все больше убеждался, что главное — это люди. Без толковых, обученных мастеров, способных понимать суть дела, думать головой, — все мои затеи так и останутся на уровне единичных успехов. Нужны были кадры, воспитанные в новой производственной культуре.

Моя первая тройка учеников — Федька, Ванюха, Гришка — уже превратились в настоящих помощников. Федька отлично разбирался в чертежах и руководил сборкой станков. Ванюха, немного тугодум, но был невероятно усидчив и аккуратен в слесарной доводке и контроле размеров. Гришка нашел себя в кузнечном деле — под руководством Тимофея он осваивал ковку, термообработку, показывая неплохие результаты с пружинами и резцами.

Но этих троих было мало, немногие помощники — тоже не делали погоду. Для «образцового завода» требовались десятки, если не сотни, таких же обученных ребят.

И я решил расширить свою «школу». А началось все случайно.

Слухи о том, что у «хитрого мастера» Смирнова работа интересная, не такая грязная, как в литейке, да и кормят получше, а главное — учат настоящему делу, — разнеслись по заводу. Ко мне стали подходить другие пацаны-подмастерья, самые шустрые и любопытные, просились «в науку».

— Петр Алексеич, возьми к себе! Я все делать буду! — просил один.

— Дядька Петр, а правда, что ты машину придумал, которая сама железо сверлит? Покажь! А научишь? — тянул за рукав другой.

Я отбирал не всех. Смотрел, чтобы глаза горели интересом, да голова соображала. Отбирал тех, кто не боится трудностей, кто готов учиться. За пару месяцев у меня набралось еще человек пять-шесть способных ребят разного возраста — от четырнадцати до семнадцати лет.

Уговорить Шлаттера и нового обер-мастера официально перевести их ко мне было непросто — каждый подмастерье был

Теперь у меня была целая орава учеников. Просто гонять их на подсобных работах было бессмысленно. Их надо было учить системно. Я выделил в строящемся механическом цехе небольшое помещение под «учебный класс» — поставил там стол, лавки, повесил на стену большую доску, на которой можно было рисовать мелом.

И начал вести занятия по вечерам, после основной работы. Это отнимало последние силы, но было необходимо. С чего начать? С азов. Большинство из них и читать-то не умели, не говоря уж о счете. Пришлось начать с арифметики — сложение, вычитание, умножение, деление. Без этого ни размеры посчитать, ни чертеж понять. Потом — геометрия. Самые основы: линии, углы, круги, как измерить длину, площадь, объем. Как пользоваться циркулем, линейкой, угольником.

Дальше — черчение. Я показывал им свои эскизы, объяснял, что такое вид спереди, сбоку, сверху, что такое разрез, как обозначаются размеры. Заставлял их копировать простые чертежи, а потом — рисовать с натуры несложные детали: болт, гайку, скобу. Это шло туго, руки не слушались, глазомер был никакой. Но потихоньку, через ошибки и переделки, они начинали понимать язык чертежа.

Параллельно я давал им самые азы материаловедения — чем чугун отличается от железа, а железо от стали, почему один металл хрупкий, а другой вязкий, что такое закалка и отпуск, почему дерево гниет, а камень крошится. Рассказывал про механику — про рычаг, про клин, про винт, про колесо и ось, про зубчатую передачу. Объяснял на простейших примерах, как работают механизмы в наших станках, в ружейных замках.

Я старался говорить без заумных терминов, больше показывать на пальцах, на моделях, которые мы тут же мастерили из дерева или железа. Главное было — разбудить в них интерес, заставить думать, понимать, почему оно работает именно так, а не иначе.

Конечно, кто-то схватывал на лету, как Федька. Кто-то, как раньше Ванюха, тупил безбожно, и приходилось объяснять по десять раз. Кто-то просто ленился. Приходилось быть и строгим учителем, и терпеливым наставником, и справедливым судьей.

Но радовало, что ребята менялись на глазах. У них появлялся интерес к делу, гордость за свою работу, стремление узнать больше. Они начинали задавать вопросы, спорить, предлагать свои идеи. Это была самая большая награда. Я создаю не только станки и пушки, я создаю будущее — людей, которые смогут двигать это дело дальше, даже когда меня здесь не будет. Моя «школа Смирнова» начинала жить своей жизнью. Кто знает, может и опытно-конструкторское НИИ сделаем.

Глава 9

А вот когда меня отвезли к государю, было совсем худо, не до школ сразу стало.

До царского домика, который скромненько притулился у строящейся Петропавловки, доехали быстро. Морозец был знатный, аж щеки пощипывало, и пахло свежей сосновой стружкой от этих бесконечных строек. Полозья нашей колымаги по укатанному снегу скрипели. Рядом сидел хмурый поручик Орлов, весь в себе. Видать, тоже нутром чуял, что вызов к самому Государю, да еще с моими «тактическими заморочками» — не предвещает ничего хорошего.

— Держись, Петр Алексеич, — буркнул он, в сторону глядя, когда уже подкатывали. — Царь-батюшка у нас крут нравом, да справедливый. Если мысли твои дельные — оценит. А нет — ну, извиняй. Главное — руби правду-матку, как есть. Он такое страсть как любит.

Я только головой мотнул. Прямо-то я говорить привык, кто б спорил.

В руках — новая толстенная тетрадка, куда я все свои мыслишки строчил: и как фузеи подрихтовать, и про гранаты с картечью, а главное — как нашим солдатикам в поле жизнь сохранить, да шведу побольнее вломить. Чертежи там, конечно, корявые, схемы от руки набросаны, расчеты — проще некуда, но каждая строчка сто раз обмозгована.

В голове — каша из обрывков фраз, аргументов, которые я себе накручивал. И слова Брюса тут же всплыли: главный враг — не шведский лазутчик, а косность наша, нежелание от привычного отходить.

И ведь прав он был! Вот сейчас и предстоит это самое «привычное» через колено ломать. Получится ли?

Домик Петра, в отличие от пышных хором московских бояр, прямо-таки дышал спартанской простотой. Бревенчатые стены, низкие потолки, смолой тянет. В крохотной прихожей нас встретил молчун-денщик, на лавку у стены кивнул. Ждали недолго, а показалось — вечность прошла. Наконец дверь в соседнюю горенку скрипнула, и тот же денщик:

— Его Величество ожидает-с.

Захожу, Орлов за мной. И тут я, мягко говоря, обалдел. Я-то думал, с Царем один на один поговорим, ну, может, Брюс еще будет, как мой куратор. А тут…

В небольшой натопленной комнатушке, за длиннющим столом, покрытым зеленым сукном, сидел сам Государь и целый синклит военных шишек! Блеск, мундиры с иголочки, парики напудрены по последней моде… Брюса я узнал, он чуть в сторонке от Царя примостился и как-то нервно гусиное перо крутил в пальцах. И Меньшикова, который на меня пялился с таким откровенным любопытством, будто я диковинный зверь какой. И хмурого Апраксина, и осторожного Головкина, и еще кучу генералов с полковниками, имен которых я и не знал, но рожи у них были — мама не горюй: обветренные, в шрамах, видать, не один пуд соли съели в походах да баталиях. От такого количества исторических личностей у меня аж дыхание перехватило.

Куда я вляпался? На экзамен? Или сразу на расстрел?

Царь сидел во главе стола — в простом темно-зеленом кафтане. Глянул на меня, а в глазах темных искорки так и пляшут.

— А, Смирнов! Проходи, проходи, не робей, — заявил он на удивление спокойным голосом. — Вот, господа, — он рукой всех обвел, — тот самый Петр Алексеич Смирнов, про которого я вам толковал. Мастер — золотые руки, пушки нам ладит знатные, станки хитрющие выдумывает. А нонче, сказывают, и в дела военные, тактические, нос свой любопытный сунуть удумал. Идеи, говорит, имеются, как супостата бить с меньшей кровью да с большей выгодой для нас. Ну-ка, Смирнов, выкладывай, не таи, что там у тебя за премудрости. А вы, господа, — это он уже к столу, — слушайте в оба, да потом и свое веское слово молвите. Ибо теория — теорией, а практика военная — дело суровое, ошибок не прощает.

Яков Вилимович Брюс едва заметно

Я подошел, тетрадку выложил. И с чего начать-то? Как этим прожженным воякам объяснить то, что им, небось, бредом сивой кобылы покажется или наглостью выскочки?

— Ваше Величество… Ваши высокопревосходительства, господа офицеры… — начал немного нервно. — Я, конечно, человек не военный в полном смысле слова, всего лишь мастеровой, о пользе Государевой и Отечества радею… Но, раз уж с оружием дело имею, много думал и о том, как оно применяется, и как бы солдату нашему жизнь облегчить да службу его ратную более успешной сделать… И вот какие мысли пришли…

Открыл тетрадку, начал свои соображения вываливать. Сперва — о гранатах, как их понадежнее да поубойнее сделать, о баночной картечи, которая пехоту косить должна. Тут еще слушали более-менее, кивали, Апраксин даже пару вопросов задал.

Но потом я добрался до главного — до своих этих идей про «окопную войну», про земляные укрепления, про то, как можно местность использовать, чтобы своих солдат прикрыть, а врагу урон нанести. Я им толкую, что линейная тактика, какой бы слаженной она ни была, уж больно крови много пьет, что стоять в полный рост под вражескими пулями и ядрами — это, конечно, геройство, спору нет, но не всегда по делу. Солдатик, за бруствером схоронившись, даже с обычной фузеей, палить будет и спокойнее, и точнее, и дольше, чем его камрад в чистом поле. Рассказывал, как можно целые линии обороны рыть, как от конницы ими закрываться, как земляные валы огонь артиллерии на себя берут…

Чем дольше я распинался, тем кислее становились рожи у генералов. Вежливое внимание сменилось сначала недоумением, потом — явным таким скепсисом, а кое у кого и плохо скрытая злость на лице нарисовалась. Они, то переглянутся, то головой покачают, кто-то и фыркнул презрительно. Вижу, полковник Преображенского полка, немец старый с пышными усами и шрамом через всю щеку (потом узнал — фон Дельден фамилия), что-то зло своему соседу шипит, артиллерийскому генералу с бычьей шеей.

Царь молча слушал, подбородок кулаком подпер, взгляд — не поймешь, о чем думает. Один Брюс на стуле ерзал, нервничал из-за такой реакции этих военных зубров.

Когда я наконец заткнулся, повисла тишина. Первым ее этот фон Дельден и нарушил. Встал, глазищами сверкает, и как громыхнет:

— Ваше Величество! Позвольте фысказать мое недоумение! — заявил он с заметным немецким акцентом, едва сдерживая гнев. — Мы фыслушали здесь… гм… весьма оригинальные, да не сказать — сказочные, рассуждения господина… этого… фельдфебеля. И что же мы слышим? Предложение отказаться от испытанной феками линейной тактики, которая принесла слафу европейским армиям, ф пользу… сидения в норах, как кроты! Простите мою прямоту, но солдат — это фоин, а не землекоп! Его дело — стоять ф строю, плечом к плечу с тофарищами, фстречать врага крудью, а не прятаться ф ямах!

Он обвел победным взглядом своих коллег, многие из которых одобрительно закивали.

— Косподин Смирнов предлагает нам разрешенный строй, укрытый ф земле. Но кде же тогда плотность огня, которая только и может останофить атаку неприятеля? Один стрелок ф яме, перезаряжающий сфою фузею не спеша, — это смех, а не оборона! Его сомнут первой же атакой! Кафалерия прорфет такую «оборону» играючи, не заметиф! А пушки? Да они ядрами сфоими эти фаши «окопы» фместе с сидящими там вояками фсе разнесут!

Он снова повернулся ко мне, и через губу выдал:

— Фы, сударь, мастеровой, и дело сфое, фидать, знаете. Но фоенное искусство — это наука посложнее, чем станки ладить! Мы годами учим солдат слаженности, маневрам, стойкости ф линии! А фы предлагаете фсе это фыкинуть и префратить армию ф сборище трусливых кротоф, боящихся пороха понюхать⁈

Тяжелый кулак фон Дельдена опустился на стол. Государь выжидательно глядел то на полковника, то на меня. Брюс нервно постукивал пальцами по столу.

Разнесли… В пух и прах… И это только начало, вот же хрень. Слово было за мной, но что я мог противопоставить этому апломбу, железобетонной уверенности в собственной правоте?

За фон Дельденом, будто по команде, поднялся тот самый артиллерийский генерал, с налитым кровью лицом. Звали его, как я потом выяснил, Виллим Иванович де Геннин, голландец на русской службе, известный своей прямотой, а то и крутым нравом. Он был главным инспектором в части строительства крепостей, редутов и иже с ними, считался докой в своем деле.

— Позвольте и мне, Ваше Величество, слово молвить, — прогудел басом. — Господин фельдфебель тут про пушки наши упоминал, дескать, окопы его от ядер спасут. Да только он, видать, не уразумел одного: артиллерия — бог войны, как говаривали древние! И от ее огня не в земле спасение искать надобно, а в быстроте маневра да в крепости духа!

Он уставился на меня тяжелым взглядом, будто хотел на месте испепелить.

— Вы говорите, бруствер ядро остановит? Возможно, одно, шальное. А если мы сосредоточим огонь целой батареи по вашим «норам»? Да мы их с землей сравняем, вместе с теми, кто там схорониться вздумал! И что останется от ваших укрытых стрелков? Пыль да ошметки! Вы же сами, сударь, предлагаете линию обороны сделать разреженной, сиречь, цели для наших пушкарей будут как на ладони, пусть и в ямках. Легче будет каждую такую «нору» поодиночке выщелкивать, чем по сплошной линии палить!

Де Геннин презрительно хмыкнул.

— А про то, что солдаты из окопов будут точнее стрелять… Простите, но это тоже фантазии. Фузея наша, как известно, бьет куда Бог пошлет. Потому и нужна линейная тактика, чтобы залпом хоть как-то компенсировать эту неточность. Толпой пальнули — авось, кого и зацепит. А ваш одинокий «стрелок» из окопа, он что, одним выстрелом роту положит? Не смешите!

В его голосе звенела непоколебимая уверенность человека, который привык к мощи орудий и в грош не ставил никакие «хитрости», способные эту мощь умалить.

— И потом, — продолжал де Геннин, входя в раж, — как вы себе представляете взаимодействие пехоты в окопах с артиллерией? Пушки наши — они ж не только по врагу стреляют, они и свою пехоту поддержать должны огнем при наступлении или контратаке. А как им цели указывать, если солдаты по ямам рассованы, их и не видать толком? Как маневрировать орудиями вдоль такого «рваной» линии? Это же хаос будет, а не управление боем! Нет, сударь, ваша затея

Он сел, с грохотом отодвинув стул, и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что базар окончен. Остальные согласно зашумели, поддакивая. Аргументы этого де Геннина показались им железобетонными. Даже Меньшиков, в начале смотревший на меня с явным интересом, теперь хмурился и качал головой. Только Брюс продолжал буравить меня взглядом, в котором читалась совершенно непонятная надежда.

Атмосфера в комнате становилась все гуще. Я чувствовал себя затравленным зверем, которого обложила стая охотников. Один за другим поднимались седовласые генералы, ветераны чертовой уймы войн, и каждый находил в моих предложениях какой-нибудь изъян, повод для разноса.

Один, командовавший кавалерией, долго и витиевато распинался о том, что моя «окопная тактика» сведет на нет всю роль конницы, этого «бича пехоты».

— Коль скоро пехота схоронится в землю, — вещал он, поглаживая эфес своей сабли, — то и коннице нашей негде будет развернуться для удара решительного! В ямы ваши на конях не поскачешь, а обойти — так вы же там, небось, еще и редутов понастроите да волчьих ям понароете! Нет, сударь, пехота должна быть в поле, чтобы кавалерия могла ее и защитить, и поддержать атакой во фланг неприятелю! А из нор своих они нам только помехой будут!

Другой, пехотный командир, упирал на то, что обучить солдата рыть окопы — это, конечно, раз плюнуть, но как потом этих «землекопов» заставить из своих нор вылезти и пойти в атаку, когда припрет?

— Солдат, привыкший в земле сидеть, храбрость потеряет! — горячился он. — Дух боевой из него выходит! Ему там, в яме, тепло и, вроде как, безопасно, а наружу, под пули, и калачом не выманишь! А нам солдаты нужны смелые, отчаянные, готовые грудью на врага идти, а не землеройки пугливые!

Третий ныл, что в тесноте окопа, да еще в дыму от выстрелов, солдату будет крайне неудобно перезаряжать свою длинную фузею, что это приведет к еще большему снижению скорострельности, и что в рукопашной, если враг все же доберется до окопа, наши солдаты, лишенные плотного строя, будут просто вырезаны поодиночке.

— Редуты — вот это дело! — подытожил он. — Высоко сидишь, далеко глядишь, врага встречаешь, а если что — и дружно клинком ударить можно! А ваши окопы — это слабость, а не сила!

Каждое слово, как удар кувалды. Я пытался запомнить все их наезды, чтобы потом, если дадут слово, попытаться их как-то парировать. Но поток критики казался нескончаемым. Они цеплялись к каждой мелочи, к каждой моей фразе, выворачивали мои идеи наизнанку, находя в них только косяки и опасности.

Меня обвиняли в дилетантизме, в незнании азов военного дела, в попытке подорвать боевой дух армии, в стремлении превратить солдат в трусов. Говорили, что мои «новшества» приведут к поражению, к потере территорий, к ослаблению государства. И чем больше они говорили, тем сильнее становилось ощущение, что я бьюсь головой о каменную стену.

В какой-то момент я даже сам им начал верить — вот чего не ожидал.

Эти люди, прошедшие огонь, воду и медные трубы, были абсолютно уверены в своей правоте, в незыблемости тех тактических канонов, которым их учили и которые они сами применяли на полях сражений. Любое отклонение от этих канонов воспринималось ими как ересь.

Я взглянул на Петра. Он по-прежнему молчал, но теперь в его глазах уже не было того добродушного любопытства, что вначале. Он внимательно слушал каждого выступающего, при этом его лицо становилось все более суровым, а складка между бровями — все глубже. Что он думает? Чью сторону примет? Неужели этот шквал критики убедит его, что мои идеи — полная хрень?

Брюс был бледным, как сметана. Он конечно понимал, что сейчас решается его собственная репутация как человека, который меня Государю представил и, в какой-то мере, за меня вписался. Он несколько раз порывался что-то сказать, вставить слово в мою защиту, но тяжелый взгляд Царя останавливал его. Петр явно хотел выслушать всех до конца, дать высказаться каждому.

Последним взял слово старый, седой генерал, которого, казалось, и пушечный выстрел не мог бы вывести из состояния степенного спокойствия. Он говорил тихо, как бы подводя итог всему сказанному:

— Ваше Величество, господа! Мы выслушали здесь множество мнений. И все они, при всей своей разности, сходятся в одном: предложение господина Смирнова, при всем уважении к его изобретательскому таланту, в корне противоречит основам современного военного искусства. Оно несет в себе больше вреда, чем пользы. И принимать его на вооружение было бы, по меньшей мере, неосмотрительно, а то и губительно для нашей армии. У нас есть проверенные временем методы ведения войны, есть славные традиции русского воинства. И не пристало нам менять их на сомнительные новшества, предложенные человеком, пусть и сведущим в ремеслах, но далеким от реалий полевой службы.

Он поклонился Государю и сел. В комнате снова воцарилась давящая тишина. Все взгляды устремились на Государя. Сейчас он должен был вынести свой вердикт. Я нутром чуял, что вердикт будет не в мою пользу.

Петр переводил взгляд с одного генерала на другого, будто взвешивал, какой эффект произвели мои слова. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ну-с, господа офицеры, — произнес он. — Идеи фельдфебеля Смирнова мы выслушали. Есть ли у кого еще вопросы к нему или новые соображения?

Генералы молчали. Первым тишину нарушил Брюс. Он поднялся, откашлялся и обратился к Государю:

— Ваше Величество, позвольте и мне слово вставить. Идеи господина Смирнова, возможно, и выглядят инаковыми, но в них есть здравое зерно. История войн знает немало примеров, когда именно необычные тактические решения приносили победу. Использование укрытий, земляных работ — это не изобретение сего дня. Еще древние римляне строили лагеря и валы. А в недавних европейских войнах, как мне докладывали наши наблюдатели, элементы полевой фортификации начинают применяться все шире, особенно при осадах и обороне важных рубежей.

Он сделал паузу, обводя взглядом генералов.

— Конечно, слепо копировать чужой опыт или бездумно внедрять все предложения господина Смирнова было бы ошибкой. Но и отмахиваться от них, не попытавшись проверить на деле, — тоже неразумно. Мы ведем тяжелую войну. Каждый солдат на счету. И если есть хоть малейшая возможность уменьшить наши потери и увеличить урон неприятелю, мы обязаны эту возможность рассмотреть. Возможно, не всякая местность подойдет для окопов,

Зря Брюс влез, он мигом настроил против себя всех присутствующих.

Глава 10

Да, Яков Вилимович сделал только хуже. Еще сильнее раззадорил военачальников.

Разнесли… В пух и прах…

И это только начало, вот же хрень!

Слова генералов, одно хлеще другого — дилетант, выскочка, фантазер, чуть ли не предатель, стремящийся превратить славную русскую армию в стадо трусливых землекопов. В какой-то момент я и сам почти поверил, что несу несусветную чушь. Эти люди, с выдубленными пороховым дымом лицами, и со шрамами, каждый из которых — немая повесть о пережитой баталии, они ведь не с потолка свои суждения брали. Они этим жили, побеждали или проигрывали, платя кровью за каждую ошибку.

А я кто? «Фельдфебель» по милости Брюса, мастеровой, сунувший нос в святая святых — военное искусство.

Я взглянул на Государя. Петр Алексеевич подпер кулаком подбородок, только искорки в глазах, плясавшие вначале, кажется, поугасли, сменившись тяжелой задумчивостью. Складка между бровями стала еще глубже. Он внимательно, не перебивая, выслушал каждого. И теперь его взгляд буравил меня, ожидая.

Вот только чего? Оправданий? Признания своей никчемности? Или, быть может, он все еще ждал чего-то дельного, какой-то искры, которая заставит его усомниться в единодушном вердикте этих боевых зубров?

Брюс после своей тирады сел. Он выглядел хреновастенько — губы сжаты, глаза опущены. Старик понимал, что и его репутация висит на волоске. Ведь это он меня привел, он поручился.

Тишина в комнате давила. Было слышно, как потрескивают дрова в печи и как тяжело дышит кто-то из генералов, распаленный праведным гневом.

Надеюсь, мне дадут слово, чтобы я смог возразить. Либо я смогу найти слова, которые заставят этих людей хотя бы задуматься, либо… лучше не думать, что будет «либо». Орлов перед выездом советовал рубить правду-матку. Что ж, терять, кажется, уже нечего.

Чего ждать-то? Надо брать ситуацию в свои руки.

Я откашлялся.

— Ваше Величество! — я достаточно громко обратился к Царю. — Ваши высокопревосходительства, господа офицеры! Я выслушал все суждения с величайшим вниманием и, смею заверить, с должным уважением к вашему огромному боевому опыту. Я не стратег и не полководец, я всего лишь мастеровой, который, работая над оружием, много думал и о том, как оно применяется, и как бы солдату нашему жизнь сохранить, да победу Отечеству приблизить. И если позволите, я хотел бы ответить на некоторые прозвучавшие здесь весьма веские возражения.

Петр чуть заметно кивнул, не меняя позы. Генералы за столом замерли, на их лицах читалось откровенное недоверие и скепсис: «Ну-ну, что ты еще нам тут споешь, выскочка?»

Я перевел взгляд на полковника фон Дельдена, который, кажется, все еще не отошел от своего гневного выпада.

— Глубокоуважаемый господин полковник, — я перевел взгляд на немца, стараясь говорить максимально корректно. — Вы изволили назвать мои предложения превращением солдат в «кротов, сидящих в норах», и упрекнули меня в попытке отказаться от испытанной тактики встречи врага «грудью к груди». Вы сказали, что солдат — воин, а не землекоп. Позвольте с этим не согласиться. Разве прославленные римские легионеры, которые каждую ночь, даже в походе, разбивали укрепленный лагерь с валом и рвом, были плохими воинами или трусами? Они покорили полмира! И труд по укреплению своих позиций был для них такой же неотъемлемой частью воинского долга, как и владение мечом. Для них земля — это тоже оружие, если умело ее использовать. Я не предлагаю превратить всю армию в землекопов, отнюдь. Но я предлагаю использовать землю-матушку как нашего союзника, дополнительную защиту для наших солдат там, где мы вынуждены обороняться или хотим нанести противнику максимальный урон с минимальными потерями для себя.

Фон Дельден фыркнул, правда, промолчал, сверля меня взглядом. Остальные генералы тоже слушали, кто скрестив руки на груди, кто подперев щеку.

— Вы говорите о храбрости, о встрече врага грудью. Это святые слова для русского воина! Но позвольте спросить, Ваше Величество, господа офицеры, — я обвел их взглядом, — в чем истинная храбрость солдата? В том ли, чтобы бездумно стоять под вражескими пулями и ядрами, являя собой легкую мишень, и героически погибнуть, не принеся порой ощутимой пользы? Или в том, чтобы, используя ум, смекалку и все доступные средства, нанести врагу сокрушительное поражение, выполнить поставленную задачу и при этом остаться в живых, чтобы и дальше служить Государю и Отечеству? Мне думается, второе не менее, а то и более достойно звания истинной воинской доблести! Ибо мертвый герой уже не принесет победы в следующей баталии. А солдат, сбереженный сегодня, завтра возьмет еще один вражеский город или обратит в бегство еще один неприятельский полк.

Я сделал небольшую паузу. Кажется, легкий шепоток прошел по рядам. Меньшиков чуть наклонил голову, во взгляде мелькнул какой-то новый интерес.

— Далее, господин полковник, вы заметили, что я мастеровой, и военное искусство — наука посложнее, чем станки ладить. С этим я не могу не согласиться. Но позвольте заметить, что именно потому, что я каждый день имею дело с металлом, с механизмами, с тем, как устроено оружие, я, быть может, чуть иначе смотрю на то, как оно может быть применено с наибольшей выгодой. Государь наш, Петр Алексеевич, — я позволил себе взглянуть на Царя и чуть поклониться, — сам не чурается топора и стамески, понимая важность ремесла и практического знания. И мне кажется, что знание того, как сделано оружие, помогает понять, как им лучше всего разить врага. Мои предложения по окопам и укрытиям родились не из кабинетных размышлений, а из желания сделать нашу фузею, да гранаты, о которых я уже имел честь докладывать Вашему Величеству, еще более смертоносными для супостата, а для нашего солдата — более безопасными в применении.

Я снова перевел дыхание. Говорить перед таким ареопагом было тяжело. Я всей своей шкурой чувствовал, что если сейчас остановлюсь и дам им себя перебить, то все пропало.

— Теперь о «сидении в норах как кроты» и плотности огня. Господин полковник, вы представили себе одинокого стрелка в яме, которого легко сомнут. Но я говорил не об одиночных норах! Я говорил о системе траншей, возможно, с изломами-траверсами, которые не позволят простреливать их вдоль. Я говорил о возможности устройства банкетной ступени, чтобы вторая шеренга могла вести

— И потом, господа, — я повысил голос, стараясь перекрыть начинающийся ропот, — кто сказал, что укрытые солдаты будут только палить из фузей? А гранаты, о которых я упоминал? Усовершенствованные гранаты с надежным запалом, которые можно будет метать из-за бруствера целыми залпами по приближающейся пехоте или кавалерии? Представьте себе на мгновение: шведская линия подходит на расстояние броска, и на нее обрушиваются десятки разрывающихся гранат, сметающих целые ряды! Какая «плотность огня» линейной тактики сможет сравниться с таким «огненным валом» из окопа? Это уже не оборона, а активное уничтожение противника на подступах!

Я заметил, как Брюс слегка выпрямился. В глазах Государя, как мне показалось, снова мелькнула та самая искорка живого интереса. Некоторые из генералов недоверчиво переглянулись, но фон Дельден побагровел еще сильнее, явно готовясь снова ринуться в атаку. Нужно было ковать железо, пока горячо, и переходить к следующему «обвинителю».

Уловив мимолетную перемену в атмосфере — откровенная враждебность если не сменилась интересом, то, по крайней мере, была разбавлена толикой недоуменного любопытства, — я решил не сбавлять напора. Мой взгляд остановился на де Геннине, голландце с бычьей шеей и тяжелым взглядом, главном инспекторе по крепостям, который так уверенно рассуждал о всемогуществе артиллерии и никчемности моих «нор» перед ней.

— Господин де Геннин, — я старался вложить в голос максимум уважения к его званию и опыту. — Вы совершенно справедливо назвали артиллерию «богом войны». С этим не поспоришь. И я ни в коей мере не предлагаю от ее огня прятаться в страхе. Напротив! Я предлагаю использовать ее мощь еще эффективнее, а наших солдат — обезопасить от ее губительного действия там, где это возможно. Вы сказали, что от огня артиллерии не в земле спасение искать надобно, а в быстроте маневра да в крепости духа. Крепость духа русского солдата сомнению не подлежит, она не раз доказывала свою несокрушимость! А вот насчет быстроты маневра под ядрами… Позвольте усомниться, что это всегда спасает. Видел я, да и вы, господа, я уверен, видели не раз, как одно удачно пущенное ядро выкашивает целую шеренгу, и никакой маневр тут не поможет.

Де Геннин хмыкнул, чуть наклонив голову. Его массивные руки сжались в кулаки.

— Вы утверждаете, что земляной бруствер если и остановит ядро, то только одно, шальное. А если мы сосредоточим огонь целой батареи по вашим «норам», то сравняем их с землей. Возможно. Но позвольте задать вам несколько вопросов, господин генерал, как знатоку артиллерийского дела. Первое: сколько времени и сколько драгоценных снарядов потребуется вашей батарее, чтобы прицельно разбить хотя бы сотню саженей правильно оборудованного окопа, да еще и маскированного? Окоп — это не высокая и заметная стена крепости, это углубление в земле, его не так-то просто поразить прямым попаданием, особенно если он имеет изломы. Второе: пока ваши пушкари будут с усердием перепахивать землю, что будут делать мои укрытые стрелки? Молча ждать своей участи? Нет! Они будут вести прицельный огонь по вашей артиллерийской прислуге! И я смею вас заверить, что выбить расчет у орудия, стоящего на открытой позиции, гораздо проще, чем подавить огнем сотню укрытых и рассредоточенных стрелков. Каждый ваш выстрел по окопу будет стоить вам жизней ваших канониров! И учтите, что наши фузеи благодаря охтинскому заводу уже стали лучше — испытания в армии это подтверждают.

В комнате повисла тишина. Аргумент был неожиданным. Обычно артиллерия безнаказанно расстреливала пехоту, теперь же предлагался способ ответить ей тем же. Да и подтверждающие кивки про усовершенствование фузеи напомнили о том, что я и не пальцем деланный.

— Вы говорите, что цели для ваших пушкарей будут как на ладони, пусть и в ямках, и легче будет каждую такую «нору» поодиночке выщелкивать. Но это если окоп — прямая канава. А я говорю о системе! О ложных позициях, о маскировке, о том, что бруствер будет не просто насыпан, а укреплен дерном, плетнями, всем, что дает местность. И наши собственные пушки, господин генерал, тоже ведь не будут стоять в чистом поле! Для них мы также можем оборудовать укрытия, капониры, которые защитят их и расчеты от ответного огня неприятеля. И тогда уже начнется настоящая артиллерийская дуэль, но пехота наша при этом будет находиться в гораздо большей безопасности, чем стоя в линии на открытом месте.

Де Геннин нахмурился еще сильнее. Он привык, что его слово об артиллерии — закон. А тут какой-то «фельдфебель» осмеливается спорить, да еще и вроде бы не совсем глупо.

— Далее, о точности наших фузей. Вы сказали, что фузея наша бьет куда Бог пошлет, и потому нужна линейная тактика, чтобы залпом хоть как-то компенсировать эту неточность. Мол, толпой пальнули — авось, кого и зацепит. Простите, господин генерал, но это, на мой взгляд, признание слабости, а не силы! Да, нынешняя фузея далека от совершенства. Но позвольте спросить: когда солдат стреляет точнее? Когда он стоит в плотном строю, подгоняемый унтер-офицерами, ежесекундно ожидая вражеского залпа или атаки, когда дым от выстрелов застилает глаза, а крики раненых товарищей терзают слух? Или когда он находится в относительном укрытии, защищенный земляным бруствером, когда он может спокойно, без спешки, опереть фузею на бруствер, тщательно прицелиться, не дергаясь от страха перед летящими пулями? Я утверждаю, что даже самая несовершенная фузея в руках спокойного и укрытого стрелка даст гораздо лучший результат, чем в руках того, кто стоит открытый всем ветрам и вражескому огню! Пусть точность повысится всего на немного — но это «немного» будет означать десятки и сотни сбереженных

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом присутствующих. Некоторые из младших офицеров, стоявшие у стен, кажется, слушали с нескрываемым интересом. Их лица были не так зашорены десятилетиями привычной тактики.

— И я не просто говорю об этом, Ваше Величество, господа! Я, как мастеровой, уже думал и о том, как можно улучшить наши фузеи, помимо улучшения пружины. Да, не кардинально, не создавая чудо-оружия, сделав несколько простых, но важных усовершенствований. Например, стандартизировать калибр и улучшить качество стволов — это уже даст лучшую кучность. Установить на каждую фузею простой четкий целик вдобавок к мушке — это позволит солдату действительно целиться, а не направлять ствол в сторону неприятеля. Усовершенствовать кремневый замок, чтобы уменьшить число осечек — с этим мы уже справляемся. Сделать более удобный и надежный бумажный патрон, чтобы ускорить перезарядку — это сложно, но возможно. Все это — вполне реальные вещи, которые можно внедрить достаточно быстро. И тогда ваш «одинокий стрелок из окопа», уже не будет таким уж одиноким и беспомощным. Десяток таких стрелков, ведущих прицельный огонь из укрытий, смогут наделать много бед в рядах атакующего противника, выбивая офицеров, знаменосцев, артиллеристов. А сотня таких стрелков — это уже сила, с которой придется считаться любой армии!

Я перевел дух. Говорить приходилось много и быстро, стараясь не упустить ни одной мысли, ни одного контраргумента.

— И последнее, что касается взаимодействия пехоты в окопах с артиллерией. Вы опасаетесь, что будет хаос, артиллеристам будет трудно указывать цели, если солдаты «по ямам рассованы». Но, господа, разве мы не используем сигналы — флажковые, горном, барабанным боем? Разве нет вестовых? Из окопов, особенно если они оборудованы наблюдательными пунктами, можно будет гораздо лучше видеть поле боя, чем из плотного строя, где обзор ограничен спинами товарищей и пороховым дымом. Командиры подразделений смогут передавать целеуказания своей артиллерии, которая, опять же, будет поддерживать их огнем, зная, что своя пехота находится в большей безопасности и сможет дольше удерживать позицию. Это не хаос, а более гибкое и осмысленное управление боем! А насчет маневрирования орудиями вдоль «рваной линии»… Так ведь орудия и не должны метаться вдоль всей линии! Они должны занимать заранее подготовленные и укрытые позиции, с хорошими секторами обстрела, поддерживая свои участки обороны. И если понадобится перебросить их — для этого существуют дороги в тылу и опять же, инженерная подготовка.

Я уперся взглядом на де Геннина. Голландец хмурился, правда в его взгляде уже не было той стопроцентной уверенности, которая сквозила в его первом выступлении. Он явно обдумывал услышанное.

— Так что, глубокоуважаемый господин генерал, мои предложения — это не шаг назад, в прошоле, как вы изволили заметить. Это попытка использовать все сильные стороны нашей армии — и стойкость пехоты, и мощь артиллерии, и инженерную мысль — в едином комплексе, чтобы добиться победы с меньшей кровью. И я верю, что наша армия, строящаяся по последнему слову европейской науки, как вы сказали, способна освоить и такие, возможно, непривычные, но весьма действенные методы.

Я позволил себе короткую улыбку. Разгром де Геннина был, пожалуй, еще важнее, чем парирование выпадов фон Дельдена. Артиллерия была козырем, который крыл многие тактические ухищрения. И если я смог поколебать уверенность главного артиллериста в ее всесилии против моих «нор», это был успех. Теперь на очереди были кавалеристы и пехотные командиры с их страхами о потере боевого духа и неудобстве рукопашной. И к ним у меня тоже были готовы ответы.

Глава 11

После того, как громогласный де Геннин заметно сник и погрузился в размышления, потирая подбородок, в комнате на несколько мгновений воцарилась напряженная тишина. Чувствовалось, что мои слова по крайней мере, заставили их задуматься. Это было уже больше, чем я мог надеяться вначале. Государь по-прежнему молчал, правда его взгляд стал внимательнее, словно он взвешивал каждое мое слово и каждый аргумент генералов.

Следующим, кто взял слово в той первой волне критики, был бравый кавалерийский генерал, чье имя я тогда еще не знал, но чья пышная фигура в мундире, расшитом золотом, и увесистая сабля на боку недвусмысленно говорили о его принадлежности к «бичу пехоты». Он тогда витиевато распинался о том, что моя «окопная тактика» сведет на нет всю роль конницы. Он смотрел на меня свысока, с едва прикрытым презрением человека, привыкшего решать исход боя стремительным ударом.

— Господин генерал, — обратился я к нему. — Вы выразили опасение, что если пехота «схоронится в землю», то вашей доблестной коннице негде будет развернуться для удара, она не сможет ни защитить пехоту, ни поддержать ее атакой во фланг. Позвольте уверить вас, что я ни в коей мере не стремлюсь умалить роль кавалерии, этого прекрасного и грозного рода войск. Но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны.

Он хмыкнул, поглаживая эфес сабли, явно не ожидая от меня ничего путного.

— Вы говорите, что в ямы на конях не поскачешь. Совершенно верно! Именно на это и расчет. Окоп, даже самый простой, — это уже препятствие для лошади. А если перед окопами мы устроим дополнительные заграждения, о которых я уже упоминал: те же рогатки из заостренных кольев, «волчьи ямы», надолбы, даже простые засеки из срубленных деревьев — разве это не остановит самую стремительную кавалерийскую атаку в лоб? Представьте себе, господин генерал, что ваша конница пытается атаковать пехоту, стоящую в чистом поле. Да, это лакомый кусок. А теперь представьте, что эта пехота укрыта за бруствером, а перед ней — полоса таких вот «сюрпризов». Сможет ли ваша кавалерия, или, что важнее, кавалерия неприятеля, прорвать такую оборону играючи, не заметив? А если из окопа полетит хотя бы пара гранат? Я думаю, ответ очевиден. Вместо славной атаки получится кровавая бойня для атакующих всадников.

Генерал перестал поглаживать эфес и нахмурился. Кажется, картина, которую я нарисовал, ему не очень понравилась.

— Но это не значит, что конница становится ненужной! — поспешил я добавить. — Напротив! Ее роль несколько меняется, но не становится менее важной. Во-первых, разведка. Кто, как не легкая конница, сможет своевременно обнаружить передвижение неприятеля, выявить его слабые места, захватить «языка»? Во-вторых, прикрытие флангов. Да, наши окопы будут защищать фронт, но фланги всегда уязвимы. И здесь маневренная конница, способная быстро перебрасываться с одного участка на другой, будет незаменима для отражения обходных маневров. В-третьих, преследование разбитого врага! После того, как

Некоторые из присутствующих офицеров-кавалеристов, помоложе, слушали с интересом. Возможно, им уже приходилось терять своих людей в лобовых атаках на укрепившегося врага, и мои слова находили у них какой-то отклик.

Затем я перевел взгляд на другого пехотного командира, невысокого, но коренастого, с обветренным лицом и жесткими усами, который горячился по поводу того, что солдат, привыкший сидеть в земле, «храбрость потеряет» и его потом «калачом не выманишь» в атаку.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я к нему. — Ваш пыл и забота о боевом духе солдата вызывают уважение. Но позвольте с вами не согласиться в корне. Вы опасаетесь, что солдат, сидя в окопе, «потеряет храбрость». А я вам скажу, что солдат, видящий, как его товарищи один за другим падают под пулями и ядрами в чистом поле, когда он сам стоит беззащитный, как мишень, — вот тогда он действительно может пасть духом! Потому что он видит бессмысленность своей гибели. А солдат, который знает, что у него есть укрытие, что его жизнь ценят и берегут, что у него есть возможность нанести врагу урон, оставаясь при этом в относительной безопасности, — такой солдат будет сражаться с удвоенной энергией и отвагой! Он будет благодарен за эту защиту и будет стремиться оправдать ее своей меткой стрельбой и стойкостью.

Полковник насупился, теребя ус.

— А что касается того, как потом этих «землекопов» заставить вылезти из нор и пойти в атаку… Господа, а разве дисциплина в нашей армии уже ничего не значит? Разве приказ командира — не закон для солдата? Если будет дан приказ «В атаку!», русский солдат вылезет из любого окопа и пойдет на врага так же решительно, как он идет сейчас из линейного строя! Более того, атака из окопов может быть даже более эффективной! Представьте: солдаты, отдохнувшие и сохранившие силы под защитой бруствера, по команде стремительно выскакивают из окопов и с криком «Ура!» бросаются на уже измотанного и понесшего потери при штурме противника! Это будет атака свежих сил на изнуренного врага! Окоп в данном случае служит и укрытием, и прекрасным исходным рубежом для контратаки!

Я вздохнул, переводя дыхание.

— И кто сказал, что солдат будет сидеть в окопе пассивно? Я уже говорил о гранатах, которые можно метать, не выходя из-за бруствера. Да ни один вражина не дойдет до окопа. А если дойдет — встретим штыковым боем. Если враг все же доберется до нашего окопа, ему придется спрыгивать вниз, ломая свой строй, подставляясь под наши штыки. Наши же солдаты будут встречать его сверху, из-за бруствера, что дает им огромное преимущество! Им не нужно будет иметь такой же плотный строй, как в поле, чтобы отразить атаку. Им нужно будет просто удержать бруствер, действуя слаженно и решительно. А за первой линией окопов всегда можно расположить резервы, которые в нужный момент ударят во фланг прорвавшемуся врагу или поддержат своих.

Третий пехотный командир, который жаловался на неудобство перезарядки фузеи в тесноте окопа и опасность быть вырезанным поодиночке в рукопашной, тоже удостоился моего внимания.

— Ваши опасения о неудобстве перезарядки фузеи в узком рву понятны, ваше высокоблагородие. Но кто сказал, что окоп должен быть именно узким рвом? Его можно сделать шире, с той же банкетной ступенью или с отлогими стенками, чтобы солдату было где развернуться. Он может присесть или встать на колено под защитой бруствера для перезарядки. Да, возможно, это будет на мгновение дольше, чем стоя в полный рост. Но, как я уже говорил, мертвый солдат фузею не перезаряжает вовсе! А живой, укрытый солдат, сделает это пусть чуть медленнее, но наверняка.

— Что же до рукопашной и опасности быть вырезанным поодиночке… Повторюсь: враг дойдет до нашего окопа уже ослабленным нашим огнем и, возможно, гранатами. Ему придется преодолевать бруствер, спрыгивать в ров, где он будет дезорганизован. Наши же солдаты будут встречать его организованно. И здесь решающим будет не плотность строя, а индивидуальное мастерство каждого солдата, его умение владеть штыком и прикладом, его выучка и умение. А для усиления обороны на особо опасных участках можно использовать те же редуты и флеши, которые, как правильно заметил один из господ офицеров, никто не отменял. Мои окопы могут соединять эти опорные пункты, создавая единую, глубокоэшелонированную систему обороны. Редут — это крепость в миниатюре, а окопы — это защищенные пути к ней и между ними, это линии огня, которые не дают врагу подобраться к редутам безнаказанно. Одно другому не мешает, а дополняет!

Я чувствовал, что начинаю выдыхаться. Говорить так долго, да еще и перед такой аудиторией, было непросто. Но лед тронулся. Полного одобрения в глазах генералов я, конечно, не читал, но откровенной враждебности и презрения стало значительно меньше. На их лицах появилось выражение задумчивости, они начали переглядываться, что-то негромко обсуждать между собой. Даже хмурый Апраксин пару раз кивнул каким-то своим мыслям.

Оставался последний, самый весомый аргумент — итог, подведенный старым, седым генералом, который объявил мои предложения противоречащими основам военного искусства и губительными для армии. И именно ему, а точнее, его выводам, я и должен был адресовать заключительную часть своей импровизированной речи.

Собрав остатки эмоций, я перевел взгляд на старого, седовласого генерала, который с таким степенным спокойствием подвел черту под всеми предыдущими обвинениями, объявив мои идеи вредными и неосмотрительными. Его лицо выражало мудрость многолетнего опыта, и каждое его слово тогда звучало как окончательный приговор.

— Ваше высокопревосходительство, — повернулся я к последнему оппоненту. — Вы изволили заключить, что мои предложения, при всем уважении к моему, возможно, скромному изобретательскому таланту, в корне противоречат основам современного военного искусства и несут в себе больше вреда, чем пользы. Вы сказали, что у нас есть проверенные временем методы ведения войны и славные традиции русского воинства, и не пристало нам менять их на сомнительные новшества. Это очень весомые слова, и я понимаю вашу озабоченность.

Генерал чуть склонил голову, принимая

— Но позвольте спросить, Ваше высокопревосходительство, господа офицеры, — я вновь обвел взглядом все собрание, — разве само развитие военного искусства не есть непрерывный поиск нового, более эффективного? Разве те «проверенные временем методы», которыми мы пользуемся сегодня, не были когда-то «сомнительными новшествами» для наших предков? Вспомните, как поначалу смотрели на регулярную армию, которую создает наш мудрый Государь! Потешными полками называли. Сколько было скепсиса, сколько обвинений в отходе от «славных традиций» поместного войска! А сегодня кто усомнится в мощи и превосходстве наших гвардейских полков, обученных по-новому?

Все покосились на улыбнувшегося Царя.

— Вы говорите о традициях. Но самая главная традиция русского воинства — это побеждать! Умом, стойкостью, отвагой и, если потребуется, новыми, ранее не виданными приемами. Я не предлагаю слепо отбросить все, что было накоплено веками. Я предлагаю дополнить наш арсенал, взять на вооружение то, что может дать нам преимущество перед лицом сильного и умелого врага, каким является швед. Я предлагаю использовать землю-матушку, которая всегда была опорой русскому человеку.

Я сделал небольшую паузу, затем обратился прямо к Государю, который все это время внимательно слушал.

— Ваше Величество! Я понимаю, что мои слова могут показаться кому-то слишком смелыми или даже дерзкими. Я вижу некую долю недоверия на лицах многих уважаемых военачальников, и их сомнения мне понятны. Слова — это всего лишь слова, даже если они подкреплены какими-то расчетами и доводами. Но есть один судья, чье решение будет неоспоримо для всех. Этот судья — практика! Дело!

Я положил на стол свою тетрадку с чертежами, которая теперь казалась мне такой тонкой и незначительной по сравнению с масштабом развернувшейся дискуссии. Мне придется взвалить на свои плечи еще одну проблему, иначе меня растопчут.

— Я не прошу Ваше Величество немедленно перестраивать всю армию и рыть окопы от Балтики до Черного моря. Я прошу о малом. Позвольте мне, под Вашим мудрым руководством и при участии нескольких опытных и, возможно, не столь предубежденных офицеров, провести натурный эксперимент! Выделите мне один полк — не самый лучший, не гвардейский, можно даже из новобранцев, чтобы чистота эксперимента была полной. Дайте мне месяц, ну, может, полтора, на их обучение и оборудование опытного участка обороны по предложенной мною системе. С укрытиями, с применением усовершенствованных мною гранат, возможно, даже с несколькими образцами улучшенных фузей, если успеем их изготовить. А затем, Ваше Величество, устроим показательное учение! Пусть другой полк, равный по силам, а то и превосходящий, обученный по всем правилам линейной тактики, атакует нашу позицию. И мы все вместе посмотрим, что из этого выйдет. Мы подсчитаем условные «потери» с обеих сторон, оценим эффективность огня, стойкость обороняющихся, возможности атакующих. Пусть поле боя само вынесет свой вердикт моим «фантазиям»!

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Даже дыхания, казалось, не было слышно. Предложение было дерзким. Но я бил в самую точку характера Петра Великого — его страсть к экспериментам, к проверке всего на деле. Вспомнились его «потешные полки», над которыми когда-то смеялась вся Москва, а которые стали ядром новой русской армии. Вспомнились его корабельные опыты, его поездки за границу инкогнито. Этот человек не боялся ломать старое и пробовать новое, если видел в этом пользу для государства.

— Если мои идеи окажутся пустым звуком и наш экспериментальный полк будет смят и рассеян, — я развел руками, — что ж, значит, господа генералы были правы. Я готов буду посыпать свою голову пеплом, признать свою полную некомпетентность в военных делах и вернуться к своим станкам, чтобы честно служить Вашему Величеству там, где я действительно могу быть полезен. Но если… если мы сможем доказать, что даже малая часть моих предложений имеет право на жизнь, если мы увидим, что таким образом можно сберечь жизни хотя бы сотни русских солдат и нанести врагу больший урон, — разве это не будет стоить того, чтобы попробовать? Разве не в поиске таких вот решений и кроется путь к скорейшей победе над супостатом?

Я замолчал, чувствуя, как по спине ручьем течет пот. Я сказал все, что мог. Но есть еще кое-что.

— И последнее, Государь. Сегодня мои идеи просто размышление, а завтра кто-то из вражин может придумать подобное, раз уж простой мастеровой смог до этого дотумкать.

А вот теперь все. Намек на то, что вражеские агенты могут запросто свести на нет все мои «прогрессорские» штучки — дан. Теперь слово было за Царем.

Все взгляды, как по команде, устремились на Петра. Он медленно обвел глазами сначала меня, потом Брюса, который смотрел на него с плохо скрываемой мольбой, затем каждого из генералов, задерживая взгляд на самых ярых моих оппонентах — фон Дельдене, де Геннине, старом генерале. На его лице не дрогнул ни один мускул. Несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, он молчал, словно взвешивая на невидимых весах все «за» и «против».

Наконец, он шумно выдохнул, будто сбрасывая с себя какое-то бремя, и его кулак, до этого подпиравший подбородок, тяжело опустился на стол.

— Ну-с, господа офицеры, — заявил он на удивление спокойно. — Идеи фельдфебеля Смирнова мы выслушали. И ответ его на ваши возражения — тоже. Должен сказать, язык у этого мастерового подвешен не хуже, чем руки прилажены к делу. — Уголки его губ чуть дрогнули, это была видимо не усмешка, а скорее констатация факта. — Есть ли у кого еще вопросы к нему или новые соображения по существу дела? Именно по существу, а не по тому, «как оно всегда было».

Генералы молчали. Кто-то откашлялся, кто-то поправил парик, но желающих продолжить «разнос» не нашлось. Мое предложение об эксперименте, кажется, выбило у них почву из-под ног. Одно дело — критиковать теорию, другое — спорить с возможностью практической проверки.

— Что ж, Смирнов, — протянул он. — Предложение твое об эксперименте мне по нраву. Люблю, когда не только языком чешут, но и дело предлагают. Ибо теория без практики мертва, а практика — критерий истины. Однако, — он поднял палец, — учти. Провалишь эксперимент — не только к станкам вернешься. Спрос будет строгий. Ибо время нынче военное, и каждая копейка, каждый солдат на счету. Нельзя их тратить на пустые забавы. Но и отмахиваться от мысли дельной, даже если она кажется поначалу дикой, — продолжал Царь, обводя взглядом притихших генералов, — тоже не государево дело. Шведы — враг сильный и умелый. И

Он помолчал, потом стукнул ладонью по столу.

— Быть по сему! Эксперименту — быть! Яков Вилимович, — обратился он к Брюсу, — подготовь указ. Выделить Смирнову полк, как он просил. Место для учений подбери подходящее. Все необходимое — обеспечить. Срок — полтора месяца, не более. Я сам приеду смотреть, чему ты там, Смирнов, своих «окопных чудо-богатырей» научишь. А вы, господа генералы, — он снова обвел их строгим взглядом, — кто желает, можете также присутствовать. И да поможет нам Бог!

Я стоял, едва веря своим ушам. Получилось! Неужели получилось?

Взглянув на Брюса, я увидел на его лице такое облегчение, будто с него сняли пудовую гирю. Даже Меньшиков смотрел на меня с каким-то изучающим выражением, в котором любопытство явно перевешивало прежний скепсис.

И как я теперь все это буду успевать? И завод, и полк…

Глава 12

Ну и денек выдался, я вам скажу! Генералы, отдуваясь и шумно переговариваясь, покидали небольшую, жарко натопленную светлицу государева домика. Один за другим они протискивались в узкую дверь, бросая на меня косые взгляды. У кого-то в глазах плескалось откровенное недоверие. У других, что помоложе да поразумнее, читалось затаенное любопытство — видать, мои ответы на их зубодробительные выпады все же заставили их немного призадуматься. Я же прислонившись к косяку чувствовал себя выжатым лимоном. Сил не было, ждал указания о том, что я свободен, Государь только с военными попрощался. Сквозь дикую усталость пробивался горьковатый привкус победы, вырванной с боем у этих прожженных вояк. Я заставил их считаться с моими идеями!

Когда последний генерал, кряхтя, покинул комнату, и за ним прикрылась дверь, Государь выпрямился. Он обвел тяжелым взглядом Брюса и Меншикова, расплывшегося в самодовольной ухмылке, и меня.

— А вас, — голос у Петра был каким-то усталым, — я попрошу остаться. Есть еще разговор, не для всех ушей предназначенный.

Я еле сдержался от хмыкания. Фраза из старого советского фильма так и вертелась на языке: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Идиотская ассоциация, конечно, учитывая, кто сидит передо мной. Я тут же отогнал эту мысль, понимая всю ее неуместность. Сейчас не до шуток, сейчас, похоже, начнется самое интересное. И, судя по напряженному лицу Брюса, не самое приятное.

Петр Алексеевич чуть заметно махнул рукой в сторону стола.

— Присаживайся, Смирнов, — он указал мне на стул рядом с собой, где только что сидел один из самых титулованных генералов. — Ноги-то, чай, не казенные, отстоял свое.

Такая честь — фельдфебелю, мастеровому, сесть за один стол с самим Государем, да еще и рядом, — была неслыханной. Я, стараясь не выдать своего недоумения, прошел и осторожно опустился на краешек предложенного стула. Меншиков не скрывал своей широченной ухмылки, разглядывая меня с откровенным любопытством. Брюс же, наоборот, сохранял на лице маску непроницаемости.

Царь помолчал немного, собираясь с мыслями, потом, глядя куда-то поверх моей головы, на бревенчатую стену, заявил:

— Быть по-твоему, Смирнов, насчет учений этих… потешных. Яков Вилимович, — он перевел взгляд на Брюса, — подберет тебе полк, какой просил, да место подходящее для сей… забавы военной. И все, что надобно, обеспечит. Учениям быть, сказал — значит, быть.

Я мысленно кивнул. Первая часть марлезонского балета, похоже, прошла успешно. Но тут же Петр добавил такое веское «однако», что у меня закрались сомнения в том, что все так просто.

— Однако, — продолжил он жестко, — прежде чем ты, Петр Алексеевич, солдат наших в этих «окопах» премудростям своим обучать начнешь, да генералов моих старых уму-разуму учить, — тут он чуть усмехнулся, — дело иное, не менее важное, а то и поважнее, до ума довести должен. Помнишь указ мой насчет участка заводского образцового? Чтобы все там было по науке, по порядку, каждая деталь на своем месте, да мастера свое дело знали туго?

Я, конечно, помнил. Как тут забудешь, когда эта стройка у меня все соки выпила, да и сейчас требует неусыпного внимания.

— Так вот, — Петр ударил костяшками пальцев по столешнице, — пушки добрые да станки хитроумные — вот что армии нашей да флоту сейчас как воздух надобно, кровь из носу! А тактические твои изыски, они, конечно, любопытны, да только шведа голыми руками не победить. Покажи сперва, что завод твой образцовый хорош да ладен, дело делает справное, без проволочек. Чтобы каждая монета казенная, что на него отпущена, на пользу шла, а не по карманам вороватым рассовывалась. Как завод твой новый заработает, — тут он снова позволил себе легкую усмешку, — как потекут оттуда пушки да фузеи исправным потоком, вот тогда и полк тебе дадим, и время на твои тактические опыты выделим. А до тех пор — все силы — на производство! Понял меня, Смирнов?

Что тут было не понять? Все предельно ясно. Царь-батюшка, при всей своей тяге к новшествам, оставался прагматиком до мозга костей. Ему нужны были конкретные, осязаемые результаты. Пушки, которые стреляют. Станки, которые работают. И завод, который все это производит в нужных количествах и должного качества. И, наверное, он был прав. Одно дело — придумать, другое — внедрить, наладить, заставить работать целую систему. Это и была, пожалуй, самая главная проверка для меня — как организатора, руководителя, способного воплотить свои задумки в жизнь в этих, мягко говоря, непростых условиях.

Да и генералам, видать, нужно было время, чтобы их праведный гнев поутих, а то, чего доброго саботировать начнут мои «потешные» учения. Так что, как ни крути, а царь опять все по уму рассудил. Ставка повышалась. Теперь от успеха моего «образцового завода» зависела возможность доказать на деле жизнеспособность моих тактических идей, которые могли, я в это верил, переломить ход этой кровавой войны.

Петр, видя, что я его условие принял и, похоже, даже понял его подоплеку, чуть откинулся на спинку своего простого стула, который под его массивной фигурой казался почти игрушечным. На мгновение в комнате повисла тишина.

— Теперь о другом, Смирнов, — внезапно произнес Государь, его резко изменился. Ушла деловитая сухость, появилась какая-то почти доверительная интонация, но под ней все равно чувствовалась стальная царская властность.

Он кивнул в сторону Брюса. Яков Вилимович чуть кашлянул в кулак и достал несколько аккуратно исписанных листов.

— Помнишь, Смирнов — начал Брюс, — как ты мне докладывал о странных происшествиях на заводе? То печь у тебя прорвало в самый неподходящий момент, когда важнейшую плавку для пушки вел. То в мастерской твоей взрыв такой силы прогремел, что тебя самого едва на тот свет не отправило, да и меня, признаться, заставило поволноваться изрядно.

Я молча кивнул, конечно, помнил. Такое забудешь, как же!

— Так вот, — продолжал Брюс, а Царь внимательно слушал, подперев щеку кулаком, — мои люди провели дознание самое тщательное. И что же выясняется? Печь та прорвала не сама по себе, не от перегрева или брака в кладке, но то и ты знаешь. Явный след злоумышления.

Даже так? Не спустили на тормозах это дело?

— А что до взрыва в твоей мастерской, Смирнов, — Брюс перешел к другому листку, — тут и того хитрее сработано. Помнишь, ты мне черепок от тигля приносил, с налетом белым, да кусок гильзы запальной, царапанный? Так вот, алхимики мои, — тут Брюс едва заметно усмехнулся, — подтвердили: в селитре твоей, коей ты для запалов пользовался, примесь посторонняя была. Вещество такое, что само по себе не опасно, но в смеси с селитрой — чувствительность к взрыву повышает многократно. Чистая работа, рассчитанная на то, чтобы ты, Смирнов, сам себя и угробил, да еще и виноватым остался в своей неосторожности.

М-да уж. Одно дело — подозревать, строить догадки, а другое — услышать такое вот подтверждение из уст самого Брюса, да еще и при Государе. Значит, меня действительно хотели убить, и не раз. Еще и делали это расчетливо, маскируя под несчастные случаи.

— Мы не слепы, Смирнов, — строго заговорил Царь. — Видим, что враги наши, и внешние, и, чего греха таить, внутренние, бьют хитро, по-иезуитски. Так, чтобы не дело твое остановить, а чтобы сами идеи твои, начинания твои — дурными да опасными в глазах моих показались. Чтобы я сам, Государь, в них разуверился и рукой махнул — де, не по Сеньке шапка, не готово еще Отечество наше к таким премудростям. Вот чего они добиваются, змеи подколодные!

Я смотрел на Государя, и до меня только сейчас в полной мере начала доходить вся глубина и опасность той игры, в которую я оказался втянут. Они били в самого Царя, в реформы, в будущее России! Моя работа стала полем битвы.

— Говорю тебе все это, Смирнов, — Петр чуть смягчил тон, — не для того, чтобы тебя напугать. Вижу, вьюноша ты смелый, не из пугливых. А для того говорю, чтобы ты цену себе знал и разумел, какую важную службу Отечеству несешь. И чтобы берегся пуще прежнего, ибо голова твоя нам сейчас ох как нужна! И дабы знал — дело твое государственной важности, и мы его в обиду не дадим, кто бы за этим ни стоял!

Он помолчал. А я что? Я и так понимал, что хожу по лезвию ножа.

Царь небрежно махнул рукой, и Брюс положил перед ним на стол еще несколько исписанных листов. Бумаги были разные — и на дорогой, гербовой, и на простой, серой, писанные то каллиграфическим почерком приказного дьяка, то корявыми каракулями какого-то анонима.

— Бумаги всякие мне носят, Смирнов. Даже не знал, что в государстве так много грамоту разумеющих, — сказал Государь с кривой усмешкой и явной иронией. Кажется, бумагомаратели именно этим и выдали себя в глазах Петра Великого. — Разное про тебя пишут, ой, разное. И что шпиён ты заморский, чуть ли не самим Карлом шведским подосланный. И что колдун ты, с нечистой силой знающийся, раз такие механизмы мудреные выдумываешь, каких и в Европе не всякий мастер сообразит. И что смуту ты на заводе сеешь своими речами вольными да порядками новыми, народ от старых устоев отвращаешь.

Шпион! Колдун! Смутьян! Это ж в какие игры я вляпался, мама дорогая! Да за одно такое обвинение в это время можно было запросто на дыбу угодить или на плаху.

Петр взял один из листков, пробежал его глазами, и на лице его снова появилась та самая ироничная усмешка.

— А еще пишут, — он поднял на меня взгляд, в котором плясали хитрые искорки, — что ты, фельдфебель наш новоявленный, субординации не блюдешь ни на грош, чинов не различаешь вовсе. С офицерами давеча, сказывают, на совещании, как с ровней своей говорил, без всякого почтения. А мастеровых своих да солдатиков «мужиками» кличешь, запанибрата с ними, оскорбляешь, будь те крепостные какие. Не по-нашему это, Смирнов, ох, не по-нашему… Не по-русски так обращаться, не по чину…

Вот это я попал. Вот где я прокололся по-крупному! Я-то, привыкший к демократичным нравам двадцать первого века, где «мужики» — это нормальное, почти уважительное обращение к работягам, и в мыслях не держал, что здесь, в этом мире жесткой иерархии и чинопочитания, это может прозвучать как неслыханная дерзость, как признак чужака, не понимающего местных устоев. Да что там чужака — как признак человека, ставящего себя выше других, не признающего авторитетов! И ведь не придерешься — я действительно так говорил, и не раз. Думал, так проще, по-свойски. А оказалось — сам себе яму вырыл.

Ловушка захлопнулась.

Петр Алексеевич отложил в сторону пачку доносов, которые до этого перебирал с каким-то брезгливым интересом. Комната погрузилась в такую тишину, что было слышно, как у меня в ушах стучит кровь. Государь смотрел на меня в упор, и взгляд его темных, пронзительных глаз, казалось, буравил насквозь.

Его голос, когда он заговорил, был пропитан силой и властью.

— Так кто же ты, Петр Алексеич Смирнов, на самом деле? — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Откуда в тебе такие знания, что иным заморским ученым не чета? Сегодня ты генералов моих, вояк бывалых, поборол своими речами, будто сам не одну кампанию прошел да не одну осаду выдержал. А станки твои мудреные, а пушки композитные, а мысли твои об устроении заводском, о порядке да счете… Это, Смирнов, не ум простого мастерового, каким ты себя кажешь, хоть и семи пядей во лбу. Дед твой, сказываешь, умен был, секреты какие-то прадедовские тебе передал? Да каких же секретов надобно, чтобы так глубоко и в

Земля ушла у меня из-под ног. Вот он, тот самый вопрос, которого я боялся больше всего с самого первого дня в этом времени. Легенда о «дедушкиных знаниях», которую я так старательно выстраивал, рассыпалась как карточный домик. Мои аргументы в споре с генералами, уверенность, познания в самых разных областях — все было слишком хорошо, системно для простого самородка. Я перегнул палку, увлекся, пытаясь отстоять свои идеи, и сам себя загнал в ловушку. Что теперь говорить? Признаться, что я из будущего? Да меня тут же либо за сумасшедшего примут и в колодки закуют, либо, что еще хуже, дьяволом сочтут и на костер отправят.

Брюс, конечно, человек просвещенный, алхимией балуется, но и он вряд ли поверит в такую дичь. А уж Государь… Нет, правда — это верный путь на плаху. Значит, надо выкручиваться. Срочно, здесь и сейчас, импровизировать, цепляясь за любую соломинку.

Я судорожно сглотнул.

— Ваше Величество… — я поднял глаза, стараясь выглядеть как можно более правдиво. — Я и сам порой не разумею, откуда мысли такие в голове берутся. Словно кто-то нашёптывает их мне, перед глазами вдруг встаёт ясная картина, как должно быть, как дело поправить, чтобы оно спорилось да на пользу шло. Может, это от усердия моего к работе, от желания Отечеству службу сослужить…

Брюс чуть заметно напрягся, а Меншиков подался вперед, не пропуская ни одного моего слова. Государь чуть заметно барабанил пальцами по дубовой поверхности.

Надо убедить их в своей лояльности. Ой-ё-ёй!

— Я ведь, Ваше Величество, с малолетства ко всему приглядывался, каждую мелочь замечал, несправедливость или нескладицу, — я цеплялся за единственно возможную линию защиты — образ гениального самоучки и самородка. — Люблю до самой сути докопаться, понять, как оно все устроено. Увижу, как что неладно делается, или как можно лучше, с меньшими затратами да с большей пользой, — так и вертится потом эта мысль в голове, спать не дает, пока не придумаю, как исправить, как наладить. Может, это от природы такой ум у меня беспокойный, пытливый…

Нужно было срочно найти какое-то объяснение, которое хотя бы отчасти удовлетворило бы их любопытство, не вызывая при этом подозрений в колдовстве или шпионаже. Приплести веру? Ой, и опасно это.

— А может, Ваше Величество, — я понизил голос, — это Господь так управил, видя нужды нашей великой страны. Я ведь только инструмент в Его руках да в Ваших, Государь. Мое дело — трудиться честно, не покладая рук, а уж откуда эти знания приходят — то ведомо лишь Ему…

Этот ход, конечно, был рискованным. Слишком легко было скатиться в откровенное юродство или, наоборот, показаться чрезмерно гордым, приписывая себе божественное вмешательство. Но в этом времени вера была сильна, а понятие «Божьего промысла» не было пустым звуком. По крайней мере, это было лучше, чем рассказывать про двадцать первый век и «попадунство».

Я украдкой взглянул на Петра. Он слегка наклонил голову. И не поймешь о чем думает.

— Да и история, Ваше Величество, — я решил добавить еще один штрих, чтобы не попасть впросак с конкретными именами или датами, — знает ведь примеры людей, не имевших образования или знатного происхождения, при этом обладавших удивительными талантами. Людей, которые своим умом и трудом двигали вперед науки и ремесла, создавали то, что прежде казалось немыслимым… Может, и я, по малости своей, к таким вот самородкам принадлежу… А что до горячности моей в споре с генералами, Ваше Величество, — я виновато опустил глаза, — так то от усердия чрезмерного да от желания донести мысль свою, пользу Отечеству принести. Увлекся, каюсь, может, и сказал где лишнего, показался знающим сверх меры моей да чина. Простите великодушно, если кого излишней своей прямотой обидел. Не от гордыни то было или тайных каких знаний, а токмо от радения о деле государевом.

Наконец, я решил сделать упор на то, что было моей сильной стороной — на практику.

— Все, что я предлагаю, Ваше Величество, из самой жизни взято, из ежедневной работы с железом, с механизмами, с людьми. Из наблюдений за тем, как война идет, как солдаты наши кровь проливают, как враг хитрит. Я ведь, прежде чем станок свой сверлильный придумать, сотни стволов пересмотрел, сотни раз видел, как они рвутся от кривизны да от раковин. Прежде чем о гранатах да картечи толковать, много думал, как солдату нашему в поле помочь, как шведу этому хваленому урон побольше нанести. Все от практики идет, от дела, а не от пустых фантазий.

Я старался говорить искренне, с жаром, но при этом не переигрывать, не впадать в излишний пафос. Внутренне я был готов ко всему — и к царскому гневу, и к недоверчивым усмешкам, и даже к тому, что меня сейчас же выпроводят из этой комнаты куда подальше. Я сказал все, что мог, выложил все свои скудные козыри. Теперь оставалось только надеяться на то, что хоть что-то из моей импровизированной речи покажется Государю убедительным.

Петр Алексеевич молчал очень долго. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он наконец нарушил тишину. Он медленно поднял голову, обвел глазами Брюса, потом Меншикова.

— Что ж, Петр Алексеич, — произнес он, — речи твои, конечно, хитросплетены, да и глаза у тебя, как я погляжу, честные. Может, и впрямь ты самородок такой, каких земля наша русская изредка, да рождает. А может, — тут он сделал небольшую паузу, и в голосе его мелькнула какая-то едва уловимая хитринка, — и есть у тебя тайна какая за душой, о которой ты нам не докладываешь. Да только пока тайна твоя на пользу России идет, да делам нашим государевым споспешествует, допытываться я сверх меры не стану. Не мое это дело — в души чужие без нужды лезть.

С плеч свалился огромный, невидимый груз. Не поверил до конца — это точно. Но и отталкивать не стал, оставил лазейку. Дал понять, что главное — результат, а уж как я его добиваюсь, какими путями к нему прихожу — дело десятое, пока это не вредит государству. Это был типичный Петр Первый — прагматик, для которого польза дела превыше всего.

— Главное, Смирнов, — властные добавил он, — дело твое. И преданность, которую ты к России и ко мне, Государю, выказываешь на деле. А этого у тебя не отнять, вижу. Стараешься,

Он снова помолчал, потом чуть наклонился, его взгляд потеплел.

— А посему, слушай мой указ. Запустишь завод свой образцовый, о котором мы с тобой толковали, да так, чтобы он без сучка и задоринки работал, пушки давал исправные, в срок, и без лишних казенных трат, — тут он выразительно кашлянул, — сделаю тебя, Петр Алексеич, управляющим всеми Охтинскими оружейными мастерскими. С окладом годовым в пятьсот рублей, да домом казенным поприличнее, чем твоя нынешняя конура. Будешь там полным хозяином, за все отвечать, но и спрос с тебя будет соответствующий.

У меня аж дух перехватило. Управляющий всеми мастерскими! Это ж какой размах! И оклад — пятьсот рублей в год! Это ж целое состояние по здешним меркам!

— А коли «потешный бой» твой, — продолжал Государь, в его глазах мелькнули знакомые озорные искорки, — покажет, что и в тактике военной ты не профан, — жалую тебе, Смирнов, чин капитанский гвардии нашей Преображенской. А это, сам понимаешь, и дворянство потомственное, и имение небольшое в Ингерманландии, душ этак на пятьдесят-семьдесят, чтобы было где тебе и потомкам твоим корень пустить на земле русской, да службу государеву и дальше нести.

Капитан гвардии! Охренеть!

Дворянство (не личное, как сейчас, а потомственное) еще и имение! У меня голова пошла кругом. Это было уже за гранью самых смелых мечтаний. Из мастерового, из фельдфебеля без роду и племени — в потомственные дворяне, в офицеры гвардии! Да за такое здесь люди готовы были жизнь положить! Да меня ж теперь точно убьют!

— Знаю, Смирнов, — сказал Царь, глядя на меня уже совсем по-простому, — мог бы я и раньше тебя отметить по заслугам твоим, коих у тебя уже немало накопилось. Да только хотелось мне поглядеть на тебя пристальнее, понять — не ради злата ли одного стараешься, не алчен ли ты сверх всякой меры, как некоторые, — тут он бросил быстрый, но очень выразительный взгляд в сторону Меншикова.

Этот мимолетный взгляд, почти незаметный, я, однако, уловил.

— И вижу, Смирнов, — закончил Петр, — что дело для тебя — главное. А это в людях я ценю превыше всего. Служи и дальше верой и правдой, а Государь тебя не забудет.

Я был ошарашен этими обещаниями и не знал, что сказать. Чувства переполняли меня: и облегчение от того, что самый страшный разговор в моей жизни, кажется, закончился благополучно, и гордость за то, что мои труды были так высоко оценены, и какое-то внезапное, острое осознание того, что я, увлеченный своей работой, своим выживанием в этом чужом мире, действительно никогда и не думал о наградах, о таком головокружительном социальном росте. А ведь другие за куда меньшие заслуги здесь получали и чины, и земли, и власть. Масштаб открывающихся передо мной возможностей просто поражал воображение.

Петр Алексеевич поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Мы все подскочили.

— Ступайте, господа, — сказал он, кивнув мне и Брюсу. — Дел у вас невпроворот. А ты, Данилыч, — он обратился к Меншикову, — задержись-ка. Есть у меня к тебе пара вопросов.

Мы с Брюсом поклонились и вышли из светлицы в небольшую приемную. Яков Вилимович шел молча. Он подошел к столу, на котором денщик уже успел собрать разбросанные Государем листки — доносы на меня. Брюс, не говоря ни слова, взял эту пачку бумаг. И на моих глазах, медленно, с каким-то даже демонстративным удовольствием, начал рвать их на мелкие, мелкие клочки. Потом, так же молча, подошел к жарко топившейся печке, открыл дверцу и бросил эти бумажные ошметки прямо в огонь. Пламя жадно лизнуло их, через мгновение от доносов осталась лишь горстка черного пепла.

— Вот так, Петр Алексеич, — произнес он, поворачиваясь ко мне, легкой улыбкой, — Государь наш поступает с клеветой и наговорами на людей, кои верой и правдой ему служат. Работай спокойно. И… береги себя. Голова твоя, как ты слышал, нынче в большой цене.

Этот простой выразительный жест Брюса сказал мне больше, чем любые слова. Это был символ царского доверия. Теперь все зависело только от меня.

Глава 13

Следующий месяц мы пахали как проклятые, но дело того стоило. Мой «образцовый участок» на Охте не был еще достроен до конца (стройка — дело такое, быстро не делается), но уже начинал работать. Новые сверлильные станки выдавали стволы с ровными каналами, литейка под присмотром Шульца и с моими «приправами» гнала чугун почище прежнего, кузня с мехмолотом ковала детали быстрее и лучше. Первые партии композитных пушек, улучшенных замков, картечи и даже гранат (пока с фитильным запалом, но уже стандартизированных) ушли на фронт. И я, чего уж там, ждал результатов с нетерпением и некоторой гордостью. Ждал подтверждения, что все мои труды и бессонные ночи были не зря.

И подтверждение пришло. Нужно учесть, что это уже не единичные пробные экземпляры, это — серия, массовый выпуск. Сначала пришли вести из армии Шереметева. Полковник, командир того полка, где я был «в командировке», прислал Орлову письмо (а тот мне показал). Писал, что батареи, получившие новые 12-фунтовые композитные пушки, стали настоящей грозой для шведов. Бьют дальше, кучнее, снаряды летят как по шнурку благодаря ровным каналам. А главное — ни одного разрыва ствола, даже при усиленных зарядах! Пехота тоже радовалась — ружья с новыми замками давали осечки в разы реже, особенно в сырую погоду. А уж картечь, писал полковник, при отражении одной из шведских атак сотворила «прямо-таки чудо», выкосив первые ряды наступающих и обратив остальных в бегство.

Потом пришли вести и с флота. Капитан Головин в своем рапорте адмиралу Крюйсу (копию Брюс переслал мне для ознакомления) докладывал об успешном бое эскадры фрегатов против шведского отряда. Особо отмечал действие новых 24-фунтовых композитных пушек (первую партию мы все-таки успели сделать и отправить). Их ядра, писал Головин, «с лёгкостью пробивали борта шведских фрегатов, нанося тяжкие повреждения и вызывая панику у неприятеля». И снова — ни одного разрыва, хотя палили из них «с великим усердием» (вот уж не удивлен).

Казалось бы — вот он, триумф! Можно почивать на лаврах. Но радовался я недолго. Потому что следом пришли и другие вести, уже не такие радужные.

Шведы, получив несколько раз по зубам от нашей обновленной артиллерии, похоже, сделали выводы. Они ведь тоже

Из армии пришли донесения, что шведы стали применять какие-то новые, особо мощные осадные орудия, которые проламывали наши укрепления с пугающей легкостью. А на море их корабли начали использовать новый тип снарядов — то ли каленые ядра с какой-то особой защитой от преждевременного охлаждения, то ли нечто вроде сегментных бомб, которые разрывались в воздухе, осыпая наши палубы дождем осколков и вызывая пожары.

Наша эйфория от первых успехов быстро сменилась тревогой. Гонка вооружений, знакомая мне по 20-му веку, разгоралась и здесь, в веке 18-м. Шведы ответили на наши инновации своими. И теперь уже нам надо было снова думать, как их переиграть. Преимущество, которое дали мои первые разработки, оказалось временным. Нужно было двигаться дальше, искать новые решения, быть на шаг впереди. Война технологий не прекращалась ни на минуту. И я снова оказался на ее переднем крае. Новые вызовы требовали новых ответов.

Получив тревожные вести с фронтов, стало ясно, что наращивать производство того, что мы уже умеем делать, недостаточно. Да, композитные пушки крепче, сверленые стволы точнее, замки надежнее. Но шведы тоже не сидят сложа руки. Они либо улучшат свои пушки, либо придумают защиту от наших снарядов, либо найдут способ бить нас еще больнее. Нужен был не количественный рост, а качественный скачок. Что-то такое, чего они не ожидают, на что им будет трудно ответить.

Я засел за анализ. Что мы имеем? Композитные стволы позволяют использовать бОльшие заряды пороха, значит, повышается начальная скорость ядра, дальность и пробивная сила. Сверлильные станки дают точность. Улучшенные замки и картечь повышают огневую мощь пехоты и артиллерии в ближнем бою. Гранаты (если доведем до ума запал) дадут пехоте возможность выкуривать врага из укрытий (либо не допускать рукопашной — закидать ими на подступе). Но достаточно ли этого?

Что там шведы придумали? Более мощные осадные орудия? Значит, наши укрепления надо делать еще крепче — те самые окопы полного профиля, блиндажи с перекрытиями. Но пока не будет построен образцовый завод, смысла нет даже думать в этом направлении.

Новые снаряды у шведов? Сегментные бомбы, каленые ядра? Как им противостоять? Против каленых ядер, поджигающих корабли, нужна была, во-первых, лучшая организация пожаротушения на флоте (это не моя епархия, но мысль донести надо). А во-вторых, может, обшить борта наших кораблей чем-то негорючим? Листами железа? Дорого, тяжело, да и железо у нас паршивое. Может, толстым слоем войлока, вымоченного в квасцах или глиняном растворе? Это могло бы задержать огонь. Надо было подумать, посчитать.

Против сегментных бомб, которые рвутся в воздухе, осыпая палубу осколками… Тут сложнее. Разве что укрытия на палубе делать понадежнее? Или попытаться сбивать эти бомбы на подлете? Чем? Картечью из легких пушек? Звучит фантастически…

А может, не обороняться, а нападать? Придумать что-то такое, от чего у шведов челюсть отвиснет?

На море. Как еще повысить эффективность наших пушек против их крепких бортов? Простое увеличение калибра и заряда — путь тупиковый, мы упремся в прочность и вес орудий. А что если использовать рикошет? Стрелять ядрами так, чтобы они не били в борт напрямую, а ударялись о воду перед кораблем и рикошетом влетали в подводную, самую уязвимую часть корпуса? Такая техника стрельбы требовала высочайшего мастерства артиллеристов и очень точных орудий. Но с нашими новыми сверлеными стволами это становилось чуть реальнее. Надо было разработать таблицы стрельбы для рикошета, провести опыты (но это вряд ли осуществимо на жанном этапе развития технологий).

Или зажигательные снаряды? Не каленые ядра, а что-то похитрее. Я вспоминал греческий огонь, термитные смеси… напалм? Это, конечно, из другой оперы. Но может, простейший вариант? Ядро с полостью, заполненной смесью серы, смолы, нефти (если ее тут достать можно) и пороха? Чтобы при ударе оно и пробивало, и поджигало? Или брандскугели — специальные зажигательные снаряды? Их вроде бы уже применяли, но не очень эффективно. Можно было бы доработать состав и конструкцию.

На суше. Как еще усилить нашу артиллерию? Скорострельность! Наши пушки перезаряжались мучительно долго. А что если?.. Я снова вернулся к идее казнозарядного орудия. Не ружья, а пушки. Это было проще! Не надо обеспечивать герметичность для маленькой пули, можно допустить некоторый прорыв газов. Затвор мог быть примитивным — клиновым или поршневым. Заряжать — готовым унитарным выстрелом: гильза (пусть жестяная или даже картонная, пропитанная) с порохом, к ней приделано ядро или картечная банка. Открыл затвор, вставил патрон, закрыл затвор, поджег через запальное отверстие — бах! Скорость стрельбы могла бы вырасти в разы! Конечно, проблем тут тоже хватало — как обеспечить надежное запирание, как сделать гильзу, которая не раздуется и не заклинит… Но идея была чертовски заманчивой.

И пехота. А что если дать солдату не только гранату, но и что-то вроде ручного гранатомета? Простейшая труба-мортирка, которая крепится на фузею или используется отдельно. Чтобы метать гранаты дальше и точнее, чем рукой. Или даже зажигательные «ракеты»? Фейерверки тут знали, почему бы не приспособить их для военных нужд? Сигнальные ракеты я уже пробовал делать, а если сделать побольше, с зажигательным составом?

Опять я думаю о войне, а надо бы стройкой заниматься.

Идеи сыпались одна за другой — от вполне реальных до совершенно фантастических для этого времени. Я записывал, зарисовывал, прикидывал. За все сразу не ухватишься. Надо было выбрать главное направление. Что даст наибольший эффект при наименьших затратах и в кратчайшие сроки?

Пожалуй, стоит сосредоточиться на трех вещах. Первое — повышение скорострельности полевой артиллерии за счет картечи и, возможно, первых опытов с казнозарядностью. Второе — ручные гранаты с надежным запалом, как массовое оружие пехоты. И третье — продолжать работу над крупнокалиберными композитными пушками для флота, но одновременно искать способы повысить эффективность уже существующих калибров — за счет рикошетной стрельбы или новых типов снарядов (например, зажигательных).

Пока я ломал голову над тем, как бы нам шведа уделать похитрее — то ли гранатой его закидать, то ли из казнозарядной пушки картечью осыпать, — мои невидимые враги тоже времени зря не теряли. Расследование, которое затеяли люди Брюса после взрыва в моей лаборатории, шло своим чередом. Тихо, незаметно, но, судя по некоторым признакам, довольно эффективно.

Орлов, который

— Наши ищейки, Петр, похоже, на след напали, — говорил он понизив голос, оглядываясь по сторонам. — Помнишь того кузнеца, что чертеж твой фальшивый утащить пытался? Его подельника, Ваньку-коваля, нашли где-то под Новгородом, пытался к шведам перебежать. Взяли тепленьким. И он на допросе раскололся. Назвал имена…

— Кого? — спросил я, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— Пока точно не скажу, следствие идет. Но ниточки тянутся… очень высоко. Не к Лыкову этому паршивому. Выше. В Адмиралтейство, в Военную Коллегию… Похоже, там целое гнездо завелось. Людишки, что на поставках сидят, на подрядах. Которым война — мать родна, а порядок и честная служба — по боку. Они и со шведами шашни водят, и своих же грабят, и тех, кто им мешает, убрать пытаются. Тебя вот, например.

Адмиралтейство… Военная Коллегия… Неудивительно, что они так легко смогли сфабриковать дело против меня и организовать диверсии на заводе. У них были и возможности, и мотивы.

— А что Брюс? — спросил я.

— Граф знает, — кивнул Орлов. — И он в ярости. Такого удара по своим проектам и по своей репутации он не простит. Но действовать надо осторожно. Враг силен и изворотлив. Прямой атакой их не взять, у них везде свои люди. Граф пока собирает доказательства, ждет момента для решительного удара. А нам с тобой велено быть тише воды, ниже травы. Работать, давать результат, но никуда не лезть и быть предельно бдительными.

Вляпался я в серьезную политическую грызню, где на кону стояли судьба реформ Петра и исход войны. Эти казнокрады и предатели, окопавшиеся в самых верхах, были опаснее любых шведов. Они били в спину, действовали подло, прикрываясь высокими чинами и патриотическими лозунгами. И бороться с ними было невероятно сложно.

Подтверждение этому пришло скоро. Люди Брюса, видимо, слишком близко подобрались к кому-то из главарей этой шайки. И те нанесли ответный удар. Как-то утром нашли мертвым одного из чиновников Артиллерийской Канцелярии, который, по слухам, помогал Брюсу в расследовании. Официальная версия — «скоропостижно скончался от удара». Но все понимали, что это убийство, замаскированное под естественную смерть. Враги показали, что они готовы идти до конца и не остановятся ни перед чем.

Атмосфера в Питере и на заводе стала гнетущей. Поползли слухи, сплетни. Стали говорить, что граф Брюс зарвался, что его «немецкие» порядки и «колдовские» машины до добра не доведут. Что его ставленник Смирнов — то ли шпион, то ли самозванец, а успехи его — дутые. Я чувствовал на себе косые взгляды, слышал шепотки за спиной. Даже Шлаттер стал вести себя как-то отстраненно, избегал встреч. Видимо, и до него дошли слухи, и он решил держаться подальше от опасной игры. Но я все это прекрасно занл еще от Царя. Доносы научились делать, гады.

Одновременно со всем этим полным ходом шла и главная стройка — мой «образцовый завод». Стены цехов уже стояли, крыши были почти покрыты (где дранкой, где — дефицитной листовой жестью). Внутри шла отделка, ставили печи, горны, верстаки. Но главным событием, которого все ждали с нетерпением и некоторым страхом, был запуск «сердца» всего проекта — водяного колеса и центральной трансмиссии.

Строительство плотины и установка гигантского наливного колеса заняли почти все время. Работа была адская. Благо количество строителей с легкой руки Брюса увеличилось до немыслимых трех тысяч человек. Таскали камни, рубили и укладывали бревна, трамбовали глину. Несколько раз вода на Охте грозила смыть все наши труды, приходилось срочно укреплять плотину. Само колесо собирали на берегу, как конструктор, а потом с помощью хитрой системы рычагов, воротов и десятков рабочих рук еле-еле установили его на выкованную Тимофеем ось и мощные подшипники.

Параллельно шла прокладка трансмиссии — главного вала, который должен был идти через все цеха, и от которого через ременные или шестеренчатые передачи должны были приводиться в движение станки и механизмы. Вал сделали составным, из толстых дубовых бревен, окованных железом. Опоры под него — тоже дубовые, с чугунными подшипниками. А вот с ремнями и шкивами пришлось повозиться. Кожу для ремней достали с трудом, она была разной толщины и выделки, постоянно рвалась. Шкивы вытачивали из дерева, но они быстро изнашивались. Пришлось разрабатывать технологию отливки чугунных шкивов — тоже целая история.

Над всей этой механикой мы бились вместе с немцем Крамерсом и моими лучшими слесарями — Иваном и Семеном. Спорили до хрипоты о диаметрах шкивов, о натяжении ремней, о смазке подшипников. Крамерс, со своим европейским опытом, часто предлагал дельные вещи, но иногда его «орднунг» вступал в противоречие с суровой реальностью наших материалов и возможностей. Приходилось искать компромиссы, изобретать что-то на ходу.

И вот, наконец, все было готово. Плотина стояла (даже не спрашивайте сколько трудов понадобилось на это), канал подводил воду к колесу. Еще на этапе проектирования я особо настоял на надежной системе управления потоком. Ведь мало просто крутить колесо — нужно еще и управлять его мощностью, то есть регулировать расход воды, а то и совсем поток перекрывать по разным причинам, например, для обслуживания самого колеса или трансмиссии. К счастью, для нашего наливного колеса, где вода из подводящего канала льется на лопасти с верхней точки и практически без избыточного давления, все решалось относительно просто — достаточно было установить в водяной желоб перед колесом прочную, хорошо подогнанную регулируемую заслонку. Это, конечно, не деривационная система, где потребовался бы уже напорный коллектор или труба, способная выдерживать давление в одну-две атмосферы, а то и больше. Там бы и задвижка понадобилась специальная, герметичная, да и все стыки пришлось бы тщательно уплотнять, не говоря уже о герметичном кожухе для самого колеса с уплотнением выводного вала, организацией подвода и отвода воды под давлением… Нет, для первого образцового завода мы пошли по пути пусть и менее эффективному, зато более простому и надежному в текущих условиях. Само колесо висело на оси, а от него тянулся через стену в механический цех главный трансмиссионный вал со шкивами. Оставалось только поднять ту самую заслонку в канале и пустить воду на лопасти.

Момент был торжественный. На берегу собрался чуть ли не весь завод — от Шлаттера и офицеров до простых работяг и моих учеников. Все смотрели на огромное, пока неподвижное колесо с замиранием сердца. А вдруг не закрутится? А вдруг развалится? А вдруг плотину прорвет?

Я сам стоял у заслонки, чувствуя, как колотится сердце.

— Ну, поехали! Открывай! — крикнул я рабочим, стоявшим у механизма подъема заслонки.

Мужики навалились на рычаги. Заслонка медленно поползла вверх. Вода из канала с шумом хлынула в деревянные ковши на ободе колеса. Секунда, другая… Колесо дрогнуло, качнулось… и медленно, сначала неохотно, а потом все быстрее и быстрее начало вращаться! Огромное, мокрое, оно проворачивалось с величественным скрипом, поднимая и опрокидывая ковши, разбрасывая вокруг брызги. Вода Охты, пойманная и направленная человеком, начала свою работу!

А в механическом цехе ожила трансмиссия. Главный вал под потолком завращался, приводные ремни заскользили по шкивам. Я дал команду подключить первый механизм — поршневую воздуходувку для кузнечных горнов. Раздалось мерное пыхтение — насос заработал, подавая ровный, мощный поток воздуха в горны. Кузнецы, раньше качавшие меха вручную, застыли с открытыми ртами. Потом подключили мехмолот. Он тоже ожил, его «баба» начала мерно подниматься и опускаться, грохоча на всю кузню (нужно будет усовершенствовать этот механизм, кстати). Потом — токарные станки, сверлильные… Они завертелись сами, без помощи солдат у ворота!

Это было невероятное зрелище! Сила воды, покоренная инженерной мыслью, приводила в движение целый завод! Десятки рабочих рук были освобождены от самой тяжелой, нудной работы. Производительность должна была вырасти в разы!

Шлаттер не смог скрыть восхищения.

— Я-а… Гут, Смирнофф! Ошень гут! Вот это… это есть прогресс! — пробормотал он, глядя на вращающееся колесо.

Работяги вокруг ахали, крестились, не веря своим глазам. Мои пацаны прыгали от восторга. А я чувствовал огромное, всепоглощающее удовлетворение. Это был, пожалуй, самый важный момент в моей работе на этом заводе. «Сердце» моего образцового завода забилось. Теперь можно было двигаться дальше, к новым вершинам. Самое важное для «образцового завода» — сделал.

Глава 14

Успешный запуск водяного привода и первых механизмов, работающих от него, произвел на заводе настоящий фурор. Теперь никто не сомневался в пользе моих «хитростей». Даже самые закоренелые скептики признавали — дело Смирнов затеял нужное и работает оно на совесть. Мой авторитет укрепился окончательно.

И это оказалось очень кстати, потому что мои недруги, похоже, решили нанести еще один удар. Не взрыв или подстава с арестом (видать все же боятся Царя), а более тонкий, аппаратный. До Брюса и Царя дошли слухи (явно распускаемые моими врагами в столице), что фельдфебель (или уже поручик?) Смирнов зазнался, тратит казенные деньги направо и налево на свои «прожекты», а реального выхлопа от его «образцового завода» пока мало. Дескать качество композитных пушек нестабильное, а гранаты его и вовсе опасны для своих же солдат. И что пора бы провести ревизию его деятельности, проверить результаты.

Брюс, конечно, все понимал, правда и проигнорировать эти слухи не мог — слишком уж настойчиво они муссировались в определенных кругах (интриги при дворе, оказывается, крутились знатные). Он прислал мне предупреждение через Орлова и сообщил, что на Охту направляется комиссия из Военной Коллегии и Артиллерийской Канцелярии — официально «для ознакомления с передовым опытом и оказания помощи», а неофициально — для проверки и поиска компромата. Возглавлял комиссию некий генерал-майор Ренцель, человек, как шепнул мне Орлов, близкий к противникам Брюса.

Это была явная попытка меня утопить. Найти какие-нибудь нарушения в сметах (а при желании их всегда можно найти, особенно на такой стройке), придраться к качеству продукции, заявить, что мои методы неэффективны или слишком дороги, и на этом основании свернуть все мои проекты, а меня самого — убрать с дороги, сослав куда-нибудь подальше.

Предстояла серьезная битва. К счастью у меня были реальные результаты моей работы. Надо было просто грамотно их предъявить.

К приезду комиссии я подготовился основательно. Приказал навести идеальный (по местным меркам) порядок на «образцовом» участке. Цеха подмели, станки протерли, инструмент разложили по местам. Подготовил все чертежи, расчеты, журналы учета материалов — чтобы комар носа не подточил. Отобрал лучшие образцы нашей продукции — композитный ствол, сверленый на новом станке, улучшенный ружейный замок, гранату с новым запалом, картечную банку.

И главное — я решил показать комиссии работающее производство. Когда генерал Ренцель со своей свитой (где я с неудовольствием заметил пару чинуш с откровенно злыми мордами) прибыл на завод, я повел их прямиком в новые цеха.

Сначала — литейка. Показал новые печи, рассказал про «чистый» чугун, про контроль плавки. Как раз шла отливка труб для композитных стволов — комиссия своими глазами увидела весь процесс. Потом — кузня. Грохочущий мехмолот произвел на них неизгладимое впечатление. Тимофей специально для них отковал на нем массивную болванку, показав скорость и мощь машины. Затем — механический цех. Вот тут-то и был главный козырь. Сверлильные станки работали, вращая стволы. Токарные обтачивали цапфы. Трансмиссия от водяного колеса мерно гудела, приводя все в движение. Я показал им готовый ствол с идеально ровным каналом, дал сравнить со старым. Показал унифицированные детали замков, которые мои слесаря обрабатывали по шаблонам.

Ренцель ходил с каменным лицом, задавал каверзные вопросы, пытался найти изъяны. Но против фактов не попрешь. Работа шла, станки работали, качество продукции было очевидно выше прежнего. Мои ученики и мастера отвечали на вопросы четко, со знанием дела (я их проинструктировал заранее).

Потом я повел комиссию на полигон. Там мы провели показательные стрельбы. Сначала — из композитной пушки, усиленным зарядом. Потом — залп картечью по щитам. А под конец я сам метнул несколько гранат с новым запалом — все сработали как часы. Эффект был ошеломляющий. Даже Ренцель не смог скрыть удивления и интереса.

После полигона он вызвал меня к себе в контору Шлаттера.

— Что ж… фельдфебель, — сказал он сухо. — Должен признать, работа у вас на Охте проделана немалая. Машины ваши действуют, продукция… выглядит добротно. Хотя и требует дальнейших испытаний, разумеется. А затраты… затраты на все сии новшества весьма велики…

Я понял — он ищет, к чему бы придраться.

— Затраты велики, ваше превосходительство, — ответил я спокойно. — Но и польза для казны и армии будет велика. Меньше брака — меньше потерь металла и труда. Крепче пушки — меньше их рвется, дольше служат. Точнее стреляют — больше врага бьют. А гранаты и картечь — так и вовсе жизней солдатских сберегут немало. Разве ж это не стоит затрат?

Ренцель помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Возможно, возможно… Ваши документы мы изучим подробнее в Коллегии… А пока… продолжайте работу.

Он отпустил меня. Я

Враги снова отступили. Надолго ли? Не знаю. Главное, что я выиграл еще один раунд в этой подковерной войне и получил время, чтобы двигаться дальше.

После того, как комиссия генерала Ренцеля уехала, не солоно хлебавши, случилось то, чего я, честно говоря, не ожидал так скоро. Пришел указ за подписью самого Государя. Мне присваивался следующий чин — поручика артиллерии. Поручик! Это был полноценный офицерский чин, обер-офицерский, как тут говорили. Я перескочил через ступеньку прапорщика, что само по себе было знаком особой милости. И личное дворянство, пожалованное мне ранее, теперь подкреплялось реальным офицерским статусом.

Правда, я не понял почему мне дали награду, ведь завод-то я еще не достроил. Или Государь закрепил за мной особый офицерский статус, чтобы прекратить интриги? Мой вопрос, адресованный Орлову утонул в его ухмылке.

— Уже весь город говорит о твоем заводе. — Это единственное, что он обронил, по этому поводу. — Не поймут государя, коли без награды положенной будешь. Комиссия де ничего не смогла найти — а шуму столько ранее было. А как сам образцовый завод достроишь — так и еще награда будет, уверен.

Вот так! Теперь я офицер! Может Государь поднял меня в звании, чтобы на «потешных учениях окопов» я мог по чину титуловаться с генералами? Вроде и офицер, а не солдатик. Не знаю…

Эта новость на Охте произвела эффект посильнее взрыва в моей лаборатории. Теперь я был «господин поручик Смирнов». Разница была колоссальная в этом мире, помешанном на чинах и субординации.

Первые изменения я ощутил чисто бытовые. Полковник Шлаттер, скрипя зубами от зависти, но не смея ослушаться царского указа (да еще и подкрепленного, я уверен, внушением от Брюса), распорядился выделить мне жилье, соответствующее новому чину. Мой домик сочли «неподобающим» для офицера. Мне предоставили небольшой, вполне приличный деревянный дом в Офицерской слободе, в отдельном квартале рядом с заводом, где жили младшие офицеры, инженеры (в основном иностранцы) и некоторые важные мастера. Домик побольше предыдущего — несколько комнат, кухня, сени! С мебелью, правда, было туго — стол, пара лавок да топчан для сна.

Мой денщик Потап пытался изображать из себя заправского камердинера. Чистил мой единственный приличный кафтан, бегал на рынок за провизией, пытался даже готовить что-то съедобное (получалось плохо, но я не привередничал). Он обращался ко мне исключительно «ваше благородие», кланялся в пояс и смотрел с собачьей преданностью.

Жалованье поручика было уже не чета прежнему. Теперь я мог не думать о том, хватит ли денег на хлеб и сапоги, мог позволить себе кое-какие излишества. Наконец, появилось нормальное питание. Я даже стал обрастать нормальной мускулатурой за счет калорийной пищи. Даже смог немного помогать своим пацанам-ученикам, подкидывая им то на еду, то на одежонку — они хоть и были на казенном коште, но жили впроголодь.

Но главное изменение было не в деньгах и не в доме. Изменилось отношение людей. Мастеровые и работяги, которые раньше звали меня Петром Алексеичем или просто «мастером», теперь обращались «ваше благородие», снимали шапку за десять шагов и старались лишний раз на глаза не попадаться. Солдаты охраны при встрече отдавали воинское приветствие, вытягиваясь в струнку. Это было непривычно и даже немного коробило. Я по-прежнему оставался тем же Смирновым, инженером, который ковыряется с железяками, но мундир офицера создавал невидимую стену между мной и теми, с кем я еще вчера работал бок о бок.

А вот ровня — другие офицеры, особенно те, что постарше чином или знатнее родом, — приняли меня в свой круг весьма настороженно. Для них я был чужаком, выскочкой «из грязи в князи», мужиком, непонятно как получившим дворянство и офицерский чин. Они здоровались сквозь зубы, смотрели свысока, а за спиной, я уверен, судачили о «царском любимчике» и «колдуне». Особенно косились иностранцы-инженеры, которых Петр понавыписывал из Европы. Они считали себя носителями истинных знаний, а меня — необразованным выскочкой, которому просто повезло. Их снисходительное презрение я чувствовал почти физически.

Так что новый чин принес и новые проблемы. Я оказался в каком-то подвешенном состоянии: для простых работяг я стал «барином», а для «благородий» — «мужиком» в офицерском мундире. Приходилось лавировать, выстраивать новые отношения, доказывать все делами.

Если мужская часть заводского и околозаводского общества отнеслась к моему повышению настороженно или завистливо, то женская… О, тут все было гораздо интереснее и опаснее. Раньше на меня разве что дворовые девки хихикали издали (Дуняшу не беру в счет). Теперь же, когда я стал «господином поручиком Смирновым», да еще и с репутацией «умельца на хорошем счету у Царя», я внезапно превратился в объект пристального женского внимания.

Первыми активизировались мамаши с дочками на выданье из числа конторских чиновников и небогатых купцов Охтинской слободы. Стоило мне выйти из своей мастерской или пройтись по улице, как тут же «случайно» попадались навстречу: то сама мамаша с дочкой, чинно прогуливающиеся, то одна дочка, якобы идущая в лавку. Начинались реверансы, аханья, расспросы о «диковинных машинах» и «государевой службе». Дочки жеманно опускали глазки, краснели, а мамаши нахваливали их скромность, хозяйственность и прочие девичьи добродетели. Я вежливо раскланивался, отвечал односложно и старался поскорее свалить — от этой ярмарки невест меня подташнивало.

Все это женское внимание, с одной стороны, конечно, льстило самолюбию. Приятно было чувствовать себя объектом интереса симпатичных (а иногда и очень даже симпатичных) женщин. Но с другой стороны, я понимал, что это игра. Игра, в которой я был не охотником, а скорее дичью. Меня рассматривали как выгодную партию, как ступеньку к лучшей жизни, как способ укрепить свое положение. Искренних чувств тут было мало, зато интриг и корысти — хоть отбавляй.

А времени и сил на все эти светские маневры у меня не было. Голова была занята станками, пушками, сметами, гранатами… Приходилось лавировать, отшучиваться, отнекиваться, стараясь никого не обидеть, но и не дать себя втянуть в какие-то мутные истории. Игнорировать «свет» и его женскую половину совсем было нельзя — это могли счесть за гордыню или неуважение, что тоже было опасно. Но и поддаваться искушениям я не собирался. Моя цель была другой. Хотя иногда, возвращаясь

Новый чин обязывал. Теперь я не мог просто отсиживаться в своей мастерской, игнорируя остальной мир. Как офицер, я должен был участвовать в общественной жизни завода и столицы, хотя бы минимально. Иначе это сочли бы за пренебрежение или даже нелояльность. Поручик Орлов, который стал мне почти другом, мягко и настойчиво намекал, что пора бы «выйти в люди», показаться начальству.

Первый такой выход случился по случаю какого-то праздника — то ли день рождения кого-то из царской семьи, то ли очередная годовщина какой-то победы. Полковник Шлаттер устраивал у себя дома обед для офицеров и высших чинов завода. Пригласили и меня. Отказаться было нельзя.

Я напялил свой лучший мундир, начистил сапоги (спасибо Потапу), прицепил шпагу (отвалили за нее уйму денег). Дом Шлаттера был обставлен на европейский манер — картины, зеркала, заморская мебель. Гостей собралось много — офицеры в парадных мундирах, чиновники из конторы в париках и камзолах, несколько иностранцев-инженеров, важно надувающих щеки. И дамы — их жены и дочери, разодетые в шелка и бархат, с высокими напудренными и нарумяненными прическами.

Я вошел в зал и сразу почувствовал себя чужим. Все эти люди принадлежали к другому миру — миру балов, интриг, светских бесед ни о чем. Они переговаривались между собой (часто по-немецки или по-французски), обменивались любезностями, обсуждали последние новости двора и войны. Я же не знал, куда себя деть. Стоял у стены, пытаясь выглядеть невозмутимо, чувствуя на себе любопытные, а порой и насмешливые взгляды.

Ко мне подошел Орлов.

— Ну что, Петр Алексеич, осваиваешься? — усмехнулся он. — Не так страшно, как шведская батарея?

— Пожалуй, страшнее, ваше благородие, — честно признался я. — Чувствую себя медведем на ярмарке.

— Ничего, привыкнешь. Главное — держись уверенно, да языком лишнего не мели. Пойдем, я тебя представлю кое-кому.

Он подвел меня к группе офицеров. Представил. Они вежливо кивнули, но разговор не клеился. Спросили что-то про мои «машины», я попытался ответить, но понял, что им это не особо интересно. Их больше занимали чины, награды, слухи о перемещениях по службе.

Потом нас позвали к столу. Обед был обильный, с заморскими винами. Но я почти ничего не ел, только пригубил немного вина для приличия. Слушал разговоры вокруг. Лесть в адрес Шлаттера и других начальников. Сплетни про придворных. Споры о том, кто получит следующий чин. Борьба за влияние сквозила в каждом слове и взгляде. Противно было до жути.

Особенно неприятно было столкнуться с парой инженеров-иностранцев, которые работали на заводе. Один — голландец Ван Дер Крифт, отвечавший за гидравлику, другой — немец Штольц, специалист по фортификации (не знаю зачем его на завод взяли). Они подошли ко мне, когда я стоял у окна, и завели разговор — по-русски, но с сильным акцентом и явным высокомерием.

— А, герр Смирнофф! Наслышаны о ваших… э-э… успехах, — произнес Ван Дер Крифт, разглядывая меня через лорнет. — Говорят, вы машину построили, что стволы сверлит? Весьма… любопытно. Хотя, конечно, принципы сии давно известны в Европе…

— Йя, йя, — подхватил Штольц. — В Саксонии такие станки еще полвека назад делали. Только там их строят по точным чертежам, с расчетами, а не на глазок, из дерева…

Они явно пытались принизить мои достижения, выставить меня необразованным самоучкой, которому просто повезло.

— Возможно, и делали, господа инженеры, — ответил я спокойно. — Только вот пушки наши русские, сверленые на моей «деревянной» машине, почему-то бьют шведа лучше, чем те, что по вашим «точным» европейским чертежам сделаны. Может, дело не только в чертежах, а в том, как их в жизнь воплощать? С умом да с русским упорством?

Иностранцы переглянулись и побагровели. Такого ответа от меня они явно не ожидали. Пробормотали что-то невнятное и отошли. Орлов, стоявший неподалеку, только усмехнулся.

Потом была еще ассамблея у графа Брюса — мероприятие еще более высокого уровня. Там были уже и столичные вельможи, гвардейские офицеры, иностранные послы. Брюс представил меня нескольким важным персонам, включая адмирала Крюйса. Тот пожал мне руку и поблагодарил за «добрые пушки», чем вызвал волну завистливых взглядов. На ассамблее я снова чувствовал себя неуютно, но внимательно наблюдал за расстановкой сил, за тем, кто с кем общается, кто какое влияние имеет. Это была тоже своего рода разведка, только на другом поле боя — придворном.

Эти выходы «в свет» были для меня пыткой, я понимал их необходимость. Надо было показывать себя, напоминать о себе, заводить (хотя бы формальные) знакомства. И учиться ориентироваться в этом мире интриг и подковерной борьбы. Потому что моя дальнейшая судьба и успех моих проектов зависели не только от качества моих станков, но и от того, смогу ли я выжить в этом серпентарии.

Офицерский чин — это не только мундир и дом в слободе. Раньше я отвечал только за свою мастерскую, своих учеников и приданных мастеров. Теперь же, как поручик артиллерии, я формально получил под свое начало больше народу.

Во-первых, караул у моей мастерской и складов. Раньше это были просто солдаты из охранной роты, подчинявшиеся своему унтеру. Теперь же они были как бы прикомандированы ко мне, и я нес за них ответственность (теперь можно было взять руки пропускной режим, но это чуть позже). Нужно было следить за их службой, за дисциплиной, разбирать их мелкие проступки.

Во-вторых, рабочие на стройке «образцового» участка. Солдаты, колодники, вольнонаемные мужики — вся эта разношерстная толпа теперь тоже формально числилась «на объекте поручика Смирнова». И хотя у них были свои десятники и унтеры, окончательное слово и ответственность за порядок (или беспорядок) на стройке лежали на мне.

Пришлось вникать в то, о чем я раньше и не задумывался. Читать воинский устав — хотя бы основные статьи. Разбираться с рапортами, которые мне теперь подавали унтеры и десятники. Проводить разводы караула. Распределять работы на стройке.

И, конечно, решать конфликты. А их хватало. То солдаты из караула ночью напьются и подерутся. То колодники попытаются сбежать. То вольнонаемные мужики откажутся работать, требуя прибавки к жалованью или лучшей кормежки.

Один случай запомнился особенно. Поймали двух солдат из моего караула на воровстве — пытались вынести со склада мешок с медными обрезками (медь — страшный дефицит!). По уставу за такое полагался трибунал и шпицрутены, а то и ссылка на каторгу. Унтер привел их ко мне. Они

Что делать? Сдать их под трибунал — значит, сломать людям жизнь из-за мешка медяшек (хотя воровство есть воровство). Попытаться замять дело — значит, поощрить безнаказанность и показать свою слабость.

Я долго думал. Потом поговорил с каждым с глазу на глаз. Оказалось — обычные деревенские парни, в армии недавно, семьи голодают, вот и соблазнились легкой наживой. Не со зла, а от нужды и дурости.

— Значит так, орлы, — сказал я им сурово. — За воровство на государевой службе знаете, что полагается?

Они опустили головы.

— Полагается — под суд и на каторгу. И поделом! Ибо не только медь украли, а честь солдатскую продали! Но… — я сделал паузу. — Я вас под суд не отдам. На первый раз. Но накажу по-своему. Во-первых, стоимость украденного вычту из вашего жалованья втройне. Во-вторых, будете месяц после службы чистить конюшни. А в-третьих, — я строго на них посмотрел, — если еще хоть раз замечу за вами что-то подобное или услышу хоть слово о пьянке на посту — без разговоров пойдете на каторгу.

— Поняли, ваше благородие! Спасибо! Век будем помнить! — залепетали они, чуть не плача от облегчения.

Я их отпустил. Унтер, который слышал разговор, только головой покачал.

— Зря вы так, ваше благородие… Балуете их… Надо было по уставу…

— По уставу мы всегда успеем, — ответил я. — А людей терять не след. Может, одумаются. Да и работать кому-то надо.

Не знаю, был ли я прав с точки зрения устава. Но я чувствовал, что поступил правильно по-человечески. Хотелось, чтобы солдаты относились ко мне также — по-человечески. И, как ни странно, после этого случая дисциплина в карауле стала лучше, а эти два солдата служили потом как шелковые, еще и растрезвонили всем, что честный я, свой в доску парень.

Подобные случаи учили меня быть командиром. Учили разбираться в людях, принимать решения, нести ответственность. Где-то проявить жесткость, где-то — понимание. Где-то действовать по уставу, а где-то — по совести. Это был трудный, очень важный опыт. Я матерел (хотя бы в глазах окружающих), становился человеком, способным руководить и вести за собой людей. И этот опыт был не менее ценен, чем знание сопромата или технологии литья. Вес офицерского мундира тяжелее, чем я думал.

Интерлюдия.

Начало года выдалось в Стокгольме промозглым. Ледяной ветер с Балтики пронизывал до костей, заставляя кутаться в тяжелые плащи даже в стенах Королевского дворца. Сам монарх, Карл XII, уже который год находился вдали от столицы, ведя свои бесконечные кампании на просторах Польши, и вся тяжесть управления огромной державой легла на плечи Государственного совета, возглавляемого первым министром, графом Карлом Пипером.

В просторном, отделанном темным дубом кабинете графа царила напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в массивном камине да шелестом бумаг. Пипер, человек уже немолодой, с усталым, изборожденным морщинами лицом, склонился над свежими депешами, только что доставленными курьером из Риги. Воздух был почти искрился от невысказанных опасений. Рядом, за длинным столом, заваленным картами и донесениями, сидели ближайшие советники: влиятельный граф Арвид Горн, известный своим прагматизмом и некоторой долей скепсиса ко всему, что исходило от их восточного соседа, и Кристофер Польхем, асессор Бергсколлегии, остроумный человек с глубокими познаниями в горном деле и металлургии. Его присутствие было неслучайным — последние вести из Московии все чаще касались именно этих областей.

— Итак, господа, — Пипер поднял голову, его взгляд выражал плохо скрываемую тревогу. — Наши источники в Московии, коим, смею вас заверить, можно доверять, сообщают о продолжающейся лихорадочной деятельности на Охтинских верфях и прилегающих к ним заводах. Царь Петр, похоже, не на шутку увлекся созданием собственного флота и, что более тревожно, модернизацией своей артиллерии.

Граф Горн, высокий, худощавый аристократ с тонкими, презрительно сжатыми губами, позволил себе легкую усмешку.

— Опять эти московитские «потешные» затеи, Ваше Превосходительство? Они вечно горазды на шум и пыль в глаза. Неужели мы всерьез будем опасаться их кустарных мастерских, когда вся Европа знает, что лучшая сталь и лучшие пушки производятся в Швеции? Наша промышленность, рудники — вот истинная сила. А что до их царя… его неуемная энергия пока что больше напоминает суету, нежели осмысленную деятельность.

Пипер тяжело вздохнул. Горн, при всем своем уме и преданности короне, порой бывал излишне самонадеян.

— Боюсь, Арвид, на сей раз дело может оказаться серьезнее, чем просто «потешные» игры. Речь идет о некоем мастеровом по фамилии Смирнов, выскочке, которого сам царь приблизил к себе. По донесениям, этот Смирнов разработал некий станок для сверловки пушечных стволов, дающий невиданную для московитов точность. Есть также сведения о попытках создания орудий нового, так называемого «композитного» типа. И что примечательно, информация об этом поступает к нам с удивительной быстротой. Наша агентурная сеть, слава Богу, работает исправно, и мы узнаем о «новинках» едва ли не раньше, чем о них становится известно в самой Московии.

Слово взял Польхем. Его лицо выражало озабоченность. Он был человеком науки, далеким от придворных интриг, и его суждения всегда ценились за объективность.

— Ваше Превосходительство, граф Горн, — начал он, — я бы не стал столь пренебрежительно относиться к этим известиям. Да, шведская металлургия и оружейное дело по праву считаются лучшими в Европе. Наши богатейшие рудные месторождения Фалуна и Даннемуры, вековой опыт наших мастеров, привлечение лучших иностранных специалистов — все это дает нам неоспоримое преимущество. Однако… — Кристофер Польхем сделал паузу, подбирая слова. — Даже незначительный технологический прорыв у такого упорного и многочисленного противника, как Московия, может иметь далеко идущие последствия. Если им действительно удастся наладить массовое производство орудий с повышенной точностью и прочностью стволов, это изменит баланс сил в артиллерийской дуэли. Наши солдаты, привыкшие к превосходству шведских пушек, могут столкнуться с неприятным сюрпризом.

Горн хотел было возразить, но Пипер остановил его жестом.

— Продолжайте, господин асессор.

— Точность сверловки, — Польхем аккуратно разложил на столе несколько листов с какими-то выкладками, — напрямую влияет на кучность боя и износ орудия. «Композитные» стволы, если технология их изготовления верна, могут выдерживать большие пороховые заряды, что увеличивает дальность и пробивную силу. Мы не можем позволить себе роскошь игнорировать эти сигналы, какими бы фантастическими они ни казались на первый взгляд. Московиты могут быть неумелы в деталях, их организация производства хаотична, но они обладают огромными ресурсами и, как показывает

Пипер медленно провел рукой по лбу. Слова Польхема ложились тяжелым грузом. Война шла уже который год и хотя шведская армия одерживала победы, ресурсы страны были небезграничны. Любое усиление противника могло оказаться фатальным.

— Что вы предлагаете, господин Польхем? — спросил первый министр.

— Необходимо, Ваше Превосходительство, получить самую исчерпывающую информацию об этом Смирнове, его станках и технологиях. Не донесения общего характера, а конкретные чертежи, описания, если возможно — образцы его работы. Нужно понять, насколько его разработки оригинальны, насколько они применимы в массовом производстве, и какие ресурсы московиты готовы на это бросить. Только обладая полной картиной, мы сможем оценить реальную угрозу и выработать контрмеры. Возможно, это действительно лишь единичный успех талантливого самоучки, который не будет иметь системных последствий. Но возможно, мы имеем дело с чем-то более серьезным, с попыткой качественного скачка во всей их военной промышленности.

Горн все еще выглядел скептически. Аргументы Польхема, подкрепленные его авторитетом эксперта Бергсколлегии, произвели впечатление.

Пипер некоторое время молча смотрел в огонь камина. Предчувствие бури, надвигающейся с востока, становилось все отчетливее. Московия, которую многие в Европе все еще считали отсталой и варварской страной, демонстрировала пугающую способность к переменам.

— Вы правы, господин асессор, — наконец произнес он. — Мы не можем позволить себе недооценивать противника. Граф Горн, — он повернулся к своему советнику, — я прошу вас лично проконтролировать, чтобы наши агенты в Московии получили самые четкие инструкции. Смирнов и все, что с ним связано, — отныне объект первостепенной важности. Любые сведения, любые детали, любые возможности для получения более глубокой информации должны быть использованы. Не жалейте средств. Нам нужно знать все. И как можно скорее. Ибо время, как мне кажется, начинает играть против нас.

За окном завывал мартовский ветер, принося с собой с Балтики холодное дыхание еще не отступившей зимы. В кабинете первого министра Швеции надолго воцарилось молчание, полное тяжелых раздумий о будущем королевства и о той неведомой угрозе, что зарождалась на далеких болотах строящегося Петербурга. Приказ был отдан. Охота за секретами русского мастерового началась.

Прошло несколько недель, наполненных напряженным ожиданием. Весна в Стокгольме неохотно вступала в свои права, сменяя стылые ветра на робкое тепло, но в кабинете графа Пипера атмосфера оставалась по-зимнему холодной. Наконец, однажды утром, когда солнце едва пробилось сквозь свинцовые тучи, покрывавшие небо над Гамла Станом, старым городом, прибыл специальный курьер. Он доставил пакет, который первый министр вскрыл с плохо скрываемым нетерпением. Внутри, помимо шифрованных депеш, лежала объемистая, грубо переплетенная тетрадь — та самая, за которой так долго охотились шведские соглядатаи. Это был личный дневник Петра Смирнова, русского мастерового, чье имя все чаще фигурировало в донесениях.

— Вот он, господа, — Пипер положил тетрадь на стол перед графом Горном и Кристофером Польхемом, которые были немедленно вызваны во дворец. — Плод недавней операции наших людей в Петербурге. Как вы знаете, арест этого Смирнова был спровоцирован с нашей подачи через агентуру в Преображенском приказе — пришлось, конечно, раскошелиться на солидную мзду тамошним крючкотворам, но дело того стоило. Царь Петр, разумеется, своего умельца быстро вызволил, не без помощи этого шотландца Брюса, однако самое ценное — его мысли, чертежи — в наших руках.

Кристофер Польхем, чьи пальцы слегка дрожали от волнения, первым потянулся к тетради. Он осторожно перелистывал страницы, исписанные неровным, корявым почерком, с многочисленными помарками и рисунками, сделанными, очевидно, наспех. Граф Горн, сохраняя внешнее спокойствие, внимательно следил за выражением лица асессора Бергсколлегии. Пипер же отошел к окну, глядя на черепичные крыши Стокгольма. Успех операции был очевиден, но что-то в этой истории продолжало его беспокоить. Слишком легко дался этот трофей.

По мере того, как Кристофер Польхем углублялся в чтение, его лицо становилось все более серьезным, а глаза расширялись от изумления. Он что-то бормотал себе под нос на смеси шведского и латыни, делая пометки на отдельном листе бумаги. Наконец, он поднял голову, и в его взгляде читалось нечто среднее между восторгом и глубокой тревогой.

— Ваше Превосходительство, графы, — голос Польхема был прерывистым от волнения. — Это… это невероятно! Это настоящее сокровище! Здесь детали его сверлильного станка, а еще… здесь нечто гораздо большее!

Он снова склонился над тетрадью.

— Посмотрите! Он подробно описывает проблемы, с которыми сталкивается на своем заводе! Качество руды — он сетует на примеси, ищет способы их нейтрализации. Флюсы — он экспериментирует с различными добавками, пытаясь добиться более чистого и однородного чугуна. Литье — он описывает свои неудачи с формами, с усадкой металла, с образованием раковин. Закалка орудийных стволов — он ищет оптимальные режимы, чтобы избежать трещин и повысить прочность. Обучение подмастерьев! Он жалуется на их неграмотность и косность, и пытается разработать какую-то систему их подготовки! — Кристофер Польхем говорил все быстрее, жестикулируя. — Господа, он описывает те самые «узкие места», проклятые проблемы, которые тормозят развитие и нашей шведской металлургии, несмотря на все наши преимущества и вековой опыт! Этот Смирнов, нащупывает решения, которые мы сами искали годами!

Граф Горн, до этого сохранявший скептическое выражение лица, заинтересованно подался вперед.

— Хотите сказать, господин асессор, что этот дневник может быть полезен нам?

— Более чем, Ваше Сиятельство! — воскликнул Кристофер Польхем. — Он бесценен! Изучая его ошибки, поиски, удачи и промахи, мы можем значительно усовершенствовать наши собственные производственные процессы! Понимаете, он идет путем проб и ошибок, набивая шишки там, где мы, возможно, уже прошли или где мы могли бы свернуть на ложный путь. Его опыты с флюсами, его размышления о стандартизации литейных форм, его попытки контролировать температуру плавки — все это дает нам уникальную возможность избежать его ошибок и взять на вооружение его удачные находки! Мы можем сэкономить годы исследований и огромные средства! Этот дневник — это ключ к качественному скачку в нашей собственной артиллерийской промышленности! Мы можем, опираясь на его опыт, создать нечто еще более совершенное, обойдя те трудности, с которыми он столкнулся!

Пипер внимательно слушал. Радость от успешно проведенной операции смешивалась с растущим беспокойством. Если этот Смирнов, самоучка, работающий в условиях московитского разгильдяйства и нехватки всего и вся, способен на такие прозрения, то какую же угрозу он представляет в долгосрочной перспективе, если царь Петр обеспечит его всем необходимым?

— Прекрасно, — Пипер потер руки, пытаясь скрыть свою тревогу за маской удовлетворения. — Значит, угроза

Он задумался на мгновение.

К середине лета Кристофер Польхем завершил анализ дневника русского мастерового Смирнова. Его выводы, представленные на закрытом заседании Государственного совета, произвели эффект разорвавшейся бомбы, по силе не уступавший самым мощным шведским мортирам. Польхем, с присущей ему методичностью и инженерной проницательностью, доложил сановникам, что истинная угроза, исходящая от Смирнова, кроется в его поразительном для московита системном подходе к организации производства.

— Ваши Превосходительства, господа, — Польхем раскладывал на столе свои выкладки, копии чертежей Смирнова и собственные эскизы, — этот русский, Петр Смирнов, интуитивно нащупывает те самые принципы, которые лежат в основе эффективного промышленного производства. Он пишет о необходимости стандартизации, о разделении труда, о контроле качества на каждом этапе, о подготовке квалифицированных кадров. Он пытается кустарными методами, внедрить то, к чему передовые мануфактуры Европы шли десятилетиями. Если царь Петр окажет ему всемерную поддержку, Московия способна в кратчайшие сроки совершить технологический скачок, который сведет на нет все наши нынешние преимущества. Он строит пушки, систему для их массового, дешевого и качественного производства. Это — угроза совершенно иного порядка.

Выводы Польхема заставили даже самых закоренелых скептиков, вроде графа Горна, по-новому взглянуть на «русского самородка». Идея о том, что нужно дискредитировать саму идею петровских промышленных реформ, зародилась еще весной, после первых тревожных донесений и анализа дневника. Уже тогда было решено действовать тоньше — инсценировать «несчастные случаи», чтобы посеять сомнение в душе самого царя Петра, заставить его поверить в неготовность России к таким преобразованиям. Стоит отметить, что благодаря записям Смирнова на вооружение уже были поставлены ряд новинок, которые оправдали стократно расходы на добычу этого дневника.

И тут, в августе, пришло известие о падении Нарвы и Ивангорода. Этот сокрушительный удар стал для шведов страшным подтверждением правоты Польхема и правильности уже выбранного ими пути в отношении Смирнова и его начинаний. Русская артиллерия, как доносили с мест, действовала с невиданной эффективностью. Стало очевидно, что влияние Смирнова уже начало сказываться. Если они не ускорят реализацию своего плана по дискредитации, не затормозят русского царя, то подобные «нарвские конфузии» для Швеции могут стать регулярными.

Падение Нарвы послужило мощным катализатором. На фоне этого поражения идея «третьей Нарвы» — реванша, отвоевания крепости — стала национальной идеей. Но для этого требовалось безусловное технологическое превосходство. Знания, полученные из дневника Смирнова, которые Польхем и его коллеги из Бергсколлегии уже начали творчески перерабатывать и адаптировать к шведским условиям, должны были быть немедленно внедрены в производство. Каждый узел, каждая технология, описанная русским мастеровым, рассматривалась под микроскопом на предмет ее использования для усиления шведской военной машины.

В этой накаленной обстановке активизировались и тайные переговоры с английским посланником, лордом Эшфордом. Падение Нарвы, ставшее наглядной демонстрацией возросшей русской мощи, усилило опасения Англии по поводу русского доминирования на Балтике. Лондон, опасающийся появления нового сильного морского игрока, становился более сговорчивым в вопросах негласной поддержки шведских усилий. Финансовые вливания потекли в шведскую казну, а английские агенты получили указание содействовать шведам в поиске «нейтральных» специалистов, способных «ненавязчиво» навредить русским промышленным проектам.

Таким образом, уже существовавшая стратегия получила более острое обоснование и дополнительный импульс. Инсценировка «несчастных случаев» на Охтинском заводе, основанная на знании уязвимостей русского производства (во многом почерпнутых из дневника Смирнова и проанализированных Польхемом), должна была стать еще более изощренной. Ведь речь шла о том, чтобы заставить Петра I сомневаться, выиграть время для собственного технологического рывка, необходимого для военного реванша. Каждая «случайная» поломка на русском заводе, и «неудачный» эксперимент Смирнова должен был давать шведским инженерам и промышленникам драгоценные месяцы для создания оружия, способного вернуть Швеции утраченные позиции.

В кабинетах Королевского дворца кипела невидимая работа. Граф Пипер, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовал, как нарастает давление. Отсутствующий король Карл XII требовал побед, а не объяснений поражений. Народ роптал из-за тягот войны. А тут еще этот русский царь со своими непредсказуемыми реформами и внезапными технологическими прорывами. Необходимо было действовать быстро, точно и, главное, скрытно.

Шведская агентурная сеть в Московии, и без того одна из самых эффективных в Европе, получила новые, детальные инструкции. В центре внимания — Охтинский завод и лично Петр Смирнов. Дневник русского мастерового стал своего рода дорожной картой для диверсантов. Польхем, обладая уникальным инженерным чутьем, мог с высокой точностью предсказать, где именно в производственной цепочке Смирнова возникнут проблемы, какие материалы окажутся наиболее уязвимыми, какие эксперименты с наибольшей вероятностью приведут к аварии, если им «немного помочь».

Уже в самом начале, как был получен дневник, удалось провернуть первое дельце. Смирнов в своих записях подробно описывал трудности с получением качественного огнеупорного кирпича для плавильных печей и свои опасения по поводу их прочности при высоких температурах. Это стало прямым указанием для шведских агентов: подкуп должностных лиц, отвечающих за поставку материалов, мог привести к тому, что на завод попадет партия заведомо некачественного кирпича. Или, используя доступ к уже строящейся печи, можно было внести «незначительные» конструктивные изменения в кладку в самом уязвимом месте — там, где подводятся фурмы для дутья. Расчет был прост: при первой же серьезной, высокотемпературной плавке, особенно если она будет связана с ответственным заказом (как, например, отливка ствола для крупнокалиберного орудия), такая печь не выдержит. Прорыв расплавленного металла, пожар, срыв производства — все это можно будет списать на «русскую некомпетентность» или «сложность технологии».

Точно так же анализировались и записи Смирнова о его экспериментах с новыми пороховыми составами для гранатных запалов. Его опасения по поводу нестабильности некоторых смесей, его поиски безопасных флегматизаторов — все это давало пищу для размышлений. Достаточно было через подкупленного подмастерья или нечистого на руку аптекаря, снабжающего лабораторию Смирнова реактивами, подменить один из компонентов на более активный или, наоборот, «загрязнить» исходные материалы так, чтобы реакция пошла непредсказуемо. Взрыв в лаборатории, который чуть не стоил Смирнову жизни, вполне мог быть результатом именно такой тонкой диверсии, обставленной как трагическая случайность при работе с опасными веществами.

Деньги, щедро выделяемые английской стороной через подставных коммерсантов, шли на подкуп нужных людей, на организацию каналов поставки «специальных» материалов, на вербовку исполнителей из числа недовольных или просто алчных русских чиновников и мастеровых. При этом старались не оставлять прямых следов, действовать через несколько рук, чтобы

Параллельно с организацией диверсий на русских заводах, в Швеции кипела работа по форсированной модернизации собственной военной промышленности. Кристофер Польхем, возглавив негласный «мозговой центр», координировал эти усилия. Его гений позволял не просто копировать русские находки, а развивать их, создавать на их основе более совершенные технологии. Цель была догнать, обогнать московитов, создать оружие, которое обеспечит шведской армии решающее превосходство в будущих сражениях, включая планируемый реванш за Нарву. Каждая тонна новой, улучшенной стали приближала этот день.

Вся эта многосложная, тайная деятельность преследовала несколько взаимосвязанных целей, которые в свете нарвского поражения приобрели для Швеции характер жизненной необходимости.

Во-первых, тактическая, неотложная цель: немедленно нейтрализовать намечающийся технологический рост России, который так ярко продемонстрировало падение Нарвы. Нужно было остановить или хотя бы замедлить производство Смирновым его опасных новшеств. Одновременно, используя полученные из его же дневника знания и гений Польхема, следовало форсировать модернизацию собственной военной промышленности. Швеция должна была создать превосходство в вооружении, чтобы иметь возможность взять реванш, отвоевать Нарву и переломить ход войны в свою пользу. Каждая «авария» на Охте давала шведским заводам драгоценное время.

Во-вторых, стратегическая, долгосрочная цель: подорвать саму веру царя Петра I в возможность успешной системной модернизации России по европейскому образцу. Нужно было не просто остановить Смирнова, а убедить русского монарха, что его амбициозные проекты по созданию передовой промышленности обречены на провал из-за «русской отсталости», «нехватки умельцев» или даже «противодействия высших сил». Цель — заставить его отказаться от наиболее опасных для Швеции (и ее негласных английских союзников) начинаний, которые могли бы изменить саму производственную культуру России. Пусть русские успехи останутся на уровне единичных «самородных» прорывов, не перерастая в отлаженную, эффективную систему. Пусть царь Петр тратит силы и ресурсы на борьбу с последствиями «несчастных случаев», а не на планомерное развитие.

И, в-третьих, геополитическая, решающая цель: вернуть Швеции контроль над Балтикой, который пошатнулся после потери Нарвы. Не допустить превращения России в мощную индустриальную и морскую державу, способную диктовать свои условия в регионе. Затормозить ее развитие, отбросить назад, чтобы Швеция сохранила свое доминирующее положение и смогла диктовать условия мира на своих условиях. В конечном счете, речь шла о выживании Швеции как великой европейской державы.

Но еще большее потрясение испытали шведы, когда разобрались в идеях инженера, которые касались военного дела. Здесь уже генералы сначала посмеивались, но когда включили воображение о том, как можно было бы использовать преимущества в технологическом развитии — новая военная тактика сама напрашивалась. И жизнь Смирнова теперь стоила сущие гроши.

Шведское руководство считало, что игра стоит свеч. На кону стояло слишком многое. И пока на Охтинском заводе Петр Смирнов боролся с невидимым врагом, не подозревая о масштабах заговора, в Стокгольме с напряженным вниманием следили за каждым его шагом, за каждой аварией, за каждым слухом, доносившимся из далекой Московии. Паутина интриг становилась все плотнее.

Конец интерлюдии.

Глава 16

Мой «образцовый» завод, монстр, на которого я потратил столько сил и нервов, вот-вот должен был предстать во всей своей красе. Каждый день теперь ценился на вес золота, и я носился по стройке как угорелый, пытаясь успеть везде и сразу. Литейный цех, кузня, механический — все это добро должно было ожить, задышать огнем плавильных печей и лязгом металла, начать выдавать на-гора продукцию. А это гигантское водяное колесо, которое должно была запустить всю нашу заводскую карусель, требовало к себе особого, почти ювелирного подхода в наладке. Не дай Бог, что не так пойдет — разнесет при первом же запуске, и все труды насмарку.

Порядок. Вот что стало моей главной головной болью и, одновременно, основной задачей на этом заключительном этапе. Хлебнув сполна и диверсий, и подстав, да и просто глядя на то разгильдяйство, которое здесь цвело пышным цветом, я окончательно уяснил: без железной дисциплины все мои хваленые станки и мудреные печи так и останутся кучей дорогих, бесполезных игрушек. Так что пришлось закручивать гайки.

Перво-наперво — график. Каждой бригаде, каждому цеху — детальный план работ на день, на неделю. С конкретными задачами, и, что самое важное, с конкретными людьми, отвечающими за их выполнение. Раньше-то как тут было? «Авось успеем», «да сделаем как-нибудь, не баре». Теперь — никаких «как-нибудь». Поставлена задача — будь добр, вынь да положь, выполни в срок и с надлежащим качеством. А не справился — готовься ответ держать, почему так вышло и как будем упущенное наверстывать. Мастера поначалу бубнили, привыкли к вольнице, к тому, что всегда можно стрелки на соседа перевести или на «обстоятельства непреодолимой силы» сослаться. Постепенно до них дошло: новый порядок — это не прихоть, а необходимость. И, что самое интересное, когда работа пошла по плану, когда каждый четко знал, что ему делать и за какой кусок он головой отвечает, дело-то и впрямь заспорилось, пошло как по маслу.

Контроль качества — это вообще отдельная песня, и песня эта поначалу была очень грустной. Я ввел многоступенчатый контроль, начиная с приемки сырья — будь то руда, уголь, лес или кирпич. Мои ребята, которых я уже поднатаскал, каждую партию чуть ли не обнюхивали и на зуб пробовали. Брак — сразу в сторону, без разговоров, и пусть поставщики потом пеняют на себя, а не на криворукость мастеров. Дальше — контроль на каждом этапе производства. За каждую операцию — личная ответственность мастера. Накосячил — не обессудь.

Но самый главный геморрой, который мне предстояло разгрести в кратчайшие сроки, — это безопасность. После всех этих покушений, взрывов и прочих «сюрпризов» от неизвестных доброжелателей, я понимал, что мои разработки — это чертовски лакомый кусок для врагов. И они не успокоятся, будут и дальше палки в колеса совать. А значит, нужно было превратить мой «образцовый завод» в настоящую, неприступную крепость. И тут мой свежеиспеченный офицерский чин пришелся как нельзя кстати. Раньше-то я мог только просить, уговаривать, распинаться, а теперь — мог и приказать, и спросить по всей строгости.

Первым делом я затеял, страшно сказать, создание первой на Охте, да и, пожалуй, во всей России, полноценной службы заводской безопасности и секретности. Звучит, конечно, громко, почти как Тайная Канцелярия, но на деле все было проще, но, я надеялся, не менее эффективно. Начал с банального — с пропускного режима. Раньше на завод мог завалиться кто угодно: купцы с сомнительными предложениями, подрядчики с кривыми руками, какие-то

Теперь — не пройдет!

Разработал целую систему пропусков: постоянные — для заводских рабочих и мастеров, с фотографией (шучу, конечно) с подробным описанием примет (поставил на КПП грамотеев, умеющих сносно читать). Временные — для посетителей, с обязательным указанием цели визита и сопровождающего лица из числа доверенных. На входе и на выходе — караул, который я укрепил самыми надежными и толковыми солдатами из роты Орлова. Их задача — проверять каждого, и своих, и чужих, без скидок на чины и звания. Никаких этих «да я тут свой, меня все знают, пропусти, служивый» больше не прокатывало (пришлось прикрываться Брюсом и самим Царем, когда пару раз заглядывали чины постарше).

Особое внимание — ключевым цехам, святая святых моего завода. Литейный, в котором колдовали над нашим «секретным» чугуном. Механический, где стояли мои бесценные сверлильные и токарные станки. Моя лаборатория, где я ночами напролет мудрил над порохами и запалами. Ну и, конечно, чертежная, где хранились все мои эскизы, расчеты и прочие «коммерческие тайны». Вход туда — строго по особому списку, который я утверждал лично, и только в моем присутствии или присутствии доверенного лица. Двери — обиты толстым листовым железом, замки — хитрые, немецкие, с секретом, которые мне старый лис Крамерс помог достать по своим каналам. Окна — зарешечены так, что и мышь не проскочит. И никаких посторонних, шатающихся без дела. Даже сам полковник Шлаттер, если ему вдруг приспичивало сунуть свой любопытный нос в мои дела, должен был меня заранее предупреждать о своем визите.

Патрулирование территории. Раньше солдаты из охраны больше бродяжничали, иначе это не назовешь. Теперь же — четкие маршруты, регулярная смена постов, внезапные проверки караульных начальниками. И опять же, в патрули я отобрал ребят посметливее, тех, кому доверял как себе. Провел с ними подробный инструктаж, объяснил, на что обращать внимание: на любых посторонних, слоняющихся без дела, на подозрительные предметы, оставленные «случайно», на любые попытки проникнуть на закрытые участки или вынести что-либо с территории завода.

Конечно, все эти мои нововведения вызвали целую бурю эмоций. Работяги ворчали, мастера постарше, из старой гвардии, обижались, что им, людям заслуженным, столько лет отпахавшим на заводе, не доверяют, за каждым шагом следят. Чиновники из конторы Шлаттера за спиной шипели, что я «порядки казарменные завожу» и «самодурством занимаюсь, пользуясь царской милостью». Но мне, честно говоря, было глубоко плевать на их ворчание и пересуды. Безопасность завода, сохранность моих разработок и, чего уж там греха таить, моя собственная шкура — были куда важнее их обид и привычки к бардаку.

Я прекрасно понимал, что одними запретами, караулами да решетками на окнах делу не поможешь. Нужна была еще и лояльность людей, их искреннее желание помочь. И тут мне очень сильно помогли мои ученики. Федька, Ванюха, Гришка и другие ребята, которых я взял под свое крыло и которым дал путевку в жизнь, –стали моими самыми верными и надежными помощниками. Они были моими глазами и ушами на заводе. Они первыми замечали все неладное, докладывали о подозрительных разговорах в курилках, о странных посетителях, крутящихся возле цехов, о любых попытках саботажа или воровства. Их преданность была для меня лучшей гарантией безопасности, чем любой, самый строгий караул. И я старался это их доверие оправдывать, по-отечески заботился, где советом дельным помогу, где и копейкой из своего, теперь уже вполне приличного офицерского, жалованья поддержу.

Так, шаг за шагом, мой «образцовый завод» превращался в своего рода закрытый, хорошо охраняемый объект, настоящую промышленную крепость. И я очень надеялся, что это поможет мне избежать новых «сюрпризов» от моих невидимых настырных врагов. Хотя нутром чуял — они так просто не отступятся, не успокоятся. Слишком многое было поставлено на карту в этой игре.

Порядок на заводе я наводил с усердием, но одними караулами да пропусками от всех бед не убережешься. Человеческий фактор, будь он неладен, всегда оставался самой непредсказуемой картой в колоде. И вот как раз с этим фактором мне и пришлось столкнуться нос к носу.

Лыков. Этот тип, сколько я его помнил, всегда был для меня занозой в одном месте. То кирпич привезет — хоть в стену плача его закладывай. То с лесом так намудрит, что потом плотники волосы на себе рвут. Ворюга и прохиндей — это еще мягко сказано. Я-то его поначалу просто на дух не переносил, старался обходить десятой дорогой, а уж если приходилось по делам пересекаться — каждую партию материала по три раза перепроверял, чтоб не подсунул чего. Но тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Как-то раз заглядывает ко мне в мастерскую Орлов, и вид у него был на редкость довольный, аж светился весь. Мы с ним как раз сидели, головы ломали над очередной партией металла для стволов, которую наш незабвенный Лыков должен был поставить, да все, как обычно, тянул кота за хвост, не мог, видите ли, «найти» нужного качества.

— Ну, Петр Алексеич, возрадуйся! — с порога заявил поручик, плюхаясь на лавку в моей каморке-чертежной и с энтузиазмом потирая руки. — Кажись, допрыгался наш снабженец-голубчик!

— Кто, Лыков? — спрашиваю, хотя и без особого удивления. От этого прохиндея, который и мать родную за копейку продаст, всего можно было ожидать. — Что, опять какую мелочевку слямзил, и его за руку поймали, негодяя?

— Да какое там по мелочи! — Орлов расплылся в широченной ухмылке, явно предвкушая, как я сейчас удивлюсь. — Люди Якова Вилимовича, ну, ты понимаешь, те, которые по особым государственным поручениям работают, кое-что узнали. Хищения казенные в особо крупных размерах, поставки для флота государева — сплошь гнилье да брак, а денежки казенные — тю-тю, испарились! А еще, представь себе, связи с купчишками такими мутными, что, по слухам, и со шведами не брезгуют делишки обделывать, барыши наживать на крови солдатской… И наш Игнашка Лыков, в этом самом клубке — далеко не последняя спица в колеснице! Не главный гад, конечно, там рыбы и покрупнее, в самом Адмиралтействе окопались, да и в Коллегиях разных теплые местечки занимают. Но наш-то Игнаша им как верный песик цепной служил: где бумажку нужную подмахнуть, не глядя и не читая, где товар налево списать под шумок, пока никто не видит, где поставку важную, стратегическую, «задержать», чтобы своим же напакостить, а кому надо — угодить. Его, похоже, просто использовали, а теперь, когда запахло

Я аж присвистнул от таких новостей. Вот те на! Лыков, конечно, тот еще фрукт, я на него и сам зуб имел за его делишки. Но чтобы так серьезно влипнуть… Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Рыба ищет, где глубже, а человек — где карман потуже набить можно. А для таких, как Лыков, «лучше» — это всегда там, где можно урвать кусок пожирнее, не особо задумываясь о последствиях и не брезгуя ничем, даже государственной изменой. И вот, похоже, доурвался, голубчик сизокрылый. Орлов просто сиял, наблюдая за моей реакцией, — видать, Лыков и ему поперек горла стоял изрядно, натерпелся он от него за время службы.

Честно говоря, первая моя мысль была — ну и черт с ним! Скатертью дорога! Поделом ворюге! Меньше пакостить будет, да и воздух на заводе чище станет. Но потом я немного остыл и призадумался. Во-первых, арест Лыкова, да еще и с таким шумом, с таким скандалом, — это же неминуемый паралич всего заводского снабжения на неопределенное время. Пока найдут ему замену, пока тот новый человек в дела войдет, пока все ниточки распутает… А у меня стройка горит, как торфяник, каждый день на счету, простой смерти подобен. Во-вторых, как ни крути, а Лыков, при всей своей гниловатой натуре, знал ходы и выходы в этом заводском муравейнике. Знал, где что достать, даже из-под земли, с кем договориться, кому на лапу дать. И, что самое смешное, в последнее время, после того как я его пару раз хорошенько прижал к стенке, популярно объяснив, что бывает с теми, кто мне мешает, он начал работать на удивление справно, почти честно. Боялся, видать, или чуял, что со мной лучше не шутить, себе дороже выйдет.

И тут у меня в голове мелькнула совершенно шальная, почти бредовая мысль. А что, если попытаться этого Лыкова… перевербовать? Сделать из врага, пусть и мелкого, но досадного, союзника, пусть и вынужденного, повязанного круговой порукой?

Мотивация моя была проста и цинична. Мне нужен был человек, который знает всю эту подноготную заводского снабжения, как свои пять пальцев; который может достать что угодно и когда угодно, хоть черта лысого из преисподней. И, что самое главное, человек, который будет мне обязан по гроб жизни и будет есть у меня с руки. Да, Лыков — вор, казнокрад. Но, возможно, он вор поневоле, втянутый в эту порочную систему круговой поруки и всеобщего воровства, где не украдешь — не проживешь. А если дать ему шанс работать честно, да еще и с выгодой для себя, но уже в рамках закона (ну, или почти в рамках, с небольшими, так сказать, отклонениями от генеральной линии партии)? Может, он и ухватится за эту соломинку, как утопающий? Ведь страх перед дыбой или каторгой — это, знаете ли, отличный стимул для переосмысления жизненных ценностей и выбора правильного пути.

К тому же, я прекрасно понимал, что если Лыкова просто уберут, арестуют, сошлют, то на его место придет другой, такой же, а то и похуже, еще более жадный и менее сговорчивый. И снова начнется та же самая канитель с поставками, срывами сроков, бракованными материалами. А у меня нет времени на эту мышиную возню, борьбу с ветряными мельницами. Мне нужен результат.

Решено! Попробую. Рискованно, конечно.

Вечером того же дня я, как бы невзначай, «случайно» столкнулся с Лыковым у выхода из заводской конторы. Вид у него был неважный, хуже некуда. Осунулся, под глазами мешки, как у пьяницы со стажем, сами глаза бегают, как у нашкодившего кота, а руки мелко-мелко трясутся. Видимо слухи о нависшей над ним грозе уже до него дошли, и перспектива казенного дома его не радовала.

— Игнат Семеныч, почтенный, — окликнул я его как можно спокойнее, почти ласково. — А не найдется ли у вас время для сурьезного разговора? Дело есть, государственной важности, не терпящее отлагательств.

Лыков аж подпрыгнул на месте и посмотрел на меня затравленным выражением.

— Д-да, Петр Алексеич… В-ваше благородие… К-конечно… А что за дело такое спешное, дозвольте полюбопытствовать? Неужто опять с поставками какая оказия?

— А вот пройдемте-ка ко мне в мастерскую, Игнат Семеныч, там и потолкуем по-свойски, без лишних ушей, — предложил я, беря его под локоток. — Не на улице же, на ветру, такие важные государственные вопросы решать, право слово.

В мастерской я усадил его на единственный свободный табурет, сам присел напротив на ящик.

— Игнат Семеныч, — начал я без долгих предисловий. — Дошли до меня слухи, нехорошие слухи, что тучи над вашей головой сгущаются. И прямо скажем, грозовые тучи, с молниями и градом. Говорят, делами вашими заинтересовались люди очень серьезные, из тех, что шутить не любят. И если они за вас возьмутся по-настоящему, то… — я многозначительно развел руками, давая ему самому додумать печальную перспективу.

Лыков побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно в его состоянии. Губы задрожали.

— П-петр Алексеич… Ваше благородие… Да вы что… Клевета все это подлая, наветы врагов моих многочисленных… Я ж… я ж для казны государевой стараюсь, для самого Государя, не жалея живота своего…

— Оставим это, Игнат Семеныч, все эти слезные причитания, — прервал я его. — Не маленький мальчик, небось, сами все прекрасно понимаете. Я вам не судья. Но у меня к вам, как к человеку бывалому и деловому, предложение есть. Одно, но очень интересное.

Лыков судорожно сглотнул и вскинул на меня глаза.

— Какое такое предложение, Петр Алексеич, ваше благородие? Неужто…

— Я знаю, Игнат Семеныч, что вы человек… хм… весьма предприимчивый, — я старался подбирать слова, чтобы не спугнуть его раньше времени. — И связи у вас имеются обширные, и сноровка деловая, коммерческая жилка, так сказать. Так вот, если вы, глубокоуважаемый Игнат Семеныч, направите всю свою недюжинную предприимчивость в нужное, богоугодное русло, на пользу общему делу, а не только своему собственному бездонному карману… Если вы обеспечите мой новый завод, детище мое выстраданное, всем необходимым, да так, чтобы комар носа не подточил, — исключительно качественными материалами, точно в срок, и без всяких там проволочек и отговорок… То я, со своей стороны, обязуюсь замолвить за вас словечко перед кем

Лыков слушал, затаив дыхание, не смея шелохнуться. Надежда в его глазах росла с каждым моим словом.

— И более того, Игнат Семеныч, — я решил дожать его окончательно. — Если вы будете работать честно, на совесть, и эффективно, то и для вас найдется теплое местечко на моем новом заводе. С хорошим жалованием, не хуже прежнего.

Он лихорадочно взвешивал все «за» и «против», оценивал риски, прикидывал выгоды. С одной стороны — почти неминуемая расправа, дыба, каторга, позор на всю оставшуюся жизнь. С другой — неожиданный шанс спасти свою драгоценную шкуру и устроиться на тепленькое местечко, да еще и под крылом у человека, которого, как он уже наверняка понял, сам Государь привечает и которому многое дозволено. Выбор, как мне казалось, был очевиден.

— П-петр Алексеич… Ваше б-благородие… — пролепетал он наконец, и голос его дрожал так, что слова едва можно было разобрать. — Д-да я ж… Я ж все, что прикажете… Я ж горы для вас сверну… Только… только спасите, батюшка, не дайте пропасть зазря… Семья ведь, детки малые…

— Горы сворачивать пока не надо, Игнат Семеныч, — усмехнулся я. — Вы просто делайте свое дело. Хорошо делайте, на совесть. А я свое слово сдержу, будьте покойны. Но учтите — это ваш последний шанс. Как говорится, или пан, или пропал. Обманете меня хоть в малости, попытаетесь снова за старое взяться — пеняйте на себя. Тогда уж я точно ничем помочь не смогу. И никто не сможет, уж поверьте. Понятно излагаю?

— Понятно, Петр Алексеич! Как есть понятно, ваше благородие! — Лыков вскочил и чуть ли не в ноги мне бросился, пытаясь поймать мою руку для поцелуя. — Век буду помнить доброту вашу неизреченную! Не подведу! Зуб даю!

На следующий день я переговорил с Яковом Вилимовичем Брюсом. Изложил ему свою авантюрную идею насчет Лыкова. Граф сначала нахмурился, выслушал меня молча, не перебивая, потом долго сидел, барабаня пальцами по резной крышке своего массивного дубового стола.

— Хитро придумано, Смирнов, ничего не скажешь, — произнес он задумчиво глядя куда-то в окно. — Рискованно, весьма рискованно. Но… рациональное зерно в этом предложении, несомненно, есть. Этот Лыков, хоть и шельма еще та, продувная бестия, но дело снабженческое, знает досконально. И если его прыть, да в мирных целях… Да, пожалуй, стоит попробовать. Резкий арест его действительно может создать нам серьезные проблемы со снабжением, а это сейчас смерти подобно. А так… мы получаем и нужного специалиста под свой контроль, и, возможно, ценного добытчика сведений о тех темных делишках, что творятся в верхах, и о тех, кто его, дурака, использовал в своих грязных играх. Хорошо. Я дам команду своим людям пока его не трогать, приостановить дело. Но вы, Петр Алексеич, — тут Брюс посмотрел на меня очень серьезно, — берете его под свою личную ответственность. И если он хоть на йоту отступит от наших с вами договоренностей, если снова попытается запустить лапу в казну…

— Я все понимаю, Яков Вилимович, — твердо ответил я. — Всю меру ответственности за этого… кадра… осознаю. Не подведу.

Так Игнат Семеныч Лыков, вчерашний вор и казнокрад, стал моим… ну, не то чтобы верным союзником, до этого было еще далеко, но весьма полезным и, как ни странно, на удивление преданным помощником. Страх перед неминуемой расправой, искренняя благодарность за неожиданное спасение и, конечно же, перспектива легального и весьма неплохого заработка сделали свое дело. Он действительно начал работать на совесть, как никогда прежде.

Дефицитные материалы доставались как по волшебству, словно из-под земли, поставки шли точно в срок, качество — почти безупречное, комар носа не подточит. Он даже начал сам проявлять инициативу, предлагать какие-то рационализаторские идеи по части логистики и складского хранения. Я держал его на коротком поводке и постоянно контролировал каждый его шаг, не особо доверяя этому прожженному типу. Но лед, кажется, тронулся. И я в очередной раз убедился, что даже в самом, казалось бы, пропащем человеке можно найти что-то хорошее, если правильно к нему подойти, найти нужные рычаги. Или, по крайней мере, заставить его работать на благо общего дела, пусть и из сугубо корыстных, шкурных побуждений.

Главное — результат. А результат, как говорится, был налицо, и это не могло не радовать.

Глава 17

Пока мой новоявленный «исправившийся» снабженец, крутился как уж на сковороде, доставая дефицит и налаживая поставки, я тоже времени не терял. Стройка «образцового завода» шла своим чередом, помимо таких глобальных проектов, как литейные печи или водяное колесо, которые отнимали львиную долю внимания, я старался не забывать и о мелочах. Из таких вот, казалось бы, незначительных «мелочей» и складывается общая эффективность, производительность труда и, в конечном итоге, качество продукции. Да и солдатский, и рабочий быт — это не пустяк какой-нибудь, от него и настроение зависит, и здоровье, и, что немаловажно, желание работать.

Насмотрелся я на то, как люди надрываются, таская тяжести на своем горбу, ковыряя мерзлую землю допотопным инструментом. В моем времени за такую «организацию» труда любого прораба или начальника участка выгнали с волчьим билетом, а еще и под суд отдали бы за нарушение всех мыслимых и немыслимых норм. Здесь же — это была суровая норма жизни. Солдат или колодник — существо бесправное, почти что говорящее орудие, его не жалко. А мне вот, представьте себе, жалко было. И не из одного лишь человеколюбия, хотя и оно, чего уж там, присутствовало, а из чистого, холодного прагматизма. Уставший, голодный, больной, озлобленный на весь белый свет работник — это никудышный работник. Он и сделает вполовину меньше, чем мог бы, и брака нагонит столько, что потом не расхлебаешь, да еще и, чего доброго, бунт какой-нибудь на пустом месте учинит от полной безысходности и отчаяния.

А мне это надо? Нет!

Так что я взялся за так называемую «малую механизацию» и, параллельно, за улучшение бытовых условий. Начал с самого простого, с того, что лежало на поверхности, — с шанцевого инструмента. Я сел, прикинул, набросал эскизик.

Потом я взялся за тачки. То, на чем тут землю, камни да прочие сыпучие материалы возили, тачкой-то назвать язык не поворачивался. Скорее, какое-то допотопное корыто на двух неуклюжих, скрипучих деревянных колесах, которое приходилось тащить вдвоем, а то и втроем, надрывая жилы и проклиная все на свете. Я тут же вспомнил наши обычные садовые тачки из двадцать первого века — одно колесо, легкий, но вместительный кузов, удобные длинные ручки для упора. Снова набросал чертеж, отдал заводским плотникам. Те почесали в затылках, подивились «заморской хитрости», но сделали несколько штук на пробу. И что вы думаете? Один человек теперь мог играючи увезти столько же, сколько раньше трое с матом и потом! Да еще и маневренность какая у этой одноколесной «диковинки»! Солдатики и работяги сначала с большим недоверием косились на эти мои тачки, обходили их стороной, а потом, когда распробовали и поняли, насколько они удобнее и легче в работе, — так уже за ними в очередь становились.

А для самых тяжелых грузов — валунов для фундамента, толстенных бревен для перекрытий, чугунных отливок для пушек — я приспособил простейшие рычажные подъемники. Обычный ворот с рукоятками, несколько прочных блоков, закрепленных на треноге или на балке, да крепкая пеньковая веревка — и вот уже пяток мужиков, не особо напрягаясь, легко поднимают то, что раньше и двадцати здоровым лбам было не под силу. Это вам не египетские пирамиды строить, тут все на чистой науке основано, на законах механики, которые я еще в школе на уроках физики проходил. Просто, дешево и сердито. А главное — эффективно!

Я даже набросал эскиз походной полевой кухни — компактной, на колесах, с несколькими котлами, дымоходом, ящиками для провизии, чтобы можно было в полевых условиях быстро и без особых хлопот накормить целый батальон. Отдал чертежи Орлову — пусть думает, может, и в действующей армии такая штука пригодится. На завод же мы соорудили несколько образцов — прижилось, особенно понравилось строителям.

А еще — санитария. Стыдно сказать, но с этим делом тут был полный швах, средневековье дремучее. Отхожие места, если их так вообще можно было назвать, — это были просто неглубокие ямы, вырытые где попало, воняющие на всю округу так, что слезы из глаз текли, и являющиеся рассадниками всевозможной заразы. Я не поленился, обошел всю территорию, выбрал подходящие места — подальше от жилья, от столовой и, главное, от источников питьевой воды. Велел выкопать там нормальные, глубокие нужники, с дощатыми кабинками, чтобы хоть какой-то комфорт был. И ввел строжайшее правило: регулярно эти нужники чистить и засыпать известью. Собсно баня, мытье рук, и нужники — улучшили санитарное состояние. Мелочь, казалось бы? А вот и нет! Дизентерия, тиф и прочие кишечные инфекции косили солдат и рабочих почище любых шведских пуль. Так что мои, на первый взгляд, незначительные «санитарные» нововведения, я уверен, спасли не одну сотню жизней.

Но все это было, так сказать, подготовкой к главному, прелюдией к основной пьесе. Впереди, как грозовая туча, маячил «потешный бой», где я должен был доказать жизнеспособность своих тактических идей. А какая может быть тактика без хорошего, надежного оружия? И я, параллельно со стройкой, с «малой механизацией» и борьбой за солдатский быт, дни и ночи напролет колдовал в своей мастерской над усовершенствованием оружия (не дает покоя «потешная битва»).

Главная проблема тогдашних фузей, их ахиллесова пята, — это была их отвратительная, просто никуда не годная точность. Стреляли они, как говаривали бывалые солдаты, «в ту сторону, куда Бог пошлет». Попасть в одиночную цель на сто шагов считалось большой удачей, почти чудом. А все почему? Причин тут было несколько, и каждая — хуже другой. Во-первых, кривые, кое-как просверленные стволы. Во-вторых, дикий разнобой в калибрах пуль и самих стволов — пуля зачастую болталась в канале, как карандаш в стакане, о какой уж тут точности могла идти речь. В-третьих, полное отсутствие нормальных прицельных приспособлений. Мушка-то на конце ствола, конечно, была, а вот целика, как такового, — нет! Как солдату целиться — одному Богу было известно, да и то, наверное, не всегда.

Со стволами я уже начал потихоньку разбираться — мои новые сверлильные станки уже давали идеально ровный, без перекосов, канал. Теперь нужно было навести порядок с калибрами. Я выбрал один, самый ходовой и распространенный в армии, и под него разработал целую систему калибров-пробок — для проверки и самих стволов на выходе со станка, и пуль, которые отливали литейщики. Пули теперь должны были отливать строго по этому калибру, с минимальным, насколько это возможно, допуском. Это уже само по себе должно было значительно улучшить кучность боя.

Но главный мой «козырь», моя основная надежда в борьбе за точность, — это был целик. Простейшая, в общем-то, штука — небольшая металлическая планка с узкой прорезью, припаянная или приклепанная к казенной, задней части ствола. Но эта невзрачная деталь, в сочетании с мушкой на дульном срезе, давала солдату возможность действительно целиться, совмещать

Еще одна застарелая проблема — перезарядка. Долгая, муторная, требующая от солдата сноровки и кучи лишних движений. Отмерить порох из пороховницы, аккуратно засыпать его в ствол, потом забить пыж из пакли или тряпки, потом вкатить свинцовую пулю, потом снова пыж, чтобы пуля не выкатилась… А если еще и дождь идет, или ветер сильный — вообще труба, порох отсыреет, все рассыплется. Я вспомнил про бумажные патроны, которые уже начинали потихоньку появляться в европейских армиях. Идея была до гениальности проста: заранее отмеренный и выверенный заряд пороха и сама пуля заворачиваются в прочную бумажную гильзу. Солдату остается только откусить или оторвать кончик этой гильзы, высыпать немного пороха на затравочную полку замка, а остальное — порох вместе с пулей — вложить в ствол и одним движением шомпола прибить. Гораздо быстрее, удобнее и надежнее! Бумагу, правда, хорошую, плотную, да еще и пропитанную чем-нибудь от влаги, достать было непросто, да и с клеем, которым эти гильзы склеивались, пришлось повозиться, чтобы они не размокали от сырости. Но мы с моими ребятами-учениками, после нескольких недель экспериментов, все-таки наладили мелкосерийное производство и таких вот «скорострельных» патронов.

И вот, когда все эти «улучшения» — и целик, и стандартный калибр, и бумажный патрон, и, конечно, мой надежный кремневый замок — были готовы и опробованы, я запустил в своей мастерской производство небольшой, опытной партии — штук сто, не больше — таких вот усовершенствованных фузей. Специально для того полка, который мне должны были выделить для «эксперимента», для «потешного боя». Стволы — идеально сверленые, калибр — строго выдержанный, замки — мои, смирновские, не дающие осечек, с целиками для точной наводки и новыми, удобными патронами для быстрой перезарядки. Это уже было не то допотопное, непредсказуемое оружие, которым до сих пор воевала русская армия, а вполне себе современная (по меркам начала XVIII века, конечно) и грозная винтовка, пока гладкоствольная.

Я прекрасно понимал, что даже эти, казалось бы, незначительные, на первый взгляд, улучшения — целик, патрон, ровный ствол — могут дать огромное преимущество нашему солдату на поле боя. Точный, прицельный, да еще и более частый огонь из укрытий — это было именно то, чего так боялись мои оппоненты-генералы, привыкшие к безнаказанному расстрелу линейной пехоты. И я собирался им это продемонстрировать во всей красе, наглядно, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

Работа кипела, не останавливаясь ни на минуту. Дни летели как один, сливаясь в сплошную череду неотложных дел. Я разрывался между стройкой новых цехов, наладкой станков в мастерской, обучением учеников, решением бесконечных бытовых проблем рабочих и солдат. Уставал так, что вечером, добираясь до своего топчана в офицерской слободе, падал замертво и засыпал мертвым сном, не успев даже сапоги скинуть. Но какое-то внутреннее, пьянящее удовлетворение от сделанного, от того, что я не просто выживаю в этом чужом мире, а меняю его к лучшему, делаю что-то по-настоящему важное и нужное, — придавало сил, гнало вперед.

Пока я, как говорится, крутился белкой в колесе, внедряя свои «малые механизации» да колдуя над фузеями, чтобы солдату воевать было сподручнее, на заводе у меня подрастала смена, моя главная опора и, не побоюсь этого громкого слова, надежда — мои ученики. Я не забывал про свою «школу». Федька, Ванюха, Гришка и еще с десяток таких же пацанов, которых я в свое время отобрал из самых шустрых да головастых, — это был мой золотой фонд, мой кадровый резерв. Они были моими будущими мастерами, инженерами, способными и повторять заученное, и думать своей головой, творить, предлагать что-то новое, двигать дело вперед. И я, честно говоря, вкладывал в них и знания, которые притащил с собой из другого времени, и всю душу, все свое умение.

По вечерам, после тяжелого рабочего дня, когда и у меня, и у них силы были уже на исходе, мы собирались в моей тесной каморке-чертежной, и я, вооружившись обычным куском угля и старой, щербатой доской, пытался вдолбить им в головы премудрости наук, которые им в жизни ой как пригодятся. То еще было зрелище, я вам скажу! Я, матерясь про себя на отсутствие нормальных учебников, наглядных пособий, да и вообще на всю эту дремучесть, пытался на пальцах, на яблоках, на чем попало объяснить, что такое синус или косинус, как рассчитать передаточное число в редукторе, или почему чугун хрупкий, а сталь упругая. А они, сонные, чумазые после цеховой грязи, но с такими горящими от любопытства и жажды знаний глазами, ловили каждое мое слово, пытаясь понять, как все эти «заморские хитрости» и «премудрости научные» связаны с теми железяками, которые они днем напролет обтачивали на станках или молотили кувалдами в кузне.

Я пытался привить им и другую культуру — культуру производства, культуру ответственности за свое дело, культуру безопасности, в конце концов. Объяснял на конкретных примерах, почему нельзя работать спустя рукава, «на авось», почему важна каждая, даже самая незначительная, на первый взгляд, мелочь, почему брак — это потерянное время, зря потраченные казенные материалы, а в конечном итоге — ослабление армии и страны, которая и так на ладан дышит в этой затянувшейся войне. Рассказывал, как важно беречь инструмент, как зеницу ока, содержать в чистоте и порядке свое рабочее место, соблюдать элементарные правила техники безопасности (хотя с последним тут было совсем туго, дремучий лес, и мои попытки ввести хотя бы простейшие правила — вроде обязательного ношения защитных очков при работе на точиле или толстых кожаных фартуков в кузне — поначалу встречались с откровенным недоумением, а то и насмешками: «Да что нам сделается, барин, мы люди привычные!»).

И, конечно же, я постоянно говорил с ними о важности сохранения секретности. После всех этих диверсий, поджогов и откровенных покушений на мою жизнь, я прекрасно понимал, что мои разработки — это объект пристального, нездорового внимания со стороны врагов, как внешних, так и внутренних. И я не мог позволить, чтобы мои идеи, мои чертежи утекли к шведам или еще каким-нибудь «заинтересованным лицам». Поэтому я

Более того, по мере того как мой «образцовый завод» все больше обретал реальные очертания, а моя импровизированная служба безопасности и секретности начинала по-настоящему работать, я стал потихоньку привлекать своих самых толковых и преданных учеников и к этой, совершенно новой и необычной для них, деятельности. Они ведь знали на заводе каждый угол, каждую тропинку, каждого рабочего, каждую собаку, которая тут бегала. Они могли заметить то, чего никогда не увидит ни один, даже самый бдительный, солдат из караула, — какое-то подозрительное оживление у склада с материалами, странного, неизвестного посетителя, нарезающего круги возле цеха, обрывок пьяного разговора, случайно подслушанный в заводской курилке. И они аккуратно, без лишнего шума, докладывали мне обо всем, что казалось им необычным, подозрительным или просто выбивающимся из привычного порядка вещей. Их преданность мне была абсолютной, почти фанатичной. Они видели во мне не просто начальника или учителя, который делится с ними знаниями, а человека, который открыл им дорогу в другую, осмысленную жизнь, дал им в руки настоящее, интересное дело, поверил в них, разглядел в этих чумазых, неграмотных пацанах будущих мастеров и инженеров. И они готовы были за меня и за наше общее дело стоять горой, не задумываясь.

Так, незаметно для многих, почти подпольно, моя «школа Смирнова» превратилась в кузницу высококвалифицированных кадров для нового, невиданного доселе в России производства, и при этом имела негласную, но очень эффективную службу внутренней безопасности. Мои ребята стали моими глазами и ушами на заводе. Они работали на совесть, следили за порядком в своих бригадах, пресекали на корню мелкое воровство (которое тут, к сожалению, было делом почти обыденным, национальной традицией, так сказать), выявляли откровенных лентяев и замаскированных саботажников (тех, кто по старой привычке пытался работать спустя рукава, «отбывать номер», или, что еще хуже, сознательно портить инструмент и оборудование). И я знал, что на них можно положиться, как на самого себя.

И вот, когда до предполагаемого официального запуска завода, до того момента, когда он должен был предстать во всей своей красе перед высокими гостями, оставались буквально считанные дни, когда, казалось, все основные трудности уже позади и можно было немного перевести дух, расслабиться, — грянул гром среди ясного неба. Прискакал запыхавшийся гонец из Петербурга, из самой Тайной Канцелярии, с депешей от Якова Вилимовича Брюса. В ней, сухим канцелярским слогом, сообщалось, что Его Величество Государь Петр Алексеевич, весьма вдохновленный недавней славной викторией под Нарвой (где, как я уже краем уха слышал, наши новые пушки и усовершенствованные фузеи показали себя с самой лучшей стороны, внеся немалый, а то и решающий, вклад в сокрушительный разгром шведов), решил не дожидаться официальных рапортов и пышных церемоний, а лично, без лишней помпы, посетить Охтинские заводы и самолично посмотреть, как там обстоят дела с производством нового, столь необходимого армии и флоту оружия. И прибыть его величество намеревался… через три дня!

Три дня! Я-то, наивный, рассчитывал, что у меня в запасе есть еще хотя бы неделя, а то и две, чтобы все окончательно довести до ума, подчистить все мелкие хвосты и недоделки, навести, так сказать, окончательный лоск и блеск. А тут — такой вот сюрприз! Царский визит — это экзамен по самому высшему разряду. И от того, какое впечатление произведет на Государя мой «образцовый завод» зависело очень многое: и дальнейшее финансирование моих проектов, и моя собственная карьера, которая только-только пошла в гору, и, что самое главное, судьба всех моих начинаний.

Я почти не спал эти трое суток, забыв про еду и отдых. Голова шла кругом от тысяч неотложных дел и мелких забот. Надо было ведь не только навести внешний марафет, пустить пыль в глаза высоким гостям, но и подготовиться к возможным каверзным вопросам самого Государя. А Петр, я это уже хорошо знал, был человеком дотошным, въедливым, любил вникать в каждую, даже самую незначительную, мелочь. И он наверняка уже был наслышан не только о моих технических «хитростях» и «диковинных машинах», но и о моих «порядках», которые я тут заводил с такой настойчивостью. И о моей службе безопасности, и о системе контроля качества, и о моих учениках, которых я готовил по своей, особой программе. И я должен был быть готов не просто ответить на его вопросы, а объяснить, растолковать, доказать, что все это — не моя блажь, не самодурство выскочки, а суровая производственная необходимость, продиктованная исключительно интересами дела и пользой для государства.

В ночь перед приездом Государя, когда на заводе наконец воцарилась относительная тишина, я в последний раз обошел все цеха, все участки. Тишина. Только мерно и успокаивающе шумело огромное водяное колесо, да где-то в караулке у ворот посапывали мертвецки уставшие солдаты. Цеха были вычищены до блеска, станки любовно смазаны и накрыты чистыми холстинами, инструмент аккуратно разложен по своим местам на верстаках. Все было готово. Или почти все. А в душе все равно противно сидел какой-то мелкий, назойливый червячок сомнения. А вдруг что-то важное упустил? А вдруг в самый ответственный момент подведет какой-нибудь пустяк, какая-нибудь мелочь? А вдруг Государь спросит о чем-то таком, к чему я совершенно не готов, и я сяду в лужу перед всей этой высокой комиссией?

Я вернулся в свою каморку, выпил залпом большую кружку холодного, как лед, кваса. Спать совершенно не хотелось, да и не моглось. В голове, как в калейдоскопе, крутились мысли, планы, расчеты, обрывки фраз.

Завтра. Завтра все решится.

От этого «завтра» зависело, без всякого преувеличения, мое будущее.

Глава 18

В день, когда Государь должен был нагрянуть, я решил устроить генеральный прогон. Для себя, для успокоения. Проверить механизмы, а главное — мой новый порядок, систему безопасности. Это важнее начищенных станков: враг не дремлет, и любая дырка могла нам всем боком выйти.

С утра,

— Здравия желаю, ваше благородие!

— Вольно. Как служба?

— Так точно! Посторонних ни души, все строго по пропускам.

Тут к воротам подваливает телега, на ней купчишка, залетный. Пытается нахрапом, кошелем трясет, орет, что товар архиважный для полковника Шлаттера. Унтер — кремень: «Пропуск, ваше степенство». Купчина в крик, мол, всегда так пропускали.

— Не положено, — отрезал унтер. — Без бумаги от поручика Смирнова али полковника — ни-ни. Приказ.

Солдаты — стена. Купчишка побухтел, проклятиями посыпал, да развернул клячу. Работает система!

Дальше — по ключевым точкам: литейка, механический, лаборатория, чертежная — везде часовые, службу несут. Сунулся «случайно» в механический, где мои орлы сверлильный станок доводили. Караульный у двери вежлив, но непреклонен:

— Ваше благородие, виноват, но без вашего же особого распоряжения аль сопровождения мастера — не велено пущать.

— Молоток, служивый! Порядок — он и в Африке порядок.

Федька, старшой, выглянул: «Петр Алексеич, заходи, принимай работу». Зашел. Чистота, станки в ряд, смазаны, готовы. Ученики мои — уже молодые мастера, опрятные, каждый при деле.

Особый пункт — Лыков. После нашего разговора и заступничества Брюса преобразился. Страх да перспектива честно заработать роль сыграли. Поставил его рулить снабжением, но с приглядом: приставил Ванюху да Семена из «школы» — контролировать каждый шаг, каждую бумажку. Система, скрипя, заработала.

Сегодня Лыков должен был показать высший пилотаж логистики — подвоз угля и металла. Я ему устроил проверку: накануне «случайно» задержал пару подвод с рудой. Посмотреть, как выкрутится.

И выкрутился, шельмец! Наблюдал издали. Носился, как ошпаренный, орал, втолковывал. К обеду и уголь, и руда — все на месте, в объеме, и, что поразило, приличного качества. Ванюха шепнул: Лыков понервничал, но «объегорить» не пытался. Пахал честно.

— Ну что, Игнат Семеныч, — подхожу. — Сдюжили?

— Ваше благородие, — он вытянулся, вид, как у лимона выжатого. — Все по вашему приказанию! Уголек — чистый, руда — звонкая!

— Верю, — усмехаюсь. — Можете, когда припечет. Значит, и дальше так же, без фокусов?

— Только так! Исключительно на пользу государеву да вашему производству! Слово купеческое! — стукнул себя в грудь, не очень уверенно.

Не верил ему до конца. Таким верить — себя не уважать. Но пока хвост поджал и видел выгоду в честной работе — пускай пашет. Мои орлы присмотрят.

Напялив лучший мундир, встречал Государя со Шлаттером и Орловым. Шлаттер издергался, Орлов держался орлом. Я старался быть спокойным, хотя внутри все ходило.

И вот кортеж: несколько карет, впереди гвардейцы на конягах. Из первой кареты спрыгнул Петр. Верста коломенская, в простом темно-зеленом кафтане, треуголка набекрень. За ним — Брюс и еще вельможи.

— Здорово, соколики! — гаркнул Государь солдатам и мастеровым. Те рявкнули так, что вороны посыпались.

Шлаттер подлетел с приветствием, но Петр остановил:

— Полно, полковник, не до расшаркиваний. Дело показывать надобно. Веди, Смирнов.

Повел Государя по «образцовому» участку. Цеха крепкие, дворы выметены, материалы укрыты. Петр крутил головой, задавал короткие, точные вопросы.

Первым делом — к водяному колесу и трансмиссии. Когда громадина начала ход, приводя в движение валы, Государь крякнул:

— Ай да силища! Вот это по-нашему, по-европейски! Умом да силой воды! Молодец, Смирнов!

В механическом задержался, разглядывал станки. Ученики старались. Федька, старший мастер, толково объяснял. Петр слушал, задавал дельные вопросы, трогал металл.

— А это что за орлята? — кивнул на пацанов.

— Ученики мои, Ваше Величество, — с гордостью ответил я. — Будущие мастера Охтинские.

— Добро. Мастера нам нужны. Учи их, Смирнов. Самых толковых — примечай.

Заглянули в литейку, где Шульц колдовал над чугуном. Государь расспросил немца о методах. Шульц, робея, отвечал четко.

Но больше всего Петра Алексеевича впечатлил порядок и чистота. Обратил внимание на дощатые дорожки, умывальники, и даже нужники, построенные по правилам «санитарной гигиены».

— А это что за палаты белокаменные? — хохотнул он, указывая на кабинки.

— Для всех, Ваше Величество. И для мастеровых, и для солдат. Чистота — залог здоровья.

Петр хмыкнул, в глазах одобрение:

— Ишь ты, какой Смирнов чистоплюй! А ведь дело говорит. У нас порой в казармах амбре, оттого и хворобы. А тут — и нужники по линейке, и баня, сказывают, для работяг?

— Так точно. Раз в неделю — банный день и смена исподнего.

— Вот это по-нашему! Забота о людях — дело первейшее.

Особенно впечатлила служба безопасности. У склада с готовой продукцией молодой часовой преградил нам дорогу:

— Ваше Величество! Прошу прощения, но без пропуска особого аль указания поручика Смирнова — не велено никого пускать!

Петр опешил, потом расхохотался:

— Ай да Смирнов! Ай да сукин сын! — хлопнул меня по плечу. — И меня, царя, на свой завод без пропуска не пускают! Вот это порядок! Молодец, служивый! — сунул солдатику серебряный рубль. — За усердие!

Солдатик зарделся, но рубль взял, козырнул и застыл на посту.

Я же решил доложить о принципах массового производства фузей:

— Ваше Величество, главная беда — кустарщина. Каждый мастер фузею сам ковыряет. Качество гуляет, сроки летят, цена кусается. Я пытаюсь завести иной порядок.

— Ну-ка, растолкуй, — заинтересовался Петр.

— Принцип — разделение труда. Не один мастер над всей фузеей, а каждый за свою деталь или операцию отвечает. Один стволы сверлит, другой замки собирает, третий ложа строгает. Каждый руку набивает, делает быстро и качественно, по шаблону. Потом из стандартных деталей — сборка.

— Как на мануфактурах голландских? — прищурился Государь.

— Именно так! Только у нас — оружие. Наладим «поточный» метод — увеличим количество, поднимем качество, снизим себестоимость. И солдат получит оружие надежное, всегда одинаковое.

Петр выслушал, повертел фузею, вскинул к плечу.

— Добротная работа, Смирнов. И мысль твоя — зело дельная. Давно пора отходить от дедовской архаики. Порядок и система — вот что нам нужно. Чтобы не на «авось», а по уму, по расчету.

Визит подходил к концу. Государь выглядел довольным, впечатленным. Еще раз обошел цеха, поговорил с мастерами, похвалил учеников. Чувствовалось, что наша работа нашла в его душе отклик, совпала с его мыслями о новой России.

И я понял, выдыхая, что этот труднейший экзамен я, кажется, сдал. На «отлично с плюсом».

Завод мой, похоже, произвел на Государя неслабое впечатление. Он был в хорошем настроении, шутил, с мастеровыми общался,

— А ну-ка, господа, — подмигнул царь, — проводите меня в твою, Смирнов, берлогу, где чертежи малюешь. Есть пара вопросов.

Мы прямиком в мою чертежную. Среди эскизов и образцов металла я сел на табурет, Государь с Брюсом — на лавку.

— Ну, что сказать, Петр Алексеич, — начал Государь, оглядывая мои «художества». — Удивил ты меня. Не только машинами, а порядком: чистота, дисциплина, служба безопасности — любо-дорого! Как в Голландии. Без порядка и машина — груда железа. Одобряю!

Я скромно потупил взор, на душе кошки мурлыкали. Похвала Государя — не каждый день услышишь.

— А идея твоя, Смирнов, о разделении труда при производстве фузей, — продолжал Петр, — не вчера родилась. На верфях пробовали, и в Европе так. Но одно дело сукно, другое — оружие, где точность нужна. Ты до сути докопался. Каждый мастер свое дело знает назубок — будет скорость и качество. Это по-нашему!

Он помолчал, взгляд упал на образцы фузей и гранат.

— А вот это, — взял гранату с новым терочным запалом, — пожалуй, поважнее пушек. Пушки — хорошо, но войну выигрывает солдат! С фузеей да гранатой. Чем лучше оружие, тем скорее шведа загоним.

В его голосе зазвенели стальные нотки.

— Я не зря тебя слушал перед генералами про окопы да тактику новую, — продолжал Государь с хитрыми искорками в глазах. — Понимаю, линейный строй много крови пьет. Генералы — старая гвардия, привыкли по-писаному. А тут ты с «кротовьими норами». Но суть твоей мысли — солдата сберечь, чтоб из укрытия бил наверняка. Не числом, а умением, головой! Вот где соль! И тут твое «оружие солдата» — фузея, граната, картечь — как нельзя кстати. Дать солдату такое оружие, научить, тактику подвести — вот тогда шведу и наваляем!

Государь мыслил масштабно, видел систему, способную перевернуть войну.

Я сделал глубокий вдох, набираясь смелости. Я вспомнил кое-что важное, ипровизировал на ходу. Не знаю к чему это приведет, но пока Государь рядом, нужно пользоваться случаем. А там — пусть что будет. Надеюсь не запытают меня в пыточных Петропавловской крепости. Хотя ее, кажется, еще не построили, но это все равно не очень-то утешает.

— Ваше Величество, для производства доброго оружия, пушек ли, фузей ли, нужна прежде всего добрая сталь, крепкая, как булат. А для доброй стали — руда железная, чистая, без примесей всяких вредных, чтоб потом не аукнулось. А у нас с этим, как Вашему Величеству не хуже моего известно, не всегда гладко, бывают перебои. Уральские заводы, конечно, дело нужное, государственное, но пока они там развернутся на полную катушку, пока руду ту до нас, до Питера, дотащат через всю Россию-матушку… А война, она, проклятая, ждать не будет, ей каждый день подавай и порох, и свинец.

— Это ты в самую точку говоришь, Смирнов, — кивнул Государь. — С рудой у нас пока не густо, а та, что есть под боком, не всегда того качества, какого хотелось бы для дела серьезного. Ну, и что ты на этот счет предлагаешь? Новое месторождение где отыскал, аль клад какой?

Вот он, момент истины. Сейчас или никогда. Пан или пропал, как говорится.

— Не то чтобы отыскал, Ваше Величество, — я старался говорить как можно спокойнее, эдак буднично, будто о какой-то мелочи речь веду, а не о судьбах государственных. — Но есть у меня сведения… не из первых рук, конечно, дошли, но, вроде как, достоверные. Что на севере, в землях Лапландских, которые пока еще под шведом ходят, имеются богатейшие залежи железной руды. Да не простой какой, а такой, что по качеству своему и шведской хваленой даннеморской ни на йоту не уступит, а то и переплюнет. Руда та, сказывают знающие люди, чуть ли не на самой поверхности лежит, как грибы после дождя — бери не хочу, только руки приложи да голову. И если бы нам те земли под свою державную руку прибрать, да заводы там поставить, по уму, с расстановкой…

Я замолчал, выжидая. В комнате повисла такая тишина, что, казалось, слышно, как у меня в ушах кровь стучит от напряжения. Петр смотрел на меня в упор, и выражение его лица было совершенно непроницаемым, как у каменного идола. Брюс, тот вообще, кажется, дышать перестал, уставился на меня с таким изумлением, будто я ему только что секрет вечной молодости открыл, а не про какую-то там руду толкую.

— Лапландия… — протянул наконец Государь, и в голосе его прозвучали какие-то новые, доселе незнакомые мне нотки — то ли удивление, то ли… интерес? — Это ты, Смирнов, хватил, конечно, через край, не по-детски замахнулся… Далековато, прямо скажем, от наших палестин, да и швед там сидит крепко, как репей в бороде, не подступишься. И откуда такие сведения у тебя, позволь полюбопытствовать? Уж не сам ли ты там бывал инкогнито, под видом купца заморского, руду ту на зуб пробовал, аль карту секретную где раздобыл, у шпиена какого выкрал?

Он усмехнулся, но в его усмешке на этот раз не было прежней добродушной иронии. Скорее, какая-то хитринка, смешанная с откровенной настороженностью. Я понял, что опять хожу по краю пропасти. Легенда о «дедушкиных секретах», которой я до сих пор так успешно прикрывался, тут уже, похоже, не прокатит, слишком уж масштабно и невероятно. Нужно было срочно что-то более правдоподобное на ходу сочинять, иначе быть беде.

— Ваше Величество, — я понизил голос до заговорщицкого шепота, всем своим видом изображая предельную доверительность, — сведения эти, прямо скажем, не из книг ученых немецких и не от шпионов заморских, Боже упаси, сохрани и помилуй. Помните, я вам как-то сказывал, что дед мой, царствие ему небесное, был человеком бывалым, много где по свету побродил, прежде чем на Охте нашей осесть, якорь бросить? Так вот, в молодости своей бурной, еще до того, как к нам на государеву службу поступить, он и на Севере бывал не раз, с поморами нашими архангельскими знался, что в тех краях суровых, на краю земли, промысел ведут, не боясь ни шведа, ни стужи лютой. Они-то ему и рассказывали, у костра, под треск поленьев да вой вьюги, про горы те железные, что в Лапландии стоят, как стражи каменные, небо подпирают. И образцы руды

Я старался говорить убедительно, с чувством, вплетая в свою импровизированную легенду какие-то реальные, узнаваемые детали — поморы, магнитная руда, суровый Север. Не знаю, поверил ли мне Государь до конца, до самой последней буквы, но, по крайней мере, он не прервал меня и не обвинил в пустой болтовне и фантазерстве, что уже было хорошо.

Он снова помолчал, потом переглянулся с Брюсом, который все это время сидел не шелохнувшись, будто аршин проглотил.

— Что скажешь, Яков Вилимович? — Государь чуть склонил голову. — Слыхал ли ты что-нибудь о лапландских рудах, аль это все сказки дедушкины, для красного словца придуманные? Ох, и хотел бы я с дедом-то твоим, Смирнов, потолковать, уж больно много он, покойничек, знал, чего иным академикам неведомо… — Петр хмыкнул, и в его глазах мелькнул тот самый, уже знакомый мне, хитрый огонек. Он явно что-то подозревал, но не давил, давая мне возможность самому выкручиваться. — Да только вот беда, преставился твой дед, не успел я с ним о делах государственных посоветоваться.

Повисла напряженная тишина. Все всё поняли. Я снова что-то такое «знаю», откуда — неизвестно, но информация, как показывает практика, ценная.

Брюс, откашлявшись, медленно покачал головой:

— Признаться, Ваше Величество, до сего дня не доводилось слышать о таком подробно. Слухи, конечно, ходили разные, но чтобы так конкретно… Однако, если такие залежи там действительно существуют, и руда такова, как описывает господин поручик Смирнов, то это, без всякого сомнения, могло бы стать для нас огромным подспорьем, настоящим подарком судьбы. Особенно в свете тех трудностей, которые мы испытываем с поставками качественного металла из Европы, да и с развитием собственных уральских рудников, которые еще только-только на ноги становятся.

Государь снова посмотрел на меня.

— А ты, Смирнов, головой отвечаешь, что это не сказки поморские, не байки старого деда для отвода глаз? Цена такой ошибки, сам понимаешь, может быть велика, непростительна. Если там пшик окажется, а мы силы и средства потратим…

— Головой отвечаю, Ваше Величество, — твердо сказал я, хотя, конечно, никакой стопроцентной уверенности у меня быть не могло, не экстрасенс же я. — Дед мой попусту языком не трепал, не тот человек был, слова на ветер не бросал. Да и логика простая подсказывает: если шведы оттуда руду не берут, то это еще не значит, что ее там нет и в помине. Может, им и своей пока за глаза хватает, или просто руки не дошли до тех диких, необжитых мест. А для нас это может быть шансом немалым, если по-умному подойти, с расчетом.

Петр медленно, очень медленно кивнул, будто взвешивал каждое мое слово на невидимых, но очень точных весах.

— Что ж… Мысль твоя, Смирнов, хоть и дерзкая, на грани авантюры, но внимания, безусловно, заслуживает. Особенно сейчас, когда война эта проклятая требует все больше и больше доброго железа, да такого, чтобы не подвело в самый ответственный момент, не лопнуло, не согнулось. Яков Вилимович, — он резко повернулся к Брюсу, и голос его стал по-военному четким, — даю тебе срочное поручение: собери все возможные сведения об этих лапландских землях, перетряхни все архивы, подними на уши всех, кого можно. Через купцов наших торговых, что с севером дело имеют, через поморов бывалых, через лазутчиков тайных, если потребуется, хоть из-под земли достань, но чтобы информация была полной и достоверной. Выясни, что там за руды, где они точно залегают, насколько они доступны для разработки, какие там условия. И немедля доложи мне. А мы пока тут подумаем, как этим знанием, если оно подтвердится, с наибольшей выгодой для государства нашего распорядиться. Дело это, конечно, не одного дня, понимаю, но стратегически важное, архиважное.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел какое-то новое, еще более глубокое уважение, смешанное с легким, почти отцовским удивлением.

— Ты, Смирнов, не перестаешь удивлять, — сказал Государь задумчиво. — Станки диковинные, тактика новаторская, теперь руда лапландская… Голова у тебя и на железяки заточена, и на дела государственные.

Я скромно промолчал. Главное, Государь заинтересовался. Брюс, уверен, информацию добудет. Если подтвердится, это станет новым направлением моей работы. Открытие месторождений — основа промышленности, независимость, мощь государства. Я подкинул идею с колоссальными последствиями.

Разговор не закончился. Государь был настроен поговорить по душам. Визит на завод произвел сильное впечатление.

Тишина после разговора о рудах долго не продержалась. Петр Алексеевич, откинувшись на лавку, внимательно смотрел. Глаза его светились отцовским теплом. Брюс рядом глядел с усмешкой.

— Знаешь, Смирнов, — заговорил Петр мягко, — я сегодня не только на пушки глядел. Я на порядок смотрел, какой ты завел. И на людей твоих, учеников. Впечатлен я, весьма.

Пауза. Я был ошарашен. Похвала за технические новшества — привычно. Но чтобы Петр Великий отметил мои организаторские потуги — это за гранью.

— Порядок, система, обучение, служба безопасности, — усмехнулся он, — это поважнее машин. Машина — железяка. А чтобы работала, нужны люди толковые да порядок железный. У нас с этим беда: разгильдяйство и воровство. А ты, я погляжу, и в железе смыслишь, и в душах людских, и как дело наладить.

Я опустил глаза. Государь продолжал:

— Этот твой «охтинский опыт», Смирнов, по всей Руси внедрять, на все казенные мануфактуры: Тульские, Уральские, верфи. Чтобы везде порядок образцовый, обучение, забота о государевом добре. Чтобы не воровали, дело делали на совесть, каждый рубль на пользу.

Он посмотрел в упор, я понял — сейчас прозвучит важное.

— Думается мне, Смирнов, — понизил он голос, — когда завод твой окончательно на ноги встанет, придется тебе не только Охтой заведовать. Придется и на другие заводы поездить, порядки свои завести. Дело нелегкое, сопротивление будет. Но кто-то должен. А у тебя и хватка есть, и голова варит, и желание дело делать на пользу Отечеству, — бросил выразительный взгляд на Брюса, тот и бровью не повел.

Вот это

Брюс, заметив мое смятение, вставил:

— Ваше Величество, Петр Алексеич, без сомнения, способен и предан. Но, может, дадим ему сперва довести до ума начатое на Охте? Да и «потешный бой» требует подготовки.

— Про «потешный бой» помню, — кивнул Государь. — Эксперименту быть. И это, Смирнов, — голос его стал твердым, — твоя следующая, не менее важная задача. Армия ждет не только фузей, но и новой тактики, беречь солдата. Как наладишь тут все — приступай к подготовке «чудо-полка». Орлов поможет. Людей подбери толковых, обучи премудростям: окопы, гранаты, стрельба. Как будешь готов — дай знать. Сам приеду смотреть, генералов привезу, чтобы увидели, на что способен русский солдат, если научить и вооружить. Но если не получится убедить — сам знаешь. Я и сам не очень то верю в твою затею, да вот что-то свербит в душе, хочется посмотреть что выйдет из твоей задумки.

Он поднялся, аудиенция завершена. Мы вскочили. Атмосфера стала напряженной. На пороге Государь обернулся. Его теплый и дружеский взгляд снова стал жестким.

— Хорошо работаешь, Петр Алексеич, — произнес он, чеканя слова. — Завод — образец. Фузеи — добротные. А вот про окопы да гранаты генералы спорят. Пора им узреть силу твою инженерную и в поле ратном. Готовь полк. И помни, от этого смотра зависит судьба твоей тактики, тысяч солдатских жизней. И моя вера в тебя.

Он вышел. Я стоял, оглушенный тяжестью слов. Брюс положил руку на плечо.

— Держись, Петр, — тихо сказал он. — Государь в тебя верит. А это очень многое.

Я мотнул головой, слов не было. И права на ошибку не было. Да и отступать некуда.

Глава 19

Государева карета, фыркнув напоследок и подняв тучу пыли, скрылась за заводскими воротами, я еще долго стоял столбом, пялился ей вслед. Брюс тоже смотался, на прощание кинув что-то типа «держи темп!». Орлов, державшийся огурцом, шумно выдохнул, словно мешок с плеч уронил.

— Ну, Петр Алексеич, поздравляю! — хлопнул он меня по плечу. — Ты тут такого шороху навел, генералам иным и не снилось! Сам Государь тебя отметил, да еще как! Голова-то не трещит?

— Да чуток есть, — я потер лоб. — Царь-батюшка напомнил мне про еще одну головную боль, похлеще заводской. Полк этот «потешный»…

— А что полк-то? — удивился Орлов. — Дело привычное. Помаршируют, ружьями щелкнут — и вся наука.

— Кабы так, — вздохнул я. — Их же окопы рыть учить надо, воевать по-новому. Вот где собака зарыта. Да и генералам этим доказать, что не дурью маюсь.

Орлов хмыкнул.

— Задачка, прямо скажу, не легкая. Генералы-то наши — быки старые, их с укатанной колеи не спихнешь. Ну да ладно, Яков Вилимович, головастый мужик, чего-нибудь да намудрит, подсобит.

И Яков Вилимович намудрил. Пару дней спустя Орлов притащил ко мне целого полковника — Батурина Афанасия Кузьмича, и объявил: вот, мол, полк под твое «экспериментальное» командование. Полковник оказался мужиком лет под пятьдесят, такой кряжистый, усатый, а зыркает — будто я ему рубль должен, да еще с процентами. А полк… мама дорогая! Салаги желторотые, только от сохи, глазами лупают, фузею в руках как оглоблю вертят. Да и полковнику не очень-то и хотелось поручику подчиняться — где такое вообще видано? Но царев указ — есть закон.

Первым делом я велел выдать им инструмент — мои новенькие лопатки саперные, «смирновские», спецом для них на заводе клепал. Да и фузеи для них особые были припасены, тоже моей конструкции, но об этом позже.

— Вот, господин поручик Смирнов, — пробасил Батурин, еле скрывая ехидную ухмылку, когда мы уже стояли на плацу перед этой шеренгой недоразумений. — Полк в ваше полное распоряжение. Солдатики справные, рекруты последней руки, пороху еще не нюхали. В самый раз для ваших… э-э-э… опытов тактических.

Его офицерье, что поодаль кучковалось, откровенно зубоскалило. Вишь ты, вчерашний фельдфебель, выскочка, инженер какой-то паршивый, будет их, боевых офицеров, воевать учить! Прям на лбу у них написано было, в каждой кривой усмешке.

— Благодарствую, господин полковник, — ответил я, стараясь не показать, как меня это бесит. — Солдаты — что глина, что слепишь, то и будет. А пороху они еще понюхают, не извольте сомневаться.

Начал я с самых азов: земля, де, не грязь под сапогами, а первый наш помощник в бою. Велел копать окопы. Не абы какие канавы, а по моим чертежам: с бруствером, траверсами, ячейками для стрелков — все как положено.

И тут началось. Солдатики землю ковыряли, будто их на каторгу сослали. Еле-еле, без охоты, то и дело бросая инструмент и утирая пот (хотя какой там пот от двух взмахов). Унтеры для виду покрикивали, а офицерье в сторонке хихикало да перешучивалось. «Кротовья работа», «не барское это дело — в земле копаться», «командир-то этот спятил» — долетало до меня.

Мое терпение было уже на исходе. Весь мой «эксперимент» накрывался медным тазом, толком и не начавшись.

— А ну, стоп! Отставить! — рявкнул я. — Лопаты на землю!

Солдаты с облегчением побросали инструмент.

— Господин полковник, господа офицеры! — обратился я к Батурину и его свите. — Прошу внимания! Вижу, работа не клеится. А почему? Да потому что солдату невдомек, на кой-ляд ему эта земляная канитель сдалась. Так что, для наглядности, да и чтоб дух поднять, устроим маленькое соревнование.

Я выбрал двух солдат покрепче из разных отделений.

— А ну-ка, орлы! Кто из вас быстрее траншейку вот эту — сажень в длину, аршин в глубину — вымахнет? Лопатки у вас одинаковые, мои. Победителю — гривенник серебром от меня! Остальным — наука будет.

Я для наглядности достал монетку. Солдаты переглянулись. Один хмыкнул, повертел лопатку, прикинул. Другой смачно сплюнул, взялся за черенок.

— Начали!

И тут-то мои лопатки себя во всей красе и показали! Тот, что посмекалистей да поздоровее, как взялся — только комья полетели! Лезвие легко входило в грунт, черенок удобно лежал в руке. А второй пыхтел, но явно не поспевал. Минут через десять первый уже заканчивал, а второй и до половины не дошел.

Тут дело было не столько в лопате, сколько в азарте и понимании, что к чему. Скучавшие до

— Вот вам, господа, и вся хитрость, — сказал я, когда победитель, сияя, получал свой гривенник. — Хороший инструмент — это, конечно, сила, но и охота работать — полдела. А теперь — соревнование! Каждое отделение — свой кусок окопа. Кто быстрее да лучше сделает — тому от меня всей команде ведро пива доброго да по шмату мяса жареного! А кто сачковать будет… тех я лично из окопов выкину и гонять буду до седьмого пота!

И тут дело-то и пошло! Азарт появился, дух соревнования! Солдаты, подгоняемые унтерами (не для галочки, а уже с огоньком), заработали так, что только земля летела. А я между ними ходил, показывал, как лопату держать, как бруствер сыпать, как ячейку ладить. Втирал им, что окоп — это не дыра в земле, а твой дом на войне, твоя крепость. Что бруствер — не куча земли, а защита от пуль. Что ярусы со ступеньками — это чтоб и стрелять удобно, и укрыться можно было, и позицию сменить, и вторая шеренга подсобить могла. Чтоб не толкались, как сельди в бочке, а с умом действовали.

К вечеру первые окопы были готовы. Кривоватые, косоватые, зато — окопы! И солдаты смотрели на них уже не с таким кислым видом, а с какой-то еще непонятной им самим гордостью. Сами ведь, своими руками, это укрытие смастерили. Это была первая, маленькая, чертовски важная победа.

Окопы помаленьку становились похожи на то, что я на чертежах нарисовал. Но одно дело — нору вырыть, а совсем другое — научить из нее воевать. И тут-то я и собирался свои главные козыри на стол выложить.

Когда первая линия окопов более-менее оформилась, я вывел одну роту на стрельбы. Фузеи им дали из опытной партии, с моими мушками-целиками, с выверенным калибром и точным замком. И патроны бумажные, «скорострельные».

— Ну что, вояки, — говорю я, — копать, вижу, маленько наловчились. Теперь посмотрим, как вы из этих своих нор стрелять будете. Мишени, — кивнул я на ростовые фигуры, которые шагах в ста-ста пятидесяти маячили, — видите? Задача — попасть. Стреляем поодиночке, целимся.

При этом провел небольшой инструктаж по применению целика.

Батуринские офицеры опять скривились. Дескать, знаем мы эту пальбу, лупанут в белый свет как в копейку.

— Огонь! — скомандовал я.

Солдаты, прикрывшись брустверами, начали целиться. С непривычки с целиком-то, конечно, щурились, мушку с прорезью ловили. Но вот что характерно: никто не торопился, в молоко не палил. Бруствер-то уверенности придавал. Можно было спокойно, без суеты, выцеливать.

Первые выстрелы. И что бы вы думали? Не скажу, что прям каждая пуля в яблочко, но попаданий было куда больше, чем при обычной стрельбе из строя! А главное — солдаты сами это увидели! У них аж глаза загорелись! Вот оно, оказывается, как! Можно не шмалять в сторону неприятеля, а бить прицельно и наверняка!

— А ну-ка, давай еще разок! — скомандовал я. — Да заряжай шустрее, патроны-то у вас не абы какие!

И снова стрельба. И снова — результат! Я прямо видел, как у солдат настроение меняется. Из понурых землекопов они превращались в азартных стрелков. Им в кайф было попадать!

— Видите, братцы, — говорю я с долей ехидца, — окоп — это вам не яма, это ваша огневая точка. Отсюда и врага лучше видать, и сами вы не как на ладони. А с хорошей фузеей да с прицелом и палить можно не торопясь, с толком. Один такой стрелок из окопа десятерых в чистом поле уделает!

Потом дошло дело до гранат с терочным запалом. Я сам, для примера, швырнул несколько штук по мишеням. Показал, как запалом чиркать, как кидать правильно. Бабахи, хоть и учебные (пороху я туда сыпал поменьше), на солдат подействовали сильно. Особенно когда одна граната тютелька в тютельку угодила в «кучку» из трех фигур, разнеся их в труху.

— Вот вам, братцы, и «карманная артиллерия», — усмехнулся я. — Подлез швед к вашему окопу — а вы ему такой «подарочек»! И не надо в ближний бой сломя голову лезть. Выкурили его, оглушили — и добили из фузей.

Солдаты смотрели на гранаты без боязни, а с уважухой. До них стало доходить, что вся эта «земляная возня» — это способ выжить, способ врага бить с меньшими потерями для себя. Их шанс вернуться домой живыми.

Ну а чтобы учеба шла еще нагляднее, а главное — без членовредительства, я применил одну фишку, подсмотренную, ясное дело, в своем времени. Палить друг в дружку свинцом, даже с малым зарядом, — это прямой путь к увечьям. Нужно было что-то, что покажет попадание, но не покалечит. Пришлось опять головой поработать. Для «красящих» пуль мы брали шарики из мягкого дерева, липы там или осины, и варили их в воске с краской — сажей или охрой. Воск дерево пропитывал, делал шарик потяжелее. А краска должна была оставлять след. Летели такие «пули» не как настоящие, но для тренировок — самое то. Пороху в патрон сыпали самый мизер. При попадании такая штука солдатскую одежду не пробивала, но оставляла жирную цветную кляксу. Не пейнтбол, конечно, но задачу свою выполняло.

С учебными гранатами было попроще. Корпуса те же, чугунные (правда, немного тоньше и без делений на секции), а внутрь — пороху щепотку, чисто для бабаха, да мешочки холщовые с сухой краской — охрой или сажей. Запал срабатывал, порох хлопал, мешочки с краской разлетались, создавая цветное облако. Кто попал — тот «помечен».

Сперва солдаты на это как на потеху смотрели. Но после первых же «боев» между отделениями, когда «атакующие шведы» оказывались все в цветных кляксах от «окопников» или осыпанные охрой от «гранат», — смешки стихли. Сразу стало видно, кто кого, и насколько эти укрытия с новым оружием работают. Эти «красящие» штуковины оказались что надо для учебы. Да и азарта добавляло — кому охота потом ходить раскрашенным, как попугай? Отношение к моим «придумкам» менялось прямо на глазах. Они воочию убеждались, что из окопа, с моей фузеей, можно действительно бить точнее, а граната — страшная сила.

Когда мои «экспериментальные» солдатики малость пообвыклись с окопами, распробовали, что к чему с прицельной стрельбой из моих фузей, да и от учебных гранат перестали шарахаться, я решил — пора переходить на новый уровень: отрабатывать командную игру, так сказать. Одно дело — в одиночку

Я разбил полк на две неравные кучи. Две роты, которых я особо усердно гонял последнюю неделю, должны были держать оборону в нашем, на скорую руку вырытом, «укрепрайоне». А третья рота, под началом одного батуринского капитана, такого бравого вояки старой закалки (он меня до жути бесил своей надменностью), должна была их атаковать — по всей науке, как их там муштровали, в линию. Позырить на это «сражение» я позвал самого полковника Батурина со всем его офицерьем. Мне ж важно было не фокусы им показать, а всю систему — доказать, что моя эта «окопная наука» вполне себе рабочая штука.

Утречко выдалось — солнце шпарит. Наше «поле боя» выглядело прям благодать, а не окопы. Мои «окопники» уже по позициям разбрелись — кто в ячейках засел, кто с гранатами наизготовку (гранатометчики — это я их так, для форсу, называл, кидали-то руками, зато с умом). У каждого — запас «красящих» патронов и по паре учебных гранат. Пушек у нас пока не было, чисто пехотный «спектакль».

Атакующие выстроились в чистом поле, шагах в трехстах. Красиво, черти, стояли: шеренги ровненькие, фузеи на изготовку, офицеры по бокам, знамя полощется. Классика жанра. Их капитан, такой бравый, усатый, что-то зычно гаркнул, барабаны — трам-тарарам! — и рота, как на смотре, потопала вперед.

Я стоял на пригорке, рядом с Батуриным и его офицерами. Морды у них были все такие же кислые, а кое-кто и вовсе лыбился. Ну-ну, посмотрим, кто последний будет ржать.

— Огонь! — донеслось до моих ребят.

И тут же из наших окопов бабахнул дружный и не сразу не слаженный, залп. Белые и черные кляксы от моих учебных «маслин» полетели в наступающих. Вижу, несколько солдат в той роте дернулись, а на мундирах первые «боевые» отметины.

— Живо перезаряжай! Целься в командиров! — ору я своим, пытаясь перекричать пальбу.

Атакующие, тем временем, прут, строй держат. Вот уже шагов на сто пятьдесят подошли. Снова наш залп — и опять несколько «меченых» у них. Офицеры начали на своих покрикивать, подгонять, но строй уже поплыл, солдаты волей-неволей начали сбиваться в кучу, прячась друг за дружку. Да и правилами было указано сесть и не двигаться, если получено «ранение».

Когда дистанция сократилась, я скомандовал:

— Гранаты — к бою!

Из наших окопов полетели учебные «гостинцы». Хлопки, облачка желтой и черной пыли… И снова вопли «убитых» и «раненых» у наступающих. Тут-то их хваленой линейной тактике и пришел кирдык. Строй окончательно развалился, солдаты попятились, а некоторые и вовсе драпанули, не слушая офицеров (оно как-бы и не сильно больно получать по кумполу, но и приятного мало). Красный от злости капитан, метался перед остатками роты, пытаясь навести порядок, но поздно пить боржоми. «Атака» захлебнулась, и пятидесяти шагов до наших окопов не протопали. А мои «кроты», войдя в раж, знай себе поливали их редким и метким «красящим» огнем.

— Отбой! — скомандовал я.

Учения закончились. Атакующая рота — жалкое зрелище: больше половины солдат «помечены», остальные — в шоке. А мои «землекопы» сидят в окопах, целые и невредимые, только рожи чумазые от пороха, да глаза блестят азартно.

Чистая победа! Враг даже не выстрелил ни разу (хотя это «заслуга» обескураженного капитана, скорее всего).

Батурин и его офицеры молчали. Лица вытянулись, в глазах — полное недоумение. Такого они явно не ждали.

— Ну-с, господин полковник, — обратился я к Батурину, стараясь сохранить в голосе невозмутимость, хотя внутри все плясало. — Как вам наша «кротовья работа»?

Батурин долго молчал, потом крякнул, потер подбородок.

— Да уж… — протянул он. — Не ожидал, признаться. Знатно вы их… отделали. И потерь у вас, почитай, никаких… А мои-то, орелики, — он с досадой махнул рукой на свою разбитую роту, — как цыплята мокрые…

Младшие офицеры, что раньше посмеивались, теперь смотрели на меня странно. Скепсис-то в глазах у них поубавился, а вот неподдельный интерес проклюнулся. Это была маленькая, очень важная победа. Я им вбил в головы, что мои идеи — не фунт изюма. Лед тронулся.

Батурин ходил все такой же букой, но уже не смотрел на меня как на пустое место. А младшие офицеры и вовсе теперь в рот мне заглядывали, пытаясь въехать в мою «хитрую науку». Солдаты же, вкусив прелестей укрытия и точной стрельбы, рыли окопы с энтузиазмом, понимая, что каждый лишний ком земли — их шанс не склеить ласты.

Перешли к обучению всем полком. Теперь уже все, кроме той «показательной» роты, осваивали премудрости окопной войны. Рыли уже целые линии траншей, с ходами сообщения, с оборудованными точками для… ну, не пулеметов, конечно, откуда им тут взяться, а для легких пушчонок, которые я у Орлова выклянчил для тренировок. Артиллеристы, прикомандированные к нам, сначала отнеслись к этому кисло, ворчали, что, «пушка, бают, не крот, ей простор подавай». Но когда я им показал, как из такого капонира палить можно, оставаясь почти невидимым, и как земляной вал и ядро учебное держит (спасибо моему «супер-заводу», уже и такие штуки для армии клепать начали), — они призадумались.

Особенно их впечатлила стрельба картечью. Я лично командовал расчетом одной пушки. Зарядили ее моей «картечной банкой», и когда «атакующие» (опять они, бедолаги, «мальчиками для битья» работали) подошли шагов на сто, я гаркнул:

— Картечью — огонь!

Бабах! — и целый сноп «красящих» штук веером накрыл чуть не половину их шеренги. Картина была — обалдеть: солдаты, все в краске, валятся, типа убитые, а кто чистый остался — драпу дал кто куда (а чего — краской в рожу — удовольствия мало).

— Вот это, братцы, и есть «шведская каша»! — усмехнулся я артиллеристам. — Один такой залп в нужный момент — и от вражьей атаки одни ошметки останутся.

Мой авторитет рос не по дням, а по часам. Дни у меня теперь — как у белки в колесе. Утром — на полигон, потом — на завод, дел по горло. Вечером, уже затемно, я чиркал свечку, доставал свои каракули с чертежами и до глубокой ночи корпел над ними, ломая голову. Мысли так и кишели. Этот полк — мой козырь, главный аргумент против этих старых пердунов-генералов. Проиграть я не имел никакого права.

Месяц-полтора, который мне Государь дал, пролетел как неделя. Мои вчерашние салаги превратились, ну, если не в волков тертых, то уж точно в

И это надо учесть, что у боевых фузей и снарядов точность, дальность и мощь –выше. Учебные же в разы меньше по силе.

— Братцы, — говорил я своим солдатам, — вы тут не землю роете. Вы учитесь воевать по-новому, с головой. Чтоб и шведу этому хваленому навалять, и свои бошки под пули зря не совать. На вас сейчас вся Россия смотрит, сам Царь-батюшка на вас уповает. Покажете себя орлами — так и вся армия по-другому воевать начнет! Вы — первые! С вас пример брать будут! Так что не ударьте в грязь лицом, орлы! Постоим за Русь-матушку, за Государя!

И они слушали. В глазах у них был азарт и такая, знаете, преданность, будто я им батька родной. За меня и за мою «науку» готовы были глотку любому перегрызть.

Чудеса!

В общем, все было готово. Оставалось ждать дня «Х».

И вот, накануне этого «шоу», когда, казалось, можно было выдохнуть, случилось такое, что все мои планы полетели коту под хвост.

Вечером, когда я сидел у себя, перебирая детали «боя», без стука завалился Федька. А за ним маячили еще двое моих самых башковитых парней из «заводской гвардии».

— Петр Алексеич, дело серьезное, — без предисловий бухнул Федька.

Он коротко все выложил. Моя система сработала. Его ребята уже несколько дней пасли пороховой склад. Им показались подозрительными какие-то типы, которые терлись там под видом «кровельщиков», а сами больше по сторонам зыркали. Сегодня ночью, когда эти «ремонтники» попытались протащить на склад какие-то свертки, мои орлы (вернее бойцы Орлова) их и повязали. Тихо, без шума и пыли. В свертках — фитили да кремни с огнивами. Явно пахло крупной диверсией — пороховой склад спалить хотели, гады! Катастрофа, от которой ползавода могло на воздух взлететь, не случилась — успели!

— Врагов скрутили, Петр Алексеич, — продолжил Федька, аж распирало его от гордости. — Двое их, стервецов. Сейчас в каморке сидят, под замком. Сначала, понятно, в отказ пошли. Но как мы им их «подарочки» показали, да припугнули, что к самому Брюсу на дознание потащим, — так помаленьку и заговорили.

— И что поют?

— Поют, что послал их человечек один… шишка какая-то столичная. Имя его то ли не знают, то ли сказать боятся, темнят, сволочи. Но намекнули, что тип этот из Военной Коллегии и завтра на ваших этих «потехах» будет от Государя смотреть. И приказ им был такой, чтоб склад бабахнул как раз во время «боя», да так, чтоб все подумали, будто это вы, Петр Алексеич, по своей неосторожности или из-за «опытов» этих опасных завод подпалили.

У меня аж волосы дыбом встали. Картина вырисовывалась отвратительная и до боли знакомая. Кто-то из очень больших шишек решил, видать, подстраховаться. Если мой «опытный» полк вдруг сделает гвардейцев, это ж для них будет полный облом. А если в этот самый момент на Охте рванет так, что мало не покажется — это разом все мои успехи на ноль помножит. Чистый удар, сразу двух зайцев одним махом.

И ведь почти прокатило! Если бы не мои ребята…

Я оказался перед выбором. С одной стороны — «потешный бой», главное испытание. С другой — диверсанты, которые могут вывести на крупную рыбу. Если сейчас поднять кипиш — главный гад хвосты успеет подчистить.

— Что с этими упырями делать будем, Петр Алексеич? — спросил Федька, видя, как я завис. — Людям Брюса их сдать?

— Пока тихо, Федот, — решил я. — никому ни слова. Утром — «потешный бой». Он должен пройти как по маслу, чего бы это ни стоило. Это сейчас самое главное. А с этими… голубчиками… мы после «боя» потолкуем. Пусть пока посидят, о жизни своей грешной подумают. Вы там с ними без фанатизма, но построже, чтоб не дернулись и языки раньше времени не откусили. И главное — вытрясите из них, кто этот «важный хрен из столицы». Имя! Мне нужно его имя, кровь из носу!

Время поджимало. И хрен его знает, как правильно поступить. Одно я знал наверняка: завтрашний бой я должен выиграть, иначе все это — псу под хвост.

Глава 20

Вот тебе и «потешный бой»! Хотели, значит, мне тактический конфуз устроить, а еще и заводик подпалить, да так, чтобы на меня же все и свалить. Дескать, Смирнов, выскочка, со своими опасными «опытами» доигрался. Чисто работают, сволочи! И заказчик, видать, птица не из последних, раз на такое пошел прямо под носом у Государя.

Отменять «потешный бой»? Да ни в коем случае! Это ж будет выглядеть, будто я хвост поджал. Провал, который моим врагам только на руку. Нет уж! Будем играть по-крупному. Рискованно? Еще бы! Но когда тут у меня было по-другому?

Федьке с его «заводской гвардией» — этих ребят я натаскал на совесть, они каждый винтик на заводе знали, поручил внутреннюю оборону, самые уязвимые места: пороховой склад (одну попытку-то отбили, но кто знает, может, у них еще козыри в рукаве?), склады с селитрой, механический цех, где мои бесценные станки.

— Глаза в оба, Федот! — наказывал я ему, глядя в его честные, преданные глаза. — Любой шорох, подозрительная тень — немедленно сигнал.

Солдатам Орлова, которых он мне выделил, — усилить внешний периметр. Часовых — вдвое, патрули — чаще. Поручик и сам все понял. Игнату Лыкову, моему новоиспеченному «перевербованному» снабженцу, задача особая: он тут все ходы и выходы знал, как свои пять пальцев, всех купчишек и подрядчиков, кто на завод шастает. Ему — следить за всеми «поставками», за любыми чужими телегами, что попытаются на территорию проехать. Да и вообще, ухо востро держать, вдруг кто из его старых «дружков» объявится с недобрыми намерениями. Лыков, надо отдать ему должное, после нашего «душеспасительного» разговора и заступничества Брюса, крутился как уж на сковородке, стараясь выслужиться. Страх — тот еще мотиватор (не знаю, надолго ли).

Завод, таким образом, превращался в натуральную осажденную крепость. А я, оставив там своих «комендантов», с головой ушел в последние приготовления к «потешному бою». Мои вчерашние деревенские

Последний инструктаж. Еще раз прогнали сигналы — флажки, рожок. Проверили «красящие» боеприпасы: деревянные пули, учебные гранаты. Орудия у нас, к сожалению, были только легкие, пара трехфунтовых пушчонок, которые я у Орлова выпросил. Но и для них я не забыл «сюрприз» — имитацию картечи, специальные картузы с красящими элементами, которые должны были дать наглядное представление о ее «убойной» силе.

И вот он, день «хэ». С самого утра на специально выбранном поле, верстах в пяти от Охты, уже суетились солдаты, занимая позиции в свежевырытых окопах. Я сам, как угорелый, носился между ними, проверяя, подбадривая, в сотый раз повторяя команды. Волновался, конечно.

А потом начали съезжаться высокие гости. Кареты, всадники, блеск мундиров, звяканье шпор… Первым прибыл сам Государь, Петр Алексеевич. В своем обычном, простом темно-зеленом кафтане, но с такой энергией и властностью во взгляде, что все вокруг невольно вытягивались в струнку. Рядом с ним — неизменный Яков Вилимович Брюс. И тут же — его светлость Александр Данилович Меншиков, весь в движении, глаза так и сверкают любопытством, он ведь ко всему новому был падок.

За ними подтянулась и остальная «комиссия». Опытный фельдмаршал Борис Петрович Шереметев, командовавший под Нарвой, — на него я возлагал особые надежды, он-то уже успел оценить пользу моих пушек и фузей. Генерал от инфантерии Аникита Иванович Репнин, тоже вояка тертый, прошедший огонь и воду. А вот и мой старый «знакомец» по дебатам в царском домике — де Геннин. Увидев меня, он так скривился, будто ему лимон подсунули вместо пряника. Ну, от этого я ничего хорошего и не ждал. Были и другие, видные военачальники, участники недавних кампаний. Лица у большинства из них были скептически-недоверчивые. Ждали, видать, как «выскочка-прожектер» со своими «потешными» затеями сейчас прилюдно в лужу сядет. Что ж, посмотрим, кто кого.

Пока шишки устраивались на свежесколоченном для них помосте, я подтянул к себе полковника Батурина с его офицерами, да еще пару-тройку гвардейцев, кому предстояло «атаковать». Нужно было им растолковать правила игры, чтобы потом без обид и непоняток.

— Ваше Величество, господа генералы, офицеры! — громко обратился я к зрителям. — Чтобы наш «потешный бой» вышел не только на посмотреть, но и с толком, а главное — чтоб никто не покалечился, правила предлагаю незамысловатые. Ружья наши, как вы в курсе, заряжены особыми «красящими» пульками — деревяшки мягкие, в воске с краской вываренные. Если такая пулька оставит на мундире неприятеля хорошо видный цветной мазок — в голову или в корпус — считай, «убит» и сразу выходит из боя, чешет в тыл. А если краска в руку или ногу угодит — солдат «ранен», присаживается на месте, но из строя не выходит, чтоб общую картину боя не ломать и своим под ногами не путаться. За тем, чтобы все было по-честному, и за подсчетом «потерь» присмотрят специально назначенные люди графа Брюса, они у нас сегодня за судей.

Государь одобрительно хмыкнул — идея с красящими пульками ему явно зашла, он вообще любил всякие наглядные штуки. Меншиков аж заулыбался, уже предвкушая шоу. Генералы постарше, типа Шереметева, серьезно слушали, кивали своим мыслям. Один де Геннин так и сверлил меня тяжелым взглядом, на его физиономии так и читалось полное недоверие ко всей этой затее. Гвардейские офицеры, которым предстояло «атаковать», переглядывались с ухмылками — не больно-то верили, что какие-то «красящие шарики» смогут остановить их лихой напор. Ну что ж, будем посмотреть.

И вот, сыграла труба. Пошел’Бой'. Гвардейцы — цвет армии, краса и гордость — поперли в атаку, ну чисто как на параде. Две отборные роты, печатая шаг, развернулись в идеальные линии. Солнце играло на надраенных фузеях, офицеры, выхватив шпаги, шли чуть спереди, покрикивая на своих.

Блага-а-ародное высокомерие в глазах, железобетонная уверенность в каждом отточенном движении. Глядеть на них — одно удовольствие: настоящая военная машина, отлаженная, мощная, привыкшая все на своем пути сносить.

А мои «кроты» затаились в окопах. Каждый в своей ячейке, ружья на бруствер. Я занял свой наскоро сделанный «командный пункт» — небольшой бугорок сбоку от позиций, откуда все поле боя как на ладони. В руках — сигнальные флажки, рядом — трубач. Нервы — как струны, но внешне я старался держать марку. Сейчас все решало, насколько хорошо мои ребята выучили уроки.

Гвардейцы не ускоряясь шли. Вот они уже шагах в двухстах. Пора! Я резко махнул красным флажком.

И тут же из наших окопов бабахнул залп (базу по тому как и на каком расстоянии стрелять я дал исходя из опытных стрельб). Залп получился не такой слаженный и оглушительный, как у гвардейцев, которые привыкли палить куда попало, а какой-то рваный, неровный. Но это был прицельный огонь. Каждый мой солдатик, натасканный целиться по-настоящему, выбирал себе мишень, не суетясь, спокойно наводил ружье.

И результат не заставил себя ждать. На щегольских темно-зеленых мундирах наступающих гвардейцев тут же, как ветрянка, полезли первые уродливые кляксы — где черная, где желтая. Один, другой, третий… Солдаты дергались, удивленно пялились на свои «раны», не въезжая, что происходит. Их идеальный строй поплыл, пошел рябью. Офицеры, видя это, принялись орать на своих, гнать, пытаясь выровнять линию.

— Вторая шеренга — пли! По офицерам бей! — перекрывая грохот, скомандовал я трубачу сигнал.

Снова залп из окопов. И снова — цветные пятна на гвардейских мундирах. На этот раз «посчастливилось» и одному из офицеров — здоровенное желтое пятно расплылось у него на груди. Он растерянно замер, потом, по правилам, присел на одно колено. Его солдаты, без командира, смешались, сбились в кучу.

На помосте, где сидели высокие чины, тоже все заметно зашевелились. Государь, смотревший с легкой ухмылкой, аж вперед подался, в глазах его загорелся неподдельный интерес. Он что-то быстро заговорил Брюсу, вовсю жестикулируя. Меншиков, большой охотник до всяких эффектных штук, откровенно присвистнул. Старые вояки Шереметев с Репниным молча переглянулись. Де Геннин набычился так, что его бычья шея, казалось, стала еще толще, и что-то недовольно пробубнил себе под нос. Другие генералы, что раньше хихикали, теперь тоже притихли, спеси у

Гвардейские офицеры, надо сказать, тоже не лыком шиты были и сдаваться вот так запросто не собирались. Увидев, как их хваленая первая атака пшикнула, не дойдя и до половины, они взвинтились не на шутку. Их капитан, тот самый усач-молодец, у которого на груди теперь «красовалось» желтое пятно, метался перед остатками своей роты, сверкая глазищами и размахивая шпагой. Ошалев от такого конфуза и явно задетые за живое, они решили отыграться. Числом да нахрапом, как привыкли.

— Вперед, орлы! За Государя! За Отечество! Сметем этих земляных крыс! — донеслись до нас его зычные команды.

И гвардейцы, подстегнутые своими командирами, снова ринулись в атаку. В этот раз они перли со злостью, явно собираясь прорвать нашу оборону чего бы это ни стоило. Расстояние таяло на глазах. Вот уже сто шагов, потом восемьдесят… Пора было доставать мой главный козырь — мою «карманную артиллерию».

— Гранатометчики, к бою! — скомандовал я, взмахнув синим флажком. — По готовности — пли!

Из наших окопов, как по команде, полетели десятки учебных гранат. Мои ребята, которых я специально под это дело муштровал, швыряли их с удивительной для желторотиков сноровкой. Гранаты с глухими хлопками «взрывались» прямо в самой гуще атакующих гвардейцев (само железо не взрывалось, во избежание, там были прорези для «взрыва» краски), накрывая их облаками желтой краски.

Картина, скажу я вам, была — закачаешься! Солдаты, которых этот «дождь» застал врасплох, шарахались в стороны, валились на землю, закрывая лица руками. Строй их окончательно развалился, превратившись в неуправляемую толпу. Вопли «убитых» и «раненых» неслись со всех сторон. Эффект был просто сногсшибательный, даже для меня. Я-то знал, на что мои гранаты способны, но увидеть это в таком масштабе…

Гвардейские офицеры, видя, что их вторая атака тоже сдулась, не добежав до наших позиций, кажется, совсем берега потеряли. Они гнали своих солдат вперед, не считаясь с «потерями» (даже игнорируя правила), пытаясь на голом упрямстве, нахрапом, пробиться к нашим окопам. Несколько самых отчаянных гвардейцев, несмотря на цветные пятна по всему мундиру, все же доскреблись почти до самого бруствера.

— Картечью! — рявкнул я в рупор (на заводе, молодцы, подсуетились, смастерили). — Залпом!

Две наши трехфунтовые пушчонки, припрятанные в капонирах по флангам, дружно бабахнули. Вместо настоящей картечи они выплюнули широченные снопы «красящих» штукенций, которые веером накрыли последних смельчаков. Это был, считай, последний гвоздь в крышку гроба гвардейской атаки (и саамы болезненный физически, синяков много понаставили). Те, кто еще дергался, теперь были сплошь «раскрашены» и, по правилам, выбыли из «игры». Атака захлебнулась вконец. Поле перед нашими окопами было усеяно неподвижными фигурами «убитых» и «раненых» гвардейцев, сплошняком покрытых цветными пятнами, в воздухе был пороховой дым с красочным разноцветьем. Боевой дух «противника», железобетонная уверенность в крутизне линейной тактики были, мягко говоря, сильно подкошены. Кое-кто из особо горячих, плюнув на то, что весь мундир и физиономия уже смахивали на палитру художника-авангардиста, все еще пытался лезть вперед, но мои ребята, выскочив из окопов, быстро «угомонили» их парой деликатных, но ощутимых ударов лопатками плашмя (молодцы, сами сообразили). За этим тоже брюсовские люди следили, и такие маневры были заранее оговорены — типа, «пленение» особо упертого противника.

На наблюдательном помосте творилось что-то невообразимое. Государь, начисто забыв про свое царское величие, аж вскочил, махал руками и что-то восторженно орал Брюсу и Меншикову, тыча пальцем на поле «боя». Лицо его раскраснелось, глаза горели азартом. Александр Данилыч тоже не скрывал своего обалдения, то и дело качая головой и присвистывая. Шереметев и Репнин молча и уважительно переглядывались. Они-то, в отличие от многих, догоняли, что видят рождение новой, рабочей тактики.

А вот у большинства других генералов физиономии вытянулись так, будто они привидение увидели. Их снисходительные ухмылочки куда-то улетучились. Вместо этого на их лицах читался откровенный шок, перемешанный с недоумением. Они видели, как их хваленая гвардия, несокрушимые линии, вышколенные по последнему писку европейской военной моды, были остановлены и буквально «выкошены» какими-то вчерашними салагами, сидящими в «обычных ямах» и вооруженными какими-то «хитрыми» ружьями да непонятными «карманными бомбами». Это был удар по самолюбию, по замшелым представлениям о войне. Де Геннин, мой главный хулитель окопов, сидел чернее тучи. Он что-то быстро чиркал в своей записной книжке, видать, мотал на ус. Кажись, я заставил его крепко призадуматься.

Это был полный и безоговорочный триумф. Чистая победа. Моя «окопная тактика», ружья, гранаты и картечь — все это сработало на ура.

При этом, все сработало так, как я и прикидывал, а может, даже круче.

Трубач сыграл отбой. «Потешный бой» закончился. Мои солдатики, высыпав из окопов, сгрудились вокруг меня — чумазые, потные, с сияющими рожами, будто мы только что самого шведского короля в плен взяли. А что, они имели на это полное право! Они сегодня доказали, что и простой русский мужик, если его по-умному научить да дать в руки толковое оружие, способен на поле боя чудеса творить. И я был горд за них!

На наблюдательный помост я поднимался с легким волнением. На душе было легко и радостно. Мы это сделали!

Петр Алексеевич, не дожидаясь, пока я подойду, сам шагнул мне навстречу. Схватил за плечи, тряхнул.

— Ай да Смирнов! Ай да сукин сын! — рявкнул он, с неподдельным восторгом. — Вот уж не ждал, признаться! Ну, удивил, так удивил! Это ж… это ж не бой был, а избиение! Твои-то «кроты» этих гвардейских орлов как куропаток пощелкали! А гранаты твои, а картечь! М-да…

Он обернулся к генералам. На их лицах застыла целая гамма чувств: от откровенного изумления и растерянности до плохо скрываемой досады, а у некоторых и злости.

— Что, господа, съели? — продолжал Государь с ехидной усмешкой. — А то все «кротовьи норы», «не по-нашему»! А оно вот как обернулось! Сидит себе солдатик в ямке, знай себе поплевывает да из фузеи своей хитроумной постреливает, а ваши-то хваленые линии и подойти не могут! Вот вам и наука! Учиться надо, господа, учиться, пока этот вот, — он снова хлопнул меня по плечу, — всех вас за пояс не заткнул!

Генерали молчали, переглядывались. Вид у них был такой, будто их только что прилюдно розгами отходили.

И тут я понял, что надо срочно менять ситуацию. Да, я победил. Мои идеи сработали. Но нажить себе в лице генералитета заклятых врагов — это было

— Ваше Величество! Гхм… — я прочистил горло. — Господа генералы! Позвольте и мне слово молвить. Сегодняшний «бой» показал, что предложенная мною тактика оборонительных действий в укрытиях, с применением усовершенствованного оружия, действительно может быть весьма эффективной, особенно против превосходящих сил противника или при удержании важных позиций. Но я ни в коей мере не считаю, что она должна полностью заменить испытанные временем методы ведения войны, которым вы, господа, посвятили всю свою жизнь и в которых достигли такого высокого мастерства.

Я обвел взглядом генералов, стараясь поймать их взгляд и выказать уважение.

— Моя тактика — это в первую очередь тактика обороны, тактика сбережения солдатских жизней там, где это возможно. Но ведь война — это не только оборона. Это и стремительные марши, и смелые атаки, и прорыв вражеских линий, и преследование разбитого неприятеля. И здесь, господа, ваш опыт, да ваша доблесть, ваше знание маневренной войны остаются незаменимыми! Никакие окопы не заменят мужества гвардейцев, идущих в атаку, никакой прицельный огонь не сравнится с ударом сомкнутой кавалерийской лавы! Сегодня мои солдаты, благодаря укрытиям и новому оружию, смогли отразить атаку. Но если бы им пришлось наступать на такие же укрепленные позиции, им бы тоже пришлось несладко. Так что, я полагаю, истина, как всегда, где-то посередине. Нужно брать лучшее из старого и нового, сочетать стойкость в обороне с лихой удалью в наступлении. И я уверен, что под вашим мудрым руководством, господа генералы, русская армия сможет освоить и эти новые приемы, сделав их еще одним грозным оружием в борьбе с супостатом.

Я закончил и поклонился. Вроде бы все сказал как надо. И их похвалил, и себя не принизил, и намекнул, что к сотрудничеству готов. На лицах некоторых генералов мелькнуло облегчение. Шереметев даже одобрительно хмыкнул. Де Геннин хмурился, благо, не так люто. Кажется, мой дипломатический маневр сработал. По крайней мере, откровенной враждебности в их взглядах поубавилось.

И тут, в самый разгар этих тактических споров и моих дипломатических кульбитов, к помосту, расталкивая любопытных, пробился запыханный гонец. Весь в мыле, мундир в пыли — видать, скакал во весь опор.

Он поклонился и незаметно сунул в руки Брюса пакет. Тот быстро пробежал глазами текст и, с легкой улыбкой, передал Царю.

Петр пробежал глазами депешу. Лицо мгновенно стало серьезным. Через минуту он поднял на меня глаза.

— Ну, Смирнов, — протянул он. — Похоже, ты сегодня не только на этом поле победу одержал! Тут вот пишут… — он потряс депешей, — что на заводе твоем намедни зло пытались учинить. Хотели, видать, тебе «подарочек» к учениям преподнести, водяное колесо твое хваленое из строя вывести. Да только не вышло у них ничего! Люди твои, да солдаты Орлова, сработали как надо. Злодеев повязали тепленькими, с поличным. И кто, ты думаешь, им в этом помог, кто всю эту шайку-лейку на чистую воду вывел, да наводку дал точную?

Я молчал, уже догадываясь, к чему он клонит. Все же не зря я повысил уровень боеготовности, на колесо мое позарились, сволочи!

— Лыков твой! — Государь расхохотался так, что все вокруг вздрогнули. — Тот самый Игнат Лыков, снабженец твой! Вот уж воистину, пути Господни неисповедимы! Кого ты, Смирнов, себе в помощники взял!

Вот уж действительно неожиданно. Как потом выяснилось именно Лыков помог вовремя засечь вредителей.

Двойной триумф! Это было уже слишком даже для меня. Победить на «потешном бою», еще и диверсию на заводе предотвратить с помощью такого сомнительного типа, как Лыков! Судьба, похоже, решила сегодня отсыпать мне всех пряников разом.

У Государя, видимо, сегодня было настроение прямо-таки расчудесное. Новость о предотвращенной диверсии и такой эффектный «потешный бой» — окончательно убедило его, что я Отечеству не последний человек. Он аж светился весь, и на радостях решил, что называется, не откладывать в долгий ящик то, что можно сделать сразу.

— Ну, Смирнов, принимай поздравления! — Петр Алексеевич широким жестом обвел присутствующих, которые после новости с Охты смотрели на меня с еще большим изумлением, а кое-кто и с откровенной завистью. — За усердие твое ратное и заводское, за ум твой пытливый да за преданность Государю и Отечеству, жалую тебя, Петр Алексеич Смирнов, чином капитана!

Капитан! Твою ж… Это ж… это ж…!

Из мастеровых, артиллерийских поручиков — и сразу в капитаны! Да тут иные дворяне годами такого выслужиться не могли, а я… Это было что-то запредельное, почти невероятное.

А Государь, видя мое ошарашенное состояние, только усмехнулся в усы.

— И дабы служба твоя и дальше шла справно, и чтобы было тебе где корень пустить на земле русской, жалую тебе, капитан Смирнов, имение в Ингерманландии, недалече от будущей столицы нашей новой. Душ, этак, семьдесят, для начала, а там, как пойдет, может, и прибавим, если заслуги твои будут того стоить.

Имение! Семьдесят душ! Я потерял дар речи. Это ж я теперь помещик! Со своими крепостными и своей землей! Голова шла кругом от таких царских щедрот.

Но и это, как оказалось, было еще не все.

— А дабы мысли твои гениальные, — тут Государь хитро подмигнул, — и опыт твой драгоценный не пропали втуне, а шли на пользу всей армии нашей и государству, повелеваю: быть посему созданной под твоим, Смирнов, началом особой «Инженерной Канцелярии»! Будешь ты там полным хозяином, с широчайшими полномочиями. И задачи перед тобой будут стоять нешуточные: и новые виды оружия разрабатывать, и тактику применения их продумывать, и людей обучать, и заводы наши военные по всей России на новый манер перестраивать, порядок там наводить, как ты это на Охте своей славно учинил. Словом, работы — непочатый край! Но я в тебя верю, Смирнов! Знаю, справишься!

«Инженерная Канцелярия»! С широчайшими полномочиями! Это уже пахло чем-то совсем серьезным, почти министерским постом, если на современные деньги переводить. Я стоял, как громом пораженный, не в силах вымолвить ни слова. А вокруг уже шли поздравления, кто-то хлопал меня по плечу, кто-то с завистью косился. Меншиков расплылся в такой улыбке, будто это он сам все эти награды получил. Один Брюс сохранял невозмутимость.

И вот, в самый разгар этого импровизированного «празднования», к Брюсу протиснулся еще

Он быстро подошел к Государю, который как раз что-то оживленно обсуждал с Шереметевым, и тихо сказал ему несколько слов. Петр Алексеевич тоже нахмурился. Потом Брюс взглянул на меня.

— Петр Алексеич, — обратился он ко мне, и в голосе его прозвучали тревожные нотки, — Ваше Величество просит вас пройтись с нами. Есть разговор.

Мы отошли от шумной толпы и направились вдоль свежевырытых траншей, которые еще пахли сырой землей. Государь шел впереди, широко шагая, заложив руки за спину. Брюс и я — чуть поодаль. Молчание становилось все более гнетущим. Я нутром чуял, что сейчас услышу что-то очень неприятное, что-то, что может разом перечеркнуть всю эту эйфорию от побед и наград. Ну не могло быть ложки дегтя в мою бочку из меда.

Когда мы отошли на приличное расстояние, так, что нас уже не могли расслышать, Брюс остановился и, понизив голос, обратился ко мне и Государю:

— Ваше Величество, господин капитан, — он впервые назвал меня так, и это прозвучало как-то особенно веско и тревожно, — только что получено донесение от наших людей. Им удалось перехватить депешу шведской разведки, адресованную в Стокгольм. Депеша эта… весьма и весьма любопытна. И, я бы сказал, пугающа.

Он достал из кармана листок бумаги, исписанный мелким, убористым почерком — видимо, уже переведенный текст.

— Здесь, — Брюс прокашлялся, — содержится подробнейший анализ тех заводских новшеств, что вы, Петр Алексеич, внедрили на Охте, — он выразительно посмотрел на меня, — и тех тактических приемов, которые вы только что продемонстрировали на этом «потешном бою». Причем анализ этот, смею вас заверить, выполнен на высочайшем уровне. Шведы описывают ваши окопы, фузеи с целиками и гранаты. Они анализируют их сильные стороны, эффективность против линейной тактики и, что самое тревожное, они указывают на их потенциальные уязвимости. Некоторые из этих уязвимостей, признаться, даже мне, человеку военному, не сразу пришли бы в голову. А вы, Петр Алексеич, — он снова посмотрел на меня, — я так понимаю, о некоторых из них только начали догадываться или еще даже не задумывались.

Шведы знают! Они знают не только про мои станки и пушки, они знают про мою тактику! Да еще и анализируют ее, ищут слабые места! Но как? Откуда? «Потешный бой» только что закончился, не могли же они так быстро все разузнать и передать! А значит, за нашими маневрами кто-то очень внимательно наблюдал. Это я на заводе за секретность отвечал, а здесь, на полигоне, кто только не отирался.

Государь все это время молчал.

— Яков Вилимович, — я едва смог выдавить из себя слова, — вы хотите сказать…

— Боюсь, что да, капитан, — Брюс помрачнел еще больше.

Моя личная маленькая война за выживание и успех моих проектов внезапно превратилась в битву за будущее целой страны.

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого — 3

Глава 1

Новый капитанский мундир сел на меня как влитой, это да. Только вот чужой — до жути. И тяжеленный, зараза! Не столько из-за сукна добротного да шитья золотого, сколько от груза ответственности, который навалился на меня с этим чином.

Капитан! Я⁈ Еще вчера — простой мастеровой, ну, фельдфебель чисто по недоразумению, а сегодня — нате вам, офицер, к самым верхам вхож. Голова кругом шла, чего уж там. А когда Государь отмочил про «Инженерную Канцелярию» под моим, Смирнова, началом, да еще и с «полномочиями широчайшими», я вообще дар речи потерял. Одно дело — станки мастерить да пушки новые выдумывать, а тут — целой конторой заправлять, да еще такой, какой на Руси отродясь не видали!

А со шведской депешой и вовсе настроения никакого нет. Уж молчу про то, что вражина уже знала об оборонительной тактике, которую я так рьяно отстаивал.

Первые дни в новой шкуре — как в тумане. Мой верный заступник Брюс подсобил: выделил под Канцелярию несколько светлиц попросторней в казенном доме, рукой подать до Адмиралтейства. Обстановочка там — спартанская, без изысков: столы дубовые, лавки да пара шкафов для бумаг. Но мне и того за глаза. Главное — не стены, а кто в них работать будет. А вот с кадрами-то и вышла первая серьезная загвоздка.

Яков Вилимович, конечно, помог чем смог, отрядил мне нескольких толковых писарей. Эти не только по-нашему марать умели, но и в языках заморских разбирались — немецком, голландском, а один, шептали, даже по-аглицки шпарил. Это было позарез как важно, потому как я-то понимал, что без ихнего европейского опыта, без переводов технических книжек да мануфактурных уставов, мы тут долго будем свой велосипед изобретать (ну не мог я все знать, итак палился). Он дал мне и пару-тройку молодых офицеров-пушкарей, из тех, что на «потешном бою» нос не воротили, а, наоборот, к моим «штукам» с интересом присматривались. Но всего этого было — кот наплакал. А задачи-то я себе нарисовал ого-го, да и Государь, чую, ждал от меня не бумажек красивых, а настоящего дела.

Перво-наперво я решил взяться за то, что уже на Охте наворотил, так сказать, по горячим следам. Мои сверлильные станки, композитные пушки, улучшенные замки для фузей — всё требовало немедленно привести в систему, описать по-человечески, чертежи толковые сделать, а самое главное — разработать единый порядок, «технологические карты», как у нас бы сказали. Чтобы любой завод, хоть в Туле, хоть в Сестрорецке, хоть на Урале, мог, получив эти бумаги, клепать один в один такие же изделия, с гарантированным качеством и без отсебятины. А то эта кустарщина, работа «на глазок», «как деды делали» — это ж главный бич тутошней промышленности.

Я собрал своих «канцеляристов» — писарей да офицеров — и попытался им эту простую, казалось бы, мысль донести.

— Господа, — говорю я вглядываясь в лица, — задача наша первейшая — не сломя голову новые чудеса изобретать, а порядок навести в том, что уже есть. Каждая пушка, фузея, замок должен быть сделан по единому лекалу, по чертежу утвержденному, со всеми, значится, хитростями дела. Иначе так и будем мы «играться»: одна пушка бабахнет, другая — вдребезги разлетится. Нам нужна система, господа, система и — чтоб всё по стандарту!

Эти мои «орлы» глядят на

А тут еще одна головная боль нарисовалась — полк Батурина, «опытный». Государь-то его после «потешного боя» не разогнал, хотя некоторые генералы об этом только и мечтали, а передал под мою «научную опеку» при Канцелярии. Дескать, будет тебе, Смирнов, живая учебная сила, где и тактику новую обкатаешь, и оружие опробуешь. Идея-то хорошая, кто б спорил. Да только вот полковник Батурин, Афанасий Кузьмич, хотя и малость зауважал мои «хитрости», все равно ходил букой и на меня, вчерашнего поручика, а ныне капитана, зыркал с откровенной неприязнью.

Но главная беда была даже не в этом. А в том, что этот полк, несмотря на все обещания, так ни черта и не получил в достаточном количестве: ни моих улучшенных фузей, ни гранат, ни даже лопат саперных по-человечески (охтинские вещи так и остались охтинскими). Интенданты, гады, видать, с теми генералами, что на меня зуб точили, заодно были, — палки в колеса ставили как могли. То «на складах шаром покати», то «лошадей для подвоза нет как нет». И мои ребята, которых я уже начал было муштровать по-новому, премудростям окопной войны учить, опять с голыми руками остались. А без поточного производства, без отлаженного снабжения все мои тактические выкрутасы так и оставались пустым звуком, годным разве что для «потешных боев», а не для настоящей войны (все время обращаться к Брюсу по таким мелочам — совесть не позволяла, но ничего, проучу гадов). Придется и в эту интендантскую клоаку свой нос совать, порядок там наводить. Ох, чует мое сердце, нелегкая это будет прогулка… задачка та еще предстоит…

Вся эта канитель с «опытным» полком Батурина да саботаж этих интендантов-кровопийц окончательно меня убедили, что без системы все мои эти инженерные «штучки» — пшик. Можно, конечно, придумать расчудесную фузею, только если ее будут лепить криворукие умельцы из паршивого железа, толку от нее будет ноль без палочки. Так что пора было засучивать рукава и начинать строить ту самую систему, о которой я столько уши Государю прожужжал.

Первое, что сразу било в глаза, — это жуткая нехватка самых что ни на есть элементарных технических знаний. Да, были на Руси свои Кулибины, мастера от Бога, что из ничего конфетку могли сделать. Но таких — раз-два и обчелся. А для поточного производства, для армии, нужны были сотни, тысячи толковых ребят, которые бы соображали, что к чему. И нужны были свежие, европейские знания.

Вот я и засел за книжки. Благо, Брюс, мужик просвещенный, библиотеку имел знатную, да и через него можно было из-за бугра всякие редкости выписать (а где и умыкнуть). Мои грамотеи-писари в поте лица корпели над переводами. Я отобрал самые, на мой взгляд, путевые европейские труды по металлам, крепостям, стрельбе да пушкарскому делу. Книжки Кеплера, Галилея, Гука, Лейбница — всё, что могло хоть как-то прояснить законы физики и механики. Без них-то современное оружие — затея пустая, как есть. Конечно, многое в этих трудах для меня было наивно до смешного. Но были там и здравые мысли, а главное — сам подход, системный, научный, которого тут днем с огнем не сыщешь (а если честно, то я наконец пытался «узаконить» свои знания). Мы не просто тупо переводили, мы их прикидывали к нашим российским реалиям, пытались приспособить эту заморскую премудрость под наш аршин.

Одновременно я взялся за то, что считал альфой и омегой любого нормального производства, — за стандартизацию и унификацию. Хватит уже этой халтуры, когда каждая деталька точится «на глазок» и потом допиливается по месту напильником! Я заперся в своей чертежной и несколько дней, почти без сна и еды, как проклятый, корпел над созданием единой системы чертежей для всего, что на Охте делали, да и на других заводах должны были клепать. Каждый винтик, каждая пружинка, каждая шестереночка — всё должно было иметь свой четкий чертеж: размеры, материалы, допуски — всё тютелька в тютельку. И да, будет у нас единая мера — метрическая.

Допуски! Вот где была самая главная засада! Как втолковать этим мастеровым, привыкшим работать по наитию, что такое «плюс-минус полмиллиметра» (ну, или по-ихнему — «полволоса»)? Не буду же я по всей стране внедрять вручную, как на охтинском заводе?

Пришлось гайки закручивать. Ввел контроль качества, приемку деталей строго по чертежам и калибрам — никаких «авось». Брак — в переплавку, за свой счет. Поначалу бубнили, саботировали по-тихому, пытались по старинке «впарить» кривые детали. Но когда до них дошло, что я не отступлюсь, да еще и рублем за это самое разгильдяйство наказываю, — помаленьку начали втягиваться. А потом и сами просекли: когда все детальки стандартные (спасибо метрической системе, которую развезли по всем заводам), сборка идет в разы шустрее, и качество не скачет.

А чтобы точность была не только на бумаге, но и в железе, я призадумался, как бы смастерить измерительные приборы поточнее. То, чем тут мерили, — деревянные линейки с грубыми насечками, самопальные циркули да нутромеры, — для точного дела, как сейчас бы сказали, машиностроения, годилось слабо. Я вспомнил про штангенциркули, про микрометры. Понятно, что сделать их тут, с той точностью, к которой я привык, было из области фантастики. Но даже самый завалящий штангенциркуль, сделанный из стали, с нониусом (вот уж где моим бедолагам-писарям пришлось попотеть, переводя и растолковывая этот «чертов» принцип!), давал точность измерения на порядок выше, чем все их старые прибамбасы. Первые штуковины мы с моими лучшими слесарями, сварганили чуть ли не на коленке, каждую черточку под лупой вымеряли. Но оно того стоило. Когда я показал эти «хитрые клещи» мастеровым, те сначала долго репы чесали, а потом, как въехали, что к чему, — пришли в дикий восторг. Еще бы! Теперь можно было не «на волос» мерить (либо прикладываться к метрическому стандарту), а точно, до сотых долей вершка, как тут выражались.

В самый разгар всей этой бурной деятельности по стандартизации и перепрошивке мозгов, Государь решил отправить меня с ревизией на Тульский оружейный завод. Дескать, погляди, Смирнов, как

Я приехал в Тулу и что же я там увидел? М-да уж… Картина, честно говоря, не фонтан. Я уже и забыл как тут все устроено. Здоровенный завод, мастеров — уйма, традиции — вековые. А порядка — шиш с маслом. Каждый мастер — сам себе режиссер, пашет в своей конуре, по своим «секретам», что от деда-прадеда перепали. Качество фузей — скачет от одной к другой, как температура у больного. Мои «продвинутые» замки, чертежи которых я им еще пару месяцев назад через Брюса заслал, так и пылились мертвым грузом в конторе. Никто и в ус не дул их внедрять.

Старые знакомцы даже не сразу узнали меня, капитана.

— А на кой-нам, ваше благородие, эти ваши заморские выдумки? — разводил руками обер-мастер, не припомню его, такой холеный боров. — У нас и свои замки не чета вашим будут. Веками клепаем, и никто не жаловался. А ваши эти пружины из «особенной» стали… Да где ж ее взять, сталь-то эту? Нам и простого железа не хватает.

Я им битый час пытался растолковать про стандарт, про взаимозаменяемость, про качество… Куда там! Слушали вполуха, знай себе ухмылялись в усы. Боялись, видать, что я их «секреты» разведаю, куска хлеба лишу. Да и начальство местное, приказчик Семен Артемьевич, похоже, был с ними в одной лодке (а может зависть съедала, вон как смотрел на мой капитанский мундер, он-то меня помнит салагой-мастеровым).

Тут-то я и понял, что Тула — это дохлый номер. По крайней мере, для моих идей. Тут нужна не инженерная мысль, а железная метла, которая всю эту шайку-лейку разгонит к чертовой матери да новые порядки заведет. Но это уже не моя поляна. Мое дело — строить новое, а не выкорчевывать до основания старое. По крайней мере на этом этапе. С камнем на душе я уезжал из Тулы, понимая, что бодаться за переделку русской промышленности придется долго и ох как непросто.

Эта поездочка оставила во рту такой мерзкий привкус, будто золы наелся. Сколько я там ни бился, сколько ни распинался, пытаясь втолковать этим местным оружейникам прописные, казалось бы, истины: про стандарты, про качество — всё как об стенку горох. Непрошибаемая стена. Каждый этот «мастер» там — царь и бог в своей каморке, свои «секреты» от деда-прадеда бережет пуще глаза, а на общее дело, на пользу государственную — ему глубоко плевать с высокой колокольни. Главное — чтобы свой карман не пустовал, да чтобы начальство не трогало. А то, что хваленые их фузеи через одну осечку дают, да стволы порой рвет на первой же стрельбе, — так это, вишь ты, «солдат криворукий» виноват, аль «порох не той системы» засыпали.

Я вернулся в Питер злой и прямиком к Государю на доклад, на ковер, можно сказать. Выложил ему все как на духу, без прикрас: и про тульское разгильдяйство, и про воровство беспросветное, и про то, что пока мы там с этой косностью бодаться будем, шведы нас на сто лет вперед обскачут.

Наверное, выглядело это так, будто я жаловался. Но у меня была интересная задумка. Иногда порще построить новое, чем ремонтировать или чинить старое.

— Ваше Величество, — говорю я Царю, — не тем мы путем идем, ей-богу. Эти старые заводы — что дырявый кафтан: сколько латок ни ставь, все одно ветер гулять будет. Нам нужны новые производства, с чистого листа построенные, по последнему слову науки и техники, с мастерами обученными, с порядком железным. Вот тогда и оружие у нас будет — любо-дорого посмотреть, и шведу неповадно станет на землю русскую соваться.

Петр нахмурил брови, только желваки на скулах забегали. Видать и ему эти тульские «порядки» давно поперек горла.

— А для производств этих новых, Ваше Величество, — продолжал я, решив ковать железо, пока горячо, — нужно сырье доброе, руда качественная. А у нас с этим, сами знаете, пока не ахти. Урал, конечно, дело великое, государственное, да пока он там раскачается, пока руду ту до нас дотащат… Война-то ждать не будет. Нам бы под боком чего нарыть, поближе к столице, к верфям нашим.

И тут я, пользуясь моментом, снова завел свою старую шарманку про «геологические» мои познания. Конечно, никаких конкретных карт месторождений у меня и в помине не было, да и откуда им тут взяться? Но общие принципы залегания руд, типы пород, что там рядом обычно валяется — всё это я когда-то в своем институте проходил, да и научно-популярной литературы в свое время перелопатил немало. Плюс интуиция, помноженная на отчаянное желание найти выход из этого сырьевого тупика.

Я разложил перед Государем карту Ингерманландии и земель вокруг.

— Вот, Ваше Величество, гляньте-ка, — ткнул я пальцем в район севернее Ладоги, поближе к границе со шведской Финляндией. — Здесь, по моим прикидкам, должны быть выходы древних кристаллических пород, щит Балтийский, так называемый. А где щит, там и руда железная, магнитная, очень может быть, что и медная отыщется. Места, конечно, дикие, нехоженые, да и швед под самым боком зубами щелкает. Но если там действительно есть то, о чем я думаю, — игра стоит свеч. Это ж какая экономия будет на подвозе, какая скорость!

Потом показал на Урал, на те районы, где уже начинали копать Демидовы да Строгановы.

— И, кстати, здесь, Ваше Величество, — гнул я свою линию, — не только железо искать надобно. Тут и медь самородная может быть, и малахит с лазуритом, а то, глядишь, и каменья драгоценные откопаем, изумруды там всякие, аметисты. Не одним железом сильна держава, и казне государевой прибыль немалая будет от такого промысла.

Государь слушал внимательно. Он вообще тащился от всяких таких масштабных проектов, от которых дух захватывало.

— Мысль твоя, Смирнов, дерзкая, не скрою, заманчивая, — протянул он, потирая подбородок. — С рудой у нас и впрямь пока не ахти как, а война требует железа всё больше и больше. Ежели твои догадки верны окажутся, это ж какое подспорье будет! Яков Вилимович! — он резко крутнулся к Брюсу, который всё это время молча отсиживался в углу. — Слыхал? Ты же отправил в ту сторону лазутчиков? Да что-то не слышно ничего. Даю тебе срочное

Брюс только головой мотнул — дескать, будет исполнено, не сомневайтесь. А я выдохнул с облегчением. Кажется, удалось мне и эту, сырьевую, проблему с мертвой точки сдвинуть. По крайней мере, лед тронулся, дело пошло.

Через несколько дней Брюс заглянул ко мне в Канцелярию. Вид у него был озабоченный, но в глазах плясали знакомые хитрющие искорки.

— Ну, Петр Алексеич, — начал он без долгих предисловий, — докладываю. По Лапландии твоей… Помнишь, ты про руды тамошние соловьем заливал, что чуть ли не на поверхности валяются? Так вот, информация-то подтверждается. Купцы наши, что с поморами торг ведут, да и сами поморы, что в тех краях шастают, сказывают — есть там горы железные, и руда в них знатная. Точных карт, само собой, нет, но места примерные указывают. Так что, похоже, не зря ты на карту ту пальцем тыкал, есть там что копать. Государь уже велел экспедицию готовить, серьезную, с охраной.

Новость, конечно, была что надо — то, что доктор прописал! Мои догадки, основанные на обрывочных знаниях из будущего, на каких-то там университетских лекциях, начинали обретать реальные очертания, срастаться с действительностью. Но Брюс на этом не остановился.

— А теперь, Петр Алексеич, новость похуже будет, — он понизил голос, хотя в комнате мы были одни-одинешеньки. — Помнишь дело о диверсиях на Охте, о взрыве в твоей лаборатории? Так вот, люди мои копнули поглубже. И ниточки, знаешь ли, потянулись… ой как высоко. В Адмиралтейств-коллегию. К одному чинуше весьма высокопоставленному, который за поставки корабельного леса и прочих припасов для флота отвечает. И фамилия у него, что характерно, такая… не наша. И связи, судачат, у него имеются обширные с купцами заморскими, в том числе и со шведскими. И денежки у него водятся немалые, откуда взялись — поди разбери, весьма туманно всё.

Вот оно, кажется, и всплыло то самое змеиное гнездо, то кубло, о котором я давно догадывался. Высокопоставленный чиновник, большая шишка, связанная со шведами… Это не мелкие пакостники типа Лыкова.

— И что теперь? — спросил я. — Брать его будете? Под белы рученьки?

— Не всё так просто, Петр Алексеич, — вздохнул Брюс. — Улики пока что косвенные, одни разговоры да подозрения, а заступников у него в столице — пруд пруди. Птица это важная, шишка большая, неосторожным движением можно всю стаю спугнуть. Будем работать дальше, копать, собирать доказательства. Но ты, — он посмотрел на меня очень серьезно, прямо в глаза, — будь предельно осторожен. Теперь ты для них человек, который может все их планы порушить. И они постараются тебя убрать. Любой ценой. Так что держи ухо востро. И помни: враг не дремлет. И он гораздо ближе, чем ты думаешь. Может, даже за соседней стенкой сидит.

Ну, понятно, слова Брюса про эту крысу в Адмиралтействе, да еще и со шведами на короткой ноге, оптимизма мне, мягко говоря, не прибавили. Одно дело — с этой дуболомностью да бардаком на заводах воевать, а совсем другое — когда против тебя целая шпионская кодла, которая, похоже, уже до самых верхов добралась, все там опутала. Тут уж мои инженерные мозги да организаторские замашки могли и не прокатить. Но куда тут отступать-то? Да и не по мне это — хвост поджимать. Раз уж влез в эту кашу, надо доваривать до конца.

А Государь, тем временем, как только Брюс ему шепнул, что мои «рудные» фантазии по Лапландии — не пустой звук, так сразу этой идеей и загорелся. Ну, оно и понятно: своя руда, да еще и отменного качества, прямо под носом (ладно, почти под носом) — это ж независимость, фундамент для будущей промышленной махины государства. Да и шведу нос утереть, отхапав у него такой жирный кусок, — это для Петра Алексеевича было ух, как приятно.

— Быть по сему! — рявкнул он на очередном междусобойчике, где сидели только свои — я, Брюс, Меншиков да Апраксин. — Экспедиции в Лапландию — быть! И чтобы чтобы швед раньше времени не пронюхал, что мы там задумали. Яков Вилимович, на тебе — всё общее руководство и чтоб никто не чихнул без твоего ведома.

Здесь пришлось вмешаться в монолог Государя. Я боялся, что это дело провалят и напросился в экспедицию. Царь был удивлен. Честно говоря, я и сам был немного встревожен. Но я знаю, что без металлов здесь и сейчас война продлится долго. А так убивали сразу двух зайцев: и себе забирали удобное месторождение железа, и врага его лишали.

И Государь с небольшим скепсисом, но согласился, правда, обязал Брюса охранять мою головушку пуще прежнего. Я от Якова Вилимовича получил очень много обещающий взгляд. Кажется, ему не понравилась моя импровизация.

Начал я, понятное дело, с команды. Взял своих самых надежных и башковитых пацанов — Федьку да Гришку. Они хоть и желторотики еще, но уже и в чертежах кумекали, и с инструментом на «ты» были, да и за них я был спокоен — не продадут. У Орлова выклянчил десяток бойцов покрепче, из тех, кто уже пороху понюхал и в трех соснах не заблудится. А для самой «геологической» части Брюс откопал мне пару тертых калачей-поморов, которые на Севере не один пуд соли сожрали, каждую тропинку знали, да и в рудах тамошних немного разбирались.

Дальше — снаряга. Тут уж пришлось мне самому репу почесать. Какие там тебе буровые или геофизика всякая — и в проекте не было, само собой. Пришлось выкручиваться тем, что под руку попало. Чтобы пробы руды брать, я придумал такие ручные буры — по сути, длиннющие сверла с нарезкой, как штопор, которые можно было в землю ввинтить на порядочную глубину. Чтобы понять, магнитится руда или нет — обычный компас, только стрелку я там подшаманил, чтоб почутче была. Для химии самой простецкой (чтобы хоть примерно прикинуть, что за руда, какая там дрянь еще намешана) — несколько пузырьков с кислотами да реактивами (актуальными

А пока вся эта суматоха с подготовкой к экспедиции шла полным ходом, расследование по шпионажу и взрывам на Охте тоже не буксовало. И тут-то, как гром среди ясного неба! Тот самый хмырь из Адмиралтейств-коллегии, на которого у Брюса зуб был, вдруг — бац! — и «скоропостижно преставился». Официально — «кондрашка хватила». Но Брюс, когда мне об этом сказал, только криво так ухмыльнулся.

— Убрали лишний язык, — шепнул он, когда мы остались с ним с глазу на глаз в его кабинете. — Концы в воду. Решили ему пасть заткнуть. Наглухо. Это значит, мы идем в нужную сторону, и вражина у нас — влиятельный, и пойдет на всё.

Новость, конечно, была — хуже не придумаешь. Смерть этого типа означала, что главные кукловоды так и остались за кулисами, и распутать весь этот шпионский гадюшник теперь будет в разы сложнее. Но Брюс и не думал вешать нос. Его ребята продолжали рыть землю, и через пару-тройку дней он снова меня к себе дернул. Вид у него был еще более замороченный, чем раньше.

— Вот, Петр Алексеич, — он сунул мне несколько листков, исчирканных мелким, как бисер, почерком с какими-то каракулями шифрованными. — Это мы взяли у одного из слуг того предателя.

Я взял эти бумажки, вчитываюсь. И чем дальше, тем сильнее охреневал. В этой писульке упоминались какие-то «новые способы для нарезки стволов», «патроны-унитары с усиленным зарядом», «системы для штамповки оружия» и даже, чтоб мне провалиться, «летучие огненные змеи» (ну, это явно про мои ракеты). Это же были мои самые первые, самые сырые, но и, пожалуй, самые крышесносные идеи, которые я когда-то, еще на Охте, в самом начале моей «карьеры», нацарапал в ту самую тетрадку, которую у меня потом при аресте отжали.

Ох, чувствую, что швед только сильнее станет, если мы будем тянуть с нововведениями. Неужели мое появление сделало только хуже?

Ваши лайки — мотивируют, жмякайте их, дайте жизнь новому тому цикла)))

Глава 2

Бумажки, которые тогда Брюс мне подсунул, до сих пор перед глазами стояли. Мои же идеи по рукам пошли, еще и не по нашим. Гаденькое такое чувство в душе копошилось, будто в душу кто плюнул.

Но раскисать времени не было. На кону стояла Лапландия, а с ней — и независимость страны от заморского металла. Так что, засунув свои подозрения и душевные терзания куда подальше, я с головой ушел в подготовку экспедиции.

Отряд сколотили небольшой. Брюс глядел на всю эту затею с изрядной долей скепсиса, но в помощи не отказал. Десяток солдат из орловской роты, да пара моих учеников — Федька с Гришкой. Этих я брал как технических спецов, да и проверить их в деле хотелось, в настоящих, полевых условиях. Ну и два мрачных помора, которые в тех краях каждую тропку знают. Вооружились до зубов: мои фузеи, охтинские, с целиками, порох, свинец — все как положено. Легенду придумали благостную — идем новые торговые пути на Север искать, да быт местных народов изучать, для просвещения государева.

Путь на Север выдался — врагу не пожелаешь. Сначала еще куда ни шло, по обжитым местам, а потом началось… Болота бездонные, где лошади по брюхо вязли, а люди чуть ли не вплавь передвигались. Бездорожье такое, что приходилось чуть ли не на себе весь скарб тащить. Бурные реки, через которые переправляться — целая история, с плотами и веревками. А холоднющие ночи, зуб на зуб не попадал. Мои «изыскатели», особенно Федька с Гришкой, городские ребята, поначалу скисли, конечно. Но ничего, втянулись. Я их гонял нещадно, спуску не давал, но и сам от них не отставал, примером показывал, как тяготы переносить. Я себя в этой экспедиции почувствовал настоящим командиром. Приходилось и маршрут прокладывать, и за дисциплиной следить, и конфликты мелкие разруливать, и даже пару раз от лесных разбойничков отбиваться, которые на наш скромный обоз позарились. Этих мы шуганули парой метких залпов, больше не лезли. Так, с боями и трудностями, мы и продвигались все дальше на Север, в дикие, неизведанные края.

Добрались мы до тех мест, которые я на карте прикинул, недели через три, не раньше. Места и впрямь дикие, глухомань первозданная. Сопки, поросшие низкорослым, корявым лесом, озера с темной, как деготь, водой, да болота, куда ни глянь. Тишина такая, что в ушах звенит, только ветер в верхушках сосен воет да изредка какая-нибудь птаха пискнет. Но что сразу бросилось в глаза — это магнитные аномалии. Стрелка компаса тут с ума сходила, плясала, как шальная, показывая то на север, то на юг, то вообще крутилась волчком. Значит, не ошибся я в своих «геологических» прикидках, есть тут железо, и много.

Мы разбили лагерь на берегу одного из озер (где должно было находится самое крупное месторождение, которое помнил), и я отправил Федьку с Гришкой на разведку, с моими самодельными бурами да «модернизированным» компасом. Сам тоже не усидел, пошел с ними, не терпелось своими глазами увидеть, что там за руда такая лапландская. И то, что мы обнаружили, превзошло все мои самые смелые ожидания. Серная руда, тяжелая, с металлическим блеском, буквально выпирала из-под тонкого слоя мха и земли, лежала целыми пластами, как слоеный пирог (не зря я запомнил месторождения металлов в той жизни). Взяли первые пробы, на скорую руку, прямо на месте, провели простейший анализ — содержание железа зашкаливало, процентов семьдесят, не меньше!

Радости моей не было предела. Мы наткнулись на настоящее сокровище, на неисчерпаемый, казалось, источник богатства и мощи для страны. Я уже мысленно представлял, как здесь, на этом диком Севере, вырастут заводы, задымят домны, как потечет рекой русский металл… Но тут эйфорию мою как рукой сняло. Осматривая один из рудных выходов, я наткнулся на свежие, четкие отпечатки сапог на влажной земле. И сапоги эти были явно не наши, не русские. Судя по характерному рисунку подошвы, это были европейцы. И побывали они здесь совсем недавно. А рядом — следы от кострища, тоже

Мало того, что мои самые идеи по оружию уже утекли к вражине, так теперь и за этим лапландским железом, похоже, не мы одни охотимся. Либо мы, либо они. И если «они» окажутся проворнее, то вся эта канитель с экспедицией — коту под хвост. А Россия так и останется на голодном металлическом пайке пока на Урале производство не развернется. Ну уж нет, хрен им по всей морде, а не лапландское железо!

— Так, орлы, — собрал я своих людей, — приехали. Похоже, гости тут у нас уже побывали. Времени у нас в обрез. Разворачиваем лагерь по-тихому, без лишнего шума и дыма, и немедленно приступаем к делу. Задача — в кратчайшие сроки оценить запасы, взять пробы, составить подробные карты. И чтобы ни одна собака не пронюхала, чем мы тут занимаемся. Понятно?

Мои ребята — Федька, Гришка, десяток солдат Орлова да двое молчаливых, как истуканы, поморов — слушали, нахмурившись. Вид у них был сосредоточенный. Понимали, что дело пахнет керосином. Легенда наша про «поиск новых торговых путей» и «изучение быта северных народов» тут уже не прокатит, если наткнемся на других «изыскателей». Тут уже не до этнографии будет.

Работа закипела. Разбили мы несколько шурфов — неглубоких ям, чтобы добраться до коренной породы, посмотреть, как она залегает, какова ее мощность. Земля тут, на удивление, была податливой, не то что наша питерская глина. Руда лежала чуть ли не на самой поверхности. Тяжелая, зараза. Магнитная — компасная стрелка тут с ума сходила, плясала, как на ярмарке.

Федька с Гришкой работали с азартом, глаза горели. Для них это было настоящее приключение, возможность применить на практике те знания, которые я им вдалбливал долгими вечерами. И результаты их «исследований» превзошли все мои самые смелые ожидания.

— Петр Алексеич! — прибежал ко мне как-то под вечер Федька, весь чумазый, сияющий, как начищенный пятак. — Гляньте-ка!

Более сдержанный Гришка тоже не мог скрыть восторга, показывая мне образцы руды, которые они накололи. Камни были тяжелыми, иссиня-черными, с металлическим блеском. Да, это была она, та самая руда, о которой я мечтал, которая могла бы дать России независимость от импортного металла, основу для мощной промышленности. И запасы ее, судя по тому, как далеко простирались эти рудные выходы, были просто колоссальными. Мы наткнулись на настоящее сокровище, на железный Клондайк!

Пока мои «технари» колдовали над пробами, солдаты под присмотром опытных поморов валили лес, строили примитивные землянки для жилья и небольшую кузницу — нужно было проверить руду и в деле, попробовать выплавить из нее немного металла. Картографировали местность, наносили на карту рудные выходы, отмечали удобные места для будущих разработок. Работали слаженно. Но чувство тревоги не покидало. Эти чужие следы, обнаруженные в самом начале, не давали покоя. Кто они? Шведы? Ушли или затаились где-то поблизости, наблюдая за нами?

Ответ на этот вопрос пришел неожиданно. Однажды ночью, когда лагерь уже спал, а над сопками висела низкая, почти осязаемая тьма, на нас напали. Все произошло так стремительно, что я даже не сразу понял, что случилось. Сначала — какой-то треск в лесу, потом — дикий, гортанный вопль, и тут же — несколько выстрелов, просвистевших над самой моей головой.

— Тревога! К оружию! — заорал я, выхватывая оружие и выкатываясь из своей землянки.

Вокруг уже поднялась суматоха. Мои сонные солдаты не растерялись, выскочили из укрытий, заняли оборону, отстреливаясь в темноту. Нападавших было немного, человек десять-пятнадцать, не больше, судя по вспышкам выстрелов, мелькавших среди деревьев. Но действовали они дерзко, нагло, явно рассчитывая на внезапность. Судя по всему — шведы. Кто еще тут мог шастать так по-хозяйски? Похоже, те самые «гости», чьи следы мы обнаружили, решили избавиться от конкурентов. Или это уже другая группа, специально посланная по наши души, когда пронюхали про нашу экспедицию?

Завязался короткий, ожесточенный бой. Мы отстреливались, укрываясь за наспех сложенными брустверами из камней, за стволами деревьев. Пули щелкали по веткам, вздымая пыль. Кто-то из моих солдат вскрикнул, схватившись за руку. Федька с Гришкой перезаряжали фузеи, подавали патроны. В темноте трудно было разобрать, где свои, где чужие.

Эта ночная перестрелка в очередной раз заставила меня крепко задуматься. Откуда шведы (а я почти не сомневался, что это были именно они) узнали о нашем местоположении? Случайность? Маловероятно. Слишком уж точно они вышли на наш лагерь, слишком уж дерзко атаковали. Значит, была наводка. А откуда могла быть наводка, как не из самого Питера? Кто-то из тех, кто знал о целях нашей экспедиции, кто имел доступ к моим планам, слил информацию шведам. Предательство?

Ночная вылазка шведских «гостей» дорого им обошлась. Пара залпов из наших охтинских фузей, да еще и прицельных, быстро остудила пыл нападавших. Двоих мы уложили на месте, еще одного, раненого в ногу, удалось взять живьем. Остальные, поняв, что легкой прогулки не вышло, убрались восвояси, оставив кровавые следы да пару брошенных мушкетов. У нас тоже не без потерь: один солдат получил пулю в плечо — рана, слава Богу, не смертельная, но из строя он выбыл. Да еще у одного щеку царапнуло осколком камня, отлетевшим от валуна, за которым он прятался. Мелочь, конечно, по сравнению с тем, что могло бы быть, но все равно неприятно.

Пленного шведа, здоровенного детину с рыжей бородой и наглой рожей, мы оттащили к костру. Он сначала хорохорился, по-шведски что-то там лопотал, ругался на чем свет стоит. Но когда я ему, без лишних церемоний, сунул под нос дуло фузеи и ласково так поинтересовался, не желает ли он по-хорошему рассказать, кто он такой и какого лешего его сюда занесло, — спесь с него мигом слетела. Конечно, пытать его я не собирался. Но взгляд у меня, наверное, был такой, что швед понял: шутки кончились.

И он «раскололся». Рассказал, что они действительно шведский разведывательный отряд, посланный из ближайшей крепости. О лапландских рудах их начальство давно знало, еще с незапамятных времен, и даже вело какую-то там тайную разведку, но без особого энтузиазма. Своих рудников в Швеции, дескать, пока завались, а эти северные земли — дикие, необжитые, разрабатывать их — себе дороже выйдет. Так, держали про запас, на всякий пожарный. А тут, пару недель назад, из самого Стокгольма пришел

— А откуда, мил человек, начальство ваше шведское прознало, что мы сюда нос свой сунуть собираемся? — спросил я его, закипая.

Швед поежился, глянул на меня исподлобья и что-то пролепетал. Поморец наш переваел:

— Дык… сказывали, из самого Питер-бурха вашего депеша пришла… Служки ихние, видать, не дремлют, донесли куда надо. Про вас, ваше благородие, там тоже упоминали. Что, мол, мастер какой-то шибко умный, Смирнов фамилия, у русского царя в фаворитах ходит, и что он этот поход затеял, руду искать. Вот им и велено было вас особо «приветить».

Вот, все и встало на свои места. Предательство. И прямо из столицы. Кто-то из тех, кто знал о моих планах, имел доступ к секретным бумагам, слил информацию шведам. Тот гад из Адмиралтейств-коллегии, на которого Брюс зуб имел? Или кто-то еще, повыше да похитрее? Теперь уже и не разберешь. Враг знал о наших планах, активно им противодействовал, пытаясь нас остановить, а то и уничтожить.

Собрав богатые образцы руды, карты местности, которые мы успели составить, да еще и прихватив пару трофейных шведских мушкетов (пригодятся), я принял решение: пора сматывать удочки. Дальше оставаться здесь было опасно. Шведы теперь точно знали, где мы, и наверняка пошлют за нами погоню, уже более крупными силами. Да и задачи свои мы, в общем-то, выполнили: месторождение нашли, запасы оценили, качество руды подтвердили. Пора было возвращаться, докладывать Государю и Брюсу, и уже на месте решать, что делать дальше.

Обратный путь выдался еще тяжелее. Мы торопились, стараясь оторваться от возможной погони, шли почти без отдыха, меняя маршрут, путая следы. Раненый солдат стонал, его приходилось нести на импровизированных носилках, что сильно замедляло наше движение. Люди устали, вымотались до предела. Я старался их подбадривать, рассказывал о том, какое важное дело мы сделали для России.

И все-таки шведы нас настигли. Дня через три, когда мы уже подходили к более-менее обжитым местам, где можно было надеяться на помощь местных, на одном из лесных переходов мы вляпались в засаду. Засада была устроена грамотно, по всем правилам военной науки. Нас поджидали в узком месте, между двух сопок, откуда и отступить-то толком было некуда. И шведов на этот раз было раза в три больше, чем нас. Похоже, это было целое подразделение, посланное специально для нашего уничтожения.

Положение казалось безвыходным. Нас зажали в тиски, обстреливали с двух сторон. Пули свистели над головами, отбивая кору с деревьев. Один из наших солдат упал, сраженный наповал. Еще двое были ранены. Отстреливаться было почти бесполезно — шведы были хорошо укрыты, а мы — как на ладони.

И тут я вспомнил про свой последний козырь, про «гостинцы», которые я прихватил с собой из Питера «на всякий». Несколько опытных образцов моих новых ручных гранат, с терочным запалом, которые так эффектно показали себя в «потешном бою». Конечно, это были не серийные изделия, а штучный товар, сделанный моими руками (серию мне так и не выдали, все в действующую армию уходило).

— Гранаты к бою! — заорал я, перекрывая треск выстрелов. — Федька, Гришка, за мной! Солдаты, держись! Прорываемся!

Я выхватил из сумки первую гранату. Руки немного дрожали от дикого напряжения. Сорвал кожаный колпачок, чиркнул запалом по терке на рукавице. Шипение! Есть! Не раздумывая, швырнул гранату в ту сторону, откуда шведы палили особенно зло.

Через пару секунд — БА-БАХ!

Взрыв в замкнутом пространстве ущелья громыхнул так, что уши заложило. А главное — эффект! Шведы, не ожидавшие такого «сюрприза», на мгновение опешили, стрельба с их стороны поутихла.

— Еще! — скомандовал я.

Федька с Гришкой, поняв мой замысел, тоже достали свои «гостинцы». Еще несколько гранат полетели в сторону неприятеля.

Взрывы, крики, сумятица…

Шведы, похоже, впервые столкнулись с таким оружием, и оно произвело на них ошеломляющее впечатление. Их боевой порядок смешался, они заметались, не понимая, что происходит.

Этим надо было пользоваться!

— Вперед! За мной! Прорвемся! — крикнул я и, выхватив фузею, первым бросился в ту сторону, где шведская линия обороны казалась наиболее слабой.

Мои солдаты, воодушевленные успехом гранатной атаки и моим примером, рванули следом. Завязалась короткая, яростная схватка. Мы дрались как черти, отчаянно, понимая, что это наш единственный шанс выжить. Я палил почти в упор, потом схватился за саблю. Федька с Гришкой, забыв, что они «технари», махали своими фузеями, как дубинами. Поморы орудовали ножами с какой-то первобытной яростью.

Шведы, оглушенные взрывами гранат и ошеломленные нашей дерзкой атакой, не выдержали, дрогнули, попятились, а потом и вовсе обратились в бегство, бросая оружие и раненых. Мы прорвались! Вырвались из этой смертельной ловушки!

Конечно, без потерь не обошлось. Еще двое наших солдат остались лежать там, в этом проклятом ущелье. Несколько человек, включая меня, получили ранения — мне пуля чиркнула по руке, не сильно, но кровищи натекло изрядно. Зато мы были живы! И, что самое главное, мы спасли бесценные образцы руды, карты и все наши записи. Информация, которая могла изменить судьбу страны, была в наших руках.

Остаток пути до Питера мы проделали уже без особых приключений, хотя и с предельной осторожностью, опасаясь новых засад. Измотанные, грязные, раненые, мы наконец-то добрались до Питера. Возвращение было тайным, без лишней помпы. Брюс встретил нас на одной из застав и лично сопроводил в свои апартаменты.

Доклад Государю состоялся той же ночью, в узком кругу. Петр Алексеевич, увидев наши трофеи — мешки с лапландской рудой, карты, трофейное шведское оружие, — и выслушав мой сбивчивый рассказ о наших злоключениях, пришел в неописуемое состояние.

Сначала — ярость.

Ярость на предателей, которые слили информацию шведам, на тех, кто пытался сорвать экспедицию. Он сыпал проклятиями, обещал всех найти и покарать самой страшной карой.

Потом — восторг.

От того, что мы выжили и привезли такие бесценные сведения. Он вертел в руках куски руды, цокал языком, прикидывая, какую пользу это принесет государству.

— Ай да Смирнов! — гремел он, хлопая меня по здоровому плечу так, что я едва на ногах устоял. — Вот это служба! Вот это преданность! Да за такие дела…

Немедленно был отдан приказ: готовить военную операцию по «защите русских интересов» в Лапландии. То есть, попросту говоря, оттяпать у шведов эти богатейшие земли, пока они не опомнились. И одновременно

А я, слушая все это, чувствовал себя как выжатый лимон. Радость от успеха смешивалась с осознанием того, что главная битва еще впереди. Да, мы привезли руду, мы прорвались. Но шведы теперь знали о наших планах. И они наверняка сделают все, чтобы нам помешать.

Гонка за ресурсами, гонка технологий, гонка вооружений — все это только начиналось. И я, Петр Алексеевич Смирнов, капитан от артиллерии, инженер и, как оказалось, неплохой тактик, снова оказывался на самом ее острие.

Когда Государь уже под утро отпустил меня, я брел к себе в домик в слободе. Рука ныла, все тело ломило от усталости, но мысли в голове крутились совсем не об этом. Лапландская руда, военная операция, предатели в столице… Все это было так масштабно.

И тут такая шальная мысль в голову стукнула, от которой аж мороз по коже продрал. А не слишком ли я тут наследил? Не слишком ли круто меняю ход истории? Одно дело — станки какие-то придумать, пушки улучшить, это, в конце концов, и без меня бы рано или поздно случилось, может, чуть позже, может, по-другому. Но вот эта Лапландия… Это же уже геополитика чистой воды! Захват новых территорий, потенциально — новый виток войны со шведами, а то и с кем покруче. А если бы я не сунулся со своими «дедушкиными» рассказами про руду, может, все бы шло своим чередом, потихоньку, без таких вот резких движений?

Я ведь не просто так сюда попал, наверное. Может, у меня какая-то миссия есть, о которой я и не догадываюсь? Или я тут, как слон в посудной лавке, все рушу, все меняю, не понимая последствий? Эти «бабочки», о которых так любят фантасты рассуждать, — одно неосторожное движение в прошлом, и будущее может измениться до неузнаваемости. А я тут не просто бабочек давлю, я тут целые горные хребты сдвигаю, новые войны провоцирую, судьбы государств решаю.

Стало как-то не по себе. Одно дело — отвечать за себя и своих ребят, за качество своих изделий. И совсем другое — чувствовать, что от твоих решений может зависеть будущее целой страны. И ведь спросить-то не у кого, посоветоваться некому. Я тут один такой, «попаданец» хренов, со своими знаниями из будущего.

И что теперь делать? Забиться в угол, сидеть тише воды ниже травы, стараться не отсвечивать? Так ведь не получится. Государь уже в меня поверил, Брюс поддерживает, дела закрутились такие, что обратного хода нет. Да и не по мне это — в кусты прятаться, когда можно что-то по-настоящему важное сделать.

Значит, придется идти до конца. Делать то, что считаю нужным, что подсказывает совесть и инженерная логика. А там — будь что будет. Может, и впрямь я тут не случайно. Может, и впрямь от меня что-то зависит.

Главное — не наломать дров еще больше, чем уже наломал. И стараться, чтобы мои «прогрессорские» замашки шли на пользу этой стране, а не во вред. Задачка, прямо скажем, посложнее, чем новый станок придумать. Но кто сказал, что будет легко?

Глава 3

Государь носился по своему кабинетику в еще недостроенном дворце, который и дворцом-то назвать язык не поворачивался — так, домина добротная. По лицу Петра Алексеевича такая буря ходила, что стены, гляди, и зашатались бы. Яков Вилимович Брюс, мой покровитель и, чего уж там, сподвижник по многим затеям, застыл у карты, разложенной на столе, и мрачно пялился на Ингерманландию.

— Не уймутся шведы, гады! — рявкнул наконец Петр, так грохнув кулаком по столу, что чернильницы подпрыгнули. — Нарву им вынь да положь! Только-только кровью отбили, а они опять лезут! Донесения верные, Карлуша самолично войско собирает, за конфузию отомстить хочет.

Я помалкивал. Ну а что тут скажешь? Новости из Разрядного приказа, да и от наших «языков», шли одна другой хуже. Карл XII был в ярости от потери Нарвы и, похоже, решил кинуть на ее отвоевание все, что было под рукой. А это, если учесть его репутацию и как шведы умели воевать, было делом серьезным.

Петр замер передо мной, буравя взглядом так, будто дырку во мне просверлить хотел.

— Ты, Петр Алексеевич, — заговорил он, — Нарву знаешь. Идеи твои я помню. Потешный бой показал — дело говоришь. А шведы, супостаты, тоже не лаптем щи хлебают. Могли и подсмотреть чего, и лазутчики ихние, как крысы, по углам шныряют.

Я мысленно кивнул. Мои «потешные» тактические штучки, а особенно показ работы Охтинского завода с его новыми станками и композитными пушками, даром пройти не могли. И если шведы хоть краешком уха что-то пронюхали, это меняло расклад кардинально.

— Посему, — продолжил Царь, переводя взгляд на Брюса, — Яков Вилимович, тебе, как человеку в фортификации понимающему, общее командование обороной Нарвы. А ты, — он снова уставился на меня, — поедешь с ним. Но не как капитан Смирнов, которого шведы уже в лицо знают, а… скажем, как кондуктор артиллерийский, Петр Михайлов. Легенду тебе состряпают, не переживай. Твоя задача — все задумки по обороне там на месте провернуть. Чтоб Нарва стала крепостью, каменным мешком для Карлуши, образцом новой русской военной мысли! Понятно излагаю?

— Так точно, Ваше Величество! — отрубил я, инстинктивно выпрямившись. Кондуктор — это, конечно, такое себе прикрытие, да и власти официальной никакой. Впрочем, если сам Царь приказывает, да еще и Яков Вилимович под боком, который меня в обиду не даст…

Брюс посмотрел на меня ободряюще. Уж он-то знал цену моим идеям, и наша совместная работа это только подтверждала.

— Не впервой нам дела военные сообща тянуть, Государь, — проговорил он. — Думаю, сдюжим.

— Вот и славно! — Петр хлопнул его по плечу. — А теперь за дело. Смирнов, что у тебя там по Нарве на уме? Без всяких экивоков, как есть. Что думаешь?

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. А чего думать? У меня давно созрели мысли по оборонительной тактике. Момент истины, как говорится. Сейчас нужно было втолковать, что мои задумки сработают против такого тертого калача, как шведская армия — как надо.

— Ваше Величество, Яков Вилимович, — вздохнул я. — Обычные укрепления, даже если их подлатать, против серьезного штурма и артиллерии могут и не выстоять. Нам нужна оборона не такая, чтоб сидеть и ждать, а активная, целая

Я подошел к карте, где изображалась Нарва с ее бастионами и равелинами.

— Во-первых, нужно сделать несколько линий обороны. Внешний контур надо по максимуму нашпиговать земляными сооружениями, связанными траншеями в полный рост. Они первый удар на себя примут, нашей пехоте дадут из укрытий прицельно бить. Во-вторых, маскировка. Все главные артиллерийские позиции, особенно те, что по флангам бьют, надо как следует запрятать, да ложных батарей наделать, чтобы вражеский огонь отвлекали. В-третьих, капониры и полукапониры, чтобы рвы простреливать и мертвые зоны, куда обычная артиллерия с валов не достает. В-четвертых, система отвесных стенок на внешней стороне рва, чтобы штурмовым колоннам было труднее к главному валу подобраться и в ров спуститься. В-пятых, и это самое важное, — быстрые резервы и толковая логистика, чтоб быстро можно было силами и средствами внутри крепости маневрировать. Ну и, само собой, гарнизон новым приемам боя в таких условиях обучить.

Я говорил, а сам уже видел эту будущую крепость — то, что в мое время назвали бы современным, по меркам даже Первой мировой, укрепрайоном, способным выдержать долгую и серьезную осаду. Затея, конечно, чертовски смелая для 1704 года, но я верил, что провернуть это можно, особенно с поддержкой Петра и хваткой Брюса.

Царь слушал, насупив брови, иногда бросая взгляд на Брюса, тот одобрительно кивал моим предложениям, подтверждая их дельность.

— Земляных работ тут — немеряно, — заметил Государь, когда я закончил. — И времени…

— Время — наш главный враг, Ваше Величество, — согласился я. — Но если поднять весь гарнизон, горожан, пустить в дело улучшенный шанцевый инструмент, который мы на Охте освоили, да грамотно все организовать, то за несколько недель можно очень многое успеть. Главное — начать не откладывая.

Брюс добавил:

— Замысел у капитана хотя и с размахом, но толковый. С точки зрения артиллерийского прикрытия и инженерного дела, придраться не к чему.

Петр прошелся по кабинету.

— С размахом… — он усмехнулся своей знаменитой широкой улыбкой. — Быть по сему! Отправляйтесь в Нарву немедленно. Всем необходимым обеспечу. Тебе, Яков Вилимович, разрешаю действовать от своего имени. А ты, «кондуктор Михайлов», — он подмигнул мне, — смотри, не оплошай.

Дорога до Нарвы показалась мне целой вечностью. Голова пухла от расчетов, планов, прикидок. Сколько народу на каждый участок, сколько шанцевого инструмента, леса для фашин и туров, пороха, свинца. Уже в Нарве, едва успев бросить вещи в доме коменданта, который после недавних боев выглядел, мягко говоря, не очень, мы с Яковом Вилимовичем, не теряя ни минуты, отправились на рекогносцировку. Крепость, только что пережившая штурм, выглядела потрепанной. Однако мои инженерные «глаза из будущего» видели кучу слабых мест, которые при новом, подготовленном штурме могли стать ахиллесовой пятой. Старые шведские укрепления явно не были рассчитаны на ту плотность огня и тактику, которую я ожидал от атакующих.

Брюс, внимательно выслушав мои первые, самые срочные соображения прямо на одном из полуразрушенных бастионов, откуда открывался вид на предполагаемые пути подхода шведов, лишь коротко бросил:

— Берись за дело, Петр. Власть у тебя, считай, моя. А моя задача — обеспечить тебя всем, чем смогу, и чтобы солдаты твои приказы выполняли как мои. Начинай. Завтра с утра соберем всех полковых командиров и мастеровых. Надо будет им по-людски объяснить, что к чему.

Я смотрел на серые, израненные ядрами стены Нарвы. Начинается самая сложная и ответственная «стройка» в моей жизни.

Едва рассвело, как Нарва закишела, точно растревоженный улей. Яков Вилимович времени даром не терял: тут же собрал всех полковых командиров, пушкарей, хозяйственников, да еще и цеховых старост из местных прихватил. Его слово — он же фельдмаршал-лейтенант и главный по артиллерии — тут было закон. И когда он представил меня, «кондуктора Петра Михайлова», как спеца, которому сам Государь велел всеми фортификационными делами заправлять, никто особо не вякнул, хотя по некоторым рожам я и понял: смотрят косо. Молодость моя, да и чин «кондуктора», видать, авторитета не добавляли. Но раз Брюс сказал — значит, так тому и быть.

Я разложил на столе свои наброски и чертежи. Начал с главного: пора отходить от старых методов обороны, когда в крепости сидят и ждут, пока на штурм полезут.

— Господа офицеры, почтенные мастера, — обратился я к собравшимся, — враг у нас тертый калач, нахрапом не возьмешь. Обычными стенами его не остановишь. Наша задача — такую систему обороны сварганить, чтоб каждый солдат и пушка работали слаженно, а противник еще на подходе начал нести потери, на каждом шагу в наши ловушки попадал, не дойдя до главного вала.

Тут же посыпались вопросы. Офицеры старой гвардии, привыкшие к линейной тактике, туго соображали, зачем эти земляные укрепления в несколько рядов.

— Земля — это не камень, ее ядрами в пыль разнесут, — бубнил один седоусый полковник.

Пришлось на пальцах объяснять, чем земляные валы лучше каменной кладки, когда по ним тяжелыми ядрами лупят: земля удар гасит, а камень крошится да осколками сечет. Рассказывал про перекрестный огонь, про то, как важно иметь фланговые позиции.

Брюс меня вовсю поддерживал, вставлял свои веские пять копеек с точки зрения артиллериста и кивал, дескать, да, «кондуктор» дело говорит, эти его новшества и впрямь огневую мощь крепости поднимут. Потихоньку недоверие в глазах командиров сменилось готовностью выполнять приказы.

И работа закипела! Под общим присмотром Якова Вилимовича, который следил за дисциплиной, снабжением и связью с гарнизонными службами, я, по сути, стал главным прорабом на этой стройке. Первым делом разбил весь фронт работ на делянки, за каждой закрепил ответственного офицера и нужное количество солдат из разных полков — преображенцев, семеновцев, бутырцев, лефортовцев. Подтянули и горожан, кто лопату в руках держать умел. Не все, конечно, от энтузиазма прыгали, но слово царского фельдмаршал-лейтенанта да обещание заплатить делали свое дело.

Особую ставку я делал на шанцевый инструмент, который обозом притащили с Охтинского завода. Наши заточенные лопаты с удобными черенками, крепкие кирки и мотыги, а главное — тачки на одном колесе, по-умному сбалансированные, здорово ускоряли земляные работы. Солдаты, поначалу ворчавшие на непривычный инструмент, быстро распробовали, что к чему. Я сам показывал, как им орудовать, как «конвейер» наладить: одни копают, другие грузят, третьи тачками отвозят, четвертые брустверы трамбуют.

Внедрил и элементы стандартизации, насколько это было реально в полевых условиях. Заранее прикинули размеры фашин — это такие

Яков Вилимович, видя, как дело спорится, все больше мне доверял. Он в технические детали не лез. По его приказу артиллеристы начали готовить хорошо замаскированные позиции для орудий, по моим схемам, где были учтены и сектора обстрела, и защита от ответного огня.

Дни летели. Я спал урывками, часа по три-четыре, без конца мотаясь по участкам, проверяя, как идет работа, внося правки, подбадривая уставший народ. Приходилось быть и инженером, и прорабом, и снабженцем, а то и психологом, когда у солдат от непосильного труда руки опускались. Но когда видишь, как на глазах растут новые реданы и люнеты, как углубляются рвы и поднимаются брустверы, это и мне, и всему гарнизону сил придавало. Люди понимали, что не зря вкалывают, крепость и впрямь становится крепче.

Особое внимание я уделил постройке защищенных погребов для пороха и боеприпасов. Был не один большой склад, который мог стать легкой мишенью, а несколько разбросанных, углубленных в землю и перекрытых толстыми бревенчатыми накатами с земляной насыпью. То же самое касалось и провианта, и запасов воды — на случай, если шведы попытаются отравить колодцы.

К концу второй недели этой лихорадочной работы Нарва начала преображаться. Старые, обветшалые шведские бастионы дополнились целой сетью новых земляных укреплений, выдвинутых далеко вперед. Траншеи, как морщины, изрезали все предполье. В ключевых местах появились замаскированные огневые точки. Крепость готовилась дать врагу достойный отпор.

Брюс, объезжая со мной позиции, удовлетворенно крякал:

— А и правда, крепостца-то наша на глазах хорошеет. Старушку не узнать. Дай Бог, чтоб эти твои земляные выдумки шведа остановили.

Я же думал о том, что времени у нас все равно в обрез. Слухи о приближении основных сил Карла XII появлялись все чаще. И хотя сделано было уже немало, самый главный экзамен был еще впереди.

Через неделю ередовые разъезды донесли: шведский авангард в десяти верстах от города объявился. А еще через денек на горизонте выросла вся эта шведская саранча — пехота, конница, конца-краю не видать, и, что самое паршивое, длиннющий обозище с осадной артиллерией.

Вот оно, приехали. Сейчас предстояла проверка настоящим боем. Яков Вилимович отдал последние распоряжения по гарнизону, пушкари разбежались по своим укрытым позициям, пехота забилась по траншеям и реданам. В крепости повисла такая напряженная тишина, что только редкие команды слышно было да скрип подъемных механизмов на бастионах.

Шведы тянуть кота за хвост не стали. Едва разбили лагерь да подтащили свои пушки, открыли такой огонь, что мама не горюй. И сразу стало ясно — треп насчет их новой артиллерии был не пустым. Тяжеленные ядра с таким глухим, утробным воем летели в наши укрепления, что дрожь шла по телу. Старые каменные стены Нарвы, которые мы не успели прикрыть земляными валами, крошились, как сухари, вздымая тучи пыли и осколков. Но там, где наши землекопы попотели, картина была другая. Земляные брустверы, укрепленные фашинами, упруго встречали удары, ядра в них просто вязли, не причиняя такого разрушительного вреда, как камню. Я с некоторым удовлетворением про себя отметил, что мои прикидки по толщине и профилю валов оказались в самую точку.

Русская артиллерия, которой командовал опытнейший Брюс, в долгу не осталась. Наши пушки, многие из которых были отлиты на Охте и имели характеристики получше старых, отвечали метко. Яков Вилимович сам корректировал стрельбу, стараясь бить наверняка по самым опасным шведским батареям. Пару раз нам удавалось заткнуть то одну, то другую вражескую пушку, но в целом огневое преимущество пока было за шведами — пушек у них было больше, да и калибры, похоже, покрупнее.

Я сам торчал на одном из передовых реданов, вместе с ротой солдат. Отсюда сектор обстрела был как на ладони, и я мог наблюдать и за противником, и за нашими солдатами. В коротких передышках между шведскими залпами, когда дым от выстрелов немного рассеивался, я обратил внимание на одну штуку, которая раньше как-то мимо меня проходила, хотя, казалось бы, должна была броситься в глаза еще на Охтинском полигоне.

Наши солдаты, особенно те, кто был не с новыми фузеями и кремниевыми замками, палили часто, но меткость хромала на обе ноги. И дело было не только в мандраже или недостаточной выучке. Присмотревшись, я заметил, что многие, особенно молодые, необстрелянные бойцы, перед тем как произвести выстрел, инстинктивно зажмуривались или отворачивали голову. И причина была проста — вспышка дымного пороха на полке была яркой, а клуб едкого дыма, вылетавший из ствола, бил прямо в лицо.

Ну это же элементарно, Ватсон! Как я раньше этому значения не придавал? Стрелять с закрытыми глазами — это все равно что в небо пальцем тыкать. Толку от такой стрельбы — ноль.

Бездымный порох. Вот что изменило бы все кардинально! Не только дыма бы не было, который всех демаскирует, но и стрелку было бы комфортнее, можно было бы целиться не отрываясь. С бездымным порохом и оружие можно было сделать соответствующее. Да, нужна была бы оружейная сталь, но это было бы меньшей бедой. Я сделал себе жирную мысленную зарубку — это направление надо будет обязательно прощупать, когда (и если) случай представится. Может, в моем новом имении, подальше от любопытных глаз. Но это все потом. Сейчас нужно было выстоять.

Несколько часов шла эта артиллерийская перепалка. Наши земляные укрепления, получали пробоины. Потери в гарнизоне были куда меньше, чем если бы мы сидели за голыми каменными стенами. Солдаты, поначалу шугавшиеся шведского огня, понемногу осваивались, привыкали к грохоту, увереннее вели ответный огонь из-за брустверов. Работала и маскировка — несколько раз шведские ядра плюхались в стороне от наших реальных позиций, попадая по ложным.

К вечеру первого дня осады шведский огонь немного поутих. Видимо, они тоже прикинули, что наша оборона — орешек не из легких, и решили не палить порох зря. Но это было лишь затишье перед настоящей бурей. Главный удар еще впереди. Ночью, под покровом темноты, наши команды спешно латали повреждения, таскали боеприпасы, укрепляли ослабленные участки.

Все ждали, когда же шведы полезут на штурм. Долго это тянуться не могло — Карл XII был не из тех, кто любит долгие осады. Ему нужна была быстрая и громкая победа. А это означало, что скоро его отборные полки

Едва забрезжил рассвет, как стылый утренний туман прорезал грозный рокот шведских барабанов.

Ну, все, началось. Только солнце высунуло свой нос из-за зубчатых стен Нарвского замка, как шведская артиллерия снова взялась за свое, да с удвоенной злостью. Били прицельно по одному из главных бастионов, что южные подступы к городу прикрывал. Воздух так и ходил ходуном от этой беспрерывной пальбы. Наши пушки, стоявшие на пригорке, отвечали редко, будто ленились — порох берегли. А вот шведы молотили от души, методично перепахивая ядрами нашу хлипкую оборону. Земля клочьями летела во все стороны, мешаясь с кровавыми ошметками да щепками от лафетов. Вонища стояла — ужас: пороховая гарь, прелая земля, немытые телеса, страх и смерть в одном флаконе.

Но меня радовало, что в окопах наши солдатики были целехоньки.

Яков Вилимович на командном пункте спокойно отдавал приказы, подтягивая на опасный участок резервы и усиливая ответный огонь. Я же, с несколькими офицерами да командой гренадер, которых на скорую руку обучил обращаться с нашими новыми ручными гранатами с терочным запалом, засел в траншее чуть позади бастиона. На случай, если шведы прорвутся — встретим как положено.

Пару часов нас так утюжили, что брустверы на бастионе изрядно посыпались, а часть наших пушек замолчала навсегда. И тут шведская пехота полезла на штурм. Несколько пушек на редуте, который мы держали, разнесло вдребезги, расчеты либо полегли, либо разбежались кто куда. Оставшиеся пушкари пытались отстреливаться из чудом уцелевшей шестифунтовой полевушки, но палили с опаской — ствол старый, чугунный, мог и взорваться в любой момент. Шведы снова полезли, правда, не лавиной, как утром, а несколькими плотными «коробками», под прикрытием своих пушек, которые вдруг жахнули по нам еще сильнее. Синие мундиры, треуголки. Они шли, печатая шаг, как на параде, под барабанный бой, который даже сквозь весь этот адский грохот пробивался. Жуткое зрелище. Машина смерти, прет и прет, не остановишь.

Вот тут-то и должны были наши «хитрости» сработать. Я ведь, еще готовя оборону, настоял на том, чтобы хотя бы часть солдат вооружить примитивными штыками — трехгранными клинками, которые вставлялись прямо в ствол фузеи (багинеты уже были известны, здесь же чуть другая форма, более современная). Это была моя давняя задумка, попытка дать пехоте хоть какое-то преимущество в рукопашной, превратив ружье в подобие короткого копья. Правда, солдаты приняли новинку без особого восторга, да и времени на полноценное обучение владению этим гибридом катастрофически не хватало. Так что, хоть штыки и были розданы, я сильно сомневался, что ими сумеют воспользоваться как следует. Но даже неумело примененный штык мог напугать или хотя бы замедлить противника, не ожидавшего такого «сюрприза».

— Строй держать! Без команды не палить! — надрывался где-то рядом знакомый голос капитана Нефедова, моего «номинального» ротного (сам-то я тоже капитан). Ну да, строй! Какой там к черту строй! После утренней атаки, когда шведы чуть не прорвались, от роты дай Бог если половина осталась. Мужики позабивались по щелям, по воронкам, старались и носа не высовывать под этим градом осколков и пуль.

Как только шведы подобрались на расстояние уверенного ружейного выстрела, наши солдаты, зарывшиеся в траншеи и схоронившиеся за земляными валами, открыли частый, прицельный огонь. Солдаты зашевелились, занимая места у бруствера, взводя курки. Я тоже примостился где поудобнее, выбрал позицию, откуда наступающих было хорошо видать. Моя фузея — с новыми пружинами, цементированным огнивом, подогнанным замком — была наготове.

— По первой колонне… Пли! — рявкнул капитан.

Бабахнул залп. Какой-то кривой, рваный. Облако дыма тут же затянуло бруствер. Я выстрелил со всеми, целясь не в кого-то конкретно, а просто в середину этой синей каши. Видел, как несколько фигур в первом ряду повалились, но остальные даже шагу не сбавили, просто перешагивали через своих. Дисциплина у шведов, конечно, будь здоров.

— Заряжай! Живее, мать вашу! — орал Нефедов, мечась вдоль траншеи и подгоняя солдат крепким словцом.

Я уже на автомате все делал. Порох в ствол, пыж следом, пулю туда же, шомпол достать, прибить заряд, шомпол на место. Курок взвести. Секунды тянулись, как резиновые. А шведы все ближе и ближе. Уже и рожи их можно было разглядеть — молодые, старые, злые, сосредоточенные.

Снова бабахнули! Залп еще жиже первого. Осечки, чтоб их! Не у всех же есть охтинские фузеи. Вижу, солдаты рядом отчаянно щелкают замками, дуют на полки, чертыхаются. Моя, слава богу, сработала снова. Я старался бить наверняка, выцеливал офицеров или тех, кто знамя тащил. Еще один синий хмырь завалился на землю.

Когда передние ряды шведов дошли до замаскированных «волчьих ям», которые мы успели вырыть перед бастионом, несколько десятков их солдат провалились, посеяв сумятицу в атакующих порядках. Тут же по команде ударили наши картечницы — легкие полевые пушки, заряженные картечью, буквально выкосили передние шеренги наступающих.

Но шведы были не из тех, кто после первой же плюхи хвост поджимает. Подгоняемые офицерами, они упрямо перли вперед, перешагивая через убитых и раненых товарищей. Вот уже до самого редута добрались. Вот уже лезут на земляной вал, вот блеснул первый враг над бруствером.

— Штыки! В штыки! — заорал Нефедов, выхватывая шпагу.

Началась рубка. Короткие, злые тычки штыков, треск прикладов, хрипы, стоны. Перезарядиться я точно не успевал. Схватил свою фузею за ствол, как дубину. Рядом со мной двое наших отбивались от трех шведов. Один из наших упал, с дырой от штыка в пузе. Второй отмахнулся прикладом, но швед увернулся и полоснул его трофейным штыком по руке. Кровь так и брызнула фонтаном.

Я лихорадочно соображал. Рядом с разбитой пушкой валялся неразорвавшийся картечный заряд — холщовый мешок, набитый мелкой чугунной дробью. А у самого бруствера тлел фитиль, брошенный кем-то из пушкарей. Недолго думая, я рванул к мешку, подхватил его (тяжеленный, зараза!), добежал до края, где перли шведы, чиркнул фитилем по шнуру, что торчал из мешка, и со всей дури швырнул этот импровизированный «гостинец» в самую гущу атакующих.

Рвануло! Не то чтобы сильно, не бомба, конечно, но порох пыхнул, разметав картечь да горящие ошметки мешковины. Несколько шведов, что были ближе всех, завыли от боли, хватаясь за обожженные хари. Другие шарахнулись назад, ничего не поняв. Этого минутного замешательства и хватило.

— Ура! Вперед! Бей шведа! — закричал Нефедов, и наши, воспрянув духом, со злостью кинулись на врага.

Я тоже в стороне не остался. Шпага, которую я

Бой был короткий. Шведов от редута отогнали. Они отступили, оставив на склоне и у бруствера целую кучу своих трупов и раненых. Наши тоже потеряли немало народу. Тишина, наступившая после боя, аж в ушах звенела.

Я тяжело дышал, опираясь на шпагу, клинок был липким от чужой крови. Смотрел на это месиво вокруг, на тела в синих и зеленых мундирах, на грязь, перемешанную с кровью, на разбитые пушки. Руки подрагивали от усталости. Я, инженер из XXI века, только что укокошил человека. И не одного. Смастерил «гранату» из чего попало. Махал шпагой.

В траншеях раздались радостные крики. Еще бы, отбить атаку знаменитой шведской пехоты — это дорогого стоило! Но радоваться было рано. Я внимательно наблюдал за шведским лагерем.

Перегруппировка у них заняла немного времени. И то, что я увидел дальше, заставило меня крепко задуматься. Шведы не полезли напролом во второй раз. Вместо этого они, к удивлению многих наших офицеров старой закалки, принялись копать землю.

От своего лагеря к нашим позициям потянулись зигзагообразные траншеи — апроши. Они явно решили перейти к планомерной осаде, постепенно подбираясь к нашим укреплениям под прикрытием земляных валов. Более того, их гранадерские команды, похоже, получили приказ активно использовать гранаты для «выкуривания» наших солдат из передовых траншей.

— Вот те на, Яков Вилимович, — сказал я Брюсу, когда мы обсуждали новую тактику противника. — Учатся, сукины дети. Быстро схватывают. Похоже, наши «потешные» игрища да слухи о них даром не прошли. Да и шпионы ихние хлеб свой не зря едят.

Брюс нахмурился.

— Это все меняет, Петр Алексеевич. Если они начнут вести правильную осаду, обороняться будет куда как сложнее. Нам нужно что-то противопоставить их «кротовьей» тактике.

Я кивнул. Противник оказался умным, способным быстро перестраиваться. Это означало, что наша оборона, какой бы продуманной она ни была изначально, тоже должна быть гибкой. Просто отсиживаться за брустверами уже не выйдет. Нужно было готовиться к позиционной войне, к вылазкам. Игра становилась сложнее и опаснее. Первый раунд мы вроде как выиграли, жаль шведы не собирались сдаваться и готовили свой ответный ход.

Глава 4

Недели потекли вяло. Шведы, хлебнув горюшка при первом штурме, взялись за осаду по всем правилам. Их траншеи-апроши подползали все ближе к нашим передовым позициям. Пушки гремели день и ночь, не переставая. Мы отвечали, как могли, порох приходилось считать — обозы из тыла пробивались с боем, и каждая бочка была на вес золота. Наши вылазки кусали шведов, правда остановить их медленное, но верное продвижение они не могли. Усталость валит солдат с ног. Но держались из последних сил, на одном упрямстве.

А потом случилось то, чего мы боялись больше всего. После особенно лютой артподготовки, которая длилась почти сутки, когда земля ходила ходуном, а воздух стал густым от порохового дыма и запаха гари, шведам таки удалось проломить одну из наших внешних линий обороны на северо-западном участке. Они кинули туда свежие полки, и наши, измотанные донельзя непрерывными боями и бессонными ночами, не сдюжили. Сначала посыпались донесения о прорыве, потом в крепость хлынул поток отступающих, раненых, вперемешку с теми, кто еще пытался огрызаться.

План «Б». Да, был у меня и такой, на самый черный день. Оборона внутри города. Удержать внешний периметр против превосходящих сил и мощной артиллерии — дело почти гиблое. Поэтому, еще когда только планировали, я настоял, чтобы Нарву подготовили к уличным боям. Каждая улица и перекресток, каждый более-менее крепкий дом должен был стать опорным пунктом.

Мы с Брюсом вылетели на улицу. Картина была не для слабонервных. С окраин доносилась ожесточенная пальба, крики, лязг железа. По улицам метались солдаты, тащили раненых. Но паники, которая любое войско в стадо баранов превращает, не было. Офицеры, выхватив шпаги, пытались навести хоть какой-то порядок, сбивали отступающих в команды, гнали их на заранее подготовленные позиции.

— Командуй, «кондуктор», — Брюс дышал тяжело, как загнанная лошадь. — Ты эти баррикады тут нагородил, тебе и знать, как их оборонять. Я чем смогу — помогу.

Я кивнул. Времени на раздумья не оставалось ни секунды.

«Огненные ежи» — это была одна из моих затей для городской драки. Огромные, просмоленные бревна, связанные крест-накрест и утыканные железными штырями, или просто бочки, набитые горючей смесью из смолы, пакли и пороховой мякоти. Их предполагалось поджигать и скатывать с крыш на узкие, мощеные улочки Нарвы прямо на головы атакующим шведам. Дешево и сердито, но, как я надеялся, сработает.

Уже через полчаса город превратился в настоящий лабиринт из баррикад. В ход шло все, что под руку попадалось: телеги, бочки, обломки мебели, камни из мостовой. Дома, которые выходили на главные улицы, стали маленькими крепостями — окна первых этажей заложили, в стенах пробили бойницы. Солдаты, немного пришедшие в себя после первого шока от прорыва, занимали позиции, готовые продать свою жизнь подороже.

И шведы не заставили себя ждать. Их штурмовые колонны, прорвав нашу внешнюю оборону, ринулись в город, надеясь на легкую победу. Но не тут-то было. Нарва встретила их плотным ружейным огнем из каждого окна и баррикады.

Я носился между опорными пунктами, стараясь быть там, где припекало сильнее всего. На Спасском спуске, крутом и узком, уже пустили в дело «ежей». Несколько подожженных просмоленных бочек с грохотом покатились вниз, прямиком на шведскую колонну, которая пыталась прорваться к центру. Крики ужаса, вопли обожженных, дым, смрад…

Атака захлебнулась.

На Ратушной площади завязалась настоящая свалка. Шведы, неся потери, упрямо лезли вперед, пытаясь сбить наших с баррикад. Я сам схватил фузею и вместе с солдатами отстреливался, стараясь бить по офицерам. Воздух звенел от пуль, от нашего «Ура!» и шведского «För Gud med Kungen!». Кровь заливала булыжную мостовую.

Мои саперы, обученные уже здесь, под огнем закладывали небольшие пороховые заряды — самодельные мины — на предполагаемых путях продвижения противника. Несколько таких мин сработали, разметав шведские штурмовые группы и вызвав минутное замешательство.

Но шведы были упорны. Они несли потери. Их

Шведы перли, как тараканы, изо всех щелей, отжимая наших все глубже в город. Уличные бои — это та еще мясорубка, где вся тактика летит к чертям, остаются только ярость да отчаяние. Я видел, как Брюс, со шпагой наголо, сам водил солдат в контратаки на одном из флангов, но силенки-то были явно не равны. Нужно было что-то такое, что выбило бы у шведов землю из-под ног. И у меня имелись кое-какие сюрпризы на этот случай, припасенные еще когда город к обороне готовили.

— Яков Вилимович! — заорал я, кое-как продравшись к нему сквозь дым и адский грохот боя. — Пора запускать! А то сомнут, и мокрого места не останется!

Брюс, с лицом черным от пороховой гари, еле отдышался.

— Думаешь, выгорит? Рисковое дело, капитан, своих же можем погубить.

— Я все просчитал. Заряды заложены так, чтоб накрыть главные направления их прорыва. Давайте отмашку!

Он помедлил всего секунду, прикидывая что к чему. Шведские гренадеры уже ломились к Рыночной площади, вот-вот грозя рассечь нашу оборону пополам.

— Валяй! — выдохнул он. — С Богом!

Я махнул своим саперам, которые уже ждали сигнала в условленных местах. Мы заранее заложили в подвалах нескольких домов, которые выходили на главные перекрестки, да под участками мостовой, где ожидалось столпотворение противника, специально подготовленные «адские машины». Мощные пороховые заряды, обложенные камнями, кусками чугуна, всем, что могло нанести максимальный урон. Фитили были проложены загодя, выведены в безопасные места.

И вот, один за другим, с разницей в несколько секунд, город тряхнули три мощных взрыва. Земля подо мной заходила ходуном. Из-за угла, где только что кипела драка, донесся такой нечеловеческий вой, что кровь в жилах стыла. Я выглянул — улица, по которой перли шведы, превратилась в кромешный ад. Клубы дыма, пыли, летящие камни, изуродованные тела… Эффект был что надо. Атакующие колонны шведов буквально перемешало, их ряды поредели, а те, кто уцелел, в ужасе шарахнулись назад.

— Теперь дым! — скомандовал я. — Жги склады!

Еще одна моя заготовочка. На нескольких небольших складах в разных частях города, которые мы все равно бы не удержали, были свалены сера, смола, мокрые тряпки, старое сено — все, что могло дать густой, едкий дым. По моей команде солдаты с факелами кинулись выполнять приказ. Вскоре Нарву начало затягивать плотной, удушливой пеленой. Ветер, к счастью, дул в сторону шведов. Видимость упала до нескольких шагов. Кашель, крики, матерщина — все смешалось в этом рукотворном тумане.

Замысел был прост: сбить противника с толку, нарушить его управление, заставить его силы распылиться, а нашим дать передышку и возможность собраться с силами. И это сработало! Шведы, ослепленные дымом, оглушенные взрывами, потеряли кураж. Их атаки стали какими-то дергаными, неуверенными. Наши же солдаты, знавшие город как свои пять пальцев, получили преимущество.

Да, это было жестоко, это было страшно, но это война. И мои, с точки зрения классической тактики, «негуманные» методы давали результат. Мы выигрывали драгоценное время, нанося врагу тяжелейшие потери.

Но война — баба капризная и непредсказуемая. В тот самый момент, когда казалось, что мы сумели переломить ход событий, когда шведское наступление захлебнулось в дыму и крови, грохнул новый, еще более чудовищный взрыв. Меня швырнуло на мостовую, как какую-то куклу. Перед глазами полыхнуло оранжевое пламя, и последнее, что я успел сообразить, прежде чем померк свет, — это сокрушительный удар чего-то тяжелого по голове и нарастающий рев. Похоже, какой-то шальной снаряд, или искра от наших же пожаров, угодил в один из пороховых погребов, который мы не успели полностью опорожнить или как следует укрыть.

Ирония судьбы, чтоб ее… Накрыло своим же добром.

В себя я приходил медленно, рывками, будто из какой-то липкой жижи выныривал. Башка трещала, в ушах звенело, а во рту стоял мерзкий привкус гари вперемешку с кровью. Кое-как продрав глаза, увидел над собой закопченное небо, сквозь которое пробивались огненные языки. Вокруг громыхало, трещало, орали люди. Я валялся на чем-то твердом и бугристом, присыпанный какими-то обломками.

Первая мысль — живой. Вторая — где я, и какого лешего тут вообще творится? Память нехотя подкинула картинку: взрыв, слепящая вспышка…

Пороховой погреб. Наш погреб. Вот же угораздило!

Кое-как, морщась от острой боли в затылке и плече, я попытался подняться. Огляделся. Картина была — хоть кино снимай про конец света. Часть улицы, где я очутился, превратилась в дымящиеся развалины. Несколько домов полыхали вовсю. В воздухе висела такая плотная завеса из дыма и пыли, что солнечный свет едва пробивался. Но самое главное — бой не прекращался. Сквозь грохот и треск пожара доносилась ружейная пальба, лязг железа, яростные вопли.

Кое-как выбравшись из-под завала, я почувствовал, что правая рука болтается как плеть, а по лицу течет что-то теплое и липкое. Голова шла кругом, мысль, что надо что-то делать, гнала вперед. Опираясь на стену полуразрушенного дома, я доковылял до угла и выглянул на соседнюю улицу.

То, что я увидел, заставило сердце замереть. Наши солдаты, остатки гарнизона, дрались как черти, но их теснили. Шведы, оклемавшись от первого шока, который им устроили наши фугасы да взрыв погреба (он, похоже, и нашим, и чужим поддал, но и шведское наступление в этом секторе спутал, вызвав пожары уже у них в тылу), снова лезли вперед, как одержимые.

В этот момент я заметил Якова Вилимовича. Он, со шпагой наголо, почерневший от копоти, пытался сколотить оборону у какой-то полуразрушенной церквушки. Вокруг него сбилась горстка солдат — преображенцы, семеновцы, кто уцелел.

— Яков Вилимович! — гаркнул я, стараясь перекричать шум боя.

Он обернулся, увидел меня, и на его лице промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Петр! Жив! А мы уж тут грешным делом… Ну, как ты?

— Не дождетесь, — попытался я сострить, хотя вышло так себе. — Но еще повоюем. Что у нас?

— Худо, — коротко буркнул Брюс. — Шведы прут. Резервов почти шиш. Если сейчас не переломим, сомнут.

Я посмотрел на измученных, окровавленных солдат вокруг.

— Яков Вилимович, — сказал я. — Надо контратаковать. Всеми, кто еще может оружие в руках держать. Другого шанса у нас не будет, это как пить дать.

Брюс посмотрел на меня, потом на своих солдат.

— Контратаковать? Этой кучкой? Против целых полков? Это безумие…

— Безумие — сидеть сложа руки и ждать, пока нас поодиночке перебьют! — я хмыкнул. — Мы должны им показать, что русские

Не знаю, что на меня в тот момент нашло. Может, контузия так сказалась, может, отчаяние сил прибавило. Но я выхватил из-за пояса шпагу (левой рукой, правая не слушалась) и, шатаясь, попер вперед, прямо на шведов, которые уже подбирались к церковной ограде.

— За мной, братцы! За Нарву!

И они пошли. Сначала несколько человек, потом еще и еще. Солдаты, видя, что их «кондуктор», раненый, еле на ногах стоит, а прет в атаку, будто забыли про усталость и раны. С криком «Ура!» они ринулись за мной. Яков Вилимович, чертыхнувшись, тоже кинулся вперед, увлекая за собой остатки своих офицеров.

Это была атака отчаяния, атака смертников. Мы врезались в шведские ряды, работая штыками, прикладами, всем, что под руку попадалось. Боль в руке и голове отошла на второй план. Была только ярость и дикое желание выжить, победить и отомстить за все.

И в этот самый момент, когда казалось, что наши силы вот-вот иссякнут, когда шведы уже начали было давить нас своей массой, со стороны реки донесся гул — сначала неясный, потом все громче и громче. И этот гул перерос в такое раскатистое «Ура!», что, казалось, даже камни Нарвы задрожали.

Подмога! Сам Государь не забыл про нас! Свежие полки, похоже, гвардейские, с развернутыми знаменами, ударили шведам во фланг и в тыл.

— Успел собрать армию, царь-батюшка, — прошептал Брюс.

Это был перелом. Шведы, измотанные многодневными боями, понесшие огромные потери от наших «сюрпризов» и этой последней, яростной контратаки, не выдержали удара свежих сил. Их строй дрогнул, смешался, и они побежали. Сначала это было отступление, но очень быстро оно превратилось в паническое бегство, кто куда. Русские гвардейцы гнали их по улицам Нарвы, не давая опомниться.

Я опустился на землю, чувствуя, как силы окончательно меня оставляют. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Но я видел, как бегут шведы, как наши солдаты, еще минуту назад бывшие на краю могилы, теперь с победными криками гонят врага. Нарва устояла. Мы победили.

Оклемался я уже в какой-то наспех сколоченной лазаретной палатке. Голова перевязана, правая рука на лубке примотана. Рядом суетился полковой лекарь, от которого несло сивухой. Первое, что я увидел, разлепив глаза, — встревоженная физиономия Якова Вилимовича.

— Ну, слава Богу, очнулся, Петр Алексеевич! — он расплылся в широченной улыбке, и морщинки у глаз собрались в такие добрые лучики. — А то мы уж тут с лекарем целый консилиум собрали, как твою буйную голову на место прикручивать. Шучу, конечно. Говорит, жить будешь, и даже на своих двоих топать. Контузия знатная, да ключица треснула, но кости молодые — заживет как на собаке.

— Что со шведами? — прохрипел я, чувствуя, как во рту все пересохло, будто наждачкой протерли.

— Драпают, голубчик, драпают, аж пятки сверкают! — Брюс прямо-таки расцвел. — Гвардейцы их до самой реки гнали. Карлуша, говорят, еле-еле ноги унес. Победа, Петр Алексеевич! Чистая и безоговорочная! Нарва наша! И во многом благодаря тебе, твоему уму да твоей отваге. Государь уже в курсе, ждет не дождется тебя награждать.

Победа… Слово это отдавалось в гудящей голове каким-то странным, двояким чувством. Радость, конечно, была, куда ж без нее. Но какая-то она была приглушенная, будто подернутая дымкой усталости. Я вспомнил разрушенные улицы, пожарища, горы трупов — и наших, и шведских.

Через несколько дней, когда я уже мог кое-как ковылять с рукой на перевязи, мы с Брюсом пошли осматривать то, что осталось от Нарвы. Город лежал в руинах. От многих домов остались лишь черные, обгорелые остовы. Мостовые были перепаханы ядрами, завалены всяким хламом. В воздухе все еще стоял тяжелый запах гари и смерти. Солдаты разбирали завалы, хоронили убитых. Картина, скажу я вам, была та еще.

— Да уж, — вздохнул Яков Вилимович, глядя на этот разгром. — Потрепало нас знатно. Но главное — выстояли. Теперь отстраиваться будем.

Мы подошли к месту, куда стаскивали трофейное шведское оружие. Горы фузей, палашей, пик, несколько покореженных пушек. Солдаты копались в этой куче, сортируя добычу. Мое внимание привлекли несколько ящиков, стоявших чуть поодаль.

— А это что за невидаль? — спросил я у распоряжавшегося тут унтера.

— Да гранаты ихние, Ваше Благородие, — ответил тот. — Какие-то новые, хитрые. Не такие, как наши.

Я подошел поближе.

Это была чугунная граната, размером с хороший кулак, с глубокими насечками по всей поверхности — явно для того, чтобы на осколки лучше разлеталась. И запал. Вместо обычного фитиля, который надо было поджигать от тлеющего пальника, тут была какая-то хитрая трубка с колпачком, похожим на терочный. Я взял гранату в здоровую левую руку. Тяжелая, сделана на совесть. И что-то в ее конструкции показалось мне до боли знакомым.

Я начал лихорадочно копаться в памяти, вспоминая свои старые чертежи, наброски, которые делал еще на Охте, когда экспериментировал с ручными гранатами. Насечки для осколочного действия, терочный запал, чтобы не зависеть от погоды и пальника. Да это же мои идеи! Те, что были в той проклятой тетради, которую у меня сперли перед арестом!

Я взял еще одну гранату, потом еще. Конструкция была похожей, но с некоторыми отличиями, какими-то доработками, которые делали ее еще эффективнее и, похоже, безопаснее в обращении, чем мои первые сырые образцы. Шведы стырили мои идеи. Они их довели до ума, усовершенствовали и, судя по количеству этих гранат в ящиках, уже поставили на поток! Но как они смогли так быстро это повернуть? И почему их не использовали в бою? Косность мышления? По старинке хотели?

— Яков Вилимович… — я повернулся к Брюсу, и, видать, такой у меня был вид, что он сразу стал серьъезным. — Это… это очень нехорошо.

Я объяснил ему свои подозрения. Брюс, внимательно покрутив в руках трофейные гранаты, нахмурился еще больше.

— Ай да Карлуша, ай да сукин сын! Не мытьем, так катаньем норовит нас обставить, — он покачал головой.

Это открытие было отрезвляющим. Радость от победы тут же улетучилась. Стало ясно, что мы имеем дело с сильным и храбрым противником. Мы имеем дело с врагом, который не брезгует ничем, который активно использует шпионаж и способен быстро внедрять чужие технические новинки, да еще и улучшая их. Это была война мозгов, война технологий. И в этой войне мы, похоже, пока что играли в одни ворота по части защиты своих секретов.

Я смотрел на эти шведские

Мне нужно было не быть на шаг впереди. Всегда.

И тут я снова вспомнил свою мимолетную мысль о бездымном порохе. Если бы удалось его создать. Это был бы такой рывок вперед, который шведам было бы очень трудно повторить. Да, это задача из разряда почти невыполнимых, почти фантастическая для этого времени. Но теперь у меня была ясная цель.

Гонка вооружений и умов выходила на совершенно новый, еще более опасный виток.

Глава 5

Нарвские бастионы еще долго стояли перед глазами: дым, пороховая гарь, этот тошнотворный запах крови. Город-то устоял! Шведы, эти черти северные, они ведь не просто умело дрались. Они дрались по-нашему. Те самые траншеи, над которыми я ночи напролет корпел, гранаты, из-за которых чуть на тот свет не отправился в своей лаборатории — все это они против нас применили. И нарезные фузеи у них нашлись, пусть и немного, но были же! Мои же идеи, прямиком из украденной тетрадки, теперь в моих же солдат целились. Стало ясно, что враг тырит наши наработки и до ума доводит, головой работает. Мы в такую гонку ввязались, где просто быть на шаг впереди — уже не пройдет. Нужен был качественный такой технологический рывок.

Мысли эти из головы не шли, ни днем, ни ночью. Композитные стволы — это хорошо. Картечь — вообще песня. Но все это, по большому счету, так, дыры латаем. А нужен был прорыв, настоящая революция. И звали ее — бездымный порох. А следом за ним — и совершенно новое нарезное оружие. Мощное, чтоб било далеко, и скорострельное, чтоб только успевай патроны подавать. Такая штука могла бы всю войну с ног на голову поставить. Вот только Охтинские мастерские для таких дел ну никак не годились: народу там — тьма-тьмущая, все суют нос куда не просят, да и, как жизнь показала, хватает там и тех, у кого руки нечистые. Нужна была своя укромная база, где можно было бы спокойно над колбами и ретортами шаманить, не дергаясь, что какой-нибудь «доброхот» дрянь подсунет или просто помешает. И тут как нельзя кстати подвернулось имение в Ингерманландии, которую государь пожаловал. Не сказать, что хоромы царские, но земли хватало, а главное — глухомань, по здешним меркам, конечно.

Только я эту идею в голове прикинул, как меня к государю дернули. Петр Алексеевич — в своей обычном кафтане, от которой несло табаком и свежим деревом. Царь сидел за столом, заваленным картами и бумагами, а вокруг — вся его ближняя рать: Меньшиков, Брюс, Головкин, Апраксин — весь цвет армии. Царь, видать, после Нарвы был в преотличном настроении.

— Вот, господа, — он обвел всех тяжелым взглядом, — размышлял я тут, как бы нам капитана Смирнова за Нарву отблагодарить. И Брюса не мешало бы поощрить. Доблесть Смирнова да ум инженерный — сомнению не подлежат. Что скажете?

Яков Вилимович, усмехнулся в свои шотландские усы:

— Государь, да куда ж боле Петра-то одарять? Чин капитанский имеется, имением пожалован, Инженерным приказом ведает. Этак его бояре наши старые и вовсе со свету сживут от зависти. Они и так на него зуб точат, почитай, покрепче шведского.

Петр хмыкнул, стрельнув глазами по притихшим вельможам. Кое-кто и правда взгляд отвел. Но желание наградить у царя, видать, не остыло.

— А мы вот как учиним! — он хмыкнул. — Учредили мы тут намедни орден в честь апостола Андрея Первозванного. За верность да храбрость. Полагаю, капитан Смирнов сей знак отличия заслужил, как никто другой. Ибо не токмо храбростью ратной, но и умом государственным России служит. И Якову Вилимовичу того же дарствуем.

Повисла тишина. Меньшиков первым одобрительно крякнул, остальные поддакнули. Мне же на грудь повесили тяжелую голубую ленту с крестом. Приятно, чего уж скрывать, но внутри что-то екнуло. Прав Брюс, ох как прав. Теперь косых взглядов да шепотков за спиной только прибавится. Только хуже сделал, государь, хоть и хотел как лучше. Зависть — она такая зараза, особенно если за ней власть да старые счеты стоят. Да и Брюс с орденом ловил на себе взгляды не благосклоннее.

Улучив момент, когда государь остался с Брюсом, я решился:

— Ваше Величество, — начал я, — дело есть одно, государственной важности. Но требует оно тишины и сугубой секретности.

Петр вскинул на меня свои буравящие глаза:

— Ну, говори, Смирнов, не тяни. Что там за дело такое тайное?

Я коротко, но по существу изложил ему суть: порох новый, дает выстрелу силищу невиданную, почти без дыма и гари. Оружие новое, бьет дальше и точнее всего, что сейчас имеется. Промолчал, конечно, про нитроцеллюлозу и прочие химические «фокусы», от которых у любого здешнего алхимика волосы бы на голове зашевелились. Сказал только, что процесс получения этого зелья мудреный и требует особых условий, которых на казенных заводах днем с огнем не сыщешь.

— И что предлагаешь? — спросил царь, задумавшись.

— Имение мое, Ваше Величество. Местечко, как я понял, там уединенное. Ежели дозволите, устроил бы там малую мастерскую опытную. Для начала. А там, как знать, и до мануфактуры бы дело дошло.

Петр задумался, постучал пальцами по столу.

— А прятать это дело как будешь? Не скажешь же мужикам своим, что порох варишь?

— Опыты сельскохозяйственные, государь. Удобрения новые, для урожайности. Землю улучшать, так сказать. Ирригация, все дела. Все для блага Отечества.

Царь усмехнулся:

— Хитер ты, Смирнов, ох, хитер. Ну что ж, дело говоришь. Деньги на обустройство понадобятся немалые. Казна-то у нас не бездонная, сам знаешь.

Тут он голос понизил, хотя Брюс и так был в курсе многих тайн:

— Я тебе из своих, личных, отстегну. Сколько надобно. Но чтоб дело шло шибко и без лишнего шума. И чтоб толк был. Усек?

— Так точно, Ваше Величество! — Я еле сдержал довольную ухмылку. О деньгах-то не подумал, на свои собирался. Капитанское жалование — нормальное. — Не подведу.

Даже Брюс, кажется, слегка опешил от такой царской щедрости «из собственного кармана», только головой мне одобрительно качнул.

Так я получил цацку на грудь, новую порцию головной боли в виде завистников и полный карт-бланш на создание своей секретной базы.

Дорога в пожалованное имение, что затерялось к северу от бурно строящегося Питера, верст эдак за тридцать, отняла почти

Со мной приехали два десятка солдат из моей «заводской гвардии» — ребята проверенные, со мной на Охте и огонь, и воду, и медные трубы прошли. Командовал ими все тот же верный Орлов, который недавно до капитан-поручика дослужился. Первым делом я велел караул наладить да патрули по округе пустить, все как на Охтинском заводе. Усадьбу обнесли новым, высоким частоколом, ворота — двое, и у каждых круглосуточно часовые маячили. Въезд-выезд — только с моего личного дозволения. Местным растолковали, мол, барин лихих людей опасается, которых по здешним лесам немало бродит. Вроде как прокатило.

Главная же стройка закипела поодаль от барского дома, в густой березовой роще, чтобы чужой глаз не видел. Там, под моим неусыпным оком, солдаты да несколько нанятых плотников два здоровенных сарая ставили. Один, что побольше, под мастерскую приспособили, где с железом ковыряться — там я собирался опытные образцы нарезного оружия до ума доводить. Второй, поменьше, срубленный на совесть, да еще и с высоким вытяжным коробом на крыше, должен был стать моей химической лабораторией. Вот тут-то и предстояло родиться нашему русскому бездымному пороху.

Как только стены подняли да крыши тесом накрыли, я тут же за эксперименты взялся (благо, в честь победы, Царь отправил меня отлеживаться, набираться сил, «по легенде»). Заветные реактивы — серная да азотная кислоты, спирт, эфир — часть из Питера приволок, часть думал на месте добыть из того, что под ногами валяется, пусть и кустарно. Хлопковую вату, она же основа для пироксилина, удалось у купцов раздобыть, которые с Востоком торгуют.

В лабораторию, или, как мы ее меж собой прозвали, «ведьмину кухню», вход был только двоим — Федьке да Гришке. Ребята головастые и с руками, которые растут откуда надо, а главное — свои в доску, преданные донельзя (взял их на оклад — довольны и счастливы). Я их, конечно, в общих чертах в курс дела ввел, не вдаваясь в химические дебри, от которых у них бы точно крыша поехала. Сказал только, что варим новое, невиданное «горючее зелье» для пушек да ружей, такое, что шведам и во сне не приснится. Этого хватило, чтобы у них глаза загорелись, как у кота на сметану.

Первые опыты по получению этой самой нитроцеллюлозы, скажу честно, заставили понервничать. Теорию-то я, конечно, из прошлой жизни помнил, но одно дело — голая теория, а другое — бревенчатый сарай с дырявой крышей и колбами, купленными по дешевке у заезжего аптекаря. Ошибешься чуть в пропорциях кислот, температуре или времени — и вместо белой пушистой массы пироксилина получишь либо какую-то бесполезную бурду, либо, что еще хуже, такой фейерверк с пожаром, что мало не покажется.

Пару раз мы едва не спалили нашу «кухню». То вата вспыхнет — еле успеваем водой залить, то колба лопнет, обдав нас такими едкими парами кислот, что в горле дерет и слезы градом. Федька один раз даже руку обжег, сунулся не вовремя к чану с этой адской смесью. После этого я ввел драконовские правила: работать только в толстых кожаных фартуках и перчатках, морды по возможности мокрой тряпкой прикрывать, а при малейшем чихе — немедленно гасить реакцию и проветривать. Ребята нос воротили, но после нескольких «показательных выступлений» стали к моим инструкциям относиться с должным пиететом.

Потихоньку, набивая шишки да учась на своих же косяках, мы приноровились получать более-менее стабильный пироксилин. Но это, как оказалось, была только половина беды. Самым геморройным и опасным этапом была его стабилизация — нужно было вымыть все остатки кислот, которые могли привести к тому, что порох сам по себе загорится при хранении. Вот тут-то и начались настоящие пляски с бубном.

Один из реактивов, что «по наследству» с Охты достался, кажется, уксуснокислый натр, которым я собирался все это дело нейтрализовать, оказался с какими-то левыми примесями. И вот, во время очередного эксперимента, когда мы пытались промыть очередную порцию пироксилина этим раствором, что-то пошло не так. Сначала из чана повалил густой желтоватый дым с резким, удушливым запахом, а потом смесь вдруг как вспенится и полезла через край, бешено шипя и пузырясь.

— Назад! — только и успел я рявкнуть, отпихивая своих попощничков от этого чана.

Но было поздно. Лабораторию вмиг затянуло едким, непроглядным облаком, дышать стало просто нечем. Глаза резало так, будто в них битого стекла насыпали. Я еще попытался нащупать дверь, но ноги стали ватными, в голове застучали молоты, и мир просто вырубился.

Последняя мысль, что промелькнула: «Неужели все? Вот так, по-дурацки…»

* * *

В себя я приходил как-то урывками, будто из глубокого колодца с мутной водой выкарабкивался. Первое, что дошло до сознания — башка раскалывается, словно ее тисками сдавили. Потом — тошнота подкатила, и слабость такая, что пальцем не пошевелить. Во рту — сухость, а в горле стоял гадкий, едкий привкус. Кое-как разлепил веки — над головой бревенчатый потолок моей комнаты в барском доме. Рядом, на табуретке, носом клевал Орлов, осунувшийся и какой-то весь встревоженный.

— Ч-что… что стряслось-то? — выдавил я из себя, и голос прозвучал так, будто не мой был, а чужой, дохлый какой-то.

Орлов подскочил:

— Слава те Господи, очухался, Петр Алексеевич! А мы уж грешным делом подумали…

Ну и рассказал он, что приехал, значит, в имение по какому-то поручению от Брюса (кажись, привез кое-какой инструмент), и, подъезжая к усадьбе, заприметил странный дым, валивший из нашей «ведьминой кухни». Смекнул, что дело нечисто, и со своими солдатами рванул туда. Дверь, говорит, была изнутри заперта, пришлось высаживать. А там, в дымище, они нас троих и обнаружили — валяемся без чувств. Вытащили на свежий воздух, давай откачивать. Федька с Гришкой оклемались довольно быстро, отделались головной болью да кашлем. А вот мне, видать, досталось по полной программе

Несколько дней я провалялся. Местный знахарь, которого Орлов притащил, поил меня какими-то травяными настоями, от которых, по-моему, только хуже становилось. Голова отказывалась соображать напрочь, мысли — как клубок спутанных ниток. Но это вынужденное ничегонеделание, как ни странно, пошло на пользу. Лежа пластом и тупо пялясь в потолок, я снова и снова гонял в голове тот злосчастный эксперимент. Что ж там пошло не так? Примеси в этом натре? Может быть. Но с чего такая бурная реакция? И тут в памяти всплыл какой-то занюханный обрывок лекции из университетского курса химии. Что-то там про стабилизацию нитроэфиров… дифениламин! Вот оно! Малюсенькая добавка этой штуковины, она связывает остатки кислот и делает пироксилин куда как стабильнее и безопаснее. Ну как я мог забыть такую элементарщину⁈ Видать, нервы да вечная спешка сделали свое черное дело. Понятно, что само вещество мне не найти, но суть-то меня натолкнула на выход.

Едва я смог на ноги подняться, как тут же велел вести меня в лабораторию. Старый сарай мы решили больше не трогать — слишком уж он пропитался всякой гадостью, да и воспоминания, честно говоря, были не из приятных. Рядом, на скорую руку, солдаты уже достраивали новый, поменьше, зато с вентиляцией получше и двумя выходами — так, на всякий пожарный.

С удвоенной, а то и с утроенной осторожностью мы с Федькой и Гришкой снова взялись за опыты. Я им подробно растолковал, в чем была загвоздка и как теперь будем стабилизировать. Ребята, напуганные недавним чуть не случившимся ЧП, слушали во все уши и выполняли все мои указания с прямо-таки аптекарской точностью.

Вечером прискакал гонец от Брюса с тревожной депешей. Яков Вилимович писал, что его люди раздобыли верные сведения: шведская разведка резко зашевелилась. По их данным, готовится крупная диверсия против одного из наших ключевых оружейных заводов — то ли Тульского, то ли Сестрорецкого, то ли Охотского. Цель — парализовать производство фузей и артиллерии перед новой кампанией, которую, по слухам, Карл XII затевал на весну. Брюс настоятельно советовал мне быть начеку и усилить охрану своих «опытов».

Значит, шведы не спят. И если они готовят удар по крупным заводам, то моя скромная лаборатория в Игнатовском, где, по сути, рождается оружие будущего, тем более может стать для них лакомым куском.

Письмо Брюса напрягало. Тула… Сестрорецк… Охта… Если шведы нацелились на такие громадины, то моя скромная лачуга в Игнатовском, где, по сути, и ковалась судьба будущей войны, просто обязана была стать для них мишенью номер один. И если они сунутся сюда, значит, инфа ушла не от каких-то мелких сошек. Значит, крыса сидит где-то наверху, под боком у государя, раз в курсе тайного финансирования моих, так сказать, «сельскохозяйственных опытов». Мыслишка эта была мерзкая, но отмахнуться от нее я не мог. Слишком уж много всего совпадало, враг метко бил по самым больным мозолям.

Первым делом я, конечно, караулы удвоил. Орлову приказал понатыкать дополнительных постов по всему периметру усадьбы, а ночью — засады в лесу, на подходах. Солдаты, понятно, заворчали — служба и так была не мед, а тут еще и это. Но куда деваться? Спать приходилось урывками, с оружием под подушкой.

Да, ввязался я в это безумие по полной программе. Мысль о бездымном порохе, о пироксилине этом чертовом, не давала покоя. Но путь от институтских знаний до реального воплощения в этом веке был вымощен такими терниями и опасностями, что мама не горюй. Я сидел в своей мастерской, которая больше смахивала на берлогу алхимика, и мрачно пялился на желтоватые, какие-то неоднородные кристаллы селитры, которые с таким трудом удалось вычистить. Дымный порох… каждый раз на учениях это облако, застилающее все поле боя, выводило меня из себя до белого каления. В моем времени он был дремучим архаизмом, а здесь — вершина военной мысли, мать ее.

Теория казалась до издевательства простой: азотная кислота плюс целлюлоза. Только вот где взять чистые реактивы и нормальное оборудование в этой дыре? Я прошел через все круги ада, пытаясь сварганить хоть что-то путное. Азотная кислота… Селитра — грязь сплошная. Серная кислота, «купоросное масло», как ее тут величали… Орлов привез с Охты мои заказы кузнецу Тимофею. Он смог соорудить нечто вроде реторты из толстостенного глиняного горшка, обмазанного в три слоя глиной с песком и конским волосом, да еще и присобачил кривой стеклянный змеевик, который выдул местный стеклодув по моим каракулям — хрупкий, зараза. Перегонка железного купороса, который я велел закупить в аптекарском приказе, превратила кузню в натуральный филиал преисподней. Едкий белый дым валил столбом, кашляли все до слез (в этот раз обошлось — выбежали вовремя). Несколько горшков лопнуло от жара, чуть не покалечив моих помощников. Но через неделю этих мучений, потеряв добрую половину сырья, я все-таки выдавил из этого процесса несколько склянок маслянистой, дымящей на воздухе жидкости — серной кислоты, правда, далекой от той концентрации, о которой я мечтал. С азотной кислотой было не легче. Смешивая очищенную селитру с полученным купоросным маслом и снова перегоняя все это в той же хлипкой установке, я каждый раз ходил по лезвию ножа. Стекло трескалось, соединения сифонили. Приходилось работать на свежем воздухе, подальше от строений, обмотав харю мокрой тряпкой. Рыжие, удушливые пары «лисьего хвоста» (диоксида азота, если по-научному) были верным признаком, что реакция идет, и одновременно — смертельной угрозой. После нескольких провальных попыток, когда получалась лишь какая-то слабенькая «водка», я, наконец, добился чего-то отдаленно похожего на концентрированную азотную кислоту — желтоватую, едкую жижу. Ее пришлось перегонять дважды, чтобы хоть как-то поднять концентрацию и вычистить примеси.

Целлюлоза. Обычная льняная ветошь, тщательно промытая, вываренная в щелоке (из древесной золы, по старинке), снова промытая и высушенная. Нитрование… вот тут-то и сидел главный дьявол. Я знал, что нужна нитрующая смесь — азотная и серная кислоты в строгой пропорции, и жесткий контроль температуры. Термометра у меня, понятное дело, не было (кстати, надо будет сделать, ничего сложного нет). Приходилось ориентироваться «на глаз да на ощупь», охлаждая глиняный горшок со смесью кислот в кадке с ледяной водой (благо, лед еще оставался в погребах с зимы). Первые попытки были просто катастрофой. Маленькая порция льна, брошенная в слишком горячую или неправильно смешанную кислоту, вспыхивала с шипением, разбрызгивая во все стороны едкие капли. Один раз содержимое горшка просто вскипело и выплеснулось наружу, чудом не попав на меня — я успел отскочить в последний момент. Запах горелой ткани

Второй главной моей задачей было оружие, способное раскрыть весь потенциал бездымного пороха. Нарезное, магазинное ружье под унитарный патрон. Хотя бы один рабочий образец, чтобы показать царю, убедить его, получить добро и ресурсы на массовое производство. Времени было в обрез, каждый день на счету.

Работа в мастерской закипела с новой силой, вкалывали почти круглосуточно. Спали по очереди, по три-четыре часа, жрали всухомятку, не отходя от станков и верстаков (снова Охтинский завод помог, спасибо Брюсу). Я сам почти не вылезал из мастерской, доводя до ума детали затвора, магазина, прицельных приспособлений. Федька и Гришка пахали как проклятые. Федька, с его золотыми руками, творил с металлом настоящие чудеса. Гришка, более усидчивый, отвечал за сборку патронов — работа кропотливая и опасная донельзя. Я экспериментировал с формой пули, остановившись в итоге на чем-то отдаленно напоминающем пулю Минье. Гильзы делали из тонкой латуни, капсюли — отдельная головная боль, но и с ними потихоньку разобрались.

Неделя пролетела как один день. И вот, наконец, на верстаке, сверкая свежей смазкой, лежал мой первенец. Нарезное магазинное ружье. Приклад из орехового дерева, стальной ствол с четырьмя нарезами, продольно-скользящий затвор и примитивный, вроде как рабочий коробчатый магазин на пять патронов. По сравнению с тем, что я держал в руках в своем прошлом, — грубоватая поделка. Но для этого времени — это был настоящий прорыв, оружие из будущего.

Буду именовать его СМ-1. А чего скромничать? Смирнов, номер первый.

Я с каким-то благоговейным трепетом взял его в руки. Тяжеловатое, но в плечо ложилось как влитое. Зарядил магазин пятью свежесобранными патронами с моим новым, нестабильным, таким желанным порохом. Каждый патрон — как маленькая бомба с часовым механизмом. Сработает? Не разнесет ли ствол к чертям собачьим? Хрен его знает. Я ведь еще ни разу не стрелял из него боевыми.

Ночь перед намеченными на утро испытаниями я почти не сомкнул глаз. Ворочался, снова и снова прокручивая в голове все этапы сборки, пытаясь найти возможные ошибки. Наконец, когда небо на востоке только-только начало светлеть, я не выдержал и поднялся. Нужно было еще раз все проверить, до винтика. Оделся и направился в свою мастерскую.

Я сидел, склонившись над столом и в очередной раз придирчиво ковырялся в механизме ружья. Холодный металл приятно лежал в руках.

В этот момент, дверь, запертая на тяжелый засов, с оглушительным треском влетела внутрь, едва не сбив меня со стула. На пороге, в клубах утреннего тумана и пороховой гари, застыли двое (углубившись в свои расчеты и наблюдения, я даже не заметил шума вне мастерской).

Передо мной стояли мрачные солдаты, в темной одежде, с лицами, будто высеченными из камня. В руках — пистолеты (флинтлоки), черные дыры стволов которых смотрели прямо мне в грудь. За их спинами, во дворе, мелькали еще тени, слышались приглушенные крики и лязг стали. Там, похоже, уже вовсю шла рубка.

— Ти-хо, капитан, — прошипел один из ввалившихся ко мне, растягивая слова с заметным иностранным акцентом. — Не де-лай глу-пос-тей, и, мо-жет, ос-та-нешь-ся жив.

Его напарник холодно ухмыльнулся.

Накрыли. Как крысу в мышеловке. Солдаты Орлова… что с ними? Перебиты? Или еще дерутся там, снаружи? Но сюда эти двое прорвались слишком уж легко.

В моих руках был прототип. К счастью, заряженный.

Пять патронов в магазине. Пять шансов. Или пять пшиков.

Этот самопальный, непредсказуемый порох, кустарные патроны, собранные на коленке… Я ведь ни разу еще не стрелял из него боевыми.

Ни разу!

Это должен был быть самый первый, самый важный выстрел. А теперь он вполне мог стать последним. Один неверный шаг, осечка — и эти двое нашпигуют меня свинцом, не успею и глазом моргнуть.

Их пистолеты были взведены, пальцы лежали на спусках.

Они ждали моей реакции. Хотят, чтобы я сдался?

Секунды растянулись в вечность. Сердце колотилось с бешенной скоростью. Времени на раздумья не было. Ни единой лишней секунды.

Инстинкт, отточенный месяцами опасности, взял верх.

Я резко вскинул ружье, одновременно падая со стула и откатываясь в сторону. Палец намертво вцепился в тугой, еще незнакомый спуск.

Сейчас или никогда. Жить или умереть. Выстрелит или нет?

Глава 6

Я только успел мысленно взмолиться: «Хоть бы сработало!» — как ружье само будто легло в руки, ствол уставился прямехонько в морду ближайшему наемнику, который, видать, такого подвоха от меня ну никак не ожидал.

Палец сам собой нажал на спуск. Резкий, оглушительный хлопок, совсем не похожий на привычный гулкий бах из фузеи, ударил по ушам так, что чуть барабанные перепонки не лопнули. Отдача оказалась сильнее, чем я прикидывал, но я устоял на ногах. Наемник как-то неестественно дернулся, выронил пистолет и мешком рухнул на землю. Второй удивленно пялился на товарища.

Я судорожно передернул затвор, выбрасывая вонючую, дымящуюся гильзу. Еще выстрел — и второй гад свалился рядом.

Пока остальные нападавшие, ошарашенные таким внезапным и непонятным отпором из, казалось бы, пустого сарайчика, пытались врубиться, что вообще происходит, я успел всадить в них еще три пули. Скорострельность моего «первенца» была для этого времени

Началась настоящая заваруха, не на жизнь, а на смерть. Федька с Гришкой, вооруженные обычными фузеями да пистолетами, отстреливались из окон барского дома, как могли прикрывая меня. Солдаты Орлова, которых эти гады застали врасплох, несли потери, дрались как черти, понимая, что отступать просто некуда. Я же, как заведенный, метался от окна к окну, стараясь выцеливать самых борзых нападавших, тех, кто пытался прорваться к дому или поджечь сараи.

Бездымный порох и нарезной ствол — это была просто песня! Пули летели точно в цель, доставая врагов на таких дистанциях, о которых стрелки из гладкоствольных фузей и мечтать не могли. А то, что дыма не было, позволяло мне мгновенно видеть, куда попал, и тут же выбирать следующую мишень. Нападавшие, привыкшие, что после вражеского залпа есть короткая передышка, пока те перезаряжают свои дрыны, здесь попадали под непрерывный, прицельный огонь. Это действовало на них убийственно, сеяло панику и страх. Они видели, как их подельники валятся один за другим, но не могли понять, откуда прилетает эта невидимая смерть.

Бой шел недолго, может, с полчаса, но мне эти минуты показались вечностью. Наконец, не выдержав таких потерь и деморализующего эффекта моего «чудо-оружия», наемники дрогнули. Сначала один дал деру, потом другой, а затем и вся их банда кинулась наутек, утаскивая раненых и оставляя на земле больше десятка своих жмуриков. Мы не стали их преследовать — сил едва хватило, чтобы отдышаться да своих пересчитать. К счастью, убитых среди наших было немного, но вот раненых хватало.

Вскоре и Орлов со своими солдатами подоспел — они услышали пальбу и кинулись на помощь, но, как говорится, приехали уже к шапочному разбору. Оглядев поле боя и выслушав сбивчивые, полные ужаса рассказы уцелевших, прапорщик только присвистнул, с недоумением глядя на мое еще дымящееся ружье:

— Ну, Петр Алексеевич, удружил… Что за чертовщина у тебя в руках такая? Сроду такого не видывал!

Я же смотрел на свой «СМ» и видел его недостатки. Пару раз его заклинило. Ствол перегрет до предела, мог разорваться в любой момент, а значит нужна другая сталь, оружейная по меркам моего времени. С патронами тоже не все гладко. Просто чудо, что прототип смог выполнить свою функцию.

Слухи о «чудо-оружии» Смирнова разлетелись по округе быстрее лесного пожара. Местные крестьяне, ставшие невольными свидетелями этой бойни (кто-то из челяди в лесу отсиживался, кто-то из-за забора подглядывал), да и солдаты Орлова наперебой рассказывали о какой-то «огненной метле», которая косит врагов без дыма и промаха, о «громовой палке», изрыгающей смерть без остановки. Каждый рассказчик, естественно, добавлял что-то от себя, и вскоре мое скромное ружье превратилось в нечто мифическое, чуть ли не дьявольское. Понятное дело, эти слухи докатились и до Петербурга (Орлов-то обязан был доложить Брюсу). Не прошло и недели, как меня вызвали к Государю.

Петр Алексеевич принял меня в своем обычном скромном домике. Выслушал мой доклад о нападении и о том, как мы отбились, долго вертел в руках трофейные шведские пистолеты, снятые с убитых наемников. Потом попросил показать «ту самую штуковину». Я продемонстрировал ему свое ружье, объяснил, как оно работает, рассказал про бездымный порох. Царь слушал внимательно, не перебивая, задавал толковые вопросы, даже сам попробовал затвор передернуть.

— Стало быть, говоришь, без дыма палит и бьет далеко? — он задумчиво почесал подбородок. — Сие зело хорошо. Сие нам надобно. А что за порох такой мудреный?

Пришлось снова пускаться в объяснения, стараясь не грузить его слишком сложными химическими терминами. Петр остался доволен, велел продолжать работу и пообещал всяческую поддержку. Просил (да именно так) дать возможность пострелять, я обещал организовать, как доведу до ума прототип.

Слухи, как известно, долетают не только до царских ушей. Церковные круги на уши встали. Пошли разговоры, что Смирнов не иначе как с нечистой силой якшается, раз его оружие стреляет без дыма, «вопреки природе и Божьему установлению». Некоторые особо рьяные святоши уже в открытую называли меня пособником дьявола. Давление на Петра I со стороны консервативного духовенства, и так недовольного его реформами, стало нарастать как снежный ком. И это при том, что у самого Государя была напряженка с духовенством.

Апогеем всего этого стало выступление митрополита Стефана Яворского, Местоблюстителя Патриаршего престола. Фигура, надо сказать, влиятельная, в народе уважаемая, хотя и не разделявшая многих петровских нововведений. Он, опираясь на доносы и «свидетельства очевидцев», потребовал от царя немедленно предать меня церковному суду как чернокнижника и еретика. Петр Алексеевич оказался в крайне щекотливом положении. С одной стороны — гениальный инженер, чьи изобретения сулили огромные выгоды в войне со шведами. С другой — могущественная Церковь, с которой он только устаканил вязкое «перемирие». Открытый конфликт с духовниками мог привести к смуте в стране и так раздираемой войной и бесконечными реформами. Назревал серьезный кризис.

Царя прямо-таки колбасило. Это было видно по его дерганым движениям, по тому, как он то и дело сдвигал брови, выслушивая доклады своих приближенных. Затевать открытую свару с Церковью в самый разгар тяжелейшей войны со шведами — это было последнее, чего бы ему хотелось. Народ и так уже стонал от непомерных тягот, от бесконечных наборов рекрутов, от новых налогов. А если еще и попы начнут во всеуслышание кричать о «безбожном царе» да его «дьявольских приспешниках», то тут и до бунта рукой подать. С другой стороны, отдать меня на съедение фанатикам — значило лишиться ценного инженера и, по сути, расписаться в собственном бессилии перед дремучей косностью. Петр Алексеевич, при всей своей вспыльчивости, был политиком хватким и умел находить такие ходы, что диву даешься.

Он не стал ни отправлять меня на церковный суд, как того требовал Яворский, ни отмахиваться от грозных филиппик митрополита. Вместо этого царь решил устроить нечто вроде «стрелки», эдакого, «собеседования». Меня пригласили в одну из палат строящегося дворца, где уже собралась весьма солидная компания. Во главе стола — сам Петр, по правую руку от него — митрополит Стефан Яворский, суровый, аскетичного вида старец с пронзительными, умнющими глазами. Рядом с митрополитом — еще несколько видных священнослужителей, имен которых я, хоть убей, не запомнил. По левую руку от царя — Меньшиков и Яков Вилимович Брюс, мой неизменный ангел-хранитель, да еще пара-тройка вельмож, известных своей преданностью государю,

Накануне Брюс устроил мне настоящую «генеральную репетицию».

— Главное, Петр Алексеевич, — бубнил он, — держись спокойно, говори с почтением, но не лебези. Ни в коем разе не отрицай, что твои изобретения — штука необычная, это ж глупо и бесполезно. Наоборот, напирай на то, что все твои знания и умения — это дар Божий, ниспосланный тебе для вящей славы Отечества и защиты веры православной от этих супостатов-лютеран. Смекаешь? Не ты сам умный, а Господь тебя на путь истинный наставил. И не для себя, любимого, стараешься, а для царя-батюшки и Родины-матушки.

Он даже заставил меня полистать Священное Писание (зачем, если я там ни в зуб ногой не понял — старославянский же) и зазубрить несколько подходящих цитат. Память из будущего, конечно, подкидывала какие-то обрывки знаний, но освежить их было совсем не лишним. Особенно Брюс давил на то, чтобы я почаще вворачивал про «защиту земли Русской» и «борьбу с нечестивыми врагами веры Христовой».

И вот я стою перед этим высоким синклитом, чувствуя на себе десятки буравящих взглядов. Митрополит Яворский начал издалека, с пространных рассуждений о божественном мироустройстве, о границах человеческого познания и об опасностях гордыни ума, который пытается сунуть свой нос в тайны, сокрытые от людей Всевышним. Говорил он красиво, витиевато, как и положено церковному иерарху, но суть его речи сводилась к одному: мои изобретения слишком уж выбиваются из привычной колеи, слишком уж «не по-людски» они действуют, а значит, есть все основания подозревать тут нечистую силу.

Когда он закончил, повисла тишина. Все уставились на меня. Я глубоко вздохнул и начал говорить, стараясь придерживаться инструкций Брюса.

— Ваше Высокопреосвященство, досточтимые отцы, Ваше Величество, — скучным тоном обратился я к присутствующим. — Не стану скрывать, что машины и устройства, созданные моими руками, могут показаться кому-то необычными. Но смею вас заверить, что нет в них ни колдовства, ни помощи дьявольской. Все те немногие знания, коими я обладаю, я получил не от лукавого, но по милости Божией, дабы послужить верой и правдой Государю нашему и Отечеству Российскому. Ибо сказано в Писании: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». А недруги наши, шведы-лютеране, не только землю нашу топчут, но и веру православную пытаются сжить со свету. И если Господь дал мне разум и умение создавать оружие, способное защитить народ наш и святыни наши от поругания, то не грех ли это умение зарывать в землю?

Я привел несколько примеров из житий святых воинов, что грудью защищали Русь от врагов, говорил о том, что Церковь всегда благословляла оружие, идущее на правое дело. Цитировал, как мог, отцов Церкви о важности защиты родной земли. Получалось, наверное, не всегда гладко, все-таки я не богослов, а инженер, но суть, кажется, донес верно. Я видел, как Брюс едва заметно кивал, подбадривая меня.

Митрополит слушал внимательно, не перебивая. Яворский был человеком, без всякого сомнения, умным и образованным, одним из немногих в России, кто понюхал европейской науки. И хотя он слыл консерватором, фанатиком он точно не был. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво поглядывая на своих коллег.

— Слова твои, сын мой, гладки да благочестивы, — проговорил он. — И любви отчизне твоего оспаривать не стану. Однако ж, дела твои смущают умы многих. Станки твои диковинные, огонь тот… Все это не от простого разумения человеческого, а будто от некоего ведения сокровенного. А пути такого ведения не всегда к Богу ведут, сам знаешь. Да и в храме Божьем, сказывают, тебя нечасто лицезреют. А ведь истинный христианин не токмо делами, но и молитвой душу свою спасает да благословения на труды свои у Господа испрашивает.

Вот оно! Подловил-таки! Упрек в нецерковности.

Упрек митрополита прямо-таки завис в воздухе. Я выдержал его буравящий взгляд и снова заговорил, с должным почтением:

— Ваше Высокопреосвященство, греха таить не буду, в храмах бываю не так часто, как, может статься, подобает доброму христианину. Дела государевы, труды ратные да заботы о мануфактурах отнимают все время без остатка, и порой не то что на долгие службы — на передышку минуты не выкроишь. Но разве ж сказано где в Святом Писании, что молитва, вознесенная в тиши мастерской, где куется оружие для защиты Отечества, или в чистом поле, перед самым носом у врага, менее угодна Богу, чем та, что в стенах храма звучит? Вспомним хотя бы слова апостола Павла: «Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте во славу Божию». И если уж труды мои направлены на укрепление державы Российской да на защиту веры православной, то не есть ли это само по себе служение Господу нашему?

И Остапа понесло…

Я пустился в рассуждения о том, что многие святые угодники были людьми дела — и воинами, и правителями, и ремесленниками, и служение их Богу выражалось не только в коленопреклоненных молитвах, но и во вполне конкретных делах на благо ближних своих да Отечества. Привел несколько примеров из житий, которые мы с Брюсом накануне специально откопали. Я напирал на то, что истинная вера — она ведь в сердце человека сидит, а не в формальном исполнении обрядов, хотя, конечно, и важности церковной жизни я не отрицал. Главное, чтобы дела человека были праведными да богоугодными.

Мои слова, подкрепленные, как мне казалось, вполне здравой логикой и даже какой-никакой эрудицией (спасибо остаткам знаний из прошлой жизни!), произвели определенное впечатление. Митрополит Яворский не расплылся в одобрительной улыбке, но слушал очень внимательно, благо в глазах уже не было той первоначальной ледяной суровости. Он, видимо, не ожидал от простого вчерашнего мастерового такой подкованности в богословских вопросах. Ох и палюсь я…

Тут в разговор вклинился сам Петр. Он до этого момента сидел молча, лишь изредка кидая на меня быстрые взгляды, но теперь решил, что пора брать быка за рога.

— А вот что я вам скажу, отцы святые да господа хорошие! — прогремел его зычным голосом. — Капитан Смирнов дело говорит! Бог нам дал душу для молитвы и разум для познания мира сего, и руки для труда праведного! И если мы будем только лбом об пол стучать, не прилагая никаких усилий для укрепления Отечества нашего, то и враги нас в бараний рог скрутят, и держава наша в тартарары полетит! А коснеть в невежестве, отмахиваясь от всего нового

Слова царя прозвучали как окончательный приговор. Возражать ему никто не посмел, кишка тонка. Даже митрополит Яворский, судя по всему, оставаясь при своем мнении, вынужден был признать, что в словах государя есть свой резон. В итоге, после некоторых препирательств и уточнений, сошлись на некоем компромиссе. Церковь официально не стала меня анафеме предавать и мои «опасные» изыскания осуждать, но и прямого благословения на них не дала. Установилось такое хрупкое, еле дышащее перемирие. Мне было дозволено продолжать работу, но под негласным присмотром со стороны нескольких священнослужителей, лояльных царю и известных своей умеренностью. Так сказать, для «духовного окормления» и дабы я, чего доброго, «не впал в гордыню ума». Благо, физически это никак не выявится, ко мне в поместье они не полезут.

Петр был явно доволен таким исходом. На радостях он тут же и объявил, что по такому случаю не грех и отужинать всем честным мирком.

Ужин проходил уже в более расслабленной обстановке, в одной из просторных зал дворца. Собрался самый ближний круг царя: Меньшиков, Шереметев, Брюс, несколько иностранных военных спецов на русской службе — генерал Огильви, инженер Алларт. Были и другие, чьи имена я не запомнил. Но главное — за столом, рядышком с Петром, сидела женщина, которая сразу приковала мое внимание. Это была Марта Скавронская, или, как ее уже потихоньку начали величать, Екатерина Алексеевна. Будущая императрица Екатерина Первая.

Была она женщиной среднего роста, с довольно приятными, но, скажем так, не сногсшибательными чертами лица. Не классическая красавица, но в ней чувствовалась какая-то невероятная внутренняя энергия, обаяние и удивительное умение быть «своей» в любой компании. Держалась просто, без всякого жеманства и выпендрежа, что выгодно отличало ее от многих придворных фиф (я уже насмотрелся на них при дворе). Была она, как бы сейчас сказали, «в теле», но это ее нисколько не портило. Петр явно к ней неровно дышал — она уже была на сносях, и царь то и дело бросал на нее заботливые взгляды, что все становилось ясно без слов. Я смотрел на эту простую женщину, бывшую прачку, ставшую сначала фавориткой, а потом и женой самого могущественного монарха Европы, и не мог отделаться от мысли, что передо мной — живая история, мать ее. Два будущих российских императора за одним столом — Петр Великий и его пока еще невенчанная супруга, мать будущей императрицы Елизаветы Петровны. Голова шла кругом от таких вот исторических кульбитов.

Тут же в памяти всплыло, что реальная-то власть при Екатерине Первой, после смерти Петра, оказалась в руках ее приближенных, особенно этого созданного при ней Верховного тайного совета, который фактически и рулил страной. Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы. Могу ли я изменить что-то и не допустить дворцовых переворотов? Все может быть.

Я потягивал венгерское вино, слушал громкие разговоры и разухабистый смех, а сам думал о том, какие еще сюрпризы подкинет мне это безумное путешествие во времени.

Ужин закончился, когда на дворе уже вовсю хозяйничала ночь. Голова немного гудела от выпитого венгерского да от громких разговоров, но сна — ни в одном глазу. Мы с Яковом Вилимовичем катили из дворца в его просторной карете, которая мерно так покачивалась на ухабах еще не мощенных питерских улиц. За окном то и дело мелькали редкие огоньки факелов да темные громады строящихся домов.

— Ну что, Петр Алексеевич, с победой тебя, что ли, — Брюс нарушил молчание, поудобнее устраиваясь на мягких подушках. — Отбоярился ты от этих святош, да еще и царя, похоже, окончательно на свою сторону перетянул. Не каждому такое по плечу, знаешь ли.

— Да уж, победа, — хмыкнул я. — Только вот какой ценой она далась? Чувствую, врагов у меня после сегодняшнего только прибавилось. Уж больно кисло на меня некоторые из «отцов» поглядывали. Да и среди вельмож, что на ужине были, не все мне добра желают.

Брюс кивнул, соглашаясь.

— Ты прав. Завистников и недоброжелателей у тебя теперь — пруд пруди. И не только среди попов. Сегодняшний ужин хотя и выглядел как праздник, на деле-то был своего рода смотр сил. Государь хотел поглядеть, кто как на твое «оправдание» отреагирует. И, должен тебе сказать, не все рожи мне там понравились. Есть у меня такое подозрение, что кое-кто из присутствовавших пекся о том, как бы твои успехи под себя подгрести или, наоборот, подгадить тебе да государю заодно.

Мы помолчали, каждый думая о своем. Становилось все яснее, что мы вляпались в историю с новым, еще более опасным противником. Это была внутренняя оппозиция, прикрывающаяся благочестивыми лозунгами и действующая из-за угла. И раскопать этих гадов, понять, чего они на самом деле хотят, было задачкой посложнее, чем новый порох изобрести.

— Государь тоже это прекрасно понимает, — продолжил Брюс, будто мысли мои прочитал. — Он сегодня имел со мной долгий и обстоятельный разговор. Обеспокоен он и угрозой церковного раскола, и возможным предательством в своем самом ближайшем окружении. Посему, дал он нам с тобой, Петр Алексеевич, еще более широкие полномочия. Касательно безопасности всего этого дела, а также выявления «внутренних врагов», как он сам выразился. Так что твоя «Инженерная Канцелярия» теперь, считай, будет выполнять и некоторые функции… ну, скажем так, Тайной канцелярии, только в более узкой сфере. Людей тебе подкинут, деньжат дадут. Но и спрос будет соответствующий, сам понимаешь.

Контрразведка? Или просто задача по созданию «СБ» в рамках защиты технологий? Если не выявить и не обезвредить тех, кто сует палки в колеса петровским реформам и моим собственным разработкам, то все наши труды пойдут коту под хвост.

— Что ж, Яков Вилимович, — сказал я после некоторого раздумья, — раз государь так решил, значит, будем работать.

Брюс усмехнулся. Он помолчал немного, а потом добавил:

— А есть у меня и более конкретные, и, надо сказать, весьма тревожные сведения. Мои людишки донесли, что среди духовенства есть группка особо радикально настроенных попов. Это не Яворский, тот хоть и консерватор, но человек государственный, с головой дружит. А эти — чистые фанатики, готовые на все, чтобы остановить «богомерзкие» новшества царя. Так вот, по слухам, они готовят серьезную провокацию. Намереваются объявить

Вот это уже было по-настоящему серьезно. Одно дело — интриги при дворе или какой-нибудь саботаж на заводах. И совсем другое — открытый призыв к бунту, да еще и прикрытый религиозными лозунгами. Это могло взорвать страну изнутри. Назревал конфликт, который мог иметь самые непредсказуемые и страшные последствия и мне, похоже, предстояло оказаться в самом его эпицентре.

Глава 7

Мой первенец, СМ-1, сработал! Та щепотка пороха, которую я с горем пополам наколдовал в своей «алхимической» конуре, единственная, собранная на соплях винтовка, в умелых руках стала мощным аргументом. Без дыма, точно в цель, да еще и строчит так, что эти вояки только глазами хлопали — это было такое преимущество, что аж дух захватывало. Только вот что толку от одной этой «вундервафли»? Одна ласточка, как говорится, погоды не делает. Армии нужны были сотни, тысячи таких «Смирновок», а для этого требовались тонны, ну или хотя бы пуды для затравки, этого самого бездымного пороха.

Я засел за расчеты и чертежи. Старая лаборатория, сарайчик, в котором мы с Федькой да Гришкой надышались кислотной дрянью, для серьезных дел уже не годилась. Это была так, проба пера, детские игры в песочнице. Теперь же предстояло забабахать настоящее, пусть и по меркам моего времени кустарное до невозможности производство. А это задачка покруче, чем просто пару склянок в горшке смешать.

Первым делом — безопасность! Я слишком хорошо помнил, как нас тогда накрыло медным тазом, и повторять этот цирк с конями желания не было никакого. Поэтому новый «пороховой завод», как я его про себя обозвал, решено было строить на отшибе, подальше от жилья и мастерских, за небольшой березовой рощицей. И от любопытных глаз подальше, и, если что пойдет не так, не спалить к чертям всю усадьбу. Я набросал план: несколько отдельных, хорошо проветриваемых строений, каждое под свою операцию. Сердцем всего этого хозяйства должен был стать корпус для нитрования целлюлозы. Тут я все продумал: не глиняные горшки, которые могли треснуть в самый неподходящий момент, а здоровенные дубовые кадки, изнутри как следует просмоленные, чтобы кислота дерево не разъела. Главная засада при нитровании — это температура. Чуть перегреешь эту адскую смесь — и вместо пироксилина получишь либо какую-то бесполезную жижу, либо такой фейерверк, что от Игнатовского одни головешки останутся. В моем времени для этого навороченные системы охлаждения использовали, термостаты всякие. А здесь приходилось выкручиваться, как уж на сковородке. Я придумал систему водяных бань: каждая кадка с кислотой должна была стоять в еще большей емкости, куда наливали холодную воду. Воду эту, понятное дело, надо было регулярно менять, а если припечет — так и льда из погреба подкинуть. Но как эту самую температуру измерять? Термометров тут, ясное дело, днем с огнем не сыщешь. Пришлось вспоминать школьные уроки физики и колхозить самому. Надыбал я у Брюса по случаю несколько тонких стеклянных трубок — какой-то заезжий аптекарь привез. Запаял один конец, а внутрь залил подкрашенный спирт. Ртути у меня, увы, не было, да и связываться с ней в таких условиях — себе дороже. Потом откалибровал: нацарапал метку, где спирт при таянии льда стоит — это ноль, и где при кипении воды — это, условно, сто градусов. Шкалу присобачил к деревянной планке, к которой трубка крепилась. Понятно, что точность у таких «градусников Смирнова» была плюс-минус трамвайная остановка, но хоть какой-то ориентир, лучше, чем пальцем в небо тыкать или на ощупь определять. По крайней мере, если совсем уж зашкаливать начнет, заметить можно.

Но позднее я сделаю более совершенный термометр: биметаллическая пластина. Спаяю железную и медную пластины и по степени изгиба проградуирую.

Следующим пунктом шла очистка кислот. Серная да азотная, которые мы получали дедовскими методами, были, мягко говоря, не ахти какого качества. Грязи в них было — мама не горюй! А примеси эти могли конечный продукт испортить, да и какую-нибудь нехорошую реакцию спровоцировать. Тут я решил замутить многоступенчатую систему фильтрации. Сначала грубая очистка — через слои песка и толченого древесного угля. Потом — потоньше, через плотную ткань, пропитанную всякими составами, которые, по моим прикидкам, должны были некоторые из этих примесей связывать. Это была та еще алхимия, больше на чутье и обрывках знаний, чем на точных расчетах, но что делать — другого выхода не было. Вообще, получение чистых кислот в нужных объемах оставалось моей самой большой головной болью. Производительность наших самопальных реторт была слезы, а не производительность, а каждая партия требовала неусыпного контроля и уйму времени.

Ну и, наконец, сушка готового пироксилина. Тут тоже свои заморочки. Сушить его надо было медленно, при невысокой температуре и, самое главное, с хорошей вентиляцией, чтобы пары растворителей (если я буду использовать спирто-эфирную смесь для пластификации, чтобы порох не крошился) или остатки влаги улетучивались, не создавая взрывоопасной концентрации. Для этого я спроектировал отдельные сушильные камеры — по сути, просторные сараи с высокими вытяжными трубами на крыше, чтобы тяга была естественная, и системой полок из редкой сетки, на которых пироксилин должен был раскладываться тонким слоем. И никакого открытого огня поблизости, само собой — это даже не обсуждалось.

Федька и Гришка аж светились от энтузиазма, вникая во все эти премудрости. После того, как они на собственной шкуре прочувствовали «прелести» неконтролируемой химической реакции в старой лаборатории, к моим инструкциям по технике безопасности они относились с благоговением. Я старался объяснять им суть процессов по-простому, без заумных химических формул, от которых у них бы точно мозги закипели.

— Смотрите, орлы, — говорил я им, тыча пальцем в чертежи нового порохового «цеха». — Вот здесь у нас будет чан для «закваски». Главное — чтобы эта «закваска» не перекипела, а то быть беде. Поэтому следим за «градусником» — вот за этой стекляшкой с красной водичкой. Полезла водичка вверх — сразу воду в «корыте» меняем, а то и льда подкинем. Ясно?

— Так точно, Петр Алексеич! — бубнили они в один голос, хотя по их лицам я видел, что

— А вот здесь, — продолжал я, показывая на фильтры, — будем нашу «кислую воду» чистить, чтобы дряни всякой в ней поменьше было. Чем чище вода, тем лучше наш порох будет, злее и без дыма.

Они кивали, мотали на ус. Федька, с его золотыми руками, больше тяготел к «железкам» — он с энтузиазмом взялся за обустройство мастерской, где мы должны были собирать СМ-1, но и в «химических делах» старался не отставать, пыхтел, разбирался. Гришка же оказался на удивление толковым в работе с реактивами, точно отмеряя порции и следя за ходом реакций. На этих двоих теперь ложится огромная ответственность, ведь любая ошибка могла стоить им жизней. Но я в них верил. Эти ребята уже не раз доказывали, что на них можно положиться.

Я сам почти не вылезал из строящихся корпусов, проверяя каждый узел, доску, толкуя рабочим (в основном, солдатам Орлова да нескольким нанятым артелям плотников) что к чему. Работы было — выше крыши, но когда я представлял себе, как русские солдаты, вооруженные моими винтовками с этим новым порохом, гонят шведа, вся усталость куда-то улетучивалась. Ради такого стоило и поднапрячься.

Пока в Игнатовском все крутилось-вертелось вокруг пороха, меня то и дело выдергивали в Питер. Инженерная Канцелярия требовала хозяйского пригляда. Да и Государь хотел видеть, что не зря харчи тратит, и Брюс, хитрец, нет-нет да подкидывал задачки, с порохом и ружьями никак не связанные. Я, честно говоря, поначалу от этих «левых» проектов отмахивался как от назойливой мухи — голова была забита куда более важными, как мне казалось, вещами. Но Яков Вилимович умел так повернуть, что и не откажешь.

— Ты, Петр Алексеич, — завел он очередную шарманку во время одного из моих наездов, когда я в очередной раз попытался отбрехаться, дескать, в Игнатовском дел по горло, — ты пойми одну простую штуку. Государь, он же человек увлекающийся, ему размах подавай. Он и о простом быте печется, чтоб и солдату, и мастеровому жилось полегче. А ты, с твоей-то головой да знаниями, можешь ведь и тут пользу принести, да еще какую! И поверь, царь это оценит не меньше, чем новую фузею. Это, если хочешь, тоже своего рода политика. Чем больше ты государю в разных делах угодишь, тем крепче твое место под солнцем, тем больше у тебя возможностей, чтобы свои главные затеи двигать. Смекаешь, к чему клоню?

Слова Брюса попали в самую точку. И правда, зацикливаться только на оружии — путь в никуда. К тому же, в голове у меня вечно роилась куча идей, вполне себе реализуемых в здешних условиях и способных реально облегчить людям жизнь, а заодно и мою репутацию «мастера на все руки» поднять до небес. И одна из таких идеек как раз удачно ложилась на страсть Государя. Петр Алексеевич, как всем известно, был большой охотник до этого напитка, да и в армии, особенно в походе, горячий сбитень — это ж первое дело, чтобы и согреться, и дух поднять. Только вот кипятить воду на кострах, в обычных котлах, — это ж целая история, долго и муторно.

И какое решение? Самовар! Конечно, в моем времени эта штуковина была уже скорее музейным экспонатом, приветом из прошлого. Но для начала XVIII века такая «водогрейная машина непрерывного действия», как я ее расписал Государю, была настоящим хайтеком. Идея-то проста, как три копейки, и я диву давался, почему до нее здесь еще никто не сделал. Хотя, может, кто и допер, да руки не дошли или посчитали ерундой.

Я набросал чертежики. Основной котел для воды — медный, форму можно было сделать разную, от простого ведра до чего-нибудь пузатого, «вазоподобного». Медь тепло проводит — будь здоров, да и достать ее не проблема. Внутри котла — вертикальная труба, тоже медная, куда угли раскаленные засыпать или щепок сухих накидать. Тяга — за счет разницы высот и небольшого поддувала снизу. Горячие газы, проходя по трубе, воду греют — аж свистит! Сбоку — краник, чтобы кипяток сливать. Просто, как все гениальное, эффективно, да и дров экономия. Можно было воду горячей держать хоть целый день, только угольков подбрасывай, да и закипала она в разы быстрее, чем в обычном котле на открытом огне.

Когда я выложил перед Государем чертежи и небольшой действующий макет, который мне по-быстрому сварганили лучшие медники Адмиралтейства (Брюс, конечно, подсуетился с организацией), Петр аж подпрыгнул от восторга. Он долго вертел этот макетик в руках, в трубу заглядывал, краник туда-сюда крутил.

— Ай да Смирнов! Ай да голова! — громыхал он, хлопая меня по плечу. — Вот ведь, казалось бы, безделица, а какая польза! Это ж и в походе солдату — первое дело, и во дворце чай заварить — делов-то! А то пока эти лежебоки на кухне воду вскипятят, вся охота пить отпадет!

Я скромненько так заметил, что, мол, сия «машина» и простому люду в хозяйстве сгодится, если производство наладить.

— Непременно! — подхватил Петр. — Непременно наладим! Ты, Яков Вилимович, — это он уже к Брюсу, — проследи, чтобы на Охте аль где еще мастерские под это дело отрядили. А ты, Смирнов, чертежи сделай толковые, чтоб любой медник, у кого руки не из задницы растут, разобраться смог. И чтоб меди на это дело не жалели, слышишь! Первую партию — в гвардейские полки, пусть солдатики порадуются. Да и мне во дворец несколько штук, разных размеров, чтобы и для узкого круга, и для большого сборища.

Успех самовара был, без преувеличения, ошеломительным. Солдаты, которым достались первые образцы, пылинки с них сдували — горячий чай (в армии так называли сбор трав, куда им до чая) в промозглую погоду или после марш-броска поднимал и настроение, и боевой дух лучше всякой чарки водки. Придворные франты щеголяли друг перед другом заморскими чаями, заваренными в сияющих, пышущих жаром «смирновских водогреях». Мое имя снова было у всех на устах, только теперь не в связи с «дьявольским оружием», а с вполне себе мирным и полезным изобретением. Это, как Брюс и предсказывал, здорово укрепило мои позиции. Даже самые ярые мои недоброжелатели из старых бояр не могли не признать очевидной пользы самовара. Кто-то, конечно, по углам шипел, что, мол, не барское это дело — «кухонными» приблудами заниматься, но Государь быстро такие разговоры на корню пресекал.

— Умный человек во всем

Этот небольшой, казалось бы, эпизод с самоваром многому меня научил. Во-первых, тому, что не стоит нос воротить от «мелочей». Иногда простое и очевидное решение бытовой проблемы может принести больше пользы и признания, чем самая навороченная техническая новинка. Во-вторых, я еще раз убедился, насколько Брюс был прав — умение быть полезным Государю в разных сферах действительно открывало новые двери и давало больше свободы для маневра в моих главных проектах. И, в-третьих, я понял, что прогресс — это еще и когда жизнь у людей становится чуточку легче и приятнее, пусть даже благодаря такой простой штуке, как горячий чай. И, пожалуй, это было не менее важно. Моя Инженерная Канцелярия потихоньку начинала оправдывать свое название, превращаясь в генератор полезных гражданских инноваций. И хотя все мои мысли по-прежнему были там, в Игнатовском, вокруг пороха и винтовок, я уже не отмахивался от других идей, которые могли бы послужить на благо России. Тем более что Государь, воодушевленный успехом самовара, теперь с еще большим интересом прислушивался к любым моим предложениям, касающимся и вполне мирных дел. А это, в свою очередь, давало мне новые рычаги влияния и возможности для продвижения по-настоящему прорывных технологий, которые должны были изменить лицо страны.

Самовар, конечно, дело хорошее, душу греет, да и Государю приятно — тут спору нет. Но главная моя заноза, от которой ни днем, ни ночью покоя не было, никуда не делась. И звали эту занозу — сталь. Вернее, ее отсутствие в том виде, в каком она была нужна для моих «Смирновок». Бездымный порох, который мы потихоньку начинали гнать в Игнатовском в более-менее приличных количествах, создавал в стволе такое давление, что обычное железо, пусть даже самое распрекрасное, охтинское, просто не держало. Раздувало его, как лягушку через соломинку, а то и вовсе рвало к чертям собачьим при первых же выстрелах (до сих пор удивляюсь как первый прототип выдержал). Мои прежние пляски с бубном вокруг цементации, то есть попытки насытить углеродом хотя бы поверхность ствола, давали лишь кратковременный эффект. Снаружи ствол становился тверже, это да, но внутри оставался таким же мягким, и после пары десятков выстрелов начинал сыпаться. Нужна была сталь однородная по всей толщине, с точно выверенным содержанием углерода, чтобы и упругая была, и в то же время не хрупкая, способная выдержать адские нагрузки. В моем времени это называлось легированной оружейной сталью, и варили ее в мартеновских или электропечах, где каждый чих контролировался, и химический состав, и температура. Здесь же о таком можно было только в сладких снах мечтать.

Приходилось крутиться, исходя из того, что было под рукой, а под рукой, мягко говоря, было негусто. В Игнатовском я велел отгрохать еще одну кузницу, подальше от пороховых цехов, само собой, от греха подальше. Обычный кузнечный горн для наших затей не годился — он не давал достаточно высокого и, главное, стабильного жара. Я несколько недель ломал голову над его конструкцией, перерывая в памяти все, что когда-либо читал или слышал о старинных металлургических процессах. В итоге получилось нечто среднее между ежом и ужом: горн сложили из огнеупорного кирпича (который пришлось специально заказывать и тащить за тридевять земель), с хитроумной системой подачи воздуха от здоровенных мехов. А мехи эти, в свою очередь, приводило в движение водяное колесо, которое мы приспособили на ближайшем ручье. Такая конструкция позволяла добиваться более высоких температур и поддерживать их более-менее ровно.

Но сама по себе печка — это еще не все, даже полдела не сделано. Главное — сырье и технология, чтоб ее! В качестве исходного материала брали лучшее кричное железо, какое только удавалось раздобыть. Его перековывали по сто раз, чтобы выбить все шлаки и добиться хоть какой-то однородности. А вот дальше начиналась та самая «алхимия», от которой у любого нормального металлурга волосы бы дыбом встали. Для получения стали нужно добавить в железо определенное количество углерода. Но как это сделать, чтобы не переборщить и не недодать? Я перепробовал кучу способов. Один из них — так называемый «томленый»: куски железа пересыпали древесным углем (причем, я быстро сообразил, что уголь из разных пород дерева дает разный результат, и мы начали экспериментировать с березовым, дубовым, сосновым — целая наука!) и запечатывали в глиняных коробах. Потом эти короба ставили в горн и долго-долго томили при высокой температуре. Смысл был в том, чтобы углерод из угля потихоньку «впитался» в железо. Процесс был долгий, нудный, а результат — как бог на душу положит. Иногда получалась вполне сносная сталь, а иногда — такой переуглероженный, хрупкий чугун, что только на переплавку и годился, никуда больше.

Другой метод, который я пытался освоить, был ближе к тигельной плавке, хотя до настоящих тиглей нам было как до Китая в известной позе. Мы лепили небольшие глиняные «стаканы» из самой огнеупорной глины, какую только могли нарыть, обжигали их до состояния камня. В эти «стаканы» закладывали мелко нарубленное железо вперемешку с толченым древесным углем и небольшим количеством флюса (измельченного известняка или речного песка — тоже подбирали наобум, методом тыка) для удаления всякой дряни. Потом эти «стаканы» ставили в самый жар горна. Расплавить железо до жидкого состояния в таких условиях было почти нереально, но удавалось довести его до такой консистенции, как густое тесто, когда углерод мог активнее с ним соединяться. Полученные «лепешки» потом снова и снова проковывали, чтобы выгнать остатки шлака и добиться более-менее равномерного распределения углерода.

Федька в этих экспериментах оказался просто незаменим. У него было какое-то шестое чувство на металл, звериное чутье. Он по цвету каления, по тому, как молот отскакивает, по искре, что летит из-под зубила, мог с поразительной точностью определить, что за дрянь у нас получилась на этот раз, или, наоборот, что-то путное. Я пытался как-то систематизировать его наблюдения, завел целые талмуды, куда записывал пропорции шихты, время выдержки в горне, режимы ковки. Это была настоящая исследовательская работа, тяжелая, грязная, часто доводившая до белого каления от неудач, но невероятно увлекательная. Мы набивали шишки одну за другой, портили материал, обжигались, но потихоньку, шаг за шагом, нащупывали верный путь, как слепые котята.

Параллельно с этими металлургическими изысканиями в другой мастерской, под чутким руководством того же Федьки (когда он не колдовал у горна), шла сборка первых экземпляров

Стволы для этих первых «Смирновок» мы пока брали с Охтинского завода — те самые, из лучшего доступного железа, которые, как я уже прекрасно понимал, долго не протянут под натиском бездымного пороха. Но для отработки механики, для первых пристрелок они годились. Я понимал, что это так, временная мера, чтобы дырку заткнуть. Настоящая «Смирновка» должна была иметь ствол из нашей, игнатовской стали, выкованной по новой технологии. Каждый удачный слиток стали, полученный в нашей кузнице, был на вес золота, без преувеличения. Его тут же пускали на изготовление опытного ствола, который затем подвергался самым беспощадным испытаниям. Большинство из них этих испытаний не выдерживали, разлетаясь вдребезги. Но иногда случалось чудо! Ствол держал выстрел, другой, десятый… И это была такая маленькая победа, которая окрыляла и заставляла двигаться дальше, несмотря на все трудности и разочарования.

Мы собрали около десятка СМ-1 с охтинскими стволами. Это были еще очень сырые, «доведенные напильником до ума» образцы, но они работали! Продольно-скользящий затвор, магазин на пять патронов (пока еще с ручной подачей, без пружины, над которой я отдельно бился), примитивные прицельные приспособления, сделанные на глазок. Но когда я брал в руки это оружие, чувствовал его приятную тяжесть, слышал уверенный лязг затвора, я понимал, что это — будущее.

Федька, глядя на эти первые винтовки, сиял, как начищенный пятак.

— Гляди, Петр Алексеич, — басил он, любовно поглаживая свежесмазанный ствол, — а ведь могём, когда приспичит! Не хуже немца аль шведа сработано, не стыдно людям показать!

— Могём-то могём, Федор, — отвечал я, усмехаясь, — только вот железо наше пока, сам видишь, слабовато. Душа у ружья должна быть стальная, крепкая, чтоб не подвела в лихую минуту. А мы пока только к ней на цыпочках подбираемся. Но ничего, доберемся. Обязательно доберемся.

В Игнатовском жизнь шла своим чередом. Орлов, мой верный цербер-комендант, караулы удвоил, а то и утроил. Солдаты его «заводской гвардии» несли службу в три смены, не смыкая глаз, патрулировали не только сам периметр усадьбы, который мы обнесли новым, высоченным частоколом, но и окрестные леса прочесывали, чтоб ни одна мышь не проскочила. Въезд и выезд из Игнатовского — только с моего личного «одобрям-с», и каждого, кто шастал туда-сюда, шмонали по полной программе. Орлов своих бойцов гонял в хвост и в гриву, не давая спуску: то учебные тревоги, то стрельбы (пока еще из старых фузеек, мои «Смирновки» были наперечет и предназначались для особых случаев), то мордобой, то бишь рукопашные схватки.

Мой собственный быт был спартанский. Занимал я несколько комнат в барском доме, но большую часть времени торчал либо в мастерских, где пахло раскаленным металлом и потом, либо в своей «химической шарашке», где витал едкий дух кислот, либо горбился над чертежным столом, ломая голову над очередными расчетами. Ел что под руку попадется и когда время выпадало, спал урывками, как придется, часто прямо в одежде, на походной койке, которую велел притащить в кабинет.

Ах да, в усадьбе появилась девушка. Любава. Тихая и незаметная девка-служанка, которую мне подсунул Брюс «для ведения хозяйства». Она как-то умудрялась поддерживать в моих берлогах подобие порядка и обеспечивать меня горячей едой. Она шмыгала почти бесшумно, никогда не лезла с дурацкими вопросами или пустой болтовней. Иногда я ловил на себе ее быстрый взгляд, но тут же отворачивался, уходя с головой в свои думы. Не до сантиментов мне было. Голова была забита проблемами пороха, стали, организацией производства.

На редкие выезды в Петербург, на эти дурацкие ассамблеи или на доклад Государю, я смотрел как на каторгу. Столичная суета, пустая трепотня придворных шнырей, эти бесконечные интриги и подковерная грызня — все это дико отвлекало от главного дела. Я, конечно понимал, что и это — часть игры, что без поддержки Государя и Брюса все мои начинания пойдут прахом. Поэтому приходилось терпеть, натягивать на физиономию подобие улыбки, отвечать на идиотские вопросы, иногда даже выплясывать какой-нибудь новомодный менуэт, чувствуя себя при этом полным кретином в парике. На этих сборищах я часто ловил на себе заинтересованные, а порой и откровенно раздевающие взгляды придворных дамочек. Моя репутация «царского любимчика», «инженерного гения», да еще и с налетом таинственности и опасности, видимо, щекотала их пресыщенные нервы. Какие-то знатные матроны, у которых дочки на выданье засиделись, пытались ненавязчиво так свести меня со своими чадами, какие-то молоденькие вертихвостки откровенно строили мне глазки, хлопая ресницами. Я оставался ко всему этому холоден, как айсберг в океане. Хотя молодой организм требовал естественных потребностей. И, кажется, надо было этим заняться. Не вечно же только оружием заниматься.

И вот, во время одного из таких вынужденных визитов в столицу, когда я только-только отчитался перед Государем об очередных успехах (и, чего уж греха таить, неудачах) в Игнатовском, и уже собирался откланяться, чтобы пулей метнуться обратно к своим печам и станкам, меня догнал запыхавшийся, как загнанная лошадь, адъютант Брюса.

— Петр Алексеич, ваше благородие! — выпалил он, едва переводя дух. — Яков Вилимович срочно вас к себе кличут! Дело не терпит отлагательства!

Брюс по пустякам не стал бы так суетиться. Если «срочно» и «не терпит отлагательства», значит, дело пахнет керосином, и запашок этот явно не из приятных.

Интерлюдия 1.

Вечерний сумрак медленно окутывал стены старинного монастыря, затерявшегося в густых лесах подмосковья, вдали от суетной и шумной столицы, где кипели страсти и вершились судьбы империи. В одной из келий, скупо освещенной лишь колеблющимся пламенем одинокой восковой свечи, за простым дубовым столом сидел Митрополит Стефан Яворский, Местоблюститель Патриаршего престола. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, хранило печать многолетних дум. Он только что закончил вечернюю молитву и теперь, погруженный в свои мысли, перебирал четки. Тихий стук в дверь нарушил устоявшуюся тишину.

— Войдите, — чуть усталым голосом произнес митрополит, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и на пороге возникла фигура человека среднего роста, одетого в добротный, неброский кафтан темного сукна, какой обычно носили зажиточные купцы или приказчики. Цепкий, изучающий взгляд гостя, да едва уловимый иностранный акцент, с которым он произнес приветствие, выдавали в

— Благословите, отче святый, — проговорил гость, склоняя голову и делая вид, что ищет руку митрополита для благословения, хотя сам не сделал и шагу вперед. — Купец Эрик Андерссон из Стокгольма, по торговым делам в ваших краях оказался, да вот, прослышав о вашей мудрости и благочестии, осмелился просить краткой аудиенции.

Стефан Яворский медленно поднял голову, он изучал пришедшего. Митрополит не протянул руки для лобзания, лишь указал на простую деревянную скамью у стены.

— Садись, купец, коль пришел. Какие такие дела торговые привели тебя из Стокгольма в сию обитель, да еще и в столь поздний час? Не иначе, как о спасении души радеешь?

Митрополит сомневался, что швед был православной веры, поэтому не придал значения его словам.

«Купец» усмехнулся одними уголками губ, присаживаясь на краешек скамьи. Он не стал долго ходить вокруг да около, перейдя почти сразу к сути своего визита.

— Радею, отче, и о душе, и о благополучии земель, где вера Христова еще крепка, — начал он вкрадчивым голосом. — Доходят до нас, в землях лютеранских, слухи тревожные о том, что творится ныне в державе русской. О том, как государь ваш, Петр Алексеевич, вознамерился старые порядки порушить, обычаи искоренить, а вместе с ними и веру православную подменить какими-то заморскими выдумками.

Яворский молча слушал с непроницаемым выражением лица, лишь пальцы чуть крепче сжали деревянные бусины четок. Он прекрасно понимал, куда клонит этот «купец» и чьи уши торчат за его велеречивыми сетованиями.

— А пуще всего, — продолжал гость, внимательно следя за реакцией митрополита, — смущают умы православных те машины диковинные, что мастерит по царскому указу некий капитан Смирнов. Огонь, что от него исходит, гром невиданный… Не от лукавого ли все это, отче? Не сам ли антихрист нашептывает ему эти чертежи богомерзкие, дабы соблазнить и погубить души христианские? Ибо сказано ведь: «По плодам их узнаете их». А какие плоды от этих орудий, кроме смерти да разрушения?

Эрик Андерссон сделал небольшую паузу, а затем, понизив голос до заговорщицкого шепота, перешел к самому главному.

— Есть люди, отче святый, и у нас, и в других землях европейских, что с тревогой взирают на сии новшества. Эти люди готовы оказать помощь тем, кто не устрашится встать на защиту истинной веры, кто осмелится возвысить свой голос против этого безумия. Помощь и советом, и, — тут он сделал еще одну многозначительную паузу, — и средствами немалыми. Ибо борьба за дело Божие требует молитвы, твердой руки, а также злата, дабы собрать под свои знамена верных сынов Церкви. Организовать сопротивление этому натиску безбожному.

Предложение было сделано. Завуалированное, правда. Деньги и поддержка в обмен на противодействие царским реформам и, в первую очередь, деятельности Смирнова, чьи изобретения, очевидно, вызывали серьезную обеспокоенность у тех, кто послал этого «купца».

Стефан Яворский долго молчал. После разговора со Смирновым в присутствии Государя, да сановников, митрополит не мог отогнать чувство неправильности. Смирнов его смущал своей образованностью, а это неправильно. Не мог простой мастеровой иметь такую речь.

Свеча на столе потрескивала. Наконец, он поднял глаза на своего визитера. В его взгляде не было неуверенности.

— Лукаво говоришь, гость незваный, — произнес он строго. — Искушаешь, яко змий в Эдемском саду. Да только забыл ты, с кем речь ведешь. Я — Митрополит Церкви Русской Православной, и служу я Богу Единому да Государю своему, Помазаннику Божьему. — Каким бы он ни был — мысленно добавил Яворский. — А дела державные и пути Господни — не тебе, иноверцу, судить. Да, есть в реформах государевых то, что смущает мой пастырский дух, есть то, о чем болит душа моя. И о капитане Смирнове, и о его «машинах» я свое слово еще скажу. Но скажу его здесь, на земле Русской, открыто и по совести своей. А вы, господа шведы, — он сделал ударение на последнем слове, давая понять, что не обманулся личиной купца, — привыкли чужими руками жар загребать. Не выйдет! Церковь Русская сильна своим духом и верой народа своего, и не нуждается она в помощи тех, кто веками точил зуб на Русь Святую и только и ждет, как бы посеять смуту да раздор в нашем доме. Так что ступай с миром, «купец», да передай своим хозяевам, что Митрополит Стефан Яворский родиной не торгует и совестью своей не поступится. Сами разберемся, где правда, а где кривда, без ваших «добрых» советов и иудиных сребреников.

Лицо Эрика Андерссона исказилось. Маска благодушного торговца на миг слетела. Он явно не ожидал такого прямого и жесткого отпора от человека, которого его хозяева, по-видимому, считали потенциальным союзником, недовольным царской политикой. Улыбка на его губах, сменилась ледяной гримасой.

— Зря вы так, ваше высокопреосвященство, — произнес он, поднимаясь со скамьи. Его голос потерял вкрадчивость, в нем зазвучала неприкрытая угроза. — Очень зря. Отказ от столь щедрого предложения может иметь весьма печальные последствия для тех, кто вам дорог. Ибо пути Господни неисповедимы, а пути тех, кто служит интересам короны шведской, бывают порой весьма извилисты и опасны для строптивцев. И поверьте, найдутся в вашей пастве и другие, более сговорчивые и дальновидные пастыри, которые оценят нашу помощь по достоинству. Не вы первый, не вы последний, кто пожалеет о своей гордыне.

Он резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кельи, оставив за собой тяжелый, гнетущий воздух. Дверь тихонько скрипнула и захлопнулась.

Митрополит Стефан Яворский остался один. Он хотел бы сообщить Царю о том, что вокруг Церкви бродят пришлые со злыми намерениями. Но тут же одернул себя. Петр слишком сильно давит на Церковь, лишил ее многих возможностей. Поэтому нет у митрополита надежды на Государя.

Он медленно опустился на колени перед небольшим аналоем с иконами, и долго, истово молился о России, о царе, о своей пастве, о том, чтобы Господь дал ему силы выстоять в грядущих испытаниях. Угроза, прозвучавшая из уст шведского лазутчика, была серьезной. Враг хитер, коварен и не остановится ни перед чем. И намек на то, что среди духовенства уже есть те, кто готов пойти на сделку с врагом, болью отозвался в его сердце. Борьба предстояла нелегкая с теми, кто готов был продать веру и Отечество за заморское золото.

Интерлюдия 2.

В небольшом, жарко натопленном кабинете недостроенного дворца, пропахшем табачным дымом и воском от бесчисленных свечей, нервно расхаживал сам Государь Петр Алексеевич. Его

Лицо Петра было хмурым, темнее осенней тучи. Он резко остановился перед Меншиковым, скрестив руки на груди.

— Слишком быстро, Данилыч, ох, слишком быстро они наши секреты пронюхивают! — прошипел он с плохо скрываемым раздражением. — Одно дело, когда идеи общие, что у всех на виду, на тех же маневрах аль при осадах подсмотреть можно. А тут — детали такие, которые и мне-то этот Смирнов, чертяка головастый, не сразу все выкладывает, все какими-то своими «опытами» прикрывается!

Петр подошел к столу, ткнул загрубевшим от работы на верфях пальцем в карту Ингерманландии, в точку, обозначавшую скромное имение Игнатовское, недавно пожалованное Смирнову.

— Вот здесь, — продолжал он, сверля Меншикова тяжелым взглядом, — он свои «опыты» ставит. Тайные, заметь, опыты! Об этом месте, Данилыч, знал только я, он сам, ну и Яков Вилимович, которому я строжайше приказал обеспечить этому его «огороду» такую охрану, чтоб мышь не проскочила. А теперь что выходит? Шведы, супостаты, будто чертежи оттуда прямиком получают! Как есть получают! Иначе откуда им знать про тот же порох, про который и мы-то с тобой только на днях толком услыхали?

Меншиков, всегда остро чувствовавший малейшие изменения в настроении государя и умевший держать нос по ветру, внутренне напрягся. Он прекрасно понимал, что царский гнев, если его вовремя не направить в нужное русло, может обрушиться на любого. Подозрение в государственной измене, да еще и в столь щекотливом деле, касающемся новейших военных разработок, могло стоить головы. Он с деланным удивлением вскинул брови.

— Помилуй, Государь, да как же это возможно? — возмущенно воскликнул он. — Уж не Яков ли Вилимович… того… промах дал? Аль люди его подкачали? Хотя, казалось бы, человек он бывалый, в таких делах толк знает…

Петр отмахнулся, снова заходив по комнате.

— Брюс тут не при чем, не темни. Он за Смирнова головой отвечает, да и предан мне, как пес. Тут другое, Данилыч, глубже. Мышь амбарная завелась, и сидит она, видать, где-то совсем рядом. Иначе как объяснить, что такие тайны, к которым доступ имеют единицы, так легко уплывают к врагу?

Меншиков нервно повел плечами. «Рядом», «в самом сердце» — могло означать кого угодно из тех, кто имел честь находиться в ближнем кругу царя. И его, Меншикова, в первую очередь. Он решил сыграть на опережение, попытавшись выведать у Петра больше подробностей, чтобы понять, насколько серьезна ситуация и не грозит ли она лично ему.

— Так что ж там такого сокровенного в этом Игнатовском, Ваше Величество, коль уж такие страсти кипят? — спросил он с самым невинным видом. — Какие такие «опыты» капитан Смирнов ставит, что они шведу поперек горла встали? Может, репу какую диковинную выводит, аль табак особо ядреный, что вражеским солдатам головы дурманит?

Петр остановился, метнул на Меншикова подозрительный взгляд.

— Когда придет время — узнаешь. Главное сейчас — эту мышь найти и хвост ей прищемить, да так, чтоб другим неповадно было! А то все наши победы могут прахом пойти из-за одного паршивого предателя!

В этот самый момент дверь тихонько приоткрылась, и в щель просунулась румяная, улыбающаяся физиономия Марты Скавронской, или, как ее все чаще называли при дворе, Екатерины. Она была на сносях, ее округлившийся живот уже не скрывала просторная домашняя одежда. В руках она держала запотевший кувшин с квасом.

— Простите, Петр Алексеевич, Александр Данилович, — мягким, певучим голосом проговорила она, входя в комнату. — Душно тут у вас, запарились, поди, от дел государственных. Вот, принесла вам кваску холодненького, домашнего.

Разговор мгновенно оборвался. Лицо Петра при виде Марты заметно смягчилось. Он подошел к ней, осторожно взял из ее рук кувшин.

— Спасибо, Катенька, спасибо, моя голубушка, — проговорил он с непривычной для него нежностью. — Как раз вовремя. А то и впрямь, голова что-то разболелась от этих дум тяжелых.

Меншиков, воспользовавшись моментом, отвесил Марте преувеличенно галантный поклон, в его взгляде, провожавшем ее округлую фигуру, промелькнуло что-то задумчивое. Ему не нравилась эта ситуация: беременная фаворитка, имеющая на царя все большее влияние, — новый фактор в сложной придворной игре, который нельзя было сбрасывать со счетов. Пока Петр с видимым удовольствием пил квас и что-то тихо говорил Марте, Меншиков стоял чуть поодаль, задумчиво поглаживая свой подбородок. Его мысли были не только о государственной измене. Тайна Игнатовского, ревниво оберегаемая царем, будоражила его воображение. Что если там Смирнов действительно создает нечто такое, что может дать России невиданное могущество? И как бы ему, Меншикову, приобщиться к этому «нечто», а то и возглавить процесс, отодвинув в сторону и Брюса, и самого Смирнова? Вопросы эти требовали немедленного ответа, и светлейший князь уже начал прикидывать в уме возможные ходы. Тайна Игнатовского, внезапно ставшая предметом царских подозрений, обещала превратиться в интригующий узел в паутине петровских времен.

Интерлюдия 3.

В просторном, обшитом темным дубом кабинете Королевского дворца в Стокгольме царила деловая атмосфера. За массивным столом, заваленным картами театра военных действий и депешами из действующей армии, восседал первый министр его величества Карла XII, граф Карл Пипер. Человек уже немолодой, с ясным, проницательным взглядом и твердой рукой, он нес на своих плечах всю тяжесть управления государством, пока молодой король гонялся за военной славой по просторам Европы. Рядом с ним, склонившись над разложенными чертежами, сидел Кристофер Польхем, знаменитый шведский инженер, изобретатель и асессор Бергсколлегии, человек, чьи познания в горном деле, металлургии и механике были известны далеко за пределами Швеции. Он как раз докладывал первому министру о ходе работ по освоению и внедрению некоторых «русских новинок», сведения о которых с таким трудом и риском добывались шведской разведкой.

— Производство новых ручных гранат, ваше сиятельство, — говорил Польхем, аккуратно протирая стекла своих очков замшевой тряпочкой, — обходится казне, прямо скажем, недешево. Особенно много хлопот доставляет изготовление запалов, требующих ювелирной точности и особых материалов. Однако же, их эффективность, как показали последние полигонные испытания, превосходит все наши самые смелые ожидания. Одна такая

Граф Пипер, внимательно слушавший инженера, удовлетворенно качнул головой, его тонкие губы тронула едва заметная улыбка. Швеция, несмотря на все свои металлургические достижения и военную мощь, в последнее время все чаще сталкивалась с неожиданными и неприятными «сюрпризами» со стороны русских, которые, казалось, начали стремительно сокращать технологическое отставание. И любая возможность перехватить инициативу, получить новое, более совершенное оружие, была для него на вес золота.

В этот момент дверь кабинета без стука отворилась, и на пороге появился граф Арвид Горн. Высокий, подтянутый, с холодными, все замечающими глазами, Горн был одной из самых влиятельных и неоднозначных фигур при шведском дворе. Известный своим острым умом, прагматизмом, а также обширнейшими связями как внутри страны, так и за ее пределами, он курировал многие «деликатные» вопросы, включая и деятельность шведской разведки. В руках он держал увесистую папку с документами.

— Свежая почта от наших «друзей» из Московии, господа, — с легкой, чуть ироничной усмешкой произнес Горн, проходя к столу и небрежно бросая папку перед Пипером. — И весьма, надо сказать, любопытная. Касается их нового «чудо-ружья», которое они, похоже, уже успели окрестить «Смирновкой», по имени своего новоявленного прожектера, капитана Смирнова.

Он выдержал небольшую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Пипер и Польхем тут же забыли о гранатах, их взгляды с нескрываемым интересом устремились на папку.

— Здесь, — продолжил Горн, постукивая пальцем по кожаному переплету, —описание принципа действия и наши эскизы. Похоже, их капитан Смирнов действительно не зря свой хлеб ест и царскую милость снискал. Судя по всему, это оружие, если оно будет доведено до ума и поставлено на поток, может доставить нам немало хлопот.

Он раскрыл папку, и на стол легли несколько листов, исписанных мелким, убористым почерком, с приложенными к ним схематичными рисунками каких-то деталей и механизмов. Польхем, забыв о своем обычном спокойствии, буквально выхватил один из листов и, водрузив очки на нос, впился в него взглядом. Глаза его загорелись профессиональным азартом. Пипер тоже внимательно изучал бумаги, его лицо становилось все серьезнее.

— Наши лазутчики, — невозмутимо продолжал Горн, наблюдая за реакцией коллег, — сообщают, что русские пока испытывают серьезные трудности с производством качественной оружейной стали для этих своих «Смирновок». Их железо, даже самое лучшее, не выдерживает нагрузок от нового пороха, который, к слову, они тоже пытаются варить по какой-то своей, никому не ведомой технологии. Стволы у них то раздувает, то рвет на части. Да и сам порох, по слухам, крайне нестабилен и опасен в обращении. Но сам принцип, господа… сам принцип этого ружья, с его скорострельностью и стрельбой без демаскирующего дыма… он, черт побери, хорош! Дьявольски хорош! И если мы, используя наши передовые металлургические мощности, наши знания, сможем воспроизвести, а еще и улучшить эту «Смирновку», устранив ее «болезни»… Это даст нам ключ к победе в этой затянувшейся войне.

Граф Горн сделал еще одну паузу, обводя присутствующих своим испытывающим взглядом. Затем, с едва заметной улыбкой, он добавил, обращаясь непосредственно к Пиперу:

— Моя доверенная особа в Петербурге, через которую к нам и поступают эти бесценные сведения… она весьма умна, предприимчива и, смею вас заверить, является истинной патриоткой шведской короны. Женский ум, знаете ли, ваше сиятельство, порой бывает куда острее и изворотливее мужского, особенно когда речь заходит о таких деликатных делах, как добывание чужих секретов из-под самого носа у противника. И она, я уверен, еще не раз порадует нас ценными дарами.

В его голосе прозвучал тонкий, едва уловимый намек, который не ускользнул от внимания первого министра. Женщина. Шпионка при русском дворе. Граф Пипер задумчиво побарабанил пальцами по столу. Русские преподнесли им очередной неприятный сюрприз. От того, насколько быстро и эффективно шведская наука и промышленность смогут отреагировать на этот вызов, зависела судьба всей войны.

Гонка вооружений выходила на опасный виток.

Глава 9

Не успел адъютант Брюса пролепетать про срочный вызов, как я уже шел по коридорам.

В кабинете Брюса творилось что-то невообразимое. Обычно он спокоен, как скала, а тут метался от стола к окну. Видок у него был, будто только что пришла депеша, что шведы уже под Питером.

— Капитан, ну наконец-то! — он подскочил, как только я порог переступил. — Проходи, присаживайся…

Я молча подошел к столу. Тот был завален какими-то бумажками и чертежами, которые к пушкам и крепостям явно никакого отношения не имели. Брюс тем временем навернул еще пару кругов по кабинету.

— Государь, Петр Алексеевич, — наконец выдал он, застыв передо мной и картинно вскинув руки к потолку. — После Нарвы, сам понимаешь, настроение у него… на седьмом небе! Победа, слава, вся Европа в ладошки хлопает! Ну и надумал он, значит, показать всему миру, да и своему народу, какая у нас держава Российская сильная да процветающая!

Я напрягся. Когда Петр Алексеевич решал показать миру свою мощь, это обычно было что-то грандиозное: либо новая заварушка, либо что похлеще.

— И чего же надо сделать? — осторожненько спросил я, нутром чуя подвох.

Брюс вздохнул.

— Удумал он, друг мой ситный, фейерверк! Да не абы какой, понимаешь, а такой, чтоб послы заморские рты разинули да на всю жизнь запомнили! Чтоб Питер-бурх ярче солнца засиял! К Новому году, значит. Праздник для народа, а для иностранцев — сам понимаешь, дело политическое!

Фейерверк? У меня тут порох бездымный вот-вот получится в неплохих объемах, винтовки нового поколения на подходе, а ему огоньки в небе подавай.

— Яков Вилимович, — я постарался передать мысль спокойнее, — вы ж знаете, у меня в Игнатовском… дела, государственной важности, не побоюсь этого слова. Каждый денек на счету. Неужто не сыскалось других мастеров для этих… потешных огней?

Брюс глянул на меня с прищуром.

— В том-то и дело! В том-то и дело! — он снова заметался по кабинету. — Всех этих наших мастеров потешных огней, государь уже выслушал. Ну что они ему предложить могут? Шутихи, от которых больше страху, чем веселья. Пара огненных колес да «звездочек». Тьфу! А государю надобно… феерию! Чудо, понимаешь! Чтоб небо разными цветами играло! Он мне так и сказал: «Удиви меня, Брюс! Удиви так, чтоб я ахнул!» А чем я его удивлю?

Он замер и вперился в меня взглядом. В глазах его плясала какая-то хитрая искорка. Мне даже на мгновение показалось, что это какой-то розыгрыш, чтобы проверить меня на знание таких мудреных вещей. Но я отогнал эти мысли — бред же.

— А вот ты, Смирнов ведь у нас на всякие алхимические штучки мастак. И вот… — Брюс выдержал театральную паузу.

Ну вот! И ведь не отмажешься.

Я пытался переварить услышанное. С одной стороны, это жуткая головная боль и отрыв от реально важных проектов. Мои «Смирновки», порох — вот что могло по-настоящему важно, а не какие-то там навороченные хлопушки. С другой стороны, раз уж влез в эту кашу, надо ее расхлебывать. Успешный фейерверк — это царская благосклонность и очередная демонстрация силы науки, доказательство того, что я не просто какой-то самоделкин, а человек, способный решать нестандартные задачи. К тому же, это могло бы подправить мою репутацию, которая после недавних церковных пересудов была, мягко говоря, подмочена. Да и для пиротехнических опытов понадобятся те же реактивы, что и для некоторых других, более серьезных задумок. Такой себе НИОКР за казенный счет, замаскированный под «царскую забаву».

— Яков Вилимович, — я тщательно взвешивал каждое слово. — Задачка, прямо скажем, не из простых. И времени — в обрез, до Нового года рукой подать. Сваять что-то действительно новое, яркое, да еще и безопасное… это требует материалов, которых у нас, боюсь, днем с огнем не найти.

Брюс весь подобрался.

— Так ты берешься? — улыбнулся он. — Капитан, не подведи!

— Возьмусь, Яков Вилимович, куда ж я денусь, — я позволил себе криво ухмыльнуться. — Раз уж государь повелел устроить «государственной важности развлечение», значит, будем развлекать. Только вот у меня к вам будет одна… просьбица. Даже не просьбица, а условие.

— Говори! — Брюс, казалось, был готов на все. — Любые ресурсы, любые люди — только свистни!

— Ресурсы — это дело понятное, — я постарался, чтобы голос звучал по-деловому. — Но самое главное — мне понадобятся некоторые химикаты. Весьма специфические, которые в обычных аптекарских лавках не купишь. Соли некоторых металлов, кислоты особой чистоты, может, что-то из того, что поставщики из-за бугра таскают. Без этого, Яков Вилимович, никаких «невиданных цветов» и «огненных картин» не выйдет. Будет тот же самый пшик, что и у придворных пиротехников, только еще и денег больше уйдет.

Брюс нахмурился, на секунду задумался. Доставать втихаря редкие вещества для опытов было делом хлопотным и рискованным. И главное — долгим.

— Я тебя понял, Петр Алексеич, — наконец сказал он. — Список набросаешь? Что именно нужно, и в каких количествах? Постараюсь все раздобыть. Через своих людей, по своим каналам. Трудно будет, не скрою, но… ради такого дела… — он едва заметно усмехнулся, — Только ты уж не ударь в грязь лицом, сделай так, чтоб это было действительно незабываемо! Чтоб вся Европа языками цокала!

— Постараюсь, Яков Вилимович, — ответил я. — Сделаю все, что от меня зависит. Испытания проводить будем в Игнатовском, подальше от чужих глаз и шальных голов. И охрану там придется усилить так, чтобы мышь не проскочила.

— Об этом не переживай, — махнул рукой Брюс, заметно повеселевший оттого, что удалось спихнуть на меня эту головную боль. — Охрана будет еще более сильная. Главное — результат! Чтобы государь был доволен. Ну, а там, глядишь, и тебе какая-никакая награда перепадет. А может, и на твои основные проекты удастся под это дело деньжат дополнительных выпросить.

Я сдержанно поблагодарил. Награда меня сейчас волновала меньше всего. Голова уже пухла от расчетов: какие соли металлов дадут нужные цвета, как стабилизировать горючие смеси, как ракеты эти сконструировать, чтобы они летели куда надо, а не падали зрителям на головы. Задачка была сродни той, что я решал с бездымным порохом — куча неизвестных, дефицит материалов и оборудования, и все это в бешеной спешке.

Царское «развлечение» обещало стать очередной проверкой на вшивость моих мозгов и организаторских талантов. Может, и впрямь удастся удивить этот застрявший в средневековье мир настоящим чудом современной (по моим меркам, конечно) пиротехники.

Карета, которую мне Брюс выделил, тащилась по раздолбанной дороге в Игнатовское. Все мысли крутились вокруг этого дурацкого новогоднего фейерверка. «Государственной важности развлечение»… Тьфу ты, пропасть! У меня тут сталь для «Смирновок» никак не пойдет, порох капризничает, как барышня на выданье, а я должен цацки-петарды для царских утех мастерить! А тут еще намек Брюса про то, что под это дело можно будет и на мои основные проекты ресурсы выбить — здорово подстегнул. Пришлось напрягать извилины на полную катушку, выгребая из памяти все, что когда-либо читал или видел про пиротехнику.

Первое, что пришло на ум — цвета. Обычные фейерверки того времени — это ж, по сути, просто снопы искр, желто-оранжевых, от горящего угля да серы. Скука смертная! А государь велел «удивить». Значит, нужны яркие, сочные цвета, чтобы небо всеми красками радуги заиграло.

Красный… это соли стронция. Зеленый — барий. Синий или голубой — медь. Желтый или оранжевый — натрий. Белый — магний или алюминий, но с этим тут точно будет полный швах. Ладно, с белым пока погодим, и без него проживем.

Теперь прикинем, что из этого реально надыбать в России начала XVIII века. С медью — проще пареной репы. Медный купорос, он же сульфат меди, в аптекарском приказе найти можно, да и самому его из меди и серной кислоты сварганить — не высшая математика. Он должен дать хороший сине-зеленый или голубой цвет, смотря какая чистота будет и чего еще подмешать.

Желтый и оранжевый — тоже не вопрос. Обычная поваренная соль, хлорид натрия, при горении даст такой желтый, что глазам больно. Если ее смешать с чем-то, что горит помедленнее, можно и до оранжевого дотянуть. А вот с красным и зеленым — тут затык. Стронций и барий — это уже химия посерьезнее, их так просто из того, что под ногами валяется, не наколдуешь. Тут вся надежда на Брюса и его «алхимические» завязки. Может, получится у него через заморских купчишек достать какие-нибудь минералы, где эти металлы содержатся, или даже готовые соли. Тот же целестин (сульфат стронция) или витерит (карбонат бария) — если их найти и правильно обработать, можно получить то, что надо. Придется составить для Якова Вилимовича подробную опись, что к чему.

Дальше — горючие смеси и окислители.

Теперь — конструкции. Пускать ракеты, которые взрываются в небе цветными шарами, — это красиво, но для «невиданной феерии» жидковато. Нужны какие-то фигуры, «огненные картины». Я начал прикидывать. Ракеты с несколькими ступенями горения, чтоб сначала взлетали, а потом рассыпались на кучу мелких огоньков разных цветов, — это вполне по силам. «Бенгальские огни» повышенной яркости, которые можно было бы использовать для иллюминации, для подсветки каких-то зданий или конструкций, — тоже не проблема, главное подобрать состав, который горит долго и ровно, давая нужный цвет. «Фонтаны» — снопы искр, вылетающие из трубки, — это тоже классика.

Можно, конечно, попробовать сделать какие-то простые вертушки — «солнца», где на деревянном каркасе закреплены гильзы с пиротехническим составом, которые при горении раскручивают всю эту карусель. Но чтобы изобразить что-то посложнее — это уже высший пилотаж. Тут нужны будут сотни, если не тысячи, мелких огоньков, закрепленных на специальном щите, которые должны загораться по очереди. Система запалов, проводка… Задачка та еще.

И, конечно, безопасность. Вот уж где придется семь раз отмерить и один раз отрезать, а то и все десять. Пиротехника — это не в бирюльки играть. Горючие, взрывоопасные смеси только так и норовят бабахнуть где не надо. Любая неосторожность — и можно остаться без рук, без глаз, а то и вовсе отдать Богу душу. Все эксперименты — только на специально оборудованной площадке, подальше от строений и всего, что может загореться. Жесточайший контроль за качеством компонентов, за правильностью смешивания. Никакой спешки, никакой отсебятины. Каждое движение — по инструкции, как «Отче наш». Защитные очки, фартуки, перчатки — без этого даже близко не подходить. Средства пожаротушения — вода, песок, кошма — должны быть всегда под рукой, наготове. Федьку и Гришку придется муштровать до посинения, пока они каждую заповедь безопасности назубок не выучат. Я слишком хорошо помнил наш недавний «салют» в старой лаборатории, когда мы чуть не задохнулись от кислотных паров. Повторения такого «аттракциона» мне и даром не надо.

Карета все так же уныло ползла по колдобинам. За окном тянулись тоскливые осенние виды — голые деревья, серые поля, редкие деревушки с покосившимися избами. А в голове у меня уже вовсю полыхали разноцветные огни, взлетали в небо огненные драконы, распускались диковинные цветы. Задача, поставленная государем, была чертовски сложной. Главное — чтобы хватило времени, материалов и… фарта. Без него в таких делах никуда. А еще — чтобы мои основные проекты в Игнатовском не слишком пострадали от этой царской «потехи». Ведь бездымный порох и «Смирновки» были куда важнее для будущего России, чем самые распрекрасные огненные забавы.

Усадьба встретила меня своей обычной тишиной, которую только изредка нарушал собачий лай. Солнце уже давно завалилось спать, и только тусклый огонек из окон барского дома да пары караулок пробивался сквозь сгущающуюся темень. Орлов лично встретил меня у ворот. Коротко доложил: никаких ЧП, периметр на замке. Я про себя хмыкнул — этому церберу можно было доверять, как себе самому, служба у него была поставлена так, что комар носа не подточит.

Когда я, отряхиваясь от дорожной пыли, вошел в дом, из полутемных сеней беззвучно вынырнула Любава. Эта девка, которую мне Брюс приставил «по хозяйству», так и оставалась для меня какой-то загадкой. Тихая, как мышь, незаметная, порхала по дому, как тень, умудряясь поддерживать в моей холостяцкой берлоге какой-никакой порядок и уют, и при этом ни разу не сунулась с дурацкими вопросами или пустыми разговорами.

Сейчас она молча сняла с меня тяжелый дорожный кафтан, помогла стянуть сапоги. Двигалась она привычно, с какой-то неуловимой ловкостью, и от ее движений веяло чем-то успокаивающим. Я невольно поймал себя на мысли, что ее молчаливое присутствие стало уже частью моей жизни в Игнатовском.

Пока я, кряхтя и отфыркиваясь, умывался ледяной водой из медного таза, который она тут же подсунула, Любава уже вовсю шуршала на кухне. Не успел я толком обтереться, как на столе в моей небольшой столовой, которая по совместительству была и кабинетом, уже дымилась миска наваристых щей, лежал добрый ломоть черного хлеба да стоял кувшин с холодным, аж зубы сводило, ядреным квасом. Еда — проще не придумаешь, но после долгой дороги и питерской суеты она мне казалась вкуснее любых заморских яств.

Я ел на автомате, почти не разбирая вкуса, голова была забита совершенно другим. Фейерверки, иллюминации, соли стронция, схемы ракет, расчеты зарядов… Я машинально макал хлеб в щи, запивал все это дело квасом, а сам уже прикидывал, где в Игнатовском можно будет безопасно проводить эти пиротехнические эксперименты. Подальше от пороховых цехов — это и ежу понятно. Подальше от жилых домов — тоже обязательно, чтобы не перепугать местных до икоты. Нужно было найти какую-нибудь просторную поляну в лесу, на отшибе, желательно с подветренной стороны, чтобы дым и вонь от горящих составов не тянуло на усадьбу. И, конечно, оцепить это место так, чтобы ни одна живая душа, кроме меня, Федьки и Гришки, туда и носа сунуть не могла. Охрана, охрана и еще раз охрана. После недавнего нападения наемников я стал настоящим параноиком в вопросах безопасности, и это, пожалуй, было единственно верной реакцией в моих-то обстоятельствах.

Любава тем временем так же бесшумно

— Спасибо, Любава, — буркнул я, поднимаясь из-за стола. — Все было очень вкусно. Иди, отдыхай.

Она лишь чуть заметно кивнула и так же тихонько выскользнула за дверь. А я снова засел за свои расчеты. Нужно было составить подробный список необходимых химикатов для Брюса, причем так, чтобы не слишком «светить» свои секреты. Придется зашифровать некоторые названия, использовать какие-нибудь алхимические словечки, чтобы, если список попадет не в те руки, никто и не понял, о чем речь. Потом — чертежи ракет, «бенгальских огней», «фонтанов». Нужно было продумать конструкцию запалов, систему крепления пиротехнических фитилей на щитах для «огненных картин». Работы — непочатый край, а времени — в обрез. Новый год неумолимо приближался.

До самых петухов я ковырялся в своих бумагах. Голова трещала от цифр, формул и чертежей. Я уже не помню многое из химии, поэтому было тяжко. Список химикатов для Брюса рос и пух, как на дрожжах — чем глубже я закапывался в эти пиротехнические дебри, тем больше всякой экзотической дряни мне требовалось, чтобы забабахать по-настоящему крышесносное зрелище. Усталость валила с ног, глаза слипались.

Наконец, когда огарок свечи в подсвечнике совсем уж догорел, а за окном начало сереть, я решил, что на сегодня хорош. Отдал последние указания Орлову, который, несмотря на глухую ночь, был на посту. Приказал ему с утра пораньше присмотреть подходящую полянку — подальше от жилья и пороховых цехов, да еще и охрану по всему периметру усадьбы усилить, особенно вокруг моих «секретных» объектов. Мало ли что.

Выжатый как лимон, я поплелся в свою комнату, мечтая завалиться спать хотя бы на пару часов. Только-только успел расстегнуть ворот рубахи, как тишину ночи разорвал такой грохот, что стены барского дома затряслись, а стекла в окнах задребезжали, готовые вот-вот посыпаться. Невероятно мощный взрыв, от которого уши заложило, заставил меня подскочить на месте. Сердце бешено заколотилось в груди.

Первая мысль — налет! Опять эти головорезы, или кто похлеще нарисовался? Но звук взрыва был другой, не похожий на ружейный залп или разрыв гранаты. Это было что-то другое.

Я рванул к окну, одним махом сдергивая тяжелую штору. То, что я увидел, заставило замереть. В той стороне, где мы с таким трудом и такими предосторожностями отгрохали новый корпус для производства бездымного пороха, где только-только наладили эту чертову нитрацию и стабилизацию, полыхало гигантское пламя. Языки огня жадно лизали деревянные стены, взлетая высоко в ночное небо и окрашивая все вокруг в зловещий, багровый цвет. Густой черный дым, клубясь и переваливаясь, валил столбом, застилая звезды. Картина была — чистый апокалипсис.

Мое самое секретное и важное детище на моих глазах, превращалось в труху и пепел. Все мои труды летели коту под хвост.

Усадьба проснулась, охваченная ужасом.

Глава 10

Вонища и едкий дым всё никак не рассеиваются над Игнатовским. Запах въелся в одёжу, в волосы, казалось, в самую кожу въелся, и ничем его было не вывести. Я стоял на краю здоровенной чёрной проплешины Ещё недавно тут красовался наш новенький пороховой цех — моя гордость. Теперь на этом месте торчали обугленные брёвна, криво топырились оплавленные железяки от моих хитроумных приблуд, ветер гонял по земле серый пепел вперемешку с ошмётками недогоревшей целлюлозы. Картинка похлеще любого Страшного суда. Руки сами в кулаки сжимались, а в груди ворочался холодный ком — эдакая смесь опустошения, горькой досады и бессильной ярости. Всё коту под хвост! Все расчёты, бессонные ночи, рискованные эксперименты, куча перелопаченных материалов — всё это к чертям собачьим взлетело на воздух из-за…

И из-за чего⁈

Рядом, понуро шмыгая носами, топтались два главных виновника этого «торжества» — Федька и Гришка. Мои верные помощнички, первые ученики, на которых я такие надежды возлагал! Сейчас они больше походили на двух побитых щенков, все в саже, глаза красные. Федька только и делал, что всхлипывал, утирая грязным кулачищем очередную слезу, а Гришка мрачно ковырял носком сапога головешки. Тошно на них было смотреть. И жалко до одури. Сами-то чуть на тот свет не улетели — Орлов со своими ребятами их считай из самого пекла вытащил, полуживых, наглотавшихся дыма, оглушённых.

— Ну что, орлы, — буркнул я, — выкладывайте еще раз. Всё как есть. Как на духу.

Они переглянулись. Федька не выдержал первый, опять завыл в голос, да так, что вороньё на ближайшей обгорелой берёзе и то шарахнулось.

— Пётр Алексеич, родимый наш… прости ты нас, окаянных… — мычал он сквозь рёв. — Бес попутал… Мы ж как лучше хотели…

Гришка, откашлявшись, заговорил уже попонятней:

— Мы, Пётр Алексеич, покуда вы в отъезде были… ну, это… решили малёхо… того… процесс ускорить, значится. С «кислонтами-то»… Вы ж говаривали, де, ежели состав покруче заделать, да выдержать подоле, то порох злее будет… Ну мы и…

Замялся, слова подбирает. «Ускорить процесс», твою мать! Эти два балбеса, ни ухом ни рылом в химии реакций, в критических температурах и концентрациях, полезли своими ручонками шаловливыми в самое пекло! Улучшить собрались.

— Мы взяли кислонты… ну, серную да азотную… смешали их покруче, чем вы казали, — бубнил Гришка, уставясь в сторону пепелища. — И этой… травы вашей… туда от души сыпанули, чтоб пороху, значит, поболе вышло. А опосля… оно ка-ак зашипит, ка-ак забурлит… дымина попёрла жёлтая, едучая… Мы забоялись, водой плеснуть хотели, да где там… Ка-ак жахнет!..

Я слушал их путаный, полный ужаса и раскаяния лепет, и злость потихоньку отпускала, а на её место накатывала какая-то свинцовая усталость. Ну что толку сейчас орать да руками махать? Цех не вернёшь, время вспять не вертаешь. Главное — эти два «кадра» живы, хотя и наглотались всякой гадости. А ведь я им сто раз талдычил, как «Отче наш»: ни шагу от инструкции, никакой самодеятельности, чуть что не так — немедленно всё гасить и звать меня или Орлова! Так нет же, полезли, «кулибины» хреновы, хотели меня «порадовать» порохом мощным!

— Идиоты, — только и смог выдохнуть я, когда они наконец заткнулись. — Ну просто клинические идиоты. Вы хоть соображаете, что могли не только себя, но и всю усадьбу, всех людей тут к предкам отправить? Вы вообще в курсе, с какой дрянью вы игрались? Это же адская хреновина, которая ошибок не прощает! Я же сколько раз говорил! А…

Я махнул рукой. Они снова зашмыгали носами, виновато зыркая на меня.

«Не будем».Сказать-то легко. А толку-то с их «не будем»? До меня вдруг с какой-то пугающей ясностью дошло, что их преданности, природной смекалки, моих инструкций, которые я им неделями вдалбливал, — всего этого катастрофически мало. Нужны мозги, системные знания, нужна железная дисциплина, вбитая с пелёнок, нужно понимание, чёрт побери, сути процессов, а не тупая зубрёжка «делай раз, делай два». А откуда этому взяться? В этом времени, в этой стране, где наука только-только, как росток сквозь асфальт, лезла. Орлов-то со своими ребятами, конечно, молодец, периметр держал так, что мышь не проскочит. В этом-то я был спокоен. Вот только никакая охрана не спасёт от дурости и раздолбайства, от этого вечного нашего «авось».

Я глянул в сторону Орлова. Тот мрачно оглядывал остов здания. Еще недавно мы говорили, что поможем фронту, ускорим победу. Кстати, фронте-то тем временем дела вроде как налаживались. После Нарвы наши помаленьку шведа в Ингерманландии щемили, отгрызая пядь за пядью родную землю. Но Карлуша не из тех был, кто так просто поднимает лапки кверху. Огрызался, контратаковал, и каждый такой его «выпад» стоил нам кровищи. А значит, хорошее оружие и надёжные боеприпасы, которые я тут «колдовал», нужны были позарез.

И что делать? Кажется, начинать, похоже, придётся не с разгребания этих руин, а с куда более гиблой затеи — с перепрошивки мозгов. И своих собственных, и этим вот… «орлам».

Дня через два, когда вонь пепелища уже не так била в нос, в Игнатовское пожаловал сам Яков Вилимович. Прикатил без лишней шумихи, в обыкновенной дорожной кибитке, а с ним — всего-то пара-тройка драгун для охраны. Видок у него был не ахти, под глазами тени легли. Мы с ним облазили все, что от моего порохового цеха осталось — одни головешки. Он только головой качал да языком цокал, а так — ни словечка. Видать, и его вся эта катавасия крепко приложила, ведь он, как-никак, был главным моим человеком при дворе, кто за меня перед Государем ответ держал.

— Эх, капитан… Ну и накуролесили тут твои орлы! — выдохнул он, когда мы присели в моей конторке. Тут и Любава, тихонько шмыгнула — поставила перед нами жбан квасу и миску с сухарями. — Убытку-то, убытку сколько! А пуще всего — время упущено, оно ж нонче дороже злата всякого!

— Знаю, Яков Вилимович, знаю, — я тяжко вздохнул и хлебнул квас. Кислющий, зараза. — Федька с Гришкой, понятно, балбесы еще те, кто бы спорил. Но что-то как-то удачно все это.

Брюс внимательно посмотрел на меня, отставив кружку.

— Куда гнешь-то, Петр Алексеич? Неужто думаешь, сие…?

— А вы сами-то как считаете? — я бросил взгляд в окно. — Сами же говорили, что сведения о моих разработках к шведам текут, что вода сквозь пальцы. А тут — нате вам, такое! Вся Россия осталась без цеха, где вот-вот должны были гнать порох, который бы всю войну с ног на голову поставил. Что-то уж больно удачно все сложилось, не находите?

Яков Вилимович нахмурился, побарабанил пальцами по столешнице. В глубине души я понимал, что здесь банальный человеческий фактор. Но вдруг у меня потребуют убрать единственных толковых (инцидент все же подчеркивает их желание помогать) и преданных мне людей. Пусть лучше в своей вотчине мышей ищут. Политика, чтоб ее…

— Да уж, случаи в нашем деле — вещь редкая, особливо когда они недругу нашему так кстати приходятся. Да только ученики твои сами во всем повинились, от слов своих не отпираются. Аль думаешь, их кто… умаслил? Пристращал? Златом прельстил?

— Да кто ж знает, — я только руками развел. — Всякое может статься. Парни-то они простые, от сохи. Запросто могли на чью-то дудочку сплясать. Какой-нибудь хмырь им напел, дескать, «усовершенствуйте» процесс, так и барину угодите, и сами в героях ходить будете. А чем это «усовершенствование» на деле выйдет — у них и мысли не было. Хотя клянутся, что не было такого.

Брюс снова задумался, упершись взглядом в окно, где виднелись черные руины.

— Караул у тебя тут, спору нет, справный, Орлов — калач тертый, у него и комар носа не подточит, — протянул он задумчиво. — Стало быть, ежели кто и подгадил, то действовал хитро, не нашенскими методами. Через молву какую, через людишек пришлых, торбохватов каких, что твоим работникам на ухо нашептать могли. Либо… — он замолчал на миг, и голос его сделался глуше, — либо весть ушла из самого Питербурха, от тех, кто ведал о важности трудов твоих, о том, как далече ты в них продвинулся.

Вот-вот, искать надо мышей у себя, а здесь со своими ребятами я сам разберусь.

Он помолчал, потом добавил, будто рассуждая:

— Дошли до меня слухи, Петр Алексеич, что незадолго до сей… оказии, Государь имел беседу долгую и подробную с Мартой Скавронской. И в той беседе он, по обычаю своему, на похвалы тебе не скупился, баял и про «диковины» твои в Игнатовском, и про порох новый, и про ружья доселе не виданные… Так расписывал, что у иного бы дух перехватило.

Марта Скавронская? Будущая императрица? Что-то не туда разговор ушел. Или действительно она причастна к утечке информации? Да нет же, не может быть. Она неглупая, обаятельная, да и на Петра влияние у нее — ого-го. Только вот сама-то она из простых, в государственных делах, а уж тем более военно-технических, ни в зуб ногой.

— Стало быть, думаете, Яков Вилимович, что ноги оттуда растут? — спросил я, пытаясь разложить по полочкам новые данные. Одно дело — с явным врагом воевать, со заграничными шпионами. И совсем другое — когда крыса в своем же доме завелась, еще и под самым носом у Государя.

— Я токмо факты складываю, — Брюс опять отхлебнул из кружки. — Но то, что свеи непозволительно много знают о наших делах тайных, — это уж как пить дать. И пожар в Игнатовском, ты прав, им дюже на руку. Но мы уже найдем скоро мышь амбарную, что зерна на сторону таскает. Но вести себя как медведь в берлоге- негоже. Надобно всю кодлу разом прибыть. Дело сие щекотливое, сам разумеешь, но донельзя нужное.

Я кивнул. Щекотливое — это еще мягко сказано. Тут одно неверное движение — и сам под раздачу попадешь.

Несмотря на всю эту круговерть со шпионами и подозрениями, жизнь-то шла своим

Первым делом я, само собой, засел за чертежи нового цеха. Старый-то, который хотя и строил его по тогдашним моим понятиям, все равно был с косяками, которые в ходе эксплуатации вылезли наружу. Новый цех я решил не одной громадиной сооружать, а разбить на несколько отдельных домиков, чтоб друг от друга подальше, и каждый под свою задачу. Один — чтобы целлюлозу готовить, другой — нитровать, третий — промывать да устаканивать, а сушилки — так вообще на кулички, за валом земляным. Стены все — из камня и кирпича, если раздобуду столько, а не из дерева, как прошлый раз, нафиг-нафиг. Вентиляцию — по уму, с трубами высоченными, чтобы никакая гадость не застаивалась. Ну и, ясное дело, правила безопасности — чтобы на каждой стене висели и чтоб каждому работнику в башку вдолбить, как «Отче наш» (хорошо, что читать-писать умели почти все мои работники). Эта адская смесь ошибок не прощает, а я не собирался второй раз на те же грабли наступать, хватит уже.

Но главный вывод, который я сделал из всей этой ситуации был даже не про технологию, а про людей. Федька с Гришкой, при всей их природной смекалке, были исполнителями. А для такого опасного дела, как бездымный порох, этого было мало. Нужны были люди с головой, обученные азам наук, которые бы понимали, что к чему, а не тупо по бумажке делали. И где таких откопать в России начала восемнадцатого века? Да раз-два и обчелся.

Вот тут-то меня и осенило. Идея сначала показалась какой-то дикой, но чем больше я ее крутил в голове, тем яснее становилось — а деваться-то некуда. Надо было свою «шарашку» по подготовке кадров мутить, что-то типа ПТУ или, если уж губу раскатать, какой-нибудь НИИ при моей этой Инженерной Канцелярии. Вспомнилось, как я на Охтинском заводе, по сути, на коленке обучал своих учеников. Но там это было больше от безвыходности, а тут нужен был системный подход.

Я засел за бумаги, прикидывая, кто мне нужен. Во-первых, умники, которые владели языками — немецким, голландским, а то и латынью какой — книжки заморские технические переводить, всякие там мануфактур-уставы, чертежи. Без их опыта мы бы велосипед изобретали, а время-то поджимает. Во-вторых, чертежники, которые могли и подправить чего, и деталировку сделать (даже не представляю где таких искать). В-третьих, башковитые мастера из разных цехов — слесари, столяры, литейщики, кузнецы, кто готов учиться новому, осваивать хитрые станки и технологии. Ну и, конечно, молодняк с огоньком в глазах, может, из семинаристов или из дворянских недорослей, кто не боится руки запачкать и тягу к знаниям имеет.

С этим списком я и поперся к Брюсу. Яков Вилимович выслушал меня, покрутил в руках мои каракули, хмыкнул в усы.

— Затея твоя, капиттан, велика, не скрою, — проговорил он. — И хлопот с ней будет — не оберешься. Но, по делу-то, ты прав. Без своих ученых людей мы каши не сварим. Одними немцами сыт не будешь, да и не на всякую нашу нужду их сыщешь, а коль сыщешь — втридорога платить станешь, да еще не ровен час, все ли хитрости свои покажут. Пособлю, чем смогу. Людей поищем. И в Разряде поспрошаю, и по монастырям клич кликну, авось, и из-за моря-окияна кого сманим, из тех, кто не шибко родовит, да головаст.

И все завертелось. Пока в Игнатовском нанятые артели разгребали завалы и клали фундаменты под новые корпуса, я как угорелый мотался между усадьбой и Питером, выискивая будущих «академиков» для своей Инженерной конторы. Брюс слово сдержал — народец помаленьку стал стекаться. Были тут и бывшие приказные крючкотворы, которые и по-немецки шпрехать могли. И парочка толковых ребят из Навигацкой школы, которым на одних морских картах уже скучно стало. И несколько мужиков с Охты, которых я еще по старой памяти заприметил — головастые и до нового охочие. Даже один бывший священник отыскался, у которого, как оказалось, талантище был от Бога к чертежам да к этой самой перспективе (вот кого не ожидал найти).

Собрав всю эту разношерстную братию, я стал прикидывать, чему их учить. Ясное дело, никаких университетов я им тут создать не мог, да и на кой-оно сдалось. Главное — дать им базу, фундамент, который они потом сами могли на нем что-то строить. Арифметика с геометрией — без этого никак. Начальные понятия по физике, особенно по механике и оптике — чтобы дотумкали, как станки устроены, как ядра летают, как эти подзорные трубы работают. Азы химии, так, по-простому, для наших нужд — чтобы те же Федька с Гришкой примерно понимали (хотя им-то я все уже рассказывал, а оно вон как вышло), что там с чем реагирует и отчего оно грохнуть может. Ну и, само собой, черчение — чтобы могли любую конструкцию на бумаге грамотно нарисовать, со всеми размерами, допусками и разрезами.

Царь, как прознал про мои «академические» выкрутасы, сначала бровь поднял, но дал добро и даже деньжат из казны велел отстегнуть. Мало правда, но думаю одни самовары уже окупили мои хотелки. Он подгонял, армия пушки новые ждет, шведы могут зимой нагрянуть, а мы должны быть во всеоружии.

Время-то играло не за нас. Правда гнать лошадей в таком деле, как выковать новую техническую элиту, — это еще хуже может аукнуться, чем недавний бабах в Игнатовском. Тут надо было без суеты, шаг за шагом, кирпичик к кирпичику, строить фундамент для будущих побед. Ведь я мог не заморачиваться с СМкой и сделать простейшее ружье под черный порох, без всяких новшеств. Это бы выиграло с десяток лет, а то и больше. Но бездымный порох и мое ружье — это шаг на век вперед. Даже если враг украдет секрет бездымного пороха, то столкнется с проблемами масштабирования — а тут я мог победить. Уж мое-то послезнание играло на меня.

Дни неслись как угорелые. Я, помимо того что рулил стройкой да в Питере со своими новоиспеченными «академиками» возился, умудрялся еще и выкроить время просто пошататься по Игнатовскому.

Вид выжженной земли, как ни странно, не вгонял в тоску, а наоборот, какие-то дельные мысли наталкивали — про плодородие, про то, как эту северную, не особо-то щедрую землю заставить давать больше. В памяти всплывали какие-то ошметки знаний из прошлой жизни — про агрохимию, статейки про севообороты, дедовские байки, как они там у себя в деревне урожайность накручивали. И чем больше я про это думал, тем крепче становилась уверенность в том, что и здесь, в этом застрявшем в прошлом сельском хозяйстве, можно и нужно много чего поменять.

Первое, что просто напрашивалось само с собой — это допотопное трехполье. Пар, озимь, яровые — и так из года в год, из века в век. Земля выдыхается, урожая — кот наплакал, да и то, если с погодой подфартит. А ведь есть же четырехполка, с кормовыми травами, которые и землю удобряют, и скотине корм, а значит — и навоза больше, самого что ни на есть ценного удобрения. А если еще бобовые намудрить, которые азотом почву пичкают… Да тут же целая революция в сельском хозяйстве может случиться! Да, знаний у меня никаких по сути, только общие сведения, зато какие — революционные.

Ну и, конечно, картоха. «Земляные яблоки», как их тут кое-кто называл. В Европах-то ее уже вовсю трескали, а здесь — диковинка заморская, которой разве что царский стол украсить. А ведь это — второй хлеб! Сытная, урожайная, неприхотливая, растет там, где рожь или пшеница путного колоса не дадут. Одна только эта картошка, если ее массово сажать, могла бы проблему голода решить, которая то и дело тут высовывалась в неурожайные годы, да и солдатский паек можно сделать куда разнообразнее и питательнее. Я, конечно, помнил и про «картофельные бунты», которые в России позже случались, когда народ, по дремучести своей, пытался жрать ядовитые ягодки вместо клубней или просто не знал, как ее готовить. Значит, тут нужна была грамотная «пиар-кампания» — показать, рассказать, научить.

Мысли эти не давали покоя. Не откладывая в долгий ящик, я поперся к Брюсу с очередной «нестандартной» просьбой. Яков Вилимович, попривыкший к моим закидонам, только тяжко вздохнул, когда я его попросил достать из Голландии или из немецких земель несколько мешков сортовой семенной картошки.

— Тебе что, Петр Алексеич, пороха не хватает? — усмехнулся он. — Решил еще и в огородники податься? Аль для царского стола какую диковину вырастить надумал?

— И для царского стола, Яков Вилимович, если уж на то пошло, сгодится, — ответил я серьезно. — А главное — для дела государственной важности. Если получится эту культуру здесь привить да народ научить ее по-человечески возделывать, то о многих проблемах с провиантом можно будет забыть. И солдаты сыты будут, и в деревнях голода поубавится. Сами же говорили, что это политика, надо удивлять Государя.

Брюс хмыкнул.

— Что ж, мысль твоя, капитан, не лишена смысла, пока ты никогда не ошибался в своих прожектах, — проговорил он, немного подумав. — Провиант для армии — это сейчас важный вопрос. Попытаю счастья, раздобуду твои «земляные яблоки». Только ты уж гляди, не потрави народ по незнанию, а то вместо благодарности бунт схлопочешь. Митрополиту только дай повод тебя пощипать. После взрыва опять шум поднялся в церковной епархии.

Я его клятвенно заверил, что все будет по уму. Первые посадки решил осуществить следующей весной, на небольшой, жирно унавоженной опытной делянке в Игнатовском, подальше от любопытных глаз. Сам буду за ними ухаживать, наблюдать, записывать. А там, глядишь, и крестьян местных потихоньку приобщу, показав на деле все плюсы новой культуры. Поначалу пусть за плату работу делают — барина блажь. А там, глядишь, и чего путное выйдет.

Параллельно я начал химичить и с простейшими удобрениями. Зола из печек, которую крестьяне обычно тупо выбрасывали, — это же Клондайк калия и фосфора! Перепревший навоз, компост из сорняков и пищевых отходов, торф, которого в здешних болотах было завались, — все это могло бы знатно поднять плодородие убитых земель. Я своим велел золу собирать, сделал пару компостных ям, начал к торфяникам присматриваться. Это были только первые шажочки, но чуйка мне подсказывала, что я на пороге еще одной большего прорыва, которая, может, и не принесет мне такой громкой славы, как новые пушки или бездымный порох, но окажется не менее важной для будущего России.

А новости с фронтов, которые регулярно подкидывал Брюс, только подстегивали меня в этой мысли. Положение с едой в действующей армии, особенно в преддверии долгой и холодной зимы, было, мягко говоря, не очень. Обозы тащились как черепахи, дороги — в хлам, да и крысы тыловые не дремали, норовя оттяпать свой кусок от солдатской пайки. Нужна была системная работа, чтобы поднять аграрку в стране.

Война — это крепкий тыл, способный накормить и одеть армию.

Глава 11

Ноябрь в Питер-бурхе был унылым. Сырость такая, что, кажись, сама Нева норовит под кафтан забраться, а ветер с Финского до костей пробирает, хоть ты в три тулупа завернись. Дни — серые, а настроение у люда, хотя и после Нарвской победы, какое-то предзимнее, что ли.

На фронте вроде поутихло, ну, как поутихло — так, перекур. Обе армии, и наша, и шведская, в землю зарывались на зиму, раны зализывали, силенки копили. Но мелкие заварушки, вылазки, по тылам — нервы трепали справно. Карлуша сидеть сложа руки явно не собирался и какие-то свои каверзы на зиму готовил. А значит, и нам сопли жевать было некогда. Пушки, фузеи новые, порох — все требовалось.

На фоне всего этого — царская блажь, фейерверк к Новому году. Из этой затеи можно получить свою выгоду. Во-первых, если все по уму сделать, это и впрямь настроение в столице поднимет, покажет, что Россия и воевать горазда, и гулять умеет с размахом. Боевой дух — он, знаете ли, иной раз поважнее числа пушек будет. Во-вторых, это ж отличный случай под шумок кое-какие химические опыты провести, которые для дел посерьезнее пригодятся. Одно дело — у Брюса реактивы на

Так что, засучив рукава, я с головой нырнул в разработку «невиданного фейерверка». Ракеты пускать, что в небе цветными шарами бабахают, — это, конечно, красиво, а вот для человека, который лазерные шоу видел, — слабовато. Да и Государь ждал чего-то эдакого. Значит, нужны были целые «огненные представления», с каким-никаким сюжетом и динамикой, насколько это здешние технологии, помноженные на мои знания, позволяли.

Цвета — понятно. Красный, зеленый, синий, желтый — с этим я уже прикинул, какие соли металлов нужны. Главная головная боль тут — чистота этих самых солей и точность пропорций. Чуть переборщишь с одним или не досыплешь другого — и вместо сочного, яркого цвета выйдет какая-то грязная мазня. А где взять чистые реактивы в нормальных количествах? Та же селитра, основа основ для пиротехники, которую мы добывали, — это ж слезы, а не селитра, грязи в ней — вагон и маленькая тележка. Придется в Игнатовском отдельную линию по ее очистке запускать, может, через многократную перекристаллизацию или еще какие фокусы. С солями металлов — та же история. Медный купорос, который должен был дать синий или зеленый, тоже шел с таким «букетом» всякой дряни, что угадать конечный результат было сложно. Придется напрягать остатки институтских знаний по химии, чтобы как-то это дело до ума довести.

Но самое интересное — это «огненные картины». Сложные движущиеся фигуры — это пока из области фантастики. А вот статичные, из множества огоньков, — это можно попробовать. Представим себе здоровенный деревянный щит, а на нем, по заранее нарисованному контуру, закреплены сотни мелких гильз с пиротехническим составом. Если эти гильзы соединить стопиновыми дорожками (это такие шнуры, пропитанные пороховой мякотью, которые горят с определенной скоростью), то можно заставить их загораться одновременно или по очереди. Так можно было бы «нарисовать» в небе, скажем, вензель Государя, или звезду, или даже простенький силуэт корабля. А если использовать разные цвета, то картина станет еще забористее. Например, контур звезды — желтый, а лучи — красные. Или якорь — синий. А ведь это реально возможно.

А как насчет движения? Можно попробовать сделать так называемые «огненные колеса» или «солнца». Это когда на оси крепится крестовина или колесо, а на его концах или по кругу — мелкие ракетные движки или просто гильзы с быстрогорящим составом, направленные по касательной. При горении они будут раскручивать всю эту конструкцию, создавая вертящийся огненный круг или спираль. Если таких колес сделать несколько, разного размера и цвета, и запустить их вместе или с небольшим перерывом — вот тебе и представление.

И, конечно, ракеты. Трубки с порохом, с какими-никакими стабилизаторами — деревянными рейками, привязанными к корпусу, чтоб летели ровнее. И можно поиграть с многоступенчатыми зарядами. Например, основная ракета взлетает, а на определенной высоте от нее отделяются несколько мелких «звездочек» или «бомбочек», которые, в свою очередь, бабахают цветными огнями. Получится эффект каскада, огненного дождя.

А еще звук! Если в состав заряда подмешать определенные химикаты (тот же калия перхлорат, если Брюс его раздобудет, или даже просто смеси с металлическими порошками), можно получить оглушительный треск или свист. Или, скажем, использовать гильзы особой формы, которые при горении пороха будут издавать воющие звуки. Представляю: взлетает ракета, рассыпается огненным дождем, а за этим — протяжный, нарастающий вой, аж мурашки по коже.

Иллюминация. Можно расставить вдоль набережной или вокруг Петропавловки (если фейерверк там будет) кучу «бенгальских огней» или «фонтанов». «Бенгальские огни» — это, по сути, палки, покрытые составом, который горит долго и ярко, давая цветное пламя. А «фонтаны» — это гильзы, набитые составом, который при горении выбрасывает сноп искр на несколько метров вверх. Если их расставить группами, чередуя цвета, можно создать очень красивую картину.

Все эти задумки требовали гору подготовительной работы. Нужно было рассчитать и смешать десятки разных пиротехнических составов, изготовить сотни, если не тысячи, отдельных деталей: гильз, ракетных движков, стопиновых шнуров, деревянных каркасов для «огненных картин» и «колес». В Игнатовском придется разворачивать целое производство. Федька с Гришкой, парни с руками, но одни они не потянут. Придется привлекать и других мастеров, учить их, следить за каждым чихом, ведь ошибка в таком деле может дорого обойтись.

Размышляя обо всем этом, я сидел в своей каморке в Игнатовском, заваленной чертежами и книгами (в основном, конечно, переписанными от руки трудами по «алхимии» да «механике», которые удалось нарыть). За окном выл ноябрьский ветер, а я рисовал схемы, прикидывал составы, ломал голову над конструкциями.

Ветер, зараза, не унимался, гнал по Неве мелкую ледяную крошку, а редкий, колючий снежок то и дело норовил в морду съездить. В такую погоду хороший хозяин и собаку на улицу не выставит, а нам, инженерам государевым, приходилось метаться как угорелым между Игнатовским, где потихоньку отстраивался взорванный цех, и столицей, где своя каша варилась — придворная жизнь, полная интриг.

То, что шведы слишком уж в курсе моих разработок, меня напрягало до жути. Взрыв в Игнатовском, как ни крути, был им на руку — производство бездымного пороха накрылось медным тазом на неопределенный срок. Брюс, с которым мы эту тему мусолили не раз, тоже кивал, дескать, без «крота» где-то наверху тут не обошлось, но он контролирует ситуацию. Сидеть сложа руки и ждать, пока этот «крот» нам очередную свинью подложит, было бы верхом идиотизма.

И вот, в один из таких серых, тоскливых вечеров, когда мы с Яковом Вилимовичем сидели в его кабинете, глушили горячий сбитень меня и осенило. Идейка рисковая, но, как мне показалось, вполне себе ничего.

— Яков Вилимович, — осторожно начал я, ковыряя ложечкой в кружке, — а что, если нам самим шведам сведения подкинуть?

Брюс отставил свою кружку, в его глазах заплясали знакомые чертенята.

— Так делали уже. Хотя… Ну-ка, Петр Алексеевич, с этого места поподробнее. Какую мыслю надумал?

— Во-первых, — я понизил голос до шепота. —надо слушок пустить, что после взрыва в Игнатовском я, Смирнов, дескать, совсем сдулся. Что с бездымным порохом у меня вышел полный облом, качество его —

Брюс усмехнулся в свои рыжие шотландские усы.

— Мысль недурна, капитан. Пусть себе потешаются, что мы опять в хвосте плетемся. А дальше что?

— А дальше, Яков Вилимович, еще веселее. Помните, мы с вами про лапландские руды терли? Так вот, надо бы слушок пустить, что помимо железа, мы там наткнулись на нечто совершенно невероятное. Скажем… на огромный изумруд! Да не просто изумруд, а такой, что вся Европа ахнет! «Лапландский изумруд», невиданных размеров и чистоты. И наш Государь все силы и средства кинул на его добычу, а прочие «прожекты», вроде моего пороха, побоку пошли. Пусть шведы слюнки пускают, пусть репу чешут, где этот «изумруд» искать, пусть своих шпиков на уши ставят, отвлекая их от действительно важных дел. А мы тем временем спокойненько будем своим делом заниматься.

Брюс побарабанил пальцами по столу, прикидывая мой план. Затея, конечно, авантюрная. Дезинформация — это тоже оружие.

— А как мы этот слушок запускать станем?

— А вот тут, Яков Вилимович, нам и пригодятся придворные круги, — я многозначительно на него посмотрел. — Если нужные сведения «случайно» уронить в присутствии подозреваемых, да еще и сдобрить ее пикантными подробностями, то они, как круги по воде, разнесутся по всему двору, а оттуда и за бугор утечет. Главное — чтобы выглядело все это, как обычные бабские сплетни.

Брюс хмыкнул. План ему явно пришелся по душе. Решили, что сам Брюс, как человек, вхожий к Государю и в курсе всех «секретных» дел, как бы невзначай ляпнет пару слов о «неудачах» Смирнова с порохом и о «невероятной находке» в Лапландии в присутствии какой-нибудь из особо болтливых придворных дам. А там уж сарафанное радио сделает свое дело.

И действительно, информация пошла гулять на удивление шустро. Уже через пару недель Брюс с довольной физиономией сообщил мне, что его «языки» в Стокгольме доносят о небывалой шумихе вокруг «лапландского изумруда» и о том, что шведская разведка с ног сбилась, пытаясь разузнать подробности. А про мои «неудачные» опыты с порохом там, похоже, и вовсе забыли, решив, что русские в очередной раз пытались прыгнуть выше головы. Что ж, пусть пока радуются.

Тем временем, моя Инженерная Канцелярия потихоньку начинала оправдывать свое название как кузница кадров. После того, как я уломал Государя (не без помощи Брюса, конечно) готовить своих, доморощенных спецов, ко мне тянулись кандидаты в «академики». Народ был самый разный.

Государь, когда Брюс доложил ему о моих «академических» затеях, сначала, как водится, хмыкнул. Он знал, что без своих, русских, инженеров и мастеров нам из этой вековой задницы не выбраться, что одними заморскими спецами, какими бы они крутыми ни были, всех дыр не заткнешь.

Так, в суете и заботах, подходил к концу ноябрь. В Игнатовском потихоньку отстраивался новый пороховой цех, теперь уже с учетом всех моих «противопожарных» заморочек. В Питере мои первые «академики» грызли гранит науки, а шведская разведка, если верить Брюсу, сбивалась с ног в поисках мифического «лапландского изумруда». План дезинформации начинал работать.

Декабрь подкрался, притащив с собой первые настоящие морозы, от которых Нева стала. В Игнатовском работа кипела, аж пар валил: солдаты Орлова, под моим неусыпным приглядом да руководством Федьки с Гришкой, клали стены нового порохового цеха. Камень и кирпич, которые правдами и неправдами достал Брюс, шли в дело, и я тешил себя надеждой, что к Новому году хотя бы основные корпуса будут подведены под крышу. Мои «академики» в Питере тоже даром времени не теряли: грызли гранит науки, вникая в арифметику, геометрию и черчение, и уже начинали помаленьку соображать в хитростях механики. Но главной моей головной болью в эти дни стала подготовка к этому самому «невиданному фейерверку».

Накатать список нужных химикатов для Брюса оказалось задачкой похлеще, чем я думал. Одно дело — прикинуть какие соли металлов дадут нужные цвета, и совсем другое — изложить это так, чтобы поняли аптекари или, что еще хуже, контрабандисты, через которых Якову Вилимовичу и предстояло большую часть этого добра тащить. Война со Швецией здорово подгадила с легальными поставками из Европы, а многие из нужных мне реактивов в России либо вообще не делали, либо они были такого качества, что для тонких пиротехнических опытов годились, как корове седло.

Я сидел ночами, стараясь зашифровать названия так, чтобы не слишком светить конечную цель. Вместо прямого «сульфат стронция» для красного огня, писал что-то вроде «целестинова земля, огненный цвет дающая» или «камень красный, из земель саксонских». Для зеленого, вместо солей бария, — «шпат тяжелый, травяной оттенок горящий». С медным купоросом было проще, его и так все знали, но я просил «особо чистый, без примесей железистых». Селитру калиевую — «индийскую, дважды очищенную». Серу — «вулканическую, желтую, как солнце». Ну и всякие горючие прибамбасы: канифоль, крахмал, сахарная пудра, порошки некоторых металлов (магний и алюминий, конечно, были из области фантастики, но вот цинковую пыль или железные опилки, которые давали красивые искры, можно было попробовать нарыть). Список получился — мама не горюй, на несколько листов убористого почерка, с примечаниями, где что искать и на что глядеть при покупке.

Брюс, когда я ему этот талмуд сунул, только крякнул, но взялся за дело с присущей ему хваткой. Благо, я список еще в ноябре накатал. Он поднял на уши все свои каналы: и официальные, через Аптекарский приказ и купеческие гильдии, и неофициальные, через контрабандистов, которые, несмотря на войну и таможенные рогатки, умудрялись таскать из-за бугра всякую всячину. Достать все, что я запросил, было делом не из легких, и Яков Вилимович не скрывал, что на это уйдет куча времени и денег.

— Но ты уж, Петр Алексеевич, постарайся, — говорил он мне, — чтобы эти траты окупились с лихвой. Чтобы фейерверк твой действительно стал событием, о котором будут трепаться во всех европейских столицах. Государь на это очень надеется.

Пока Брюс искал реактивы, я был вынужден все чаще мотаться в Питер по делам Канцелярии и для «просвещения» своих «академиков», поэтому волей-неволей окунался в придворную жизнь. Ассамблеи, балы, приемы у знатных вельмож — все это было частью той игры, в которую я вляпался, и приходилось тратить на это драгоценное время. Зато это давало возможность поглазеть на нравы столичного общества, на подводные течения, которые определяли политику

И вот что я заметил. Слухи о моих «неудачах» с бездымным порохом шепотом обсуждали в углах, передавали из уст в уста, приправляя собственными домыслами и фантазиями. И, что самое любопытное, наибольший интерес к этим сплетням проявляли дамы из ближайшего окружения Марты Алексеевны.

Особенно усердствовала Дарья Арсеньева, одна из старших фрейлин, бойкая девица, языкастая и, как мне показалось, не слишком щепетильная в вопросах морали. Она то и дело пыталась выудить у меня или у Брюса какие-нибудь подробности, то о «невероятном изумруде», то о моих «тайных опытах» в Игнатовском. Вопросы свои она задавала как бы между делом, с деланым легкомыслием.

А вот другая фрейлина, Мария Гамильтон, шотландка по происхождению, державшаяся всегда несколько на отшибе, напротив, казалась совершенно безразличной к этим разговорам. Была тиха, молчалива, и если и проявляла к чему-то интерес, то скорее к книгам или к тихим беседам с кем-нибудь из иностранных инженеров, которых при дворе было пруд пруди. Ее отстраненность на фоне всеобщего ажиотажа выглядела даже немного странно, но никаких конкретных поводов для беспокойства она не давала.

Остальные фрейлины вообще никак не выделялись. Обычные девчушки-болтушки.

Подозрения на саму Марту как на невольный источник утечек информации, увы, только крепли. Она, при всей своей природной смекалке и влиянии на Государя, была женщиной неискушенной в придворных интригах, и, вероятно, в беседах со своими наперсницами могла ненароком сболтнуть лишнего. Брюс, с которым я поделился своими наблюдениями, мрачнел.

— Да, капитан, — вздохнул он, — есть у меня сведения, что некоторые из ее… приближенных, — он деликатно не стал называть имен, — проявляют, скажем так, нездоровый интерес к общению с некоторыми заморскими купцами.

Вся эта придворная мышиная возня, шпионские игры и охота за реактивами, конечно, отвлекали от главного, и были неизбежным злом.

Тем временем, с фронта приходили неспокойные вести. Шведы, похоже, не собирались отсиживаться всю зиму в своих берлогах. Они предприняли несколько дерзких вылазок, пытаясь прощупать нашу оборону на разных участках, нащупать слабые места перед возможным зимним наступлением (что было странно, в зиму оычно не воюют). Наши войска эти атаки отбивали, но не без потерь. И каждый такой доклад лишний раз напоминал мне о том, что время не ждет, что армии как можно скорее нужны мои «Смирновки» и новый порох. А значит, нужно было шевелиться с восстановлением цеха в Игнатовском, шевелиться с обучением «академиков», шевелиться с этим чертовым фейерверком, который, как я все больше убеждался, был частью какой-то большой и сложной игры.

К середине декабря в Игнатовском приморозило. Снегу навалило — по пояс, деревья стояли, как в сказке, в белых шубах, а речка Игнатовка, закованная льдом, только изредка поскрипывала под ветром, будто старая бабка на печи. К счастью, стройку успели завершить под крышу. Осуществлялись внутренние работы.

В такую холодину из теплой избы и нос высовывать не хотелось, да только работа не ждала. Я наконец-то выкроил время для первых практических опытов с пиротехникой для новогоднего салюта.

Поляну для этих «огненных забав» мы отгрохали на отшибе, в лесу, подальше от жилья и строящихся цехов. Орлов со своими ребятами обнес ее высоким частоколом, посты выставил — комар носа не подточит. Безопасность — это теперь для меня святое, после взрывов я стал помешван на этом. Федька с Гришкой хвостом за мной ходили, каждое слово ловили и все указания выполняли с тройной осторожностью. Видать, тот случай и для них стал уроком.

Первые партии химикатов, которые Брюс достал, привезли в Игнатовское под конвоем. Разглядывая мешочки и склянки с солями металлов, селитрой, серой и прочей «алхимической» снедью, я чувствовал себя пацаном, которого в кондитерскую пустили. Правда, «конфетки» эти были весьма специфические и требовали обращения на «вы» и шепотом.

Начали мы с самых простых составов — для «бенгальских огней» и «фонтанов». Я, как аптекарь, отмерял порции селитры, серы, древесного угля (разного помола, для разных эффектов), добавлял туда порошки металлов для искр и, самое главное, красящие соли. Каждый состав мы сначала пробовали на малых дозах, буквально на кончике ножа, поджигали от лучины и смотрели, какой цвет, как ярко горит, как быстро. Результаты, честно говоря, поначалу были плачевные. То смесь вообще не загоралась, то вспыхивала так быстро, что и цвета-то не разглядишь, то вместо яркого пламени — какой-то чадящий дымок. Приходилось снова и снова колдовать над пропорциями, менять компоненты, мудрить с влажностью и степенью измельчения. Работа была кропотливая, нудная, больше на шаманство смахивала, чем на науку.

Федька с Гришкой зато чувствовали себя как в сказочном домике волшебника. Они толкли в ступках соли, просеивали порошки через мелкое сито, мешали компоненты по моим указаниям. Глаза у них горели. Каждый удачный опыт — яркая вспышка красного, зеленого или синего огня — вызывал у них щенячий восторг. А каждая неудача заставляла хмуриться и чесать в затылках. Постепенно, набивая шишки и учась на ошибках, мы начали нащупывать правильные составы.

Параллельно с этими фейерверочными делами, я, в строжайшем секрете даже от Брюса (по крайней мере, поначалу), затеял еще одни, куда более стремные и важные для меня эксперименты. Речь шла о гремучей ртути. Без надежного капсюля моя «Смирновка», СМ-1, оставалась, по сути, красивой, но бесполезной цацкой. Кремневый замок, который я пока на нее ставил от безысходности, был капризный, давал частые осечки, особенно на морозе. Нужен был капсюль, мелкая, но дьявольски мощная штуковина, способная мгновенно и без осечек поджечь порох.

Теорию получения гремучей ртути я, конечно, помнил из прошлой жизни: ртуть, азотная кислота, этиловый спирт. Звучит просто, как дважды два, но на деле это была игра в русскую рулетку. Гремучая ртуть — вещество донельзя чувствительное к удару, трению, нагреву. Малейшая неосторожность, ошибка в пропорциях или температуре — и вместо нужного продукта можно было получить такой бабах, что от лаборатории, да и от самого экспериментатора, остались бы только рожки да ножки.

Первые опыты я проводил подальше от всего остального. Работал один, напялив толстые кожаные перчатки и фартук, а на морду — маску из нескольких слоев мокрой тряпки. Ртуть, которую мне удалось надыбать через аптекарские каналы, была, конечно, не ахти какой чистоты, но за неимением гербовой пишут и на простой. Азотную кислоту я использовал ту, что мы сами гнали в Игнатовском, — тоже не фонтан, но выбирать не приходилось. Спирт — обычный, винный, какой нарыл.

Я отмерял компоненты буквально по каплям, используя самодельные стеклянные пипетки. Реакция шла бурно, с выделением

Но я уперся рогом. Маленькие, серовато-белые кристаллики гремучей ртути, которые удавалось получить после долгих мучений, я сушил с предельной осторожностью, буквально не дыша. Потом пробовал их на чувствительность — крохотную, с маковое зернышко, порцию клал на наковальню и легонько тюкал молотком. Ба-бах! Резкий, оглушительный хлопок, аж уши заложило, и маленькая вспышка. Это было оно! То, что доктор прописал!

Конечно, до создания полноценного капсюля было еще как до Луны пешком. Нужно было научиться получать гремучую ртуть стабильного качества и в нормальных количествах, разработать безопасную технологию ее прессовки в медные колпачки, подобрать состав для воспламенительной смеси.

Но… Ох уж это — но…

Глава 12

Я сидел на грубо сколоченной табуретке и тупо пялился на свое творение, отдыхающее на верстаке. СМ-1. Смирнов, номер первый. Сверкая свежей смазкой, с прикладом из темного ореха, который Федька выгладил до зеркального блеска, она выглядела… внушительно. Даже грозно. В этом времени, среди фузей и пищалей, она смотрелась пришельцем из другого мира. Я чувствовал какую-то отцовскую гордость. Она была понятна — столько сил, столько бессонных ночей, столько риска.

Я взял ее в руки. Тяжеловата, да. Зато в плечо ложилась как влитая. Передернул затвор. Тугой лязг металла. Звук, ласкающий слух любого оружейника. Только вот я был инженером с багажом знаний, который здесь казался колдовством. А этот багаж сейчас вопил благим матом.

Затвор… продольно-скользящий. Сколько мы с ним бились, вытачивая каждую деталь на станках, которые сами же и соорудили! Подгоняли напильниками, матерясь сквозь зубы, когда что-то не сходилось на волосок. Но что такое «волосок» для этого времени и что такое допуски для оружия под бездымный порох? Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Обтюрация. Я мысленно представил, как мой нестабильный пироксилин вспыхивает в патроннике. Давление — чудовищное, не чета дымному пороху. И куда оно денется? Часть толкнет пулю, а часть неминуемо рванет назад, через все микроскопические щели между затвором и ствольной коробкой. Хорошо, если только опалит лицо и вышибет слезу. А если горячие газы ударят по глазам? Прощай, ясное зрение, здравствуй, мир на ощупь. Нет уж, увольте. И как мне удалось из него стрелять?

А боевые упоры? Эти два скромных выступа на теле затвора, которые должны удерживать его от полета в лоб стрелку. Федька старался, да. Но металл…

Мы брали лучшее, что могли достать. Но это было железо, хотя и хорошо прокованное. Оно не знало ни легирующих добавок, ни правильной термообработки по стандартам. Выдержат ли эти жалкие выступы тот адский рывок, который даст мой порох? А ведь мы столько уже угрохали стволов на испытаниях.

Ладно, допустим, случилось чудо (как тогда, в момент нападения). Затвор выдержал, газы не прорвались. А гильза? Ее же нужно как-то извлечь. Экстрактор, сиречь выбрасыватель я предусмотрел. Маленький такой, подпружиненный крючок. Но гильзу-то после выстрела раздует, припечатает к стенкам патронника. И этот кустарный экстрактор, выпиленный из того же сомнительного железа, скорее сам сломается, чем выдернет ее. Придется после каждого выстрела шомполом работать. Скорострельность, достойная будущего! Ага!

Теперь ствол. Охтинский. С казенного завода, лучший из лучших. Но и он железный. Да, стенки толстые. Но рассчитан он на дымный порох, на его относительно плавное, «бархатное» горение. А мой пироксилин — это же почти детонация! Резкий скачок давления, ударная волна. Этот «лучший» ствол разрывает на куски, как перезревшую тыкву. Осколками посечет и стрелка, и тех, кто рядом окажется. Веселенькая перспектива. И на испытаниях это было.

И калибр… Семь с лишним линий, почти восемнадцать миллиметров! Это же фузейный калибр! С дымным порохом — терпимо. Но с моим, бездымным, который по энергетике превосходит дымный в разы? Отдача будет такая, что и медведя с ног свалит (и как я в горячке тогда не почуствовал?). Какая уж тут прицельная стрельба? Удержать бы эту дуру в руках, чтобы она тебе ключицу не раздробила или плечевой сустав не вывернула.

А патроны? Это вообще отдельная поэма. Мой пироксилин. Каждая партия — сюрприз. То вспыхнет быстро, почти без дыма, как и положено. А то вдруг начнет гореть с каким-то зловещим шипением, готовый вот-вот рвануть. Стабильности — ноль целых, ноль десятых.

Латунные гильзы, которые мы с Гришкой тянули на самодельном прессе, обливаясь потом — тонкие, хрупкие. Их же просто рвет при выстреле. Или так раздувает, что потом из патронника не выковыряешь. А капсюли? Эта гремучая ртуть, которую я синтезировал, рискуя каждый раз остаться без пальцев, а то и без головы. То она дает осечку, то срабатывает от малейшего сотрясения. Снаряжать такие патроны — все равно что ходить по минному полю с завязанными глазами.

Магазин — коробчатый, на пять патронов. Выглядит современно. Только вот подача патронов — ручная. Это я так хитро придумал, когда понял, что с пружиной у нас полный швах. Все наши попытки сделать нормальную подающую пружину закончились либо поломкой самой пружины, либо тем, что она была слишком слабой, чтобы толкать патроны, либо слишком тугой, деформируя хлипкие гильзы. Так что стрелку приходилось после каждого выстрела вручную, каким-нибудь шпыньком, проталкивать следующий патрон на линию досылания. Пока стрелок будет этим заниматься, его противник успеет перезарядить свою фузею, подойти вплотную и дать по кумполу. Замечательная скорострельность, ничего не скажешь.

И вся эта конструкция собрана из деталей, выточенных на станках. Подогнано напильниками, «на глазок» и «на ощупь». Какие тут могут быть допуски? Какая взаимозаменяемость деталей? Сплошные люфты, перекосы, скрытые напряжения в металле. Эта СМ-1 — уникальный, штучный образец (мой самый первый я не рискнул пустить на испытания — дорог как память).

Я тяжело вздохнул и положил винтовку обратно на верстак. Нет, Смирнов. Ты, конечно, молодец, что довел дело до такого вот «изделия». Но это не оружие. Это, если называть вещи своими именами, красиво сделанная бомба с очень ненадежным запалом. Стрелять из «этого» — безумие. И если я сейчас попытаюсь продемонстрировать ее царю или Брюсу в действии, то, скорее всего, бесславно закончу

Я посмотрел на свой первый образец. То, что я сейчас целый и невредимый, и даже могу рассуждать о планах на будущее, — это не иначе как чудо. Или просто удача, которая иногда улыбается дуракам и безумцам.

Как оно вообще сработало?

Вспоминаю все это, и волосы на голове шевелятся. Это было не инженерное решение, это было какое-то шаманство, помноженное на отчаянное везение. Словно все звезды на небе в тот момент сошлись в одной точке и решили мне подыграть. Каждый элемент этой нелепой, опасной конструкции сработал на пределе своих возможностей, а то и за этим пределом. Любой другой исход был бы в тысячу раз вероятнее.

Кстати, про испытания. Мы ведь их провели. Собрали еще таких же «изделий», благо детали на них Федька уже наловчился точить. И около сотни патронов, стараясь воспроизвести ту первую, «удачную» партию. Результат был плачевным. Из десяти ружей семь вышли из строя после первого-второго выстрела. У трех разорвало стволы, у двух — заклинило затворы так, что их потом только молотком можно было выбить. Еще у двух затворы просто не выдержали и деформировались. И только три экземпляра кое-как отстреляли по пять-шесть патронов, после чего тоже пришли в негодность. А сколько патронов дали осечку или, наоборот, привели к слишком сильному, почти детонационному, выстрелу — я уже и не считал. Сам я при этих «испытаниях» присутствовал издалека, за мешками с песком.

Так что тот мой первый «боевой» опыт — это чистой воды аномалия. Исключение, подтверждающее правило. И это правило гласит: из такого оружия стрелять нельзя. Категорически. То, что мне тогда повезло, — это не повод для гордости, а повод для серьезных размышлений и полной переработки всей концепции. Чудеса случаются, но рассчитывать на них в таком деле, как создание оружия для армии, — это преступная халатность. Нужна предсказуемая система. Вот ее-то мне и предстоит создать.

Значит, так. Если мы говорим о перевооружении армии — нужен системный подход. Мозговой штурм имени меня одного продолжался несколько дней. Я исписывал листы дорогой бумаги, которую мне выделял Брюс, чертил схемы, составлял таблицы, прикидывал сроки и ресурсы. Моя каморка пропахла химикатами и дымом от сальной свечи. В итоге на свет появился документ, который я для себя назвал «Проект Феникс». Потому что из пепла моих первых, почти провальных, экспериментов должно было возродиться нечто действительно стоящее. Этот «Проект» я и собирался положить на стол Якову Вилимовичу, а там, глядишь, и до самого государя Петра Алексеевича дойдет.

Первое и главное — цель. Создать и запустить в серийное производство винтовку СМ-1, полноценное оружие образца, скажем, 1707 или 1708 года. И, разумеется, патроны к ней. Это не на один год работа, тут минимум три-четыре года вкалывать придется, и то, если звезды сложатся удачно.

Я закрыл глаза и попытался представить модернизированную версию своего первенца. Магазинная винтовка, само собой. С продольно-скользящим затвором, но уже не тем недоразумением, что мы сваяли. Калибр — однозначно меньше. Линии четыре, максимум пять. Это примерно десять-двенадцать миллиметров по-нашему. Золотая середина между убойностью и возможностью контролировать отдачу, да и стволы такого калибра делать будет чуть проще. Патрон унитарный, с цельнотянутой латунной гильзой — никаких паяных швов, только монолит. Капсюль центрального боя, естественно. А вот пулю хорошо бы в оболочку одеть. Свинцовая пуля в нарезном стволе, да еще при скоростях, которые даст бездымный порох, — это жуткая освинцовка канала ствола уже после нескольких выстрелов. Точность упадет, чистить замучаешься. Медная оболочка — идеальный вариант. Или мельхиоровая, если удастся наладить получение этого сплава. Порох — только стабилизированный пироксилин, зерненый, чтобы горел предсказуемо и не шарахал почем зря.

Ствол — сердце винтовки. Только стальной, из нашей, «игнатовской» стали, которую мы еще будем доводить до ума. Цементированная или, в идеале, тигельная. Нарезов четыре, а лучше шесть — для лучшей стабилизации пули. Длину ствола нужно будет подбирать экспериментально, чтобы оптимально использовать энергию пороха. Затвор — продольно-скользящий, с двумя мощными боевыми упорами, которые не срежет при первом же выстреле. Надежный экстрактор и эжектор, чтобы стреляная гильза вылетала сама, без помощи шомпола. Магазин — коробчатый, на пять патронов. Можно отъемный, можно и неотъемный, это уже детали. Главное — с нормальной пружиной подавателя, а не той пародией, что у меня сейчас. Прицельные приспособления — регулируемые, чтобы можно было вести прицельный огонь хотя бы на восемьсот, а то и на тысячу шагов. Ну и ложа — удобная, из хорошего дерева.

Если проводить аналогии с моим временем, то это должно быть что-то среднее между старой доброй «мосинкой» — с ее простотой и феноменальной надежностью, и «маузером» девяносто восьмого года — с его мощным патроном и продуманной конструкцией затвора. Конечно, до их уровня нам будет как до Китая, зато сам принцип — мощный патрон с бездымным порохом, прочный затвор, нарезной ствол и магазин — вот к чему нужно стремиться. Даже ранние винтовки Манлихера или Лебеля могли бы послужить отдаленным ориентиром.

Теперь — план мероприятий. Как говорится, дорогу осилит идущий. Идти придется долго.

Первый этап, самый важный и самый сложный — научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. НИОКР, по-нашему. На это уйдет минимум год, а то и два.

Главная головная боль — порох. Нужно отработать технологию получения стабильного пироксилина. Это значит — жесточайший контроль чистоты исходных кислот. Никаких «грязных» селитр и «купоросного масла» переменной концентрации. Нужны методики очистки, нужны ареометры для кислот, чтобы точно знать, с чем работаешь. Температурный режим при нитровании — критически важен.

Многоступенчатая промывка пироксилина, возможно, с нейтрализацией остатков кислот слабым раствором соды — если ее удастся получить в достаточно чистом виде. Потом — безопасное зернение. Чтобы порох не пылил, а был в виде гранул определенного размера. Возможно, придется поэкспериментировать с флегматизаторами — веществами, которые снижают чувствительность пороха и делают его горение более равномерным. Канифоль, парафин… И для всего этого нужна лаборатория.

Вторая важнейшая задача — металлургия. Наша «игнатовская» сталь — это пока что лотерея. Иногда получается что-то приличное, а иногда — шлак. Нужно совершенствовать технологию. Для цементации — подбирать оптимальный уголь, время выдержки, температуру. Для тигельной плавки — искать или разрабатывать более качественные огнеупорные глины для тиглей, чтобы они не лопались в самый ответственный момент. И нужны методы контроля качества стали. Хотя бы примитивные: проба на излом, чтобы видеть структуру металла, определение твердости по царапинам или

Третье направление НИОКР — патронное производство. Латунные гильзы. Нужно освоить технологию глубокой вытяжки. Это значит — нужны прессы. Нужны матрицы и пуансоны из твердой стали. Их тоже придется делать самим. С капсюлями — та же песня. Стабилизировать производство гремучей ртути, сделать его менее опасным. Разработать безопасную технологию снаряжения медных колпачков. И не забыть про оболочку для пуль. Экспериментировать с медью, может быть, удастся получить какой-нибудь подходящий сплав.

И, наконец, собственно оружейное производство. Создание опытных образцов стволов уменьшенного калибра. Отработка технологии сверловки длинных и точных отверстий. Нарезка канала ствола — это вообще высший пилотаж для здешних условий. Нужны специальные станки, нужен режущий инструмент. Проектирование и изготовление нескольких вариантов затворов. Начать с чего-то более простого, с откидных, например. Постепенно, шаг за шагом, двигаться к оптимизированному продольно-скользящему затвору.

И пружины! Нужны надежные пружины для магазинов и ударно-спусковых механизмов. Это отдельная, очень непростая задача для здешних кузнецов.

Когда НИОКР дадут первые результаты, можно будет переходить ко второму этапу — созданию опытно-промышленной базы. Это еще год-полтора. Потребуется строительство специализированных мастерских, а лучше — небольших цехов. Химический — для производства пороха и кислот, подальше от жилья и других строений, с соблюдением всех мыслимых и немыслимых мер предосторожности. Металлургический — с новыми печами и горнами. Патронный — тоже отдельное, хорошо защищенное помещение.

И оружейно-сборочный цех. Для всего этого нужно будет спроектировать и изготовить специализированное оборудование и станки. Пусть они будут примитивными по моим меркам, но они должны быть на порядок лучше того, что есть сейчас. Сверлильные станки с жесткой станиной и механической подачей. Токарные — способные обрабатывать металл с достаточной точностью. Фрезерные — хотя бы простейшие, для изготовления деталей сложной формы. Прессы для вытяжки гильз и штамповки мелких деталей. Новые печи для плавки металла и термообработки. И, конечно, кадры. Нужны люди. Мастера и рабочие, которых придется обучать практически с нуля. Это будет долго и трудно. Надеюсь, мои «академики» станут отличными учителями.

И только после этого, на третий-четвертый год, если все пойдет по плану, можно будет говорить о развертывании серийного производства и войсковых испытаниях. Выпустить первую опытную партию винтовок СМ-1, уже улучшенных, и патронов к ним. И устроить им самые беспощадные испытания. На прочность, на надежность, на точность, на живучесть в различных погодных условиях. Стрелять из них до тех пор, пока не сломаются или не откажут. И по результатам этих испытаний вносить доработки в конструкцию. А параллельно — готовить документацию. Чертежи, технологические процессы. Чтобы потом можно было масштабировать производство.

Звучит грандиозно. И почти нереально. Но если не ставить перед собой таких задач, то и сидеть здесь, смысла нет. Однако, четыре года — это очень долго. Царю Петру результат нужен вчера. Он человек нетерпеливый, ему подавай победы сейчас, а не в светлом будущем. Поэтому, пока будет идти вся эта титаническая работа над СМ-1, нужно что-то показать ему раньше, что уже сейчас даст русской армии преимущество. Что-то более простое, чем полноценная магазинная винтовка. Эдакий промежуточный вариант.

Назовем его СМ-0.1.

Это не будет полноценная винтовка. Скорее, модификация существующего оружия или создание чего-то узкоспециализированного, где преимущества бездымного пороха будут наиболее очевидны и достижимы с меньшими технологическими затратами. Здесь не нужно будет изобретать велосипед с нуля, можно будет опереться на то, что уже есть, лишь немного это усовершенствовав. И это, пожалуй, единственное, что может удержать интерес государя к моим затеям на такой долгий срок. Дать ему в руки то, что стреляет дальше, точнее и без этого дурацкого облака дыма, — и он, возможно, согласится подождать основного «блюда».

Итак, СМ-0.1. «Ноль-один» — потому что это еще не полноценная «единица», а так, проба пера, демонстрация возможностей. И тут у меня было несколько идей, как говорится, на выбор. Нужно было что-то, что можно было бы сварганить относительно быстро, с минимальными переделками существующего и максимальным использованием уже имеющихся, пусть и несовершенных, наработок.

Первый вариант, самый очевидный и, пожалуй, самый легкореализуемый — это казнозарядная гладкоствольная фузея. Или, если покороче, карабин. Назовем его СМ-0.1Ф — «Фузейный». Берем стандартный фузейный ствол. Да, он железный, да, он не рассчитан на мой порох. Но! Во-первых, мы будем отбирать самые качественные стволы, проверять их на отсутствие раковин и трещин. Во-вторых, можно попытаться усилить казенную часть. Например, навить на нее в горячем состоянии несколько слоев прочной железной проволоки, как это делали с некоторыми старыми пушками. Или выковать и напрессовать дополнительную муфту. Это тоже непросто, но все же реальнее, чем с нуля делать новый ствол из моей экспериментальной стали. И самое главное — я четко понимаю, что это временное решение, нагрузки будут на пределе, и пороховой заряд для таких «переделок» придется делать послабее, чем для полноценной СМ-1. Безопасность превыше всего.

Затвор для такой фузеи — максимально простой. Никаких вам продольно-скользящих изысков. Откидной. Либо как у охотничьих «переломок» — ствол откидывается вниз для заряжания. Либо боковой откидной блок, как у некоторых ранних казнозарядных систем. Главное, чтобы его можно было изготовить нашими силами и чтобы он обеспечивал хоть какую-то сносную обтюрацию. Опять же, с учетом того, что давление пороховых газов будет несколько ниже, чем в целевой модели.

Патрон — тоже компромиссный. Латунная гильза, но можно сделать ее потолще, чтобы выдерживала многократную перезарядку. Или, как вариант — бумажная гильза с латунным донцем, в котором крепится капсюль. Это проще в изготовлении и дешевле. Капсюль — мой, на гремучей ртути, тут уж никуда не денешься. Порох — бездымный, но, повторюсь, с уменьшенным зарядом. Пуля — стандартная фузейная, круглая. Или картечь, если нужно стрелять по плотной группе противника.

Какие преимущества даст такая, казалось бы, незамысловатая переделка? А их немало. Во-первых, и это самое главное, — меньше дыма. Вернее, его почти не будет. Это огромное тактическое преимущество. Стрелок не демаскирует себя густым облаком, которое видно за версту. Он может лучше видеть цель, лучше ориентироваться на поле боя. Командиры смогут эффективнее управлять подразделениями, потому что не будут слепнуть от порохового дыма. Во-вторых, меньше нагара. Мой даже несовершенный пироксилин, оставляет гораздо меньше твердых продуктов сгорания, чем черный порох. Значит, можно будет сделать больше выстрелов без чистки оружия. В-третьих, даже в гладком стволе бездымный порох даст более высокую начальную скорость пули. А это — увеличение дальности прямого выстрела и пробивной способности. И, наконец, меньший вес заряда пороха при той же или даже большей эффективности.

Обоснование для такого СМ-0.1Ф простое: это самый быстрый способ «внедрить» бездымный порох и показать его преимущества. Мы не тратим время и ресурсы на разработку новой технологии изготовления стволов, используем имеющиеся. А простой откидной затвор сделать куда реальнее, чем сложный продольно-скользящий. Да, это будет не супероружие, зато оно будет заметно лучше существующих фузей. И этого может хватить, чтобы убедить начальство в перспективности моих разработок.

Второй вариант — это крупнокалиберный «окопный» или «крепостной» штуцер. Назовем его СМ-0.1К — «Крепостной». Идея тут в том, чтобы создать оружие для стрельбы с упора, где вес не так критичен, а точность и дальность на средних дистанциях играют важную роль. Например, для выбивания вражеских офицеров, артиллеристов или для стрельбы по амбразурам.

Ствол для такого штуцера — короткий, толстостенный. Обязательно нарезной — два или четыре простых нареза. И вот тут уже придется использовать мою лучшую «игнатовскую» сталь, которую я смогу получить. Калибр можно оставить и фузейный, сам ствол должен быть рассчитан на повышенное давление бездымного пороха. Затвор — тоже откидной, максимально прочный, с надежным запиранием. Патрон — специальный, с усиленной гильзой, полным зарядом моего бездымного пороха и тяжелой пулей, возможно, даже с каким-нибудь сердечником для увеличения пробивной способности, если я смогу это реализовать.

Преимущества бездымного пороха здесь раскрываются в полной мере. Нарезной ствол в сочетании с высокой начальной скоростью, которую дает мой порох, — это значительное улучшение баллистики по сравнению с дымным порохом и гладким стволом. Точность и настильность траектории возрастут многократно. А тяжелая пуля с высокой начальной скоростью даст хорошую пробивную способность. Таким штуцером можно будет поражать цели, недоступные для обычных фузей, — например, пробивать вражеские щиты-мантелеты или легкие полевые укрепления (уверен военная мысль теперь пойдет совсем по другому пути).

Каждая такая «игрушка» будет на вес золота, но и пользу принести сможет немалую.

И третий вариант, который пришел мне в голову, — это что-то вроде ручной мортирки или даже примитивного гранатомета. СМ-0.1Г — «Гранатометный». Идея — использовать энергию бездымного пороха для метания небольших разрывных или зажигательных снарядов на близкие и средние дистанции.

Ствол для такого устройства — короткий, гладкий, относительно большого калибра, скажем, полтора-два дюйма. Его можно сделать из прочного чугуна или той же «игнатовской» стали. Заряд — унитарный вышибной патрон с бездымным порохом. А в качестве снаряда — небольшая чугунная граната с фитильным взрывателем.

Преимущества бездымного пороха и тут очевидны. Во-первых, меньше дыма при выстреле, что важно для маскировки огневой точки. Во-вторых, более стабильное горение пороха обеспечит и более стабильную траекторию полета гранаты, что важно для точности метания.

Конструкция самого «орудия» относительно проста. Основная сложность будет в разработке и производстве самих гранат и надежных взрывателей к ним. Но если это удастся, то такая «ручная артиллерия» может наделать много шума в стане противника.

Поразмыслив над всеми тремя вариантами, я пришел к выводу, что начинать нужно с первого — с СМ-0.1Ф, казнозарядной фузеи. Это самый быстрый и наименее затратный способ показать эффект от бездымного пороха на существующей или минимально измененной платформе. Возможно, параллельно можно будет потихоньку работать и над «крепостным» штуцером СМ-0.1К, если найдутся ресурсы и люди. А вот гранатомет — это, пожалуй, дело более отдаленного будущего, когда будут решены основные проблемы с порохом и металлом.

У меня есть долгосрочное видение и план, как к этому видению прийти — поэтапно, от простого к сложному, фокусируясь на ключевых технологиях: порохе, стали, патронах. И создание вот такого «быстрого» СМ-0.1 — это возможность продемонстрировать потенциал моих идей и заручиться поддержкой на долгие годы, которые потребуются для реализации «Проекта Феникс».

Ведь я не просто так сюда попал, верно?

Друзья! Ваши лайки мотивируют писать! Жмите ❤️

Глава 13

Ну и декабрь выдался! Мороз такой, что Нева раньше срока встала, а ветер с Финского залива пробирал до костей. Солнце если и выглядывало, то на пару часов, да и то словно для проформы — нисколько не грело. Строящийся город, присыпанный снегом, выглядел неуютно. По замерзшим рекам и каналам вовсю гоняли на санях, скрипели полозья, кричали возницы. А у меня в голове, помимо этого фейерверка, прочно засела наша с Брюсом затея с дезинформацией.

Подходила к концу вторая половина декабря, а с ней и 1704 год. Яков Вилимович как-то заглянул в мою казенную каморку, где я корпел над чертежами ракет для фейерверка, пытаясь приладить знания из будущего к тутошним реалиям. Вид у него был уставший.

— Петр Алексеич, изобретатель ты наш неугомонный, здравствуй! — с порога начал он, стряхивая снег с воротника. — Новости имеются, и, доложу тебе, презанятные.

Я отложил циркуль.

— И вам не хворать, Яков Вилимович. Просим к столу, чем богаты. Небось, про шведов чего принесли?

Брюс присел, потер озябшие руки.

— В самую точку, капитан. Наша сказка про «лапландский изумруд» такой переполох вызвала, сам удивлен. Мои люди из Стокгольма шепчут: шведская разведка на ушах стоит. Всех собак спустили на поиски мифических камней. Представь, какие средства тратятся, какие экспедиции в их северные дыры снаряжают! Говорят, сам король Карл приказал все вверх дном перевернуть, чуть ли не под каждым сугробом в Лапландии порыться. Лазутчики носятся как угорелые, друг у дружки сведения тянут, слухи плетут — обхохочешься. Словом, заварилась знатная каша. И если бы не твой поход тогда — вряд ли поверили.

Он так довольно ухмыльнулся, что и я не удержался от улыбки. Наша уловка, похоже, сработала отлично. Пусть копаются в снегу, пока мы здесь создаем бездымный порох. И слухи о моих «неудачах» с ракетами, дескать, весь пороховой проект — пустышка, тоже действовал как надо. Пускай думают, что мы тут только салютами баловаться способны.

— Это дело, Яков Вилимович, — кивнул я. — Чем дольше они за привидениями гоняться будут, тем больше у нас времени.

Хотя эта дезинформация и работала, что-то меня все равно грызло. Нехорошее предчувствие, будто кто-то невидимый постоянно сверлит затылок, отслеживает каждый мой шаг. Возможно, паранойя на фоне вечного напряжения, но отмахнуться я не мог. Интуиция подсказывала: расслабляться рано.

— Знаете, Яков Вилимович, — поделился я тревожными мыслями, — есть у меня чувство, будто кто-то уж больно пристально за мной присматривает. То ли старые хвосты, то ли новые «доброжелатели»

Брюс сразу напрягся.

— Не без оснований тревожишься, капитан. Враг не дремлет, и люди у них тут имеются, это очевидно. Мы работаем, следим, да дело это не одного дня. А ты у нас фигура видная, так что держи ухо востро.

Вспомнилась Дарья Арсеньева, фрейлина из окружения Марты Скавронской. Эта, бойкая на язык, девица с неуемным энтузиазмом распространяла по двору любые слухи обо мне и моих «прожектах». И про «лапландский изумруд» трещала без умолку, и про мои «неудачи» с порохом, и про «невиданный фейерверк». На первый взгляд — обычная придворная болтушка, падкая на сенсации. Но что, если это ее образ, либо ее используют вслепую или вполне сознательно, как рупор для нужной им информации или дезинформации, направленной уже против нас?

— А насчет наших придворных сорок, — продолжил Брюс, будто читал мои мысли, — та же Арсеньева, например. Щебечет, как птичка, это да. Но сведений, что она с кем-то из недругов якшается, у нас нет. Хотя с нее глаз не спускаем. Уж больно она всем, что тебя касается, интересуется.

Тут постучали. Адъютант Брюса доложил, что его Государь срочно к себе требует. Яков Вилимович засобирался.

— Ну, мне пора, капитан. А ты работай. Государь посмеивается над нашей байкой про изумруд, да только результатов на поле боя требует по полной. Шведы, сам знаешь, в последнее время зашевелились, то тут, то там наши границы прощупывают. Так что оружие нужно как хлеб. Не расслабляйся.

Я проводил Брюса.

Не прошло и пары часов, как Яков Вилимович вернулся. Вид у него был встревоженный. Молча прошел к столу, плеснул себе воды.

— Плохи дела, Петр Алексеич, — вымолвил он. — Вернее, не то чтобы совсем гибель, но… Есть одна новость, которая мне очень не нравится.

Я аж подобрался.

— Что стряслось?

— Помнишь, мы, чтобы слухи про «лапландский изумруд» подогреть, несколько фальшивых камней подбросили? Зеленые стекляшки, хитро обработанные — издали вылитый изумруд. Раздали их через подставных людей купчишкам, будто те их из Лапландии привезли. Так вот… один из этих «изумрудов» пропал.

— Как это — пропал?

— А вот так, — Брюс нахмурился. — Купец, у которого он хранился, вчера вечером найден мертвым у себя в лавке. Ограбили дочиста, а камень, разумеется, исчез. Но хуже всего не это, а то, что купец по нашим сведениям, общался… с одной из дам, весьма близких к Марте Алексеевне. И незадолго до смерти он с ней виделся.

Да уж! Если это так, дело — дрянь. Если они так легко убрали купца из-за стекляшки, что им стоит добраться до меня, носителя реально ценных секретов?

Брюс тяжело вздохнул.

— Сам понимаешь, дело тонкое. Копать под ближний круг… тут надо действовать осторожно. Но то, что кто-то из них передает сведения шведам — это почти наверняка. И этот «изумруд»… боюсь, он всплывет где-нибудь в Стокгольме, как очередное «доказательство» наших «сказочных богатств». А тот, кто его туда переправит, получит свои тридцать сребреников.

Картина рисовалась, мягко говоря, безрадостная. А если они поймут, что это посто стекляшка? Додумаются до того, что их водили за нос? Что тогда предпримут?

Декабрь подходил к концу, на носу Новый год, мой злосчастный фейерверк, и, что куда важнее, нужно было продвигать «Проект Феникс». От него, по большому счету, зависело, сможет ли Россия играть в Европе заметную роль.

Моя «Опытная Инженерная Палата», как я громко назвал это начинание, понемногу становилась похожа на настоящую кузницу кадров. Люди шли и шли. Брюс слово сдержал — собирал отовсюду. Были тут и толковые ребята из Навигацкой школы, уже знакомые с математикой и черчением. Были мастеровитые мужики с заводов, с природной смекалкой, но грамоте обученные кое-как. Попадались и бывшие приказные.

Поначалу занимался с каждым лично, но быстро понял, что так долго не протяну. Людей было слишком много, а я один. Пришлось вводить некое подобие системы. Поделил всех на группы по способностям. Тем, кто поумнее, «головастее» — лекции посложнее, задачи покаверзнее. Тем, кто едва освоил грамоту, — начинали с азов, с простой арифметики. Главный упор, разумеется, на практику. Чертежи, расчеты, работа с измерительными приборами, которые мы сами же и создавали, — это должно было прочно войти в их головы и руки.

Но без проблем не обошлось. Среди тех, кто попал в «Палату», встречались и откровенные лодыри, и просто не слишком сообразительные, которым наука эта была чужда. Были и такие, кто пришел не за знаниями, а на теплое место и казенное довольствие. С такими разговор был короткий — вон без промедления. Времени на уговоры не было, и тащить этот балласт я не собирался. Чтобы отсеивать лентяев, ввел серьезные экзамены. Не сдал — можешь быть свободен. Кто-то обижался, кто-то ворчал, но другого выхода я не видел. Мне нужны были люди, готовые трудиться, учиться и рисковать.

Тех, кто действительно соображал, я потихоньку начал привлекать к текущим делам. И первым делом, конечно, к подготовке новогоднего фейерверка. Отличный шанс проверить их в деле, посмотреть, как они применяют знания, как работают в команде. Смешивать пиротехнические составы, снаряжать гильзы, собирать ракеты — это требовало точности, аккуратности и знания правил безопасности назубок. И, надо сказать, многие из моих «академиков» показали себя молодцами. Особенно радовала молодежь — глаза горели, энергия била ключом.

Но главная головная боль — нормальное оружие. Тот провал с первым образцом СМ-1, оказавшимся скорее опасной игрушкой, чем винтовкой, до сих пор не давал мне покоя. Повторения такого «триумфа» я допустить не мог. Поэтому своим лучшим ученикам я ставил задачу куда серьезнее. Без этого все мои «прожекты» так и остались бы на уровне кустарщины, которой армию не вооружишь.

— Поймите, — втолковывал я им на очередной «летучке» в нашей тесной, прокопченной каморке, — мало придумать хитрую пушку или ружье. Надо еще суметь их сделать, да не одну-две штуки, а сотни, тысячи! А для этого нужен качественный металл, порох мощный, стабильный, чтобы все детали подходили друг к дружке идеально. А такого можно добиться, только если у нас будет четкая, отлаженная технология. Чтобы каждый знал, что и как делать, какие материалы брать, какие режимы соблюдать. Вот этим мы с вами и займемся!

«Академики» слушали, раскрыв рты. Задачи казались им почти нереальными. Но в глазах многих я видел азарт и желание доказать, что они могут большее.

А тем временем с фронта новости шли все тревожнее. Снарядов не хватает, пороха — крайне

Подстегиваемый этими новостями, я решил дать «академикам» первую реально боевую задачу — разработать и изготовить опытные образцы затворов для СМ-0.1Ф, казнозарядной фузеи, переходного варианта перед полноценной СМ-1. Задание, вроде, не слишком сложное — откидной затвор, минимум деталей. Но даже оно оказалось для моих подопечных крепким орешком.

Первые же попытки отлить заготовки для затворов из чугуна закончились полным провалом. То металл выходил таким хрупким, что заготовки трескались, не успев остыть. То в отливках обнаруживались такие раковины, что их только на переплавку. Литейщики, которых я привлек из старых мастеров, по привычке работали «на глазок», игнорируя температурный режим и состав шихты. Федька с Гришкой, которых я поставил контролировать процесс, только руками разводили.

— Плохо дело, Петр Алексеевич, — сокрушался Федька. — Металл никудышный, не слушается. И мастера эти… старой гвардии, им что ни говори, все по-своему норовят.

Я и сам это видел. Руки у многих из них были золотые, а вот с дисциплиной и пониманием технологического процесса — беда. Привыкли работать по наитию, по дедовским заветам. А тут нужен был системный подход, точное соблюдение всех параметров.

Пришлось опять самому засучивать рукава. Вместе с «академиками» мы начали экспериментировать с составом шихты, с температурой плавки, с литейными формами. Я им на пальцах пытался объяснить основы металлургии, как примеси влияют на свойства чугуна, почему важно правильно охлаждать отливки. Дело потихоньку сдвинулось, но брака все равно было очень много.

Канун Нового, 1705 года, подкрался незаметно. В Питере вовсю готовились к празднествам, наряжали дома, пекли пироги. А я, вырвавшись на пару дней из столичной суматохи, засел в Игнатовском. И не то чтобы отдохнуть — какой там отдых, когда на носу фейерверк, недостроенный пороховой цех и мои «академики». Главным моим занятием стали очередные опыты с гремучей ртутью.

Новую лабораторию (уже сбился со счету — какую) для этих опасных опытов устроили подальше от жилья и строящихся пороховых цехов. Стены обшили толстыми досками, окна затянули бычьим пузырем — стекло было роскошью, да и небезопасно в таких делах. Стол для опытов я велел вкопать в землю, чтобы прочно стоял. Рядом — бочка с водой и ящик с песком, на всякий пожарный случай. Охрану вокруг нашего «секретного объекта» Орлов выставил усиленную, не пробраться.

Я лично контролировал каждый шаг. Память о предыдущих, не всегда удачных, попытках с этой адской смесью была свежа. Я-то понимал, что любая ошибка здесь — это остаться без пальцев или обжечь лицо. Это мог быть крах всей идеи капсюльного оружия, а то и бесславный финал моей карьеры «попаданца-прогрессора».

Федька с Гришкой выполняли все мои команды с такой осторожностью, будто бомбу разминировали. Им самим было не по себе от этих экспериментов. Они уже успели ощутить, что такое «химия», и теперь к любому незнакомому порошку или жидкости относились с большим подозрением.

Мы работали с минимальными дозами. Ртуть, азотная кислота, этиловый спирт — все буквально по капле. Я сам следил за температурой реакции, колбу со смесью охлаждал в тазу со снегом. Чуть перегреешь — и все могло взлететь на воздух. Пару раз повезло — реакция прошла относительно гладко, и на дне колбы осели драгоценные серовато-белые кристаллы гремучей ртути. Мы их потом, как саперы, отфильтровывали, промывали и сушили, затаив дыхание.

Но без происшествий, увы, не обошлось. Пару раз случались небольшие вспышки — то ли из-за примесей в реактивах, то ли дозировку нарушили. К счастью, обошлось без серьезных последствий — легкий испуг да звон в ушах. Но один случай едва не обернулся трагедией.

Готовили очередную порцию гремучего состава. Реакция шла в небольшом глиняном тигле — со стеклянной посудой у нас было туго, приходилось использовать что попадется под руку. Я, как обычно, наблюдал за процессом, Федька был наготове, чтобы по моей команде добавить спирта. И тут — резкий хлопок и ослепительная вспышка! Тигель вдребезги, а Федька, вскрикнув, схватился за лицо.

Я бросился к нему. Кровь хлестала из-под пальцев, заливая щеку. Один из осколков тигля попал ему в веко. Еще миллиметр — и парень остался бы без глаза. Кое-как промыли рану, перевязали. Оказалось, тигель был с дефектом, с микротрещиной, вот и не выдержал.

Этот случай заставил меня крепко задуматься. Дело было не только в чистоте реактивов или точности дозировок. Важна была и сама технология снаряжения капсюлей. Просто засыпать гремучую ртуть в медные колпачки, как мы поначалу пытались, было чрезвычайно опасно. Нужен был специальный пресс для дозировки и уплотнения взрывчатки с максимальной точностью и безопасностью. Нужны были защитные экраны, очки, перчатки — все то, чего у нас и в помине не было. Иначе мои капсюли станут опаснее вражеских пуль — в первую очередь, для своих же бойцов.

Пришлось временно прекратить опыты с гремучей ртутью и переключиться на разработку оборудования для снаряжения капсюлей. Вместе с Федькой, который, несмотря на травму, рвался в бой, и Гришкой мы начали мастерить простейший ручной пресс. Изготовили несколько матриц и пуансонов из самой твердой стали, какую смогли достать. Смастерили защитный кожух из толстой кожи. Работа шла неспешно, с перерывами на подготовку к фейерверку, который неумолимо приближался.

И вот, буквально за пару дней до Нового года, когда я уже собирался возвращаться в Питер руководить последними приготовлениями к «огненной потехе», случилось еще одно происшествие. Ночью меня разбудил стук в дверь, я подскочил. На пороге стоял хмурый Орлов.

— Беда, Петр Алексеевич! — выдохнул он. — В лаборатории энтой… взрыв!

Неужели опять⁈ Я, на ходу натягивая сапоги, бросился к сараю. Картина там была не столь апокалиптичной, как после взрыва порохового цеха, но все равно заставляла нервничать. Дверь сарая вынесло, изнутри тянуло едким дымом. К счастью, ничего не горело.

Осторожно заглянув внутрь, я увидел, что на рабочем столе, где мы накануне оставили несколько маленьких порций высушенной гремучей ртути, чернела дыра. Сама ртуть, разумеется, испарилась. Вокруг валялись осколки посуды, обгоревшие деревяшки.

— Что случилось? — спросил я у караульных, сбежавшихся на шум.

Те только пожали плечами. Ночью, говорят, все было тихо. Посторонние к лаборатории не подходили. Взрыв был несильный, громкий.

Я внимательно все осмотрел. Никаких следов поджога или явного саботажа. Но мысль, что гремучая ртуть могла взорваться сама по себе, без видимых причин, вызывала очень дурные предчувствия. Либо кто-то сумел незаметно проникнуть в лабораторию и что-то подмешать к

Чудом никто не пострадал — ночью в лаборатории, разумеется, никого не было. Но этот инцидент стал для меня последней каплей. Так дальше продолжаться не может. Нужно было либо кардинально менять технологию получения и стабилизации гремучей ртути, либо искать ей более безопасную замену. А это означало новые исследования, эксперименты и риски. И времени, которого у меня, как всегда, было катастрофически мало.

Несмотря на все эти тревожные события в Игнатовском, подготовка новогодних празднеств в Питере была в самом разгаре. Государь любил размах, и встреча нового года обещала быть грандиозной. И вот, наконец, пробил час, ради которого я столько ночей не спал, столько сил и нервов потратил.

Фейерверк!

Пока во дворце Меншикова гремел бал, на стрелке Васильевского острова, напротив Петропавловки, мои люди и приданные солдаты заканчивали последние приготовления. Мороз крепчал, но на него уже никто не обращал внимания — все были возбуждены, в предвкушении. Я лично проверял каждую установку и фитили. Все мои выдумки, «огненные картины», «солнца» и многоступенчатые ракеты, над которыми мы столько трудились, должны были вот-вот заработать. Яков Вилимович старался держать марку, правда заметно нервничал. Ведь от успеха этого «шоу» зависела не только моя репутация, но и его — как человека, поручившегося за меня. Да и Государь, как шепнул мне Брюс, ждал чего-то ошеломительного.

И вот, когда колокол отбил полночь, возвестив наступление нового года, по моему знаку в небо взмыла первая ракета. За ней — вторая, третья… А потом началось такое, чего этот Питер-бурх еще определенно не видывал.

Небо над Невой будто взорвалось всеми цветами радуги. Красные, синие, зеленые, золотые огни летели ввысь, рассыпаясь миллиардами искр, складываясь в узоры, от которых дух захватывало. Сначала вспыхнул огромный вензель Государя — сплетение букв «П» и «А», окруженное сияющей простенькой короной (сколько усилий на это понадобилось — ужас). Толпа на набережной ахнула. Потом в небе распустились огненные цветы, закрутились «солнца», разметая снопы серебряных и золотых искр. Ракеты с таким ревом уносились ввысь, что закладывало уши, а там взрывались каскадами разноцветных огней, заливая светом замерзшую Неву и стены строящихся дворцов. Для большего эффекта я даже рискнул использовать несколько составов с магниевым порошком, который Брюс с трудом достал в мизерных количествах — они давали такие ослепительно-белые вспышки, что на секунду становилось светло, как днем.

Вдоль набережной вспыхнули сотни «бенгальских огней» и «фонтанов», превратив ее в огненную аллею. Народ кричал от восторга, хлопал, указывал пальцами в небо. Даже бывалые иностранцы, повидавшие всякое в своих Европах, стояли с изумленными лицами. Сам Государь, стоявший на специально устроенном помосте, радовался как ребенок, хлопал в ладоши и что-то восторженно кричал Меншикову.

Это был мой триумф!

Да, «потешный», но — триумф.

Я доказал, что могу и пушки лить, и устраивать представления, которым европейские короли позавидуют. Что немаловажно, под это дело я провел множество полезных опытов с разными химическими смесями, которые мне еще очень пригодятся для более серьезных дел. Да и реактивы, выделенные «для царской потехи», теперь можно было спокойно пустить на нужды «Проекта Феникс».

Когда последние залпы отгремели и над Невой повис пороховой дым, смешанный с морозным паром, я почувствовал невероятную усталость, но и такое же невероятное удовлетворение.

Мы это сделали!

Вернувшись во дворец Меншикова, где бал разгорался с новой силой, я тут же оказался в центре внимания. Меня поздравляли, хлопали по плечу, осыпали комплиментами. Сам Государь, подойдя, обнял меня и громогласно заявил:

— Ну, Смирнов, удружил! Вот это потеха! Вся Европа языками чесать будет! Молодец! Жди награды!

Я расшаркался в благодарностях. Успех фейерверка — это царская милость, это новые горизонты.

Было как-то странно. Никакого новогоднего настроения. Да, была радость и гордость за проделанную работу. Но вот новогоднего настроения — не было. Хотя, оно и в прошлой жизни так было. Может, надо что-то поменять в своей жизни? Завести себе девушку, а то хожу как робот. Устал я от всего этого. Да и чувствую, что ели раньше гормоны утихомиривались из-за физического перенапряжения, то сейчас, когда жизнь стала более сытой, хотя и такой же активной, организм требовал своего.

Бродя по залам, я пытался прийти в себя после осознания того, что молодой организм требует женской ласки. В одном из дальних салонов, куда доносился лишь приглушенный гул бала, мой взгляд упал на две фигуры. Мария Гамильтон, фрейлина, известная немногословностью и любовью к книгам, стояла ко мне вполоборота и о чем-то напряженно шепталась с невысоким, полноватым мужчиной в купеческом кафтане. Купец этот был мне смутно знаком: пару раз я видел его в приемной у Брюса.

А эта Гамильтон — очень симпатичная особа. Новый год, в конце концов, може приударить за красавицей?

Я незаметно приблизился. Разговора их я не расслышал, но сама манера общения, взгляды, скупые, но выразительные жесты — все указывало, что тема их беседы далека от погоды или придворных сплетен. Чувствовалось в этом что-то напряженное, словно они заключали сделку. Гамильтон выглядела очень сосредоточенной, даже несколько встревоженной. Купец же, напротив, казался весьма довольным и время от времени озирался по сторонам, будто опасаясь быть замеченным.

Я встретился взглядом с Брюсом, который, как оказалось, тоже наблюдал за этой парой из другого конца зала. Он едва заметно кивнул.

Хм… Странно. Только решился приударить за дамой, так ее уже держат на прицеле. Гамильтон ведь из окружения будущей императрицы.

Краем уха я слушал обрывки разговоров. Новости с фронта, долетавшие до столицы, становились тревожнее. Карл XII, оправившись после нарвского удара, похоже, не собирался сидеть сложа руки. Его войска стягивались к границам; по слухам, он готовил новое, мощное наступление.

Бал продолжался. Я старался не упускать из виду Гамильтон и купца, но они вскоре незаметно разошлись, растворившись в толпе гостей. Вскоре ко мне подошел Брюс. Лицо у него было серьезным, несмотря на только что отгремевший триумф фейерверка.

— Ну что, капитан, — тихо проговорил он, наклонившись к моему уху так, чтобы никто не услышал, — видел эту голубку? Фейерверк фейерверком, а дела никто не отменял.

— Есть что-то по существу, Яков Вилимович?

— Есть, — Брюс на миг замолчал, оглядевшись по сторонам. — Мои люди доложили. После разговора с Гамильтон этот купец встретился с другим иностранцем, тоже небезызвестной нам личностью. И передал ему небольшую записку. Нам удалось ее перехватить. Хотя, скорее, не

Брюс выдержал паузу.

— И? Что там? — выдавил я.

— Мы нашли ее, наконец-то, капитан! В записке, — Брюс понизил голос до шепота, — узнаваемым почерком нашей милой Марии Гамильтон нацарапано всего одно слово. Одно, но очень уж для нас с тобой, так сказать, знаковое.

Он посмотрел на меня с долей ликования.

— «Игнатовское».

Глава 14

Мы с Яковом Вилимовичем снова оказались в главном зале дворца, и меня на секунду оглушило от гула сотен голосов, перемешанного музыкой. На Неве догорели последние всполохи новогоднего салюта, и даже сюда, за толстенные стены, долетал восторженный ор толпы. Голова немного кружилась от въедливой пороховой вони. Да и дикое напряжение последних недель давало знать.

— Стало быть, Игнатовское, Яков Вилимович? — тихонько спросил я, когда мы, слегка пихнув какого-то расфуфыренного боярина, направились к царскому помосту. — Как думаете, просто совпадение, или уже целенаправленно копают?

Брюс лишь чуть приподнял бровь, его взгляд прошелся по залу, цепко выхватывая мелочи.

— В нашем деле, Петр Алексеич, на авось надеяться — гиблое дело. Учитывая, чья рука это писала и кому, предположительно, предназначалось… интерес к вашему имению, так сказать, вырисовывается вполне отчетливо. И чем дальше в лес, тем больше дров.

Меня облепили почти сразу, как только мы подошли к центру зала. Поздравления, рукопожатия, восторженные крики. Дамы стреляли глазками, шушукались за веерами. Мужчины хлопали по плечу, рассыпаясь в комплиментах моей «огненной потехе». Сам Государь, сияющий, как начищенный самовар, подозвал меня, и в очередной раз громогласно расхвалил перед всем двором, обозвал «огненным кудесником» и даже по-отечески приобнял, отчего у меня на душе немного потеплело.

Приятно. Моя репутация сегодня взлетела до небес.

Я был героем дня. Если бы они только знали, что вся эта феерия, весь этот грохот и блеск — всего лишь дымовая завеса, хитроумный маневр, прикрывающий куда более серьезные дела. Да что там говорить, если бы они знали, что я там в Игнатовском мастерю, половина бы в обморок попадала, а вторая — на костер бы потащила.

Я, как бы между прочим, в разговорах с некоторыми придворными, известными своей болтливостью и близостью к окружению Марты Скавронской, проболтался о «великой тайне» моих особо ярких огней. Дескать, весь фокус в особом «стабилизаторе для лапландского изумруда», редчайшем минерале, который я храню в строжайшем секрете у себя в Игнатовском. Без него, дескать, и цвета не те, и искры жиденькие. Брюс, когда я поделился с ним этой идеей, сначала нахмурился, но потом, покумекав, согласился:

— Что ж, Петр Алексеевич, здравый смысл в этом есть. Раз уж все их внимание приковано к Игнатовскому, грех этим не воспользоваться. Пусть ищут там то, чего и в помине нет. Тем правдоподобнее будет наживка. А то, что там действительно ценное имеется… так это им только азарта прибавит. Главное, чтобы мышь в мышеловку угодила.

Так что «стабилизатор» стал приманкой. Севернее Игнатовского, в лесах, Брюс отправит несколько верных полков, готовых по первому сигналу перекрыть все дороги. Пусть только сунутся. Мы их там тепленькими и встретим. На фоне тревожных новостей о том, что Карл Шведский опять собирает войска, видать, к весенней кампании готовится, демонстрация нашей «пиротехнической мощи» должна была произвести впечатление не только на своих, но и на врагов. Пусть знают, что у русского царя есть чем удивить, и не только на поле боя.

Когда основная волна поздравлений схлынула, и я смог немного перевести дух с бокалом вина, ко мне протиснулся невысокий, крепко сбитый мужичок в скромном, но добротном купеческом одеянии. Лицо незнакомое, глазки бегают.

— Господин Смирнов, дозвольте словцо молвить, — проговорил он с заметным иностранным акцентом. Говорок был характерный, с присвистом — шведский, если я не совсем оглох. — Я человек торговый, с разными странами дело веду. Видал я фейерверки и в Амстердамах, и в Гамбургах, но такого великолепия, признаться, не видывал. Не изволите ли, сударь, за вознаграждение вельми щедрое, поделиться секретом ваших… этих… особо ярких огней? У меня есть покупатели, которые не поскупятся, деньгу отвалят немалую.

Я едва заметно усмехнулся. Брюс, возникший рядом, будто вырос из-под земли, уже сверлил «купца» тяжелым взглядом.

— Благодарствую за предложение лестное, почтенный, — ответил я любезно. — Однако секреты моего ремесла, знаете ли, не для продажи. Они Государю и Отечеству служат. А технологии такая штука — сегодня продашь, завтра по тебе же и ударят.

«Купец» как-то сник, промямлил извинения и быстро растворился в толпе. Брюс проводил его взглядом.

— Еще один любопытный, — протянул он. — Возьмем на прищур.

Я только хмыкнул. Ну что ж, Яков Вилимович, считайте, что я только что помог вам еще одного шведского шпиона на крючок насадить. И это, как говорится, только цветочки. Главная рыбка еще впереди.

Новогодние гулянки отшумели, оставив после себя звон в ушах от бесконечных «Виват!» и музыки. Двор потихоньку разъезжался, а я пулей метнулся в Игнатовское. Пока Питер отсыпался после моей «огненной феерии», у нас с Федькой и Гришкой начиналась самая настоящая запара. Лаборатория стала нашей берлогой на ближайшие недели. Снаружи –январский колотун, ветер воет в трубах, а внутри, в крохотной, прокопченной химикатами каморке, кипела работа, от которой, возможно, зависело не меньше, чем от побед на фронте.

Гремучая ртуть. Мельчайшие, почти невесомые кристаллики, а силищи в них — как в бешеном быке, да еще и норов непредсказуемый. Каждый божий день мы рисковали, каждый час, как саперы, по минному полю ходили. Несколько раз мелкие порции этой дряни взрывались прямо в ступках. Федька, после того как ему чуть глаз не вышибло осколком тигля, теперь перед каждым новым замесом крестился так, будто на исповедь шел, а Гришка большую часть времени молчал, как партизан на допросе, сосредоточенно отмеряя компоненты с точностью аптекаря. Ну, или пытался.

Кремневый замок, особенно в нашу лютую зиму, — штука капризная, как барышня на выданье: то осечку даст, то искра вялая, то порох на полке отсыреет. А капсюль, если его обуздать, обещал мгновенное и безотказное воспламенение в любую погоду. Это был пропуск в новую эру стрелковки. И вот, в середине января, после бесчисленных проб и ошибок, после десятков запоротых составов и нескольких инцидентов, которые едва не закончились очень печально, мы его сделали. Первый рабочий капсюль. Маленькая медная чашечка, набитая спрессованной гремучей ртутью со всякими стабилизирующими добавками. Выглядел

Я тут же снарядил несколько патронов для СМ-0.1Ф — моей экспериментальной фузеи. Ствол у нее был еще тот, охтинский, но я приказал его укрепить, навив поверх казенной части несколько слоев прочной стальной проволоки — конечно, не нанотехнологии, но хоть какая-то гарантия, что его не разнесет от пироксилинового пороха. Зарядил, прицелился в старую сосновую доску, прислоненную к сугробу. Сердце молотило так, что, казалось, вот-вот из груди выпрыгнет. Затаил дыхание, нажал на спуск. Щелчок ударника — и оглушительный, хлесткий хлопок, совсем не похожий на привычный гулкий выстрел из фузеи с дымным порохом. В доске — аккуратная дырка. Еще выстрел — снова четкое попадание! И еще! Десять выстрелов подряд, и ни одной осечки! На двадцатиградусном морозе, когда обычные фузеи через одну филонили! Правда ствол был горячий, пар от него шел знатный.

Федька с Гришкой, которые наблюдали за испытаниями, забыв про холод, прыгали вокруг меня, как два щенка, и орали что-то восторженное. Я и сам еле сдерживал улыбку. Это была настоящая, выстраданная потом и кровью победа. Если получится наладить хотя бы серийное производство таких капсюлей и патронов, это может серьезно изменить расклад сил в зимней кампании. Скорость и надежность воспламенения дадут нашим солдатам колоссальное преимущество. В Игнатовском был введен режим строжайшей секретности, как на каком-нибудь объекте «Икс». Охрана Орлова удвоила посты и бдительность. Вокруг Игнатовского в лесах два полка сидело на стреме.

Информация о таком прорыве не должна просочиться ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, до тех пор, пока мы не будем готовы штамповать эти штуки тысячами. О полноценной СМ-1, моей магазинной винтовке, я пока мог только мечтать. Технологии производства нужной стали, стабильного бездымного пороха в промышленных масштабах — все это было еще в туманном будущем, дело не одного года. Но первый, самый главный шаг был сделан.

Однако радоваться было рановато. Во время очередной серии испытаний, когда мы уже немного обнаглели и начали экспериментировать с увеличением заряда инициирующего состава в капсюле, один из них выдал неожиданно мощную вспышку. Раздался резкий треск, и из затвора фузеи вырвался целый сноп искр. Осмотр показал, что металл в месте удара бойка оплавился и пошел мелкими трещинами, как паутина. Еще немного, и затвор могло бы разнести вдребезги, покалечив стрелка. Проблема стабильности и предсказуемости гремучей ртути не исчезла. Наш капсюль был эффективен, но все еще опасен. Предстояла еще долгая и нудная работа по его доводке до ума.

Стоило мне высунуть нос из своего тихого Игнатовского и вернуться в Петербург, как тут же закрутило-завертело в придворной карусели. После тишины и сосредоточенности лаборатории это все казалось шумным и пустым. Интерес к моей скромной особе после новогоднего салюта не поутих, наоборот, разгорелся. Куда ни сунься — везде любопытные взгляды и настырные расспросы. Особенно доставала Дарья Арсеньева, одна из самых трепливых фрейлин будущей государыни. Эта вертихвостка, похоже, задалась целью вытянуть из меня все секреты «лапландского изумруда». Она буквально по пятам за мной ходила на ассамблеях, заваливая вопросами. Я отмахивался общими фразами, ссылался на гостайну, но она и не думала отставать, глазенки так и сверкали от азарта, как у гончей, учуявшей лису.

Мария Гамильтон, в отличие от прямолинейной, как оглобля, Арсеньевой, подкатывала куда хитрее. Эта девушка, с ее ангельским личиком и тихим голоском, вызывала у меня какую-то особую симпатию. И оттого ее интерес был вдвойне приятен. Она вкрадчиво интересовалась тонкостями, и самим «изумрудом», и мифическим «стабилизатором», без которого, по моей же легенде, и фейерверк был бы так себе, и цвета не такие забористые. Она выспрашивала о его составе, о способах хранения, о том, насколько он летуч и опасен. Вопросы были настолько в точку, что нет-нет да и закрадывалось неприятное подозрение: уж не химик ли она сама, или кто-то очень грамотный ей на ухо шепчет, что спрашивать? Я гнал от себя эти мысли, надеясь, что это просто живое любопытство, а в худшем случае — кто-то умело ее использует. Делал вид, что польщен ее тягой к науке, и, как бы по большому секрету, сливал ей какую-то чушь, еще больше запутывая следы. Пусть покопаются, может, и сами что-нибудь интересное надумают.

Чтобы подогреть их любопытство и направить его в нужное мне русло, я провернул один фокус. В своей Инженерной Канцелярии, где теперь вечно терлись какие-то люди — от моих «академиков» до просителей и поставщиков, — я «случайно» оставил на столе, в приемной, несколько листков с «заметками». Там были нацарапаны какие-то формулы, чертежи непонятных агрегатов и, самое главное, несколько фраз о «стабилизаторе», его «уникальных свойствах» и «способности усиливать свечение металлов при высоких температурах». Бумажки пролежали на видном месте ровно столько, чтобы их успели заметить и, может, даже срисовать, а потом «исчезли». Яков Вилимович, которому я рассказал об этой маленькой диверсии, только ухмыльнулся.

— Отлично, капитан, — протянул он. — Пусть думают, что на золотую жилу наткнулись. Шведы сейчас, как цепные псы, рыщут в поисках любых новинок.

И приманка сработала. Да еще как! Через пару дней Брюс, с таким мрачным удовлетворением, будто кота сметаной накормил, сообщил мне новость. Одна из фрейлин, особенно вхожая к Марте Скавронской, некая Аграфена Лихачева, попыталась подкупить моего молодого писаря, шустрого дьячка по имени Гаврила. Предлагала ему кругленькую сумму за доступ к моим личным бумагам, которые, по ее данным, хранились в Игнатовском. Она конечно, врала, что ее интересуют исключительно «забавные опыты с огоньками», и ничего больше. Гаврилка, уже проинструктированный Брюсом на такой случай, сделал вид, что ломается, набил цену и тут же настучал обо всем куда следует.

Эта новость меня расстроила. Аграфена Лихачева славилась своей болтливостью и, мягко говоря, невеликим умом. Сама она до такого бы не додумалась, мозгов бы не хватило. Значит, за ней кто-то стоял и этот «кто-то» был очень близок к Марте. Неужели неужели сама Марта, такая, вроде, добрая, так искренне привязанная к Государю, могла вляпаться в эти грязные игры? Или ее просто использовали втемную, пользуясь ее доверчивостью и патологической неспособностью держать язык за зубами?

Одно дело — ловить матерых шведских шпионов, и совсем другое — подозревать в предательстве тех, кто сам станет императором через десятки лет. Игра становилась все более непредсказуемой. Как бы не доиграться до цугундера. А еще больше не хотелось думать, что к этому может быть причастна Мария Гамильтон, даже если ее используют вслепую.

Снег, который было подтаял во

Мои капсюли, несмотря на январский прорыв, все еще были далеки от идеала. Гремучая ртуть, зараза, никак не хотела вести себя предсказуемо: то вспышка еле-еле, то, наоборот, такой «чих», что ствол или затвор могли разлететься. СМ-0.1Ф была еще слишком сырой и опасной для того, чтобы запускать ее в серию. Я прекрасно понимал, что Государь ждет от меня надежного оружия для армии.

Поэтому, не бросая работы над улучшением капсюлей и бездымного пороха — это была стратегическая задача, от которой зависело будущее, — я начал судорожно обмозговывать второй вариант — СМ-0.1К, крепостной штуцер. Это должна была быть тяжеленная, крупнокалиберная дура с нарезным стволом из самой лучшей стали, какая только найдется, предназначенная для того, чтобы бить точно и далеко с упора. Для нее не нужна была такая скорострельность, как для полевой фузеи, зато точность и убойная сила выходили на первый план. Может, с таким оружием, где требования к стабильности пороха и капсюля были бы чуть пониже, мне удалось бы быстрее получить что-то путное. Я засел за чертежи, ломая голову над тем, как сконструировать максимально прочный и простой затвор, способный выдержать бешеную отдачу от пироксилина. Дни и ночи превратились в одну бесконечную карусель расчетов, эскизов и яростных споров с моими лучшими мастерами, которые иногда смотрели на мои идеи, как на бред сумасшедшего. Ну да, привыкли одно и то же клепать, а тут какие-то допуски, новые материалы, невиданные конструкции.

В один из таких напряженных вечеров, когда я, сгорбившись над чертежной доской, бился над очередной головоломкой с механизмом запирания ствола, в мою комнату вихрем влетел Орлов. Лицо у него было серьезное. У меня было какое-то дежавю от ситуации. Неужели опять беда?

— Петр Алексеич, новости из Игнатовского, — без предисловий выпалил он. — Только что гонец прискакал. Сегодня ночью кто-то пытался влезть в вашу лабораторию.

Да чтоб тебя!

— Что⁈ Поймали кого-нибудь? Что-нибудь пропало?

— Слава богу, караульные не спали, — продолжал Орлов. — Спугнули гадов, те успели в темноте удрать. Похоже, ничего стащить не успели, но наследили изрядно. Самое паршивое, Петр Алексеич, — следы. От лаборатории они ведут прямиком к расположению Астраханского полка, что стоит неподалеку.

Это же один из тех полков, которые Брюс по-тихому разместил в окрестностях Игнатовского, чтобы устроить засаду на шведских лазутчиков. Неужели «крот» завелся и в армейских рядах? Или это была еще более хитрая провокация, чтобы мы тут все перегрызлись и потеряли бдительность?

Враг был гораздо ближе и изворотливее, чем мы думали, еще и действовал наглее.

Глава 15

Февраль в этом году выдался — врагу не пожелаешь: сыро, грязно, промозгло до костей. Нева еще не вскрылась, лед потемнел, пошел водянистыми пятнами — вот-вот тронется. В такую погоду и на душе как-то паршиво, а тут еще Яков Вилимович, мой главный заступник и, хочется верить, добрый товарищ, подлил масла в огонь.

Сидели мы в Инженерной канцелярии. Его кабинет насквозь пропах сургучом и старыми бумагами. Сам Брюс был какой-то дерганый, озабоченный. То и дело тер себе высокий лоб, а глаза беспокойно метались по бумагам, будто не могли ни на чем остановиться.

— Эта зараза, Петр Алексеевич, она ж повсюду расползлась, — проговорил он наконец, негромко, с застарелой горечью, отрываясь от очередного донесения. — Уж и не знаю, где корни-то ее глубже сидят — в казнокрадстве ли беспардонном, или в этой тихой подлости, когда наши же, русские люди, за шведское серебришко готовы и мать родную с потрохами продать. А тут еще предатель может в самих войсках, среди тех, кто Государю присягал… Это, знаешь ли.

Я помалкивал, да и что тут говорить? Тема для нас была не в новинку. Чем лучше у меня дела шли, чем больше всяких новых штук выходило из моих мастерских, тем гуще вокруг всего этого вились всякие темные личности. Так и норовили что-нибудь вынюхать, стащить. Благо безопасность была на высоте. Брюс со своими ищейками из Тайной канцелярии из кожи вон лез, чтобы эту паутину распутать, да только она, казалось, еще больше разрасталась.

— Все чаще я про тот день думаю, про тот самый миг настанет, когда можно будет одним махом всю эту нечисть прищучить, — продолжал Брюс, выбивая пальцами дробь по столу. — Всех этих смутьянов, изменников, кто против Государя нашего злоумышляет, кто его дело праведное губит, секреты воруя да поставки срывая… Только вот как этот «миг» подгадать? Как бы не спугнуть рыбёху покрупнее, вытащив одну мелочь пузатую?

Я и сам не раз ловил себя на мысли, что кто-то из моих же «академиков» или мастеров может оказаться с гнильцой. Пока, слава Богу, явных проколов не случалось.

А в Игнатовском дела, несмотря на все препоны, потихоньку-полегоньку, да двигались. Главной моей головной болью, если не считать бездымного пороха, оставалась сталь, которая смогла бы выдержать адское давление порохов и позволила бы наконец-то сварганить легкое, скорострельное оружие — мою мечту, СМ-1.

«Академики» мои — Федька, Гришка, да и остальные ребята — не покладая рук бились над этой задачкой. Десятки, если не сотни, неудачных плавок, горы испорченного металла, вечный дым, жар, копоть… Иногда казалось, что мы просто топчемся на месте, что эта задачка нам не по зубам.

И вот, наконец, в один из таких же беспросветных февральских дней, когда казалось, что весна уже никогда не заявится, случилось! В очередной раз мы колдовали у нашей маленькой опытной печи, мудрили с новым составом шихты, пробовали новый режим плавки. Я, честно говоря, уже почти ни на что не надеялся, но

Заряд моего бездымного пороха бабахнул от души.

Стволик выдержал! Потом второй заряд, третий… На пятом его, конечно, чуток повело, но он не треснул, не разлетелся на куски!

— Есть! Получилось! — заорал кто-то из мастеров, и его вопль тут же подхватили остальные. Федька не сдержался, размашисто перекрестился. А Гришка утирал со лба пот замызганным рукавом рубахи, и лыбился так, будто ему только что персонально все мое имение отписали.

Это была еще не та сталь, которая требовалась для полноценной СМ-1, для ее тонкостенного нарезного ствола и механизма. Зато это был огромный шаг вперед, это уж точно. Полученный металл вполне годился для стволов СМ-0.1К — моего крупнокалиберного крепостного штуцера, с некоторыми оговорками по части «живучести». Главное — мы наконец-то нащупали верное направление, поняли, куда дальше копать.

О таком прорыве я тут же, не мешкая, доложил Государю. Петр Алексеевич принял меня в своем скромном домике, где он, по-моему, бывал куда чаще, чем в пышных парадных палатах. Он был весь в делах, казалось, сама энергия войны его подпитывала. Внимательно выслушал мой доклад, он ни разу не перебил.

— Ну, что ж, Смирнов, молодец! Хвалю! — произнес он, когда я закончил. — Стало быть, сталь твоя для штуцеров-то сгодится?

— Так точно, ваше величество, — подтвердил я. — Для штуцеров, для усиленных стволов, чтобы бездымный порох держали, — самое то. Ресурс, конечно, будет на несколько сотен наверное. А это уже…

— Знаю, знаю, что это! — оборвал меня Петр, вскакивая и принимаясь вышагивать по комнате. — Карл времени нам в обрез дает! Каждая фузея сейчас на вес золота! Посему приказываю: немедля, не дожидаясь, пока вы там всю технологию до ума доведете, начинай производство этих твоих СМ-0.1К! Сколько сможешь сделать! Армии они нужны! Понимаешь?

Я понимал. Еще как понимал. Северная война набирала обороты, шведы, оправившись от первых оплеух, снова щерились. Карл XII стягивал силы, готовил новые пакости. И любая новинка, способная дать нашим войскам хоть какой-то козырь, была бесценна. Но пускать в серию, на фронт, фактически «сырое» изделие, с неотработанной технологией стали, — это был огромный риск. Цена такой ошибки могла оказаться непомерной.

— Ваше величество, — я осторожно привлек внимание Царя, — технология-то еще совсем зеленая. Качество металла может гулять от плавки к плавке. Боюсь, как бы чего не вышло…

— Бояться будешь опосля, Смирнов! — отрезал Государь, останавливаясь передо мной. — Сейчас — делать! Исполнять! Твоя задача — дать армии оружие. А моя — им побеждать. Ясно?

Приказ есть приказ. Тем более приказ царя, который сам во все вникал, сам рисковал и вел за собой. Я мог лишь заверить его, что из кожи вон вылезу, но сделаю все возможное.

Вернувшись в Игнатовское, я тут же собрал своих мастеров. Задача была поставлена ребром: в кратчайшие сроки наладить выпуск штуцеров СМ-0.1К из новой стали. Работа закипела с новой силой. Первые стволы, обработанные с особой тщательностью, отправились на испытательный стенд.

Первый выстрел — чисто. Второй — тоже. Третий, четвертый… Я уже было начал верить, что зря я так переживал. А вот на пятом… раздался какой-то нехороший, глухой звук, и ствол предательски раздуло у казенной части. Не разорвало, но стрелять из него дальше было уже нельзя. Повисла тяжелая тишина. Качество плавало, технология требовала доводки, а времени у нас не было.

Раздутый ствол первого штуцера еще долго маячил у меня перед глазами, как живой укор. Работы по стали мы, ясное дело, не свернули, огонька в глазах у моих «академиков» заметно поубавилось. Я голову сломал вспоминая знания по улучшению металла. В какой-то момент я решил отвлечься. Так можно было просто перекипеть и выгореть. Нужно было переключиться на другую задачу. Такое бывает, когда основная задача идет фоном, а потом озаряет.

Прекрасно понимая, что на одном военпроме далеко не ускачешь, да и крестьян, приписанных к Игнатовскому, кормить чем-то надо, я решил запараллелить, так сказать, аграрный сектор. Идея была проста до безобразия и просто гениальна — картошка! Я уже делал наброски в своей тетрадке про картофель, наводил справки по этому товару. И ничего сложного не было. Простая идея, достойная для отвлечения внимания от основной проблемы.

Выцыганив через Брюса несколько мешков отборных клубней, я, полный самых радужных планов, велел отвести под посадку изрядный кусок земли и объявил своим мужикам, что отныне мы будем сажать вот это самое «земляное яблоко», которое, дескать, и брюхо набивает, и для здоровья пользительно, да и урожай дает богатый. Думал, обрадуются.

Сначала было просто глухое ворчание. Мужики крестились на чем свет стоит, бабы шептались, глядя на привезенные клубни с откровенным ужасом, будто я им не картошку, а самого черта рогатого приволок. «Чертово яблоко», «погань заморская», «отрава бесовская» — это еще самые мягкие эпитеты, которыми они мою затею окрестили. Я пытался им на пальцах объяснить, втолковать, кивал на опыт европейских стран, но все было как об стенку горох. Уперлись, как бараны и ни в какую не хотели и слышать о каких-то там нововведениях. Саботаж начался почти сразу. То инструмент «потеряется», то поле не так вспашут, что потом и не разберешь, где что. Я поначалу пытался их урезонить, по-хорошему, но это было все равно что воду в ступе толочь. Терпение мое потихоньку подходило к концу.

А потом грянул бунт. Не то чтобы прям большой, кровавый, с вилами да топорами, но весьма неприятный, надо сказать. Однажды утром, в конце апреля, когда мои приказчики попытались выгнать мужиков на посадку картошки, те просто-напросто отказались идти. Сбились в кучу у околицы, злые, как собаки. На все уговоры отвечали одно как заведенные: «Не будем сажать отраву! Не будем губить души свои и детей наших!».

Пришлось применить силу. Несколько моих верных солдат под командой Орлова, быстро эту толпу разогнали, а самых горластых и непокорных для острастки отходили розгами. Бунт вроде бы и поутих.

Но меня это впечатлило. Вот ведь…

От идеи насильно внедрять картошку я отказался. Вместо этого решил зайти с другого конца — путем «агитации и пропаганды», как сказали бы в моем веке, ну и, конечно, личным примером, подкрепленным рублем.

Собрал крестьян на сход. Вышел к ним без

— Знаю, не по нутру вам моя затея с этим… земляным яблоком, — громко заявил я. — Считаете его отравой. Ваше право, спорить не буду. Заставлять не стану. Но и вы меня поймите — я вам не враг и зла не желаю. А желаю, чтобы жили вы посытнее, чтобы ребятишки ваши с голоду не пухли, особенно когда год неурожайный выдастся.

Я долго говорил. Рассказывал, как в других землях эта картошка людей от голодной смерти спасает. Чтобы слова мои пустым звуком не казались, велел принести из господского дома несколько уже сваренных и испеченных картофелин. Сам, на глазах у всей деревни, взял одну, обжигаясь, почистил и слопал. Потом еще одну. Предложил попробовать старосте, другим мужикам. Те сначала отнекивались, крестились, шугались, но любопытство, а может, и пример «барина», взяли свое. Робко, с опаской, попробовали. Удивленно крякнули. Не отрава, оказывается. И даже вроде как вкусно.

— А чтобы вы не думали, что я вас тут обмануть хочу, — продолжил я, видя, что лед вроде как тронулся, — объявляю: те, кто в этом году посадит картошку на своих наделах, весь урожай я у вас выкуплю по тройной цене против ржи или овса. Думайте. Дело хозяйское, добровольное.

Это был сильный ход. Перспектива срубить живые деньги, да еще и втройне, заставила многих крепко задуматься. Потихоньку, один за другим, крестьяне потянулись за семенными клубнями. Сначала самые отчаянные или самые нуждающиеся. Потом, глядя на них, и остальные подтянулись. Процесс, что называется, пошел.

О четырехполье, которое я так мечтал внедрить, об использовании удобрений для повышения урожайности, пока можно было только в мечтах лелеять. Сознание крестьянское было косным. Зато первый, самый трудный шаг, был сделан. Со временем они сами учуят выгоду и пользу от новой культуры.

Однако не все было так гладко, как на бумаге. Вскоре по деревне поползли еще более зловещие слухи. Якобы я хочу крестьян потравить, чтобы потом их земли, очищенные от людей, заграбастать себе под свои «дьявольские машины» и «огненные печи». Слухи эти были настолько бредовыми, что я сначала даже ухом не повел. Но они распространялись с пугающей быстротой, находя благодатную почву в суевериях местных жителей. И сеял их, как потом выяснилось, не кто иной, как деревенский староста — Еремеич, который первым пробовал мою картошку и вроде бы даже одобрительно крякал.

Я вызвал его к себе на ковер. Старик приплелся, кланяясь в пояс, изображая на морщинистом лице собачью преданность. Глазенки бегали, рожа была плутовской у деда.

— Что ж ты, Еремеич, — спросил я его в лоб, — народ-то баламутишь?

Староста заюлил, начал божиться, что он ни сном, ни духом, что это все злые языки, враги мои и его закадычные, наговаривают. Врет, и не краснеет. Пришлось поднажать. Напомнить про розги. И Еремеич раскололся. Признался, что его купили с потрохами. Какие-то неизвестные люди, проезжие, дали ему денег, чтобы он эти слухи по деревне распускал. Кто такие, откуда — он, дескать, без понятия.

Я отпустил старосту, пригрозив всеми карами небесными и земными, если подобное еще раз повторится. Но сам крепко задумался. Как же достали эти шпионские уши.

Яков Вилимович прислал с нарочным целую депешу, от которой так и веяло недобрыми предчувствиями.

Главной темой его писем в последнее время все чаще становились две придворные дамочки — Дарья Арсеньева и Мария Гамильтон. Обе, как говорится, на виду, обе вхожи в самые высокие кабинеты, и обе, по мнению Брюса, крутили какие-то мутные делишки.

Смазливая вертихвостка Арсеньева давно уже попала на карандаш к людям Брюса своей неуемной болтливостью и страстью к светским пересудам. Она, как сорока на хвосте, тащила в свое гнездо любую информацию, не особо заморачиваясь, секретная она там или нет, и щедро делилась ею. Поначалу ее считали просто дурочкой, которая язык за зубами держать не умеет, но последние наблюдения показывали, что Дарья — скорее всего, лишь пешка, «полезная идиотка».

Подозрения все чаще указывали на Марию Гамильтон. Эта мадам была куда хитрее и пронырливее Арсеньевой. Она обладала внешностью, от которой мужики штабелями падали, острым умом и, как теперь выяснялось, гибкими моральными принципами. Ее шашни с иностранцами, особенно с теми, кто хоть каким-то боком касался шведской миссии или торговых контор, становились все более частыми. Она не трепалась попусту, как Арсеньева, а действовала тонко, исподтишка, собирая информацию по крупицам, заводя «дружеские» беседы, выуживая сведения под видом невинного любопытства.

— Арсеньева — это просто ширма, — писал Брюс. — Пустышка, через которую можно сливать всякий хлам, чтобы от главного отвлечь. А вот Гамильтон — это уже по-серьезному. Думаю, это она руководит всем. И, боюсь я, капитан, есть у нее прямой выход на тех, кто очень даже неровно дышит к твоим разработкам.

Яков Вилимович предлагал хитрый план: использовать Арсеньеву как канал для дезинформации, подсовывая ей через подставных лиц специально состряпанные «секреты», которые она непременно донесет до своих кукловодов, в первую очередь, до Гамильтон. А уже по реакции этой самой Гамильтон, по тому, как и куда эта информация пойдет дальше, можно будет попытаться распутать всю цепочку и, если повезет, выйти на главных заказчиков. План был рискованный, зато учитывая, как дело повернулось, вполне себе рабочий.

Тем временем, дела с производством штуцеров из новой стали шли ни шатко ни валко. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание Петра от проблем с основной продукцией, я решил подсунуть ему несколько своих «бытовых» изобретений, над которыми корпел урывками, когда выдавалась свободная минутка от военных дел. Ничего такого, чтобы мир перевернуть, конечно, но вещицы полезные и, что немаловажно, способные произвести впечатление на царя, который до всяких технических штуковин был большой охотник.

Среди них была, например, усовершенствованная походная печка — легкая, компактная, на которой можно было быстро вскипятить воду или сварганить какую-никакую еду, и дров при этом уходило — кот наплакал. Была и складная саперная лопатка нового образца, поудобнее и попрочнее тех, что в армии имелись. А еще — хитроумный механизм для подъема тяжестей, что-то вроде ручной лебедки, которая могла бы пригодиться и на стройках, и при перетаскивании пушек.

Государь, как я и ожидал, клюнул. Он долго вертел в руках лопатку, прикидывая ее вес и насколько она в руке лежит, с любопытством разглядывал чертежи печки и лебедки, засыпал меня вопросами.

— А что, Смирнов, печка твоя — вещь в хозяйстве нужная. И лопатка в самый раз придется. Давай, запускай их в производство,

Я выдохнул с облегчением. Небольшая передышка была получена. Вот простой такой — запускай в производство. Да тут не только людей нет, но и металла. Нужно будет обсудить с Государем создание компании. А почему нет? Соберем купцов, скинемся, создадим эдакое кумпанство. Петру только дивиденды считать. А кампания привлечет рабочие руки и увеличит товарооборот. Туда же впихнем все мои «изобретения», от самовара до лопат.

Подоспели новости с фронта. Весенняя кампания для наших началась, прямо скажем, не ахти. Шведы, под предводительством своего неугомонного короля-вояки, перли как танки на нескольких направлениях, и каждая депеша оттуда была пропитана тревогой.

В этой давящей атмосфере новость о том, что Мария Гамильтон обладает критически важной инфой о моих разработках и косяках, прозвучала как гром среди ясного неба. Стало ясно, что ждать уже не имеет смысла.

Мы с Брюсом встретились той же ночью, в его заветном кабинетике, который больше смахивал на лабораторию какого-нибудь колдуна-алхимика, чем на пристанище важного государственного мужа. Свечи отбрасывали такие тени, что впору было фильмы ужасов снимать, за окном ветер выл, — в общем, обстановочка как нельзя лучше соответствовала моменту.

— Она слишком много знает, Петр Алексеич, — начал Брюс без всяких расшаркиваний. — И если она передаст шведам точные сведения о том, как у тебя дела с порохом и сталью, они ж свои планы под это дело подрихтуют. А это может нам боком выйти.

Идея пришла почти одновременно, будто сама собой нарисовалась в воздухе, до предела насыщенном напряжением. Раз уж эта Гамильтон так интересуется «стабилизатором» для моего бездымного пороха, значит, на этом и надо ее ловить. Мы решили пойти ва-банк. Риск был огромный, но и куш, если все выгорит, светил такой, что стоило рискнуть.

План был донельзя дерзкий. Через «надежный» канал — то есть, через эту дурочку Дарью Арсеньеву, которая искренне считала, что помогает своему «любезному другу» (одному из людей Брюса, который мастерски разыгрывал из себя влюбленного по уши простачка) — должна была «утечь» строго дозированная деза. Суть ее сводилась к следующему: я, Петр Смирнов, стою на пороге создания такого оружия, что все ахнут. Мой оружие, благодаря особому «стабилизатору», якобы вот-вот будет готово, и оно такое мощное, что все существующие аналоги — просто детские хлопушки. Этот «стабилизатор» — вещество редчайшее и капризное и именно от него зависит весь успех предприятия. И самое главное — большие запасы этого чудо-компонента хранятся у меня в Игнатовском (тут уже никак не скроешь мое поместье), причем охрана там, в силу моей якобы рассеянности и полной погруженности в научные изыскания, ни к черту не годится.

Это была полуправда, так искусно замешанная на вымысле, что и комар носа не подточит. Для Гамильтон, которая из кожи вон лезла, чтобы выслужиться перед своими хозяевами, эта информация должна была показаться настоящей золотой жилой. Правдоподобности ей добавляли и вполне реальные слухи о моих успехах, и недавний запрос самой Гамильтон насчет этого самого «стабилизатора».

— Она должна поверить в это, — проговорил Брюс, внимательно вчитываясь в состряпанную нами «легенду». — Все выглядит правдиво.

Следующие несколько дней прошли в лихорадочной подготовке. Люди Брюса аккуратно «скармливали» дезинформацию Арсеньевой, та, как и ожидалось, тут же неслась делиться «секретом» с Гамильтон. Мы же, затаив дыхание, ждали реакции, как рыбак поклевки. Напряжение нарастало с каждым днем, как снежный ком. С фронта приходили все более хреновые известия.

И вот, в один из последних дней апреля пришел ответ. Правда не от Гамильтон, и не из Петербурга. Агент Брюса, который сидел глубоко в тылу врага, в самой шведской резидентуре, сумел передать срочное донесение. Короткое, всего несколько строк.

Карл XII, шведский король собственной персоной, лично заинтересовался «стабилизатором Смирнова». Информация, полученная от его агентов в Петербурге (то есть, читай — от Гамильтон), произвела на него такое впечатление, что он отдал недвусмысленный приказ: достать этот «стабилизатор» любой ценой. Любой, мать его! Даже если для этого придется взять штурмом Игнатовское.

Мы с Брюсом переглянулись. Не переиграли ли мы самих себя?

Капкан, который мы так старательно готовили для Гамильтон, мог с таким же успехом захлопнуться и на нас самих. Весело, ничего не скажешь.

Хотя, даже из этого можно извлечь выгоду. У меня родилась крутая идея.

Глава 16

Май расцвел — красота, зелень кругом, как будто и нет никакой войны, и кровь на западных границах не льется рекой. Для меня этот месяц запомнился первыми, и надо сказать, очень даже ощутимыми, результатами нашей с Брюсом хитроумной затеи. Наша дезинформация о «супер-порохе» и таинственном «стабилизаторе», который якобы у меня в Игнатовском запрятан, сработала. Шведы, если верить донесениям Якова Вилимовича, клюнули, вернее — они наживку целиком проглотили, вместе с крючком, леской и, похоже, частью удилища. Их разведка просто стояла на ушах.

— Петр Алексеич, донесения из Стокгольма для короля Карла не самые утешительные, — сообщил мне как-то Брюс, с заметной усмешкой рассматривая очередной трофейный чертеж. — Их соглядатаям дан приказ чрезвычайной важности: добыть секрет твоего «зелья адского» и тех самых «лапландских изумрудов», что, по слухам, цвет огню придают невиданный. Любой ценой, заметь. Указание от самого короля.

— Любой ценой? — я отложил свои расчеты по новому лафету. — Это, может, и нашу задачу облегчит, а может, и крови больше прольется. Когда противник в отчаянии, он способен на самые непредсказуемые поступки.

И лучше всего это отчаяние иллюстрировала Мария Гамильтон. Эта женщина… Ох, если бы не подозрения Брюса, от которых я сам до последнего отмахивался, я бы ею просто любовался. Красива — да что там, дьявольски красива! Фигурка точеная, волосы цвета воронова крыла, глаза способные заворожить и утянуть в омут. И умна, хитра, как лисица. Настоящая Миледи Винтер петровского разлива. И вот эта самая Миледи теперь металась. Ее нервозность была настолько очевидной, что, кажется, даже слепой бы заметил. Чем еще больше выдавала себя. На ассамблеях она смеялась невпопад, руки ее мелко подрагивали, когда она брала бокал с вином, а в глазах то и дело мелькал какой-то затравленный огонек. Яков Вилимович докладывал, что она уже несколько раз через подставных лиц пыталась разведать обстановку вокруг Игнатовского. Наша легенда о слабой охране и несметных запасах «стабилизатора» явно пришлась по вкусу ее шведским кураторам.

— Фрейлина сия на грани душевного расстройства, — хмуро констатировал Яков Вилимович однажды вечером, когда мы,

— Может, она поняла, что ее раскрыли? — предположил я.

Брюс нахмурился.

Во мне боролись два чувства. С одной стороны — холодный расчет инженера-попаданца, чей план начал приносить плоды. А с другой, какое-то горькое разочарование. Ну не хотелось верить, что именно эта чарующая женщина, оказалась главным связующим звеном шведской резидентуры. Может, ее просто используют? Может, она пешка в чужой игре? Но факты, которые Брюс методично выкладывал, были упрямы. И чем дальше, тем меньше оставалось места для сомнений.

Развязка этой части интриги, впрочем, не заставила себя слишком долго ждать. Буквально через пару дней, после очередного утомительного заседания в Военной Коллегии, ко мне, мило улыбаясь, подошла Марта Скавронская. Она всегда появлялась в нужное время и в нужном месте.

— Петр Алексеевич, душенька, — проворковала она своим обволакивающим голоском, — тут Мария Гамильтон слезно просила передать… У нее к вам, говорит, дело государственной важности, неотложное и весьма деликатное. Не могли бы вы уделить ей толику вашего драгоценного времени для беседы с глазу на глаз? Уверяет, что все это для блага нашего любезного Отечества. Мне не говорит ничего.

Я посмотрел на Марту, пытаясь уловить в ее глазах хоть намек на истинные мотивы, но там, как всегда, плескалась лишь показная простота. Затем перевел взгляд на саму Гамильтон, которая скромно маячила в нескольких шагах поодаль, делая вид, что с невероятным интересом разглядывает портрет какого-то давно почившего вельможи. Она была чуть бледна, от того ее красота казалась еще более утонченной. И на мгновение мне стало ее почти жаль. Но когда наши глаза встретились, жалость улетучилась. В ее чуть прищуренных глазах неприкрыто горел хищный огонь. Ни тени заботы о «благе Отечества». Только расчет и звериный азарт охотника, учуявшего добычу.

Ну, здравствуй, Миледи. Кажется, ты окончательно созрела, чтобы клюнуть на мою особую приманку. И наживка эта может оказаться для тебя последней. А мне остается лишь констатировать, что даже самые красивые цветы иногда скрывают смертельный яд. Я сказал Марте, что чуть позже назначу ей аудиенцию и ретировался.

Пока Гамильтон расставляла шпионские сети, а мы с Брюсом готовили ей «сюрприз», жизнь в моей Инженерной Палате и мастерских в Игнатовском, само собой, не замерла. Май выдался по-настоящему горячим — и в прямом, и в переносном смысле. Работа над СМ-0.1Ф, велась полным ходом. Это была реально адская работа. Десятки, если не сотни, испорченных стволов, которые новый порох просто рвал на части. Бесчисленное количество затворов, которые, то намертво клинило, то, наоборот, гуляли во все стороны. Мои «академики» и старые мастера, Федька с Гришкой во главе, буквально дневали и ночевали в мастерских, черные от копоти и металлической стружки, с красными от недосыпа глазами. Сколько раз я видел, как они, отчаявшись, готовы были все бросить, но потом снова, упрямо, брались за дело. Кровью и потом — это не для красного словца, это была наша ежедневная реальность.

Гришку с Федькой пора переводить из мастеров куда повыше. Кажется они уже созрели быть руководителями проектов при должностях.

К середине мая первая опытная партия СМ-0.1Ф (с исправленными «детскими» болячками) — полсотни штук — была готова. Я смотрел на эти фузеи со смешанными чувствами. С одной стороны, это был прорыв. Они реально стреляли! Причем стреляли без этого чертового густого дыма, который на поле боя превращал солдат в слепых кутят. И осечек, благодаря капсюлю, было в разы меньше, чем у этих допотопных кремневых ружей. Но с другой стороны… Качество. По моим меркам, инженера из двадцать первого века, качество было просто отвратным. Люфты, зазоры, местами обработка топорная. Это «сырой» продукт, собранный на коленке, в дикой спешке, но это было лучшее, что мы могли выжать на тот момент.

Государь, которого Брюс тут же известил о завершении этого этапа, долго ждать себя не заставил. Примчался в Игнатовское пулей, будто на пожар, в сопровождении только Меньшикова да пары офицеров. Я ему устроил показательные стрельбы. Сам взял одну из фузей, показал, как быстро заряжается — патрон в ствол, затвор закрыл, курок взвел.

Бах! Еще раз! И еще!

Никакого дыма, только легкое, едва заметное облачко. Солдаты из моей «опытной команды», уже наловчившиеся с новым оружием, такой частый огонь дали, что бывалые гвардейцы из свиты Петра только челюсти поотвешивали.

— Ай да Смирнов! Ай да голова! — Государь эмоций не сдерживал. Впрочем, он всегда такой. Подошел, взял фузею, сам пару раз пальнул. — Без дыма… И палит-то как часто! Да с таким ружьишком мы этому Карлуше хвост-то знатно прищемим!

Восторг его был неподдельным, но за ним последовал приказ, от которого у меня внутри все аж похолодело.

— Немедля! — отрезал он, сверкая глазами. — Всю эту партию — на самый горячий участок фронта! Пусть наши солдатушки шведа подивуют! А ты, Петр, готовь следующую. Да поболе!

Я попытался было заикнуться, что оружие еще сырое, до ума доводить надо.

— Государь, фузеи сии… — начал я осторожно.

— Что «фузеи»? — перебил он нетерпеливо. — Стреляют? Стреляют! Шведа бить можно? Можно! Прочее — не важно! Война не ждет, Смирнов!

Спорить с Петром было бесполезно, да и опасно. Приказ есть приказ. Скрепя сердце, я распорядился готовить фузеи к отправке. Провожал этот первый «боевой» транспорт с тяжелым сердцем. Понимал, что отправляю на смерть, возможно, и своих людей, если оружие подведет в самый неподходящий момент. Это был огромный риск.

Прошли две недели, которые показались мне вечностью. И вот, наконец, прискакал гонец с фронта. Депеша от генерала, который командовал тем самым «горячим участком». Я вскрывал пакет, и руки у меня ходили ходуном. Первые строки заставили сердце подпрыгнуть от радости: «…новые фузеи вашего изобретения, Петр Алексеевич, произвели на неприятеля эффект неописуемый. Внезапный частый еще и бездымный огонь поверг шведские роты в смятение, граничащее с паникой… Солдаты наши, воодушевленные сим преимуществом, потеснили врага со значимых позиций…»

Но дальше шли слова, от которых вся радость улетучилась, сменившись тревогой, а потом и вовсе разочарованием. «…однако, должен с прискорбием доложить, что по прошествии нескольких десятков выстрелов у значительной части фузей (почти у половины!) наблюдается раздутие стволов, а

Я несколько раз перечитал эти строки. Паника у шведов — это хорошо. Но половина фузей к чертям вышла из строя! Это что вообще? Катастрофа, которая ставит крест на всей моей затее? Нужно форсировать улучшение оружия.

Июнь принес паршивые новостями с фронта. Наши несли потери, Карл XII, оклемавшись от первого шока после появления СМ-0.1Ф, теперь пер как танк. Мои «бездымные» фузеи давали какое-то преимущество, вот только их было слишком мало, а проблемы с качеством требовали срочного вмешательства. Я метался как ошпаренный между Игнатовским, где мы как проклятые пытались укрепить стволы и допилить затворы, и Инженерной Палатой, где шла работа над новыми партиями и другими, не менее важными, проектами. А в это же время, в редкие свободные минуты, мы с Брюсом шлифовали наш план поимки Марии Гамильтон. «День хэ», как я его прозвал, неумолимо приближался.

Яков Вилимович был дока в таких делах — тихих, тайных операциях, где один неверный шаг мог стоить всего. Он сразу зарубил мою первоначальную идею просто втюхать Гамильтон через подставное лицо левые чертежи «супер-пороха» и банку с какой-нибудь безобидной краской вместо «стабилизатора».

— Слишком неправдоподобно, капитан, — покачал он головой. — Она, конечно, готова на многое, но не дура. И над головой у нее тоже тертые калачи. Нам нужно нечто большее. Нам нужно, чтобы она сама вывела нас на всю шведскую сеть здесь, в Петербурге. Или хотя бы на ее ключевые фигуры.

И тогда родился план «двойной ловушки». Идея была рисковая. Мы решили, что наш «продавец» — тип, которого люди Брюса муштровали для этой роли несколько месяцев, бывший мелкий чинуша, якобы затаивший обиду на Государя и готовый на измену, — предложит Гамильтон вожделенный «стабилизатор» и «чертежи пороха» (естественно, липовые от и до, и с такой дезой, чтобы шведские оружейники еще долго репу чесали). Главной наживкой должны были стать якобы стыренные им списки агентов Брюса, внедренных в шведскую резидентуру в России. Это была бомба. Инфа такой ценности должна была заставить Гамильтон клюнуть, действовать немедленно и, возможно, наломать дров, выдав своих непосредственных связных и каналы утечки.

— Ежели она поверит в подлинность сих списков, — рассуждал Брюс, постукивая пальцами по карте города, — она будет готова на все, дабы заполучить их. Она попытается связаться со своим главным представителем шведской короны здесь.

Подготовка шла полным ходом. «Продавец», некто Афанасий Попов, был проинструктирован от и до. Место встречи, условные знаки — все было продумано. Я лично сидел ночами над фальшивыми чертежами, пытаясь сделать их максимально похожими на настоящие, но с «сюрпризами», которые отправили бы шведов в технологический нокаут. Напряжение росло с каждым днем. Сводки с фронта тоже не радовали. Каждая новость о потерях отдавалась во мне чувством вины — успей я раньше, дай армии нормальное оружие, и, может, этих жертв было бы меньше.

И вот, за неделю до предполагаемого «Дня хэ», когда, казалось, все уже было на мази, грянул гром. Помощник Брюса влетел ко мне в кабинет.

— Петр Алексеич… Беда, — выдохнул он, еле дыша. — Попова нашли.

— Что значит «нашли»? Где нашли?

— В Неве… Утром рыбаки вытащили. Со следами… Его пытали. Долго и со знанием дела.

Наш «продавец». Мертв. Это могло означать только одно: Гамильтон или ее покровители что-то пронюхали. Или у них есть свой «стукач» в окружении Брюса, который слил инфу о готовящейся операции. Двойная ловушка захлопнулась, но не для той дичи, на которую мы рассчитывали. И теперь уже мы оказались в положении тех, кто должен судорожно искать выход, пока сеть не затянулась окончательно. План накрылся медным тазом, так и не начавшись. И главный вопрос, который повис в душном июньском воздухе: кто следующий? И что, черт возьми, теперь делать?

Смерть Попова для нас с Брюсом — это был реально удар ниже пояса. План, который мы так старательно лепили, рассыпался, как будто его и не было. Времени на разборки, кто виноват и что делать, не было. Гамильтон, если это ее рук дело, могла в любой момент слинять или, что еще хуже, ударить снова. Надо было действовать жестко.

— Я пойду, — сказал я Брюсу тем же вечером.

Мы заперлись у него в кабинете и пытались хоть за какую-то ниточку в этом клубке ухватиться.

— Куда это ты собрался, Петр Алексеевич? — он поднял на меня усталые глаза. Гибель Попова, его расшатала.

— На встречу с Гамильтон. Сам. В роли «продавца». Тем более она сама просила встречи со мной через Марту.

Брюс сначала зыркнул на меня, как на полного психа. Потом взгляд у него стал тяжелым.

— Исключено. Ты для шведов — главная цель. Они с тобой миндальничать не станут. Если Попова пытали, то тебя…

— А какие у нас варианты, Яков Вилимович? Ждать, пока они всех наших поодиночке переловят? Или пока Гамильтон, почуяв неладное, смоется к своим? Нет уж. Мы должны ударить первыми. И лучшая наживка для нее сейчас — это я сам. Легенда? «Отчаявшийся изобретатель Смирнов, чьи гениальные идеи тупой царь и его замшелые генералы в упор не видят. Готовый из мести и за хороший куш продать самые сокровенные секреты русского оружия». Поверьте, на такое она клюнет. Да так клюнет, что про всякую осторожность забудет.

Уламывать Брюса долго не пришлось. Он был мужик практичный и понимал, что в такой ситуации мой план, хоть и рискованный донельзя, был чуть ли не единственным шансом перехватить инициативу. Мы начали как угорелые готовить новую операцию. Через одну из доверенных дам Марты Скавронской, которую Брюс давно «пас», мы закинули Марии Гамильтон удочку. Дескать, Петр Алексеевич Смирнов, доведенный до ручки интригами завистников и непониманием Государя, готов встретиться и обсудить условия передачи «кое-каких интересных материалов». Место встречи выбрали нейтральное — заброшенный трактир на окраине, на Выборгской стороне. Время — поздний вечер.

Липовые чертежи «супер-пороха» были слегка подшаманены — я добавил туда пару деталей, которые должны были выглядеть еще заманчивее для шведов, но на деле завели бы их в еще больший технологический тупик. «Стабилизатор» — пузырек с безобидным, но ярко окрашенным порошком — тоже был наготове. Все эти дни я жил как на иголках. Днем — работа на заводе, испытания, совещания, попытки выбить из казначейства бабки на новую партию стали. А ночами —

Напряжение достигло апогея в день встречи. Небо затянуло свинцовыми тучами, заморосил мелкий, пакостный дождь. Нервы были натянуты струной. Я пытался отвлечься работой, но мысли то и дело возвращались к предстоящей встрече. А что, если Гамильтон не одна придет? А что, если это ловушка для меня?

За час до назначенного времени я уже был на конспиративной квартире Брюса, переодеваясь в какую-то невзрачную одежонку. Яков Вилимович был чернее тучи. Он молча сунул мне пару пистолетов — моих же, «смирновских», с улучшенным замком.

— Береги себя, Петр, — сказал он непривычно тихо.

И тут в комнату влетел запыхавшийся адъютант Брюса.

— Ваше сиятельство! Донесение! — он протянул графу небольшой, запечатанный пакет.

Брюс быстро вскрыл его, пробежал глазами по строчкам. Лицо его стало еще более каменным.

— Ну что ж, Петр Алексеевич, — он медленно поднял на меня сочуствующий взгляд. — Похоже, наша игра становится еще интереснее. Мария Гамильтон будет на встрече не одна. С ней прибудет полковник Эрик фон Штальберг. Личный посланник Карла. Известен своей исключительной жестокостью и дьявольским умом. Похоже, шведы решили не размениваться по мелочам.

Замечательно. Теперь это была дуэль с одним из лучших агентов Карла XII.

Глава 17

День «Х» настал. Заброшенный трактир на Выборгской встретил меня заколоченными ставнями и таким запахом сырости и тлена, что хоть святых выноси. Местечко — самое то для таких дел. Я вошел внутрь чуть прищурившись, стараясь разглядеть вероятного противника. Моя роль «обиженного гения», готового слить родину за мешок золота, требовала актерского таланта, которого у меня, честно говоря, было как у козла молока.

В полутемной комнатушке, где горела всего пара оплывших свечек, меня уже ждали. Мария Гамильтон, бледная, но все еще сногсшибательная в своем темном платье, и рядом с ней — полковник Эрик фон Штальберг, судя по всему. Высоченный, сухой, с голубыми глазами и шрамом через всю левую щеку. От него разило опасностью. Вот это противник, не чета придворным интриганам.

— Господин Смирнов, надо полагать? — его русский был почти идеален, только легкий акцент выдавал иностранца. — Наслышан о ваших… дарованиях. И о вашем, скажем так, недовольстве нынешним положением вещей.

— Дарования не всегда ценят по заслугам, — я постарался нагнать в голос побольше горечи. — Особенно когда вокруг одни завистники да костные ретрограды. Государь слеп, а его генералы… о них и говорить нечего.

Гамильтон молчала, только взгляд нервно метался от меня к полковнику и обратно. Ее явно колбасило.

— Мы готовы оценить ваши дарования по достоинству, господин Смирнов, — Штальберг хищно улыбнулся. — Ежели, конечно, то, что вы предлагаете, действительно того стоит. Золото и безопасность для вас и ваших… близких, буде таковые имеются, мы обеспечим. Но сперва — товар.

Я выложил на стол заранее подготовленный пакет с липовыми чертежами и пузырек с «лапландским изумрудом».

— Здесь все, что вам надобно, дабы опередить русских на десятилетия, — я старался говорить убедительно. — Секрет пороха, коего аналогов нет. И стабилизатор, позволяющий…

Договорить я не успел. В тот самый момент, когда Штальберг потянулся к пакету, снаружи грохнуло и раздались крики: «Именем Государя! Стоять, изменники!»

Люди Брюса ворвались в комнату. Штальберг среагировал моментально. Он рванул к столу, пытаясь сцапать мои «чертежи». Я кинулся ему наперерез. Завязалась короткая, драка. Полковник был силен и верток. Он отшвырнул меня в сторону, и в его руке блеснул кинжал. Я успел увернуться, ощутив, как лезвие чиркнуло по левому предплечью, обжигая резкой болью. Кровь брызнула, пачкая рукав и разбросанные по полу бумаги. Я снова бросился на него, сбив с ног. Мы покатились по грязному полу, обмениваясь ударами. В какой-то момент мне удалось заломить ему руку и припечатать к полу. Тут же подскочили солдаты Орлова и скрутили шведа.

Гамильтон в это время билась в самой настоящей истерике. Она визжала, царапалась, пыталась вырваться из рук двух здоровенных гвардейцев, которые ее держали. Когда я, тяжело дыша, поднялся на ноги, она уставилась на меня взглядом, полным лютой ненависти. И вдруг, изловчившись, она выдернула одну руку и кинулась на меня, целясь ногтями в лицо. Это было так внезапно, что я на мгновение опешил. Ее тело впечаталось в мое, я почувствовал запах ее духов. Это была разъяренная волчица, готовая на все. Схватка была короткой, но какой-то… слишком уж близкой. Я перехватил ее запястья, прижал к стене. Она смотрела на меня горящими глазами, тяжело дыша.

— Все кончено, Мария, — тихо сказал я, пытаясь отдышаться.

Заварушка стихала. Несколько шведских охранников, пытавшихся рыпнуться, были либо уложены на месте, либо ранены и обезоружены. Брюс, вошедший в комнату, окинул взглядом поле боя.

— Чистая работа, Петр Алексеич, — он коротко кивнул мне, потом его взгляд упал на мою окровавленную руку. — Ранили?

— Царапина, — отмахнулся я.

Я вскочил и рывком поднял девушку. Она вновь впечаталась в меня. Эх, жаль, что предательница. Ладная фигурка и страсть во взгляде заставляли вскипать кровь в жилах. Я толкнул ее в сторону гвардейцев, те ее схватили.

Один из людей Брюса уже собирал разбросанные бумаги, изъятые у Штальберга. И тут он протянул графу несколько листов, исписанных мелким почерком.

— Ваше сиятельство, взгляните… Это инструкции от короля Карла. Здесь… здесь подробный план атаки на завод господина Смирнова в Игнатовском. С указанием слабых мест, подходов… И главная цель — подрыв пороховых складов. Они собирались разнести все…

Ах вы ж гады… Игнатовское. Мое детище. Пороховые склады… Если бы им это удалось, последствия были бы просто катастрофическими. Ловушка захлопнулась, но, похоже, мы едва успели выдернуть из нее шведскую гадюку и ее смертоносное жало.

Поимка Гамильтон и шведского полковника Штальберга — это была только первым звоночком. Дальше пошла цепная реакция, а Брюс, похоже, давно к этому все и готовил. Едва только окровавленные «чертежи» и фрейлину приволокли в Преображенский приказ, как по всему Петербургу пошла волна арестов. Мария Гамильтон, несостоявшаяся Миледи, раскололась на удивление быстро. То ли вид моей кровищи, то ли ледяное

Ее показания, плюс та инфа, которую люди Брюса копали месяцами, дали старт грандиозной «чистке авгиевых конюшен», как метко выразился сам Яков Вилимович. Агенты Тайной канцелярии и солдаты Преображенского полка паковали всех, на кого указала Гамильтон, и тех, кто давно уже был «на карандаше». Брали прямо в их шикарных хоромах, в кабинетах коллегий, на выходах из кабаков и игорных притонов. Чинуши всех мастей, от мелких писаришек до весьма солидных господ. Офицеры, еще вчера бившие себя пяткой в грудь и клявшиеся в верности Государю, а сегодня пойманные на сливе секретов врагу. Купчишки, наживавшиеся на военных поставках и одновременно толкавшие шведам контрабанду. Картина, которая начала вырисовываться, была просто жуткой.

Следующие несколько дней Петербург был похож на потревоженный пчелиный рой. Слухи, один другого страшнее, летели из уст в уста. В каждом доме шептались об арестах, обысках, о найденных тайниках с золотишком. Из потайных комнат и подвалов вытаскивали тонны компромата: переписку со шведскими резидентами, подробные отчеты о состоянии русской армии и флота, планы крепостей, даже образцы новых ружейных замков. Вскрывались такие масштабы предательства, казнокрадства и откровенного саботажа, что у меня волосы вставали дыбом. Оказывается, пока я и мои ребята вкалывали до седьмого пота, пытаясь создать новое оружие и укрепить оборону страны, целая армия «крыс» методично грызла ее изнутри, набивая свои карманы и работая на врага.

Мне, несмотря на раненую руку (лекарь ее обработал и затянул тугой повязкой, заверив, что ничего страшного, хотя шевелить пальцами было больновато), приходилось торчать на некоторых допросах и опознаниях. Брюс считал, что мое присутствие может помочь «разговорить» некоторых особо упертых типов, особенно тех, кто был так или иначе связан с оружейным делом. Видеть этих людей — которые вчера могли мне улыбаться на ассамблеях, жать руку, а сегодня их рожи были перекошены от страха и злобы — было тяжело. Эта «чистка» была необходима как воздух. Иначе все наши старания были бы напрасными.

Один эпизод особенно в память врезался. Арестовали какого-то очень влиятельного чинушу из Адмиралтейств-коллегии, фамилию его я уже и не вспомню, да и не суть. Его подозревали в сливе шведам инфы о строительстве новых кораблей и состоянии Балтийского флота. Во время обыска у него нарыли крупную сумму в шведских монетах и несколько писем. Когда его волокли по коридору Преображенского приказа, он нос к носу столкнулся с одним из моих «академиков», молодым толковым парнем, которого я как раз отправил к Брюсу с какими-то бумагами. Чиновник вдруг замер, вгляделся в лицо моего помощника, и на его губах появилась странная, кривая ухмылка. Он тяжело дышал. И вдруг, прежде чем охрана успела его оттащить, он прохрипел, глядя прямо в глаза моему человеку:

— Передай своему… Смирнову… Это все попусту… В Стокгольме… один черт… уже все знают…

После этих слов он как-то странно закашлялся, схватился за сердце и мешком осел на пол. Прибежавший лекарь только руками развел: помер. «Сердечный приступ», — заключил он. Брюс, осмотрев тело, лишь хмыкнул: «Или очень вовремя принятый яд». Последнее маловероятно, так как ничего не нашли.

Слова этого подыхающего предателя никак не выходили из головы. Что знают? Насколько глубоко шведы запустили свои щупальца? И не была ли наша нынешняя «победа» короткой передышкой перед еще более серьезными проблемами?

Допрос Марии Гамильтон — это, скажу я вам, было то еще испытание. Морально было тяжело. Брюс настоял, чтобы я присутствовал.

— Пусть видит, Петр Алексеич, с кем дело имеем, — проговорил он стальным голосом. — Иногда не мешает заглянуть в самую что ни на есть преисподнюю, чтобы лучше понимать природу зла.

И он оказался прав. Я заглянул. И то, что я там увидел, заставило бы содрогнуться даже видавшего виды циника, не то что меня, человека, вроде как привыкшего к жестокостям войны и подковерных игр.

Гамильтон сидела напротив нас в крохотной, сырой камере Преображенского приказа. Без своей обычной боевой раскраски, в простом темном платье, она выглядела полностью раздавленной. Но даже в таком виде в ней оставалось что-то от той хищной красоты, которая так долго морочила головы многим, включая, чего уж греха таить, и меня самого. Она говорила много, путано, перескакивая с одного на другое, то заливаясь слезами, то впадая в какой-то истерический хохот. Брюс вел допрос хитро — не давил, не угрожал, лишь изредка вставлял наводящие вопросы, аккуратно направляя ее сумбурный поток сознания в нужное русло.

И она все выкладывала про свою шпионскую деятельность, про связи со Штальбергом, передачу секретов, деньги, которые получала от шведов. Это было предсказуемо, улики против нее были железобетонные. Но потом она начала рассказывать про свою личную жизнь. И вот тут передо мной реально разверзлась бездна порока, цинизма и какого-то запредельного человеческого падения.

Она трепалась о своих бесчисленных любовниках, среди которых были и весьма важные шишки при дворе. Рассказывала, как использовала их, чтобы выудить нужные сведения или протащить свои интересы. Рассказывала о своих беременностях — и о том, как избавлялась от нежеланных детей (да, там были очень поздние сроки, а иногда и новорожденные). Спокойно, почти как о погоде, она описывала, как бегала к каким-то бабкам-шептуньям, как пила ядовитые отвары…

Я не могу всего этого пересказать. Слушать это было невыносимо. Мои знания из будущего о медицине и этике просто орали от ужаса. Детоубийства. Хладнокровные, расчетливые. И все это — чтобы сохранить свое теплое местечко при дворе, иметь возможность и дальше вести двойную игру.

Потом она рассказала, как ее шведы подцепили. Оказалось, они знали о ее «маленьких секретиках». Знали про ее долги и страсть к шикарной жизни. И они грамотно этим воспользовались. Шантаж, угрозы, обещания золотых гор — она поплыла. Или, может, и не ломалась вовсе, а просто нашла в этом новый кайф и способ удовлетворить свои непомерные хотелки. Она пыталась выставить себя жертвой обстоятельств, несчастной бабой, которую злые дядьки втянули в грязные игры. Но в ее поведении я не видел ни капли раскаяния. Только животный страх перед неминуемой расплатой и какую-то выжженную пустоту.

Ее показания, подкрепленные другими уликами и допросами арестованных, выводили следствие на все новые и новые лица. Имена, которые она называла, заставляли Брюса хмуриться все сильнее. Оказалось, что шведская агентурная сеть была еще более разветвленной и глубоко

Я сидел на этих допросах, слушал всю эту грязь, и во мне бились два чувства. С одной стороны, омерзение и ярость на этих людей, предавших свою страну, народ, Государя. А с другой — какое-то тяжелое, гнетущее чувство понимания, что зло многолико и может принимать самые неожиданные формы.

Когда очередной допрос Гамильтон закончился, и ее, рыдающую, увели конвоиры, Брюс долго молчал, уставившись в одну точку.

— Вот так-то, Петр Алексеич, — произнес он тихо. — Такова цена… Чем выше мы строим, тем больше охотников подкопать фундамент. И тем бдительнее мы должны быть.

Я ничего не ответил. Сил на слова уже не было. Бездна, в которую мы заглянули, все еще стояла у меня перед глазами.

Прошло несколько дней, основные нити заговора вроде как распутали, круг главных фигурантов очертили, и Яков Вилимович потащился с докладом к Государю. Прихватил и меня с собой. Видимо, решил, что мой рассказ «с места событий» про трактир и планы диверсий на моих заводах добавит его словам красочности.

Петр Алексеевич принял нас в своем скромном домике, где он обычно обитал, когда бывал в Питере. Был он в простом рабочем армяке, волосы всклокочены, на лице — печать усталости: война и государственные дела отнимали все силы. Когда Брюс начал свой доклад, глаза Государя загорелись знакомым огоньком.

Яков Вилимович сухо сыпал фактами. Он рассказал про операцию по захвату Гамильтон и Штальберга (хотя ранее докладывал о ходе дела). Рассказал и про масштабы вскрытой шпионской сети (Царю уже не раз жаловались на «самоуправство» Брюса). Рассказал про имена, которые всплыли в показаниях и изъятых бумагах. По мере того, как он говорил, лицо Петра становилось все мрачнее. Он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Когда Брюс дошел до планов диверсий на Охтинских верфях и, особенно, на моих заводах в Игнатовском, упомянув про подрыв пороховых складов, Государь аж подскочил.

— Мерзавцы! — прорычал он, мечась из угла в угол. — Под самым носом! В сердце державы! Порох взорвать⁈ Да это… это измена почище всякой!

Потом он остановился передо мной, вгляделся в мое лицо, на перевязанную руку.

— А ты, Смирнов… орел! — его голос смягчился, но в глазах все еще плясали черти. — Не труханул, сам пошел на это дело. Головой рисковал. И ведь не зря, выходит! Уберег Отечество от беды немалой.

Я что-то промямлил в ответ, дескать, служба Государева, долг и все такое… Но он не слушал. Снова повернулся к Брюсу.

— Что с ними со всеми делать будем, Яков Вилимович? С этой… Гамильтоншей и прочей швалью?

— Ваше Величество, улики железные. Показания есть. Полагаю, надобен немедленный и гласный суд. Дабы другим неповадно было.

— Суд! — Петр так долбанул кулаком по столу, что чернильница подпрыгнула. — Быть по сему! Судить их всех по всей строгости! Без всякой пощады! Чтобы каждый знал, какова цена предательства!

Он снова посмотрел на меня.

— Благодарствую тебя, Петр Алексеич, — сказал он уже спокойнее, кладя мне руку на плечо. — И тебя, Яков Вилимович. Сберегли Россию. А награда… награда будет по заслугам. Не сумлевайтесь. Об этом мы еще потолкуем, когда…

Договорить он не успел. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся офицер из свиты Брюса. Рожа у него была перепуганной. Еще бы — так врываться при Царе.

— Ваше Величество! Ваше Сиятельство! — он задыхался, едва ворочая языком. — Беда! Только что… только что депеша из Игнатовского… Нападение!

Опять? Мои мастерские, мои люди, Федька, Гришка…

— Какое нападение⁈ — вскочил я, забыв про всякую субординацию. — Кто напал⁈

Офицер перевел перепуганный взгляд на Брюса.

— Похоже… те самые… о ком Гамильтон говорила… Шпион из полка, что стоял под Игнатовским… в засаде… Она упоминала его на допросе, но мы… мы, Ваше Сиятельство, не успели… проверить…

Брюс сбледнул с лица. Я видел, как он мысленно прокручивает показания Гамильтон. Да, она что-то там плела про солдата из одного из полков, стоявших неподалеку от моей усадьбы, который якобы был связан со шведами и должен был «помочь в одном деле». Но тогда, в потоке других, более громких имен и фактов, этому сообщению, видимо, не придали особого значения. Или просто прошляпили.

Пока мы тут праздновали победу над шпионской кодлой, враг ударил там, где я меньше всего этого ждал и я понятия не имел, успею ли спасти то, что было мне дороже всех наград и благодарностей Государя.

От автора:Гений военной стратегии, провалился в чужой мир, в тело слабого барона. Три дня до полного уничтожения. Без армии, без ресурсов. Только острый ум и зачатки магии.

В. Гросов «Безумный барон»https://author.today/reader/450293

Глава 18

Осенний питерский сквозняк норовил залезть под воротник кафтана.

До Игнатовского я долетел, когда уже рассвело и небо было стало серым. Усадьба, слава Богу, не дымилась, как я себе представлял в худших кошмарах, а наоборот, бурлила от возбужденных голосов, народ там вовсю наводил порядок. Орлов встретил меня прямо у ворот. Вид у него был, конечно, тот еще — осунулся, мешки под глазами, зато глаза так и горели упрямым огоньком.

— Отбились, Петр Алексеич! — выдохнул он, да так мою руку сжал, усердно. — Чуть не прошляпили, да Бог миловал, да и ваша наука помогла.

Я огляделся. Ну да, пара сараев на самом отшибе и вправду попортились от огня — черные головешки торчали на фоне утренней хмари. Там правда мелочевка была, несущественные потери. Самое главное-то, сердце Игнатовского — лаборатории, мастерские, пороховые погреба — целы и невредимы! Моя система охраны, которую я с таким скрипом внедрял, доказывая каждому, что это не дурь, а необходимость, — сработала!

— Рассказывай, — буркнул я, направляясь в свою контору, которую Орлов быстренько превратил в какой-то полевой штаб.

То, что он мне нарассказывал, было, с одной стороны, тревожно до жути, а с другой — гордость брала за ребят. Нападение было толковое, продуманное до мелочей. Лазутчики точно знали, где что находится. Темной ночкой, когда ни зги не видно, да еще и погода мерзкая, эти гады попытались тихой сапой пролезть на территорию сразу с нескольких сторон. Явно рассчитывали на внезапность, думали, числом возьмут.

— Только их

Бой завязался знатный. Люди Орлова не раз уже в переделках бывали, да и каждый куст в усадьбе знали, дрались толково, не трусили. Все мои придумки — рвы, «волчьи ямы» замаскированные, частокол покрепче — все это им помогло и притормозило нападавших, дало нашим время собраться с силами.

— Часа два, почитай, это все длилось, — продолжал Орлов, потирая небритую щеку. — Поджигатели у них, надо сказать, не промах были, пару факелов до сараев тех докинули, что с краю стояли. Да мы огонь быстро сбили. К главным-то цехам и погребам они и близко не подошли, так, огрызались издалека. Мы их так прищучили, что они уж и не думали прорываться, только бы ноги унести. Потеряли они тут порядком, трупов штук двадцать насчитали, да раненых, небось, еще с собой уволокли. У нас, слава Богу, потерь почти нет: трое раненых, один тяжеловат, но лекарь говорит, выкарабкается.

Я внимательно слушал. С одной стороны — отлегло от сердца, что пронесло, а с другой — как же достали! Это же открытая война, прямо у меня под носом, война против моих идей. И отсиживаться, дыры латать, ждать, когда они снова припрутся, — надоело. Хватит! Сколько там длилась Северная война? Больше двадцати лет? Если не ошибаюсь, до 21 года. Я не буду столько ждать. Всему есть пределы. Хорошо, что основных шпиков и их сподручных выявили. А это тупо недобитки остались.

Я прошелся по территории, посмотрел на следы ночной заварушки. Обугленные бревна, земля вся истоптана. Тут, на этом пятачке, решалась судьба моих изобретений, а, может, всей войны. И если они так отчаянно лезут сюда, значит, боятся того, что тут может появиться.

У меня рождалась интересная мысль. Она была до жути дерзкая, почти сумасшедшая, но такая, зараза, заманчивая. Хватит в обороне сидеть, пора самим в атаку идти. Может, рудники их в Лапландии прибрать к рукам, чтоб им пушки не из чего было лить? Или, черт побери, рискнуть по-крупному — собрать кулак посильнее да морским десантом по самому Стокгольму пройтись, пока они там расслабились, думают, русский медведь только отмахиваться умеет? Вот это будет шок, вот это будет им удар под дых, не скоро очухаются. Пусть знают, что на каждую их пакость будет ответка, да такая, что мало не покажется.

Понятно, что это невыполнимая задача, да и самоубийственная. Но если раззадорить врага, то он начнет совершать ошибки.

— Петр Алексеич! — Голос Федьки вырвал меня из размышлений. Он подбежал, что-то в руке сжимает. — Гляньте, какую хреновину мы нашли у одного из убитых, тех, кто поближе к лаборатории подлезть пытался.

Я взял то, что он мне протянул. Какой-то обломок, часть зажигательного устройства, хитро сделанного, из незнакомого металла. Но самое главное — на нем виднелось клеймо. Маленькое такое, четкое. И клеймо это было явно не шведского мастера.

Это клеймо на обломке стало последней каплей. Все, мое терпение лопнуло. Явно тут целая коалиция, о которой мы пока ни сном ни духом. Я тут же настрочил депешу Брюсу, приложил этот обломок и все подробно расписал, как нашли и что к чему. Ответ прилетел на удивление быстро: Яков Вилимыч тоже не на шутку встревожился и уже вовсю начал этот новый клубок распутывать. А пока велел в Игнатовском ухо востро держать, начеку быть. Расследование по нападению, плюс показания тех немногих диверсантов, кого удалось взять живьем, да еще данные от людей Брюса — все это вывело на шпионскую сеть. Эти гады работали не только на шведов, но и, как выяснилось, получали поддержку от всяких европейских торгашей. Кто-то боялся, что Россия на Балтике слишком сильно развернется. Концы тянулись и к некоторым из тех, кого мы недавно из столицы вычистили. Многоголовая гидра, одним словом.

Суды над предателями шли один за другим, и с каждым разом вскрывались все новые и новые гнойники на теле государства. Одним из самых громких и, честно говоря, тяжелых стал процесс над Марией Гамильтон. Я на паре заседаний был, зрелище то еще, до сих пор мурашки по коже. Бывшая фрейлина, когда-то при дворе блистала, а тут стоит перед судьями — сломленная, жалкая, тень от прежней себя. Ее признания рисовали такую картину морального разложения, предательства и детоубийства, что волосы дыбом вставали. Когда ее, в темное тряпье закутанную, на эшафот вели, на площади такая тишина стояла, что слышно было, как муха летит. Победа, конечно, но какая-то горькая, безрадостная.

На фоне всей этой чернухи Государь, однако, не забывал и тех, кто верой и правдой служил. Как только основные процессы закончились и по делу Гамильтон и нападению на Игнатовское все точки над «i» расставили, нас с Брюсом позвали к Петру. Царь был суров, в его глазах светилась благодарность. Наградил он нас обоих щедро. Якову Вилимычу отвалили новые земли и кучу денег на его «научные изыскания» и укрепление тайной службы.

Мне же, помимо тугого кошелька с золотом, пожаловали чин полковника и — тут я вообще обалдел — титул барона. «За особые заслуги перед Отечеством и проявленное мужество», — так в указе было написано.

Я ушам своим не верил. Барон Смирнов!

А Игнатовское получило особый статус «Государевой Опытной Мануфактуры». Это означало прямое бабло от государства, лучшие материалы и, что немаловажно, усиленную охрану из государевых полков (хотя моя СБ не плохо и сама справлялась). Теперь это был объект государственной важности. Стоя перед Царем, принимая из его рук патент на баронство и указ о новом статусе Игнатовского, я поклялся, что мое главное изобретение винтовку СМ-1, я создам, чего бы мне это ни стоило. Государь только крепко сжал мое плечо:

— Верю, барон. На таких, как ты, Россия и держится.

Несмотря на все эти потрясения и перемены, работа ни на день не останавливалась.

С фронта приходили все более обнадеживающие вести. Первые партии моих казнозарядных фузей СМ-0.1Ф и штуцеров СМ-0.1К, хоть и не без косяков, показывали себя в деле все лучше. Солдаты, распробовав, что такое бездымный порох и капсюльное воспламенение, уже и слышать не хотели

Вся эта беготня с награждениями да придворными заморочками времени отняла — уйму, а проблемы на производстве как были, так и остались. Главной засадой по-прежнему были стволы для СМ-0.1. Оно, конечно, бездымный порох — это сила, тут спору нет, но у этой силы была и обратная сторона — стволы из той стали, что мы могли делать, не всегда держали такое давление. Их дуло, рвало на куски. Мы уж как только не бились над качеством металла, с закалкой шаманили, но чтобы решение найти — никак. А это тормозило массовый выпуск, да и веру в новое оружие у некоторых армейских скептиков подрывало. Я уж начал подумывать о том, чтобы саму конструкцию ствола менять, что-то сложное и дорогое, но тогда ружье тяжеленное получалось бы.

Как-то под вечер, я сидел за чертежами ломал голову над этой проблемой. В этот момент в мою лабораторию робко заглядывают Федька с Гришкой, стоят, мнутся, как первоклашки. Долго они там у порога топтались, переглядывались, видно, никак не решались разговор начать. Я циркуль отложил, улыбнулся им.

— Ну, что у вас?

Парни еще раз переглянулись, и Федька, видать, набрался духу, вышел вперед. Гришка за ним. Они явно что-то надумали, да только реакции моей боятся. После взрыва в старой мастерской, я их не сильно ругал, понимал, что из лучших побуждений. Кажется этот урок они на всю жизнь запомнили.

— Петр Алексеич, — начал Федька, подбирая слова и запинаясь, — мы тут… это… думали много… насчет стволов этих, что дует…

Федька замолчал, зато Гришка, сам от себя не ожидая, подхватил:

— Оно ведь как, ваше баронское сиятельство… Порох-то ваш новый, он же… злой! Сильный дюже.

— Ну, сильный, — согласился я, с интересом жду, куда они клонят. — В том и вся его фишка.

— Так вот, — опять Федька, уже поувереннее, — вы же сами говорили, что он раза в три, а то и больше, мощнее того дымного, что раньше был. Так ведь?

— Так, — подтвердил я, все еще не въезжая, к чему они ведут.

— Ну так вот, — выпалил Федька, и у него аж глаза загорелись, — а что если… раз он такой сильный… может, просто пороху этого в патрон сыпать поменьше? Ну, то есть, класть его… скажем, втрое меньше, чем дымного клали? Может, тогда и стволы рвать перестанет?

Наступила тишина. Я буквально слышал как в моей голове трутся друг о друга шестеренки.

Сыпать поменьше… Втрое меньше… Почему… почему я сам до этого не допер⁈ Это же элементарно, Ватсон! Я, со всеми своими знаниями из будущего, со всеми этими сложными расчетами и формулами, зациклился на улучшении металла, на изменении конструкции, а решение вот оно — на поверхности, любому дураку понятно!

Секунду я просто смотрел на своих учеников, а потом меня прорвало. Я так захохотал, как, наверное, ни разу в этом времени не смеялся. Вскочил, подлетел к ним, сгреб обоих в охапку, чуть не придушил.

— Орлы! Соколики вы мои ясные! Да вы ж… да вы ж гении, мать вашу! — Я их по плечам хлопал, их перекосило. — Ну как же я сам, до этого не додумался! Все усложнял, мудрил чего-то!

Парни, ошалевшие от такой реакции, заулыбались. Поняли, что их идея произвела фурор.

— Немедленно, — уже серьезнее сказал я, отпуская их, — немедленно начинайте эксперименты! Под мою ответственность! Рассчитайте, сколько пороху сыпать в фузеи и штуцеры. Проведите испытания на самых хреновых стволах. И если это сработает, а я почему-то нутром чую, что сработает, вы у меня перестанете быть учениками! — На этой фразе они сникли, ведь для них это предел мечтаний. — Назначу вас обоих главными по проекту оптимизации пороховых зарядов для СМ-0.1! Лично будете отвечать за внедрение и контроль!

У Федьки с Гришкой глаза заблестели от гордости, поняли, какое важное дело им поручу.

В этот момент они из простых подмастерьев превращались в настоящих инженеров, которые и приказы выполнять умеют, и башкой думать, творить, нестандартные решения находить. И это, пожалуй, было не менее важно, чем решение проблемы со стволами.

Через пару дней, когда первые же испытания с уменьшенной навеской пороха дали просто обалденные результаты — стволы перестало дуть, а начальная скорость пули и точность почти не упали, — меня вызвал к себе Брюс. Лицо у Якова Вилимыча было каким-то озабоченным.

— Петр Алексеич, есть новости, и они, прямо скажем, не очень, — начал он без всяких там предисловий. — Помнишь того мелкого шведского агента, которого мы взяли после суда над Гамильтон? Так вот, на последних допросах он раскололся и одну любопытную деталь упомянул. Говорит, его шведские кураторы в последнее время все чаще трепались о каких-то «новых друзьях». О неких могущественных господах, которые очень обеспокоены тем, что Россия силу набирает, и готовы оказать Швеции любую помощь, лишь бы Государя остановить.

Брюс помолчал, я нахмурился. Что-то мне не нравится начало разговора. А я ведь хотел обрадовать про решение проблем с дутьем стволов.

— Похоже, Петр Алексеич, — продолжил он, — у нашего Карлуши появились влиятельные союзники.

Тяжелая ситуация складывалась. Рубиться с Карлом — понятно, он хоть и сильный, но понятный враг. А вот столкнуться с какой-то невидимой кодлой европейских держав, где у каждого свой интерес, но все они как один не хотят, чтобы Россия стала великой силой, — это совсем другой вариант. Тут все расклады меняются, и надо быть осторожнее и смотреть на два шага вперед. Но пока это были только какие-то смутные догадки да обрывки информации, предстояло еще до фига всего выяснить.

После очередного долгого совещания с Брюсом, где мы обсуждали эти новые ниточки, тянущиеся от заграничного клейма, и гадали, кто же этот «третий игрок» в нашей войне со шведами, меня вызвали на очередное торжественное собрание — награждали отличившихся офицеров и чиновников. Стоя там, в толпе награжденных, я чувствовал на себе кучу взглядов — любопытных, завистливых, а порой и откровенно враждебных. Новый чин и титул как-то не

Внезапно сквозь толпу ко мне продирается знакомая фигура. Марта Скавронская, фаворитка Государя, встревоженная. Поймав мой взгляд, она, понизив голос до шепота, торопливо пролепетала:

— Петр Алексеич, барон… Мне нужно срочно с вами поговорить. Наедине. Это… это вопрос жизни и смерти!

«Вопрос жизни и смерти»… Чьей жизни-то? Ее самой? Государя? Или это опять какая-то придворная канитель, в которую меня силком тащат? Я ей коротко мотнул головой, и себе галочку поставил — надо будет с ней как можно быстрее попасть.

После собрания я заявился к будущей Екатерине Первой (а будет ли она теперь императрицей — не ясно, я тут прилично наследил).

В гостиной, при тусклом свете свечей, она выглядела напуганной. Без своей обычной придворной маски «я такая уверенная», это была просто молодая баба, которую затянуло в жернова большой политики и которая до смерти боится за свое будущее.

Только я успел поздороваться, как она в слезы. И это были не кокетливые слезки придворной дамочки, а настоящие, горькие, отчаянные рыдания человека, который понял, что натворил, и теперь боится расплаты.

— Петр Алексеич, полковник, — ревет, слова толком сказать не может, — простите меня, дуру окаянную! Я… я ж такая дура была! Гамильтон эта… она ж так умела в доверие втереться, так сладко пела… А я, как сорока, на все блестящее кидалась, ничего не видела, ничего не понимала…

Она сбивчиво рассказывала, как Мария Гамильтон, пользуясь ее тягой к придворным развлекухам, втягивала ее в свои интриги, использовала для передачи записок, для сплетен. Марта-то сама напрямую в шпионаже не участвовала, скорее, была такой невольной пешкой в чужой игре, но то, что она могла косвенно помочь предателям, теперь жгло ее невыносимым стыдом и страхом.

— Я ведь и про Игнатовское ваше… про тот стабилизатор дурацкий… это же я, по наущению Гамильтон, пыталась у вас выведать, у вашего писаря… думала, ерунда какая, для фейерверков… А оно вон как обернулось… Если бы Государь узнал… Он бы меня… он бы меня никогда не простил!

И опять в слезы, лицо руками закрыла.

Я слушал ее молча, дал выговориться. Ну, Государь-то знает, я уверен. Брюс наверняка всю выкладку предоставил Царю. А Петр Алексеевич, видимо, понял и простил свою фрейлину, еще и беременную его ребенком. Так что я не понимаю чего она от меня хочет?

Чувствовалось, что она и впрямь раскаивается. Да, легкомысленная, но злого умысла в ней не было. И сейчас она была просто напугана.

Когда она немного успокоилась, я мягко так сказал:

— Марта, что было, то прошло. Гамильтон свое получила. А вы ошиблись, но урок усвоили. И это главное. Государь милостив к тем, кто искренне кается. Да и знает он все это, наверняка.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Вы… вы думаете, он простит?

— Думаю, если вы докажете свою преданность ему и Отечеству не языком, а делом, он найдет в себе силы простить, — ответил я дипломатично.

Она была готова на все, лишь бы загладить свою вину и вернуть доверие Петра.

— Я все сделаю, Петр Алексеич!

Я кивнул. Кажется, у меня появился неожиданный и ценный союзник. Она горячо закивала, вытирая слезы. Кажется, у нее камень с души немного свалился. Мы еще какое-то время поболтали.

Уже когда прощались, Марта, немного успокоившаяся и приободрившаяся, вдруг остановилась, нахмурилась, будто что-то вспомнила.

— Ах, да! Полковник, чуть не забыла! — воскликнула она. — Недавно, на приеме у австрийского посланника, я случайно стала свидетелем интересного разговора. Сам посол, господин Плейер, болтал с англичанином, кажется, мистером Уайтвортом. Говорили они по-немецки, думали, никто не понимает. А я ведь немного… Так вот, Плейер сказал что-то вроде… «этого русского медведя пора сажать на цепь, пока он не сломал всю нашу европейскую клетку». А Уайтворт ему ответил, что для этого уже «создается тихий, прочный союз». И что «главные условия почти согласовали».

Она встревоженно посмотрела на меня.

— Я тогда не придала этому значения, мало ли о чем послы треплются. А теперь вот, после вашего разговора… может, это важно?

«Тихий, но очень прочный союз»… «Европейская клетка»… Слова Марты как нельзя кстати ложились в ту картину, которую рисовал Брюс.

Глава 19

Игнатовское стало натуральной мини-крепостью. Караулы усилили, по всему периметру понатыкали новых заборов с разными «сюрпризами», а уж к самым важным объектам — пороховому погребу, новенькой химлаборатории и будущему механическому цеху — не подойти. Орлов лично гонял солдат до седьмого пота, выстраивая такую систему постов и дозоров, что любая фортеция позавидовала бы. Я же, как обычно, зарылся с головой в чертежи, причем не только зданий, но и, так сказать, будущего. Иногда, глядя на весь этот размах стройки, на то, как из полного хаоса и разрухи вырастает что-то новое, четкое, я ловил себя на мысли: блин, а ведь это же и есть вся суть петровских реформ в миниатюре! Снести к чертям все старое, отжившее, и на этом месте, пусть даже с потерями, пусть даже через «не могу», построить то, что будет работать на будущее.

То, что устроили шпионы, конечно, заставило многое перетряхнуть в голове. Да, наши «фузейные» апгрейды, СМ-0.1Ф, с капсюльным запалом и уменьшенной порцией бездымного пороха, уже успели на фронте шороху навести. Шведы, говорят, в ступор впадали от такой скорострельности и от того, что дыма-то нет, не засечешь! Федька с Гришкой — вообще красавцы, что дотумкали до такой простой идеи. Иногда ведь реально, все гениальное — просто, а ты, со своим «попаданческим» багажом знаний, лезешь в какие-то дебри, пытаясь сразу слепить вундервафлю. Но это все была, конечно, временная мера, так, дырку в кафтане залатать, пусть и довольно эффективно для текущего момента. А вот полноценная СМ-1, которая могла бы реально перевернуть ход войны, — это уже совсем другой уровень. Тут нужна была сталь, которая бы держала дикое давление бездымного пороха на полную катушку, а не только в «лайт»-версии. Нужна была ювелирная, по этим временам, точность обработки деталей затвора и ствола, чтобы все это работало как часы и не разваливалось после пары выстрелов. Ну и, само собой, сам порох — стабильный, мощный, с предсказуемыми характеристиками, а не та адская смесь, которая то вообще не горит, то взрывается аки больная. Короче, «Проект Феникс» требовал реального технологического рывка — в металлургии,

Для такого прорыва нужны были золотые руки и светлые головы. И одна такая голова теперь трудилась со мной в Игнатовском. Леонтий Филиппович Магницкий, автор знаменитой «Арифметики», мужик с острющим умом и просто невероятной для своего времени эрудицией, откликнулся на мою просьбу, которую я передал через Брюса (ох, сколько воя было от кураторов навигацкой школы, где он трудился). Сначала он, конечно, на мои затеи смотрел с эдаким скепсисом — ну, понятно, какой-то выскочка-барон, вчерашний мастеровой, а лезет в высокие материи. Но как только увидел чертежи СМ-1 и врубился в масштаб задачи, тут же загорелся. Его «наука числительная» в его исполнении превращалась в такую высшую математику, что я сам, инженер из будущего, еле догонял, спешно вспоминая университетский курс. Баллистика, сопромат, термодинамика горения порохов — Магницкий зарылся в расчеты с таким фанатизмом, будто решал самый крутой квест в своей жизни. Мы часами торчали над таблицами и формулами в моей новой, просторной чертежной, где пахло свежим деревом, скипидаром и немного — воском от свечей. Он, с гусиным пером наперевес, исписывал листы бумаги рядами цифр и какими-то заумными значками, а я пытался на пальцах объяснить ему основы химии высокоэнергетических соединений и физики металлов так, чтобы это было понятно человеку начала XVIII века и чтобы меня при этом не заподозрили в связях с нечистой силой или в том, что я вообще мысли самого дьявола читаю.

— Петр Алексеевич, барон, — говаривал он, отрываясь от своих каракуль и поправляя очки на носу. — Задачка-то ваша, прямо скажем, с подвывертом. Исходные данные такие, что… Давления-то в стволе при горении вашего «недымного зелья» получаются совершенно запредельные. Ни один чугун или сталь, что сейчас в ходу, такого не выдержат, разве что ствол делать толщиной с корабельную мачту. А вам ведь нужна легкость и чтобы стреляло быстро. Задачка, я вам доложу, тяжкая.

А что я мог ему ответить? Прав, конечно. Потому и позвал его.

Моя «опытная мануфактура» прямо на глазах превращалась из простого заводика в нечто большее — в настоящий НИИ, аналогов которому в России, да и, пожалуй, во всей Европе, тогда еще не было. Тут и копировали, и пытались что-то улучшить. Но главное, тут пытались создать что-то принципиально новое, заглянуть за горизонт существующих технологий. Молодые «академики», которых я насобирал со всей страны — кто-то из учеников Навигацкой школы, кто-то из толковых мастеровых с казенных заводов — учились и руками работать, и головой думать, по-научному. Эксперименты, расчеты, снова эксперименты. Ошибки, провалы — куда ж без них, но каждый шаг, пусть даже не в ту сторону, давал пищу для размышлений, приближал к цели. Работа кипела круглые сутки, как в растревоженном муравейнике. В химической лаборатории, где теперь заправлял не только я, но и специально приставленный Брюсом аптекарь-немец, такой осторожный и педантичный герр Шлегель, колдовали над составами пороха, пытаясь сделать его стабильным и мощным, но чтобы он при этом не превращался в нечто совершенно непредсказуемое. В опытной литейке, которую мы отгрохали по последнему слову тогдашней техники, с новой конструкцией печей и системой контроля температуры, пытались выплавить нужную нам сталь. Скрипели привода новых станков, еще пахнущих свежей краской — пока, конечно, макетных, экспериментальных, но уже позволяющих отрабатывать технологию обработки деталей с невиданной доселе точностью. Атмосфера была творческая, напряженная, все горели энтузиазмом. Люди видели, что их труд не впустую, что они делают что-то реально важное.

Как-то вечером Магницкий зашел ко мне в кабинет какой-то особенно мрачный, даже ссутулился, что на него было совсем не похоже. Долго молчал, раскладывая на столе исписанные мелким почерком листы.

— Ну что, Леонтий Филиппович? — спросил я, в ожидании плохих новостей. — Есть сдвиги по расчетам прочности ствола для СМ-1? Нашли, где я накосячил в выкладках?

Магницкий тяжело вздохнул, снял очки и принялся медленно протирать их краем своего камзола, явно оттягивая неприятный момент.

— Сдвиги-то есть, Петр Алексеевич, — наконец выдавил он, глядя куда-то мимо меня, на огонь в камине. — Только они такие, что… — он запнулся, явно пытаясь подобрать слова, чтобы не так сильно меня расстроить. — Ежели расчеты мои верны, а я их три раза перепроверил и ошибок вроде не нашел, то для тех характеристик, что вы закладываете в ваше ружье СМ-1, для той начальной скорости пули и того давления пороховых газов… нужна сталь с такими свойствами, какой просто нет. И, смею вам доложить, — тут он поднял на меня глаза, и в них была такая неподдельная тоска, — получить ее нереально.

Я смотрел на него. Нереально?

Я тупо уставился на чертежи, где уже почти в полный рост вырисовывалась моя будущая винтовка, и чувствовал, как весь фундамент проекта трещит по швам. Столько сил, столько рисков, столько всего поставлено на карту — и на тебе, уперлись в стену! Да не может такого быть! Выход должен быть, по-любому. Я же не с потолка все эти технологии взял, они же существуют, работают! Ну да, в другом времени, с другими возможностями… Но ведь и здесь, в этом чертовом XVIII веке, люди умудрялись творить такое, что потомкам и не снилось, двигали науку вперед семимильными шагами. Значит, и я должен что-то придумать.

Пока я бился головой о стену металлургических ребусов, тучи сгущались на другом фронте, не менее важном — дипломатическом. Брюс в последние недели ходил мрачнее грозовой тучи. Его взгляд как будто подернулся пеленой, а те крохи информации, которыми он со мной делился при наших редких встречах, оптимизма как-то не добавляли. Агентура Якова Вилимовича, которая раскинула свои шпионские сети по всей Европе, подтверждала самые хреновые прогнозы, которые еще раньше озвучивала Марта. Успехи русского оружия, особенно после Нарвы, да еще и на фоне наших технологических прорывов, пусть пока и не глобальных, не на шутку взбудоражили «цивилизованных» соседей. Еще вчера они на «варваров московитских» смотрели сверху вниз, а сегодня вдруг разглядели реальную силу, способную весь расклад на континенте поменять. И им это, ясное дело, поперек горла.

— Петр Алексеич, дела наши с каждым днем все хуже, — говорил Брюс, задумчиво покручивая в пальцах серебряную табакерку, подаренную Государем. Мы сидели у него в кабинете в Преображенском приказе, куда я заскочил доложить, как там дела в Игнатовском, ну и заодно посоветоваться насчет этой проклятой стали. — Сведеньица, что приходят из Лондона, да и из

Англия, которая всегда на дыбы вставала, если кто-то смел бросить вызов ее морскому и торговому господству, ну никак не могла спокойно смотреть, как Россия на Балтике свои позиции укрепляет. Окно в Европу, которое Петр с таким трудом прорубал, для них было как заноза в заднице, которую надо было поскорее вытащить. Голландия, которая была нам вроде как союзницей в борьбе против французской гегемонии, теперь, похоже, в русском флоте и растущей русской торговле видела прямого конкурента. Даже Австрия, которая, казалось бы, от балтийских дел далека, как от Луны, и та начала проявлять беспокойство. Усиление православной России на севере могло им аукнуться на юге, среди славянских народов, которые и так тяготели к Москве. Старая песня о «русской угрозе», которую я по истории своего времени знал наизусть, начинала звучать и здесь. Только теперь я был непосредственным участником событий, и от моих действий, зависело, какой будет эта песня — победным гимном или реквиемом.

— Они там тайный альянс сколачивают, барон, — продолжал Брюс, понизив голос до шепота, хотя в кабинете, кроме нас, никого. — Пока это все больше подковерные игры, обмен посланниками, прощупывание почвы. Но цель-то ясна как божий день: не дать России слишком сильно подняться. Задушить нас в зародыше, пока мы не превратились в настоящего европейского титана. И главный инструмент у них, наш старый «друг» Карл Шведский. Его сейчас пытаются набить деньгами, оружием, подначивают продолжать войну, обещают всяческую поддержку. Лишь бы он и дальше связывал наши силы, опустошал казну, не давал Петру Алексеевичу нормально заняться внутренними реформами. А ведь с момента победа под Нарвой, шведы по-быстрому заключили мир с ляхами и метнулись перебрасывать войска на восток. Как раз ты начал буйную деятельность.

Я хмуро слушал Брюса. Эта проблемка — столкнуться с коалицией европейских держав, пусть даже негласной, пусть даже действующей чужими руками. Это игра совершенно другого уровня, где на кону стояло само существование России как независимого, сильного государства. Мои пушки, фузеи, бездымный порох — все померкнет, если за спиной у Карла встанут денежные мешки Лондона и Амстердама, их верфи и мануфактуры.

Тайная дипломатическая игра, которую вели Брюс и его люди, становилась все напряженнее. Шифрованные депеши летели во все концы, агенты рисковали шкурой, добывая по крупицам информацию, пытаясь раскусить замыслы противников, предугадать их следующие ходы. Россия оказывалась в кольце, которое медленно, но верно сжималось.

Однажды, это было уже поздним летом, Брюс вызвал меня к себе срочно, посреди ночи. Такое случалось крайне редко. В его кабинете горела всего одна свеча, отчего и без того мрачное помещение казалось еще более зловещим. Сам Яков Вилимович сидел за столом, сгорбившись над каким-то документом, и его лицо в слабом свете свечи выглядело так, будто его высекли из камня.

— Вот, полковник, полюбуйся, — он протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, корявым почерком. — Только что доставили. Депеша английского лазутчика в Стокгольме своему начальству в Лондон. Нашим ребятам удалось умыкнуть копию, пока оригинал лежал на столе у одного весьма продажного шведского чиновника.

Я взял лист.

— Вот здесь, — Брюс ткнул пальцем в середину текста, — самое смачное. Перевожу дословно, с их дипломатических выкрутасов на простой русский язык. «…Посему, для поддержания усилий Его Величества Короля Карла в его справедливой борьбе против московских амбиций и для сдерживания их неумеренного роста, представляется крайне необходимым оказать Его Величеству существенную финансовую и, по возможности, техническую помощь, дабы он мог продолжить войну до победного конца или, по меньшей мере, до заключения мира на условиях, выгодных для сохранения европейского равновесия…»

Брюс замолчал, внимательно глядя на меня. А я стоял, держал в руках этот клочок бумаги, и слова «финансовая и техническая помощь» резали глаза. Это было прямое доказательство. Англия, втихаря от всех, уже подкармливала шведскую военную машину, уже становилась нашим врагом. И хрен его знает, какие еще «технические» сюрпризы они нам готовят, какие свои изобретения передадут шведам, чтобы остановить русское наступление. Задача Магницкого по созданию новой стали для СМ-1 в свете этих новостей приобретала еще большее значение.

Новости про то, что англичане шведам подмахивают, конечно, оптимизма не добавили. Скорее наоборот — какая-то злая упертость появилась, захотелось доказать, что хрен им. И тут, как по заказу, будто в подтверждение того, что враг не спит, разведка начала таскать все более интересные сведения уже конкретно о шведских военных приготовлениях. Информация, которую сливали агенты Брюса из Стокгольма и других шведских городишек, где у них там оружейные заводы были, рисовала картину какой-то лихорадочной движухи. Шведы, похоже, реально взялись за апгрейд своего арсенала, и, что самое паршивое, в их разработках явно торчали мои уши.

Было ясно, что тот дневник, который у меня сперли во время того дебильного ареста, да и показания предателей, которых, к сожалению, всегда как грязи, не канули в Лету. Шведы, пользуясь этими обрывками информации, вовсю пытались скопипастить мои изобретения. В донесениях черным по белому писали, что на их заводах полным ходом идут эксперименты с «недымным зельем». Честно говоря, читая эти строки, я не мог удержаться от ехидной ухмылки. Да пусть пыхтят! Создать стабильный бездымный порох — это такой геморрой, там столько нюансов и подводных камней, что без глубокого понимания химии и технологии они еще лет двадцать будут, как слепые котята, в стенку тыкаться. На выходе у них будет либо какая-то совершенно бесполезная фигня, либо жутко опасная и нестабильная хрень, готовая бабахнуть от любого чиха. Я сам через это прошел, сколько шишек набил, сколько раз своей шкурой рисковал, прежде чем нащупал верный рецепт (и это я еще знал тропинку по которой надо было идти)! Не, за порох я был относительно спокоен. Спереть формулу можно, а вот наладить безопасное и стабильное производство — совсем другая история. Тут нужны чуйка, опыт, сотни проб и ошибок.

А вот другая новость заставила меня напрячься куда сильнее. Шведы, по донесениям, пытались слизать и ключевые принципы конструкции моей винтовки (хотя у них чертежей нет, насколько я знаю). Вот это уже было не смешно. Металлургия у них, что уж там скрывать, была на голову выше нашей. Шведская сталь по всей Европе славилась своим качеством. И если они, имея на руках мои эскизы и описания, смогут отлить стволы и детали затвора из своего

В один из таких дней, когда небо над Игнатовским было затянуто свинцовыми тучами и мелкий, противный дождь нагонял тоску, ко мне в кабинет, отряхивая с плаща капли воды, ввалился Орлов. Физиономия у него была озабоченная.

— Петр Алексеевич, весточка от Якова Вилимовича, — доложил он, кладя на стол сверток из просмоленной ткани. — И вот это… велел передать лично вам в руки. Сказал, вам будет любопытно взглянуть.

Я развязал продолговатый сверток. Внутри, на грубой мешковине, лежал штуцер. С первого взгляда — ну почти точная копия моего экспериментального СМ-0.1К, над которым мы тут с «академиками» бились, пытаясь выжать из новой стали хоть какую-то стабильность. Та же компоновка, тот же откидной затвор, даже форма ложа была до боли знакома. Но если присмотреться, становились заметны отличия. Качество изготовления было явно похуже, металл обработан грубее, не так чисто, как на наших опытных образцах. Делали на скорую руку, стараясь как можно быстрее скопировать то, что увидели или где-то вычитали.

— Трофей, — пояснил Орлов, заметив мой интерес. — Наши лазутчики в стычке на границе захватили, у какого-то шведского офицера. Яков Вилимович думает, это один из их экспериментальных образцов. Пытаются, значит, не отставать.

Я взял штуцер в руки. Он был тяжелее моего, какой-то неуклюжий, что ли. Затвор двигался туго, со скрежетом. Явно не хватало точности в деталях. Но мое внимание привлекло другое. В конструкции затвора было одно небольшое, но очень существенное «улучшение», которого не было в моих чертежах. На первый взгляд, оно должно было упростить запирание ствола. Но я, как инженер, сразу просек, что это «новшество» — чистой воды мина замедленного действия. При высоком давлении, которое давал бездымный порох, такая конструкция была бомбой. Затвор мог не выдержать и вылететь стрелку прямо в морду. Шведы, очевидно, не до конца врубались в физику процесса, тупо копируя и пытаясь «улучшить» то, в чем ни хрена не разбирались. Это было наглядным подтверждением моих мыслей: без глубокого понимания всех тонкостей их попытки создать надежное оружие нового типа были обречены. Они могли слизать внешнюю форму, но не суть.

— Любопытно, — пробормотал я, вертя штуцер в руках. — Очень любопытно. Они играют с огнем и даже не догадываются об этом. Это «улучшение»… оно может стоить жизни тому, кто решит из этого пальнуть.

Орлов хмыкнул.

— Значит, Яков Вилимович прав был, когда говорил, что их потуги нам пока не страшны?

— Пожалуй, — кивнул я, кладя трофейный штуцер на стол. — Но они учатся. И у них есть то, чего у нас пока в обрез, — качественный металл. Если они смогут соединить свою металлургию с нашими идеями, даже не до конца понятыми, это может стать большой проблемой.

Работа не затихала ни на минуту. Мы все так же бились над этой проклятущей сталью для СМ-1, колдовали с порохами, доводили до ума технологию изготовления деталей для СМ-0.1Ф — эти, кстати, несмотря на все свои «детские болячки», уже успели на фронте себя показать. Магницкий, зарывшись в свои расчеты, то и дело выдавал какие-то новые формулы, от которых наши литейщики и механики за головы хватались — настолько все было заумно.

В один из таких дней, когда от жары аж воздух плавился над крышами мастерских, а единственным спасением была тень старых лип в усадебном парке, случилось то, что встряхнуло всю нашу размеренную жизнь. Без предупреждения, без обычной помпы и свиты, в Игнатовское приперся сам Государь. Я как раз был в новой химической лаборатории, где мы с герром Шлегелем пытались очередной образец пироксилина «успокоить», как вдруг в дверях нарисовался запыхавшийся Орлов.

— Петр Алексеич! Государь… Государь приехал! — выдохнул.

Обычно о таких визитах становилось известно сильно заранее, начиналась беготня, подготовка. А тут — здрасьте, приехали. Я наспех привел себя в божеский вид, накинул чистый камзол и рванул во двор. Там уже собралась небольшая толпа из моих «академиков» и мастеровых, все глазели на подъехавшую простецкую дорожную коляску, из которой как раз вылезал высокий, до боли знакомый силуэт.

Петр был не один. С ним прикатил Меншиков, одетый с иголочки, и еще несколько каких-то незнакомых мне военных. Государь выглядел подуставшим, под глазами мешки.

— Здрав будь, полковник, — рявкнул он басом, перекрывая общий гул. — Решил вот заскочить, глянуть, как у тебя тут делишки. Не отвлекаю от важных дел?

— Ваше Величество! — я отвесил положенный поклон. — Да какое ж отвлечение, это честь для нас! Всегда вам рады в Игнатовском.

Петр хмыкнул, оглядывая отстроенные заново цеха, чистоту и порядок во дворе.

— Ну, давай, показывай, что тут у тебя новенького. Чем обрадуешь? — в голосе его слышалась добродушная подколка.

Я провел Государя по всей мануфактуре. Он внимательно все осматривал, и восстановленные, и новые помещения, заглянул в литейку, где как раз шла очередная опытная плавка, долго торчал у работающих станков в механическом цехе, засыпая мастеров каверзными вопросами по технологии. Лаборатории его особенно заинтересовали. В химической он долго беседовал с герром Шлегелем, расспрашивая о тонкостях получения кислот и очистки селитры. А потом завалился ко мне в кабинет, где уже ждал Леонтий Магницкий, которого специально выдернули из его «кельи», где он предавался своим вычислениям.

К автору «Арифметики» Петр отнесся с явным уважением. Они заперлись с Магницким почти на час, и я только слышал обрывки их разговора — что-то про баллистику, про сопромат, про какие-то жутко сложные

В общем и целом, Петр остался доволен тем, что увидел. Размах работ, системный подход, то, что я ученых мужей привлек — все это ему явно понравилось. Он похвалил меня за усердие и настырность, но в я заметил какую-то затаенную тревогу, которая от моего взгляда не укрылась.

После «экскурсии», когда мы сидели в небольшой беседке, прячась от полуденного пекла и потягивали холодный квас, Государь заговорил о том, что его гложет.

— Обстановочка, барон, складывается, прямо скажем, не ахти, — задумчиво протянул Царь, глядя куда-то вдаль, на изгиб реки, что виднелся сквозь деревья. — Англичане воду мутят, голландцы им подпевают. Наш Карлуша неугомонный силенки собирает. Слухи ходят, что он войска к нашим границам перебрасывает. Готовит новое большое наступление, и, сдается мне, кто-то ему в этом деле активно помогает. И деньгами, и советом, а то и мастерами. Еще недавно все его мысли были про западные дела, про Саксонию, про курфюрста Августа. А теперь, видать, передумал.

Слова Государя упало на благодатную почву моих опасений. Я понимал, что это не просто все. От того, сможем ли мы склепать оружие, способное дать по зубам шведской армии, которую еще и европейские державы подкармливают, зависело очень многое.

Петр помолчал, постукивая пальцами по резной спинке скамьи. Потом резко повернулся ко мне.

— Твои фузеи, Смирнов, на фронте хвалят. Говорят, шведы от них как от чумы шарахаются, когда наши палить начинают. Но этого мало. Нужна настоящая силища, дабы одним махом отбить у Карла охоту соваться на русскую землю. Нужна твоя «смирновка», понял?

Я хотел было заикнуться о проблемах, но Государь, будто мысли мои прочитал, махнул рукой.

— Знаю, знаю. Магницкий мне доложил о ваших затыках. Но ты должен найти решение, барон. Должен! На то ты и Смирнов.

Он поднялся, давая понять, что визит окончен. Прощаясь, когда мы остались с глазу на глаз у коляски, Петр вдруг понизил голос и, наклонившись ко мне, брякнул фразу, которая меня напрягла:

— Готовься, барон. Скоро мне понадобятся твои таланты. Есть у меня одна мыслишка… очень рискованная. Но, думаю, тебе она будет по плечу.

С этими словами он плюхнулся в коляску, и та, подняв облако пыли, покатила прочь, оставляя меня в полном ауте и с какой-то смутной тревогой. Какая еще «рискованная мыслишка»? Что задумал Государь? И почему именно мне это должно быть «по плечу»?

Глава 20

В Игнатовском жизнь кипела ключом. Литейка и кузницы коптили небо почти круглые сутки. Молотобойцы лупили, пилы визжали, раскаленный металл шипел, плюхаясь в воду для закалки — вся эта какофония давно стала для меня привычной музыкой. Такой, знаете, музыкой созидания. Здесь, подальше от столичных разборок и подковерных игр, я, что называется, был в своей тарелке. Хотя прекрасно понимал — это затишье ненадолго. Работали от зари до зари, буквально. Народ уматывался, вкалывал с отчаянным упорством.

Магницкий бывало засядет в своей каморке. Он с головой ушел в эту свою баллистику для СМ-1, в сопромат для новых стволов, в термодинамику горения наших порохов. Я его подкармливал идеями из будущего, как мог, на пальцах объяснял принципы, которые ему, человеку XVIII века, были пока не ведомы. А он, своей гениальной головой, все это переваривал, облекал в понятные ему формулы и расчеты, прилаживая к нашим реалиям. Иногда выскочит из своей «кельи» — взъерошенный, глаза горят, в руках листки, мелко исписанные, — и давай сбивчиво тараторить, с таким азартом, как можно профиль нареза подправить, чтобы кучность била лучше, или как шаг пружины в затворе оптимизировать, чтобы механизм плавнее ходил. Я думал: вот он, наш русский Леонардо, только не по части живописи, а по точным наукам. Его неуемная энергия и пытливость ума заражали и меня, и всех, кто оказывался рядом. Он из той породы людей, что прогресс двигают, сами того до конца не осознавая.

Федька с Гришкой тоже без дела не сидели. Они на себя всю канитель с бездымным порохом для СМ-0.1 взвалили. Их упорство, плюс мои подсказки, да и собственная смекалка, наконец-то дали результат, которого мы так ждали. Сколько они там шишек набили, сколько опасных опытов переделали — страшно вспомнить. Но в итоге подобрали-таки стабильную рецептуру, и, что еще важнее, отладили технологию уменьшенных навесок. Теперь наши СМ-0.1 перестали быть русской рулеткой — бахнет или не бахнет. Стволы из той стали, что у нас была, перестало раздувать после каждого второго выстрела, затворы не клинило так часто. Армия начала получать это оружие все больше и больше. Рядом с Игнатовским строилась отдельная сборочная линия по массовой сборке оружия. Я регулярно читал донесения с фронта: солдаты на «бездымки» не могли нарадоваться. Скорострельность выше, дыма нет, который позицию выдает и целиться мешает, кучность лучше — все это давало нашим серьезный козырь против шведа. И каждый раз, читая эти строчки, я чувствовал, как внутри что-то теплое разливается. Не зря, все это было не зря. Каждый спасенный русский солдат, каждая выигранная заварушка благодаря этому оружию — и моя маленькая победа.

А вот главная моя головная боль и одновременно главная надежда — винтовка СМ-1 — двигалась вперед со скрипом. Основная загвоздка, почти непреодолимая на данном этапе, была в стали. Та сталь, которую мы могли получить со всеми моими примочками и ухищрениями, все равно не держала тех адских нагрузок, которые требовались для нормальной магазинной винтовки под мощный патрон с бездымным порохом. Кричный способ, пудлингование в моем кустарном исполнении — это все было, как мертвому припарка. Стволы из такой стали после нескольких десятков, а иногда, если уж совсем повезет с плавкой и ковкой, начинали «плыть», теряли свою геометрию, нарезы слизывало, а то и вовсе рвало к чертям, хорошо хоть пока без жертв. Но даже эти «десятки выстрелов» были настоящим чудом. Еще год назад о таком и мечтать не приходилось. Я, не брезгуя черной работой, стоял у горна до седьмого пота, колдовал с присадками, с режимами ковки и закалки, с отпуском. Я выжимал из памяти все, что знал из своей прошлой жизни, пытался объяснить основы легирования, рассказать, как углерод, марганец или кремний влияют на свойства металла (в какой-то момент возникла мысль «создать» таблицу Менделеева). Объяснял я, конечно, на пальцах, без всяких там химических

И вот, последние образцы экспериментальных стволов показывали все большую стойкость. Казалось, еще чуть-чуть, еще одно усилие, одна удачная находка, один правильный шаг — и мы получим то, что надо, сталь, которая выдержит всю ярость бездымного пороха.

Углубившись в расчеты, в чертежи, в бесконечные эксперименты в лаборатории и цехах, я чувствовал себя почти счастливым. Не, пожалуй, это слишком громко сказано для моего положения. Скорее, глубоко удовлетворенным. Спокойным, насколько это вообще возможно для человека, которого забросили в этот жестокий, непредсказуемый век. Я был при деле, при настоящем, большом деле, которое имело для меня значение.

Именно в один из таких относительно спокойных вечеров, когда я, сгорбившись над чертежным столом, крутил в голове очередную идею, меня и осенило.

Конвертер. Бессемеровский процесс, конечно, в его классическом виде был пока что из области фантастики — ни огнеупоров таких у нас не было, чтобы выдержать адские температуры, ни понимания химии процесса на должном уровне. Но сама идея — продувать расплавленный чугун воздухом или паром, чтобы выжечь лишний углерод и всякую дрянь типа фосфора и серы… Это могло стать настоящей революцией в металлургии, похлеще моих станков! Если удастся сварганить хотя бы примитивный конвертер, мы сможем получать литую сталь гораздо быстрее, в больших объемах и, может быть, куда лучшего качества, чем нашими нынешними трудоемкими и малопроизводительными методами. Я схватил угольный карандаш и на первом попавшемся клочке бумаги — обратной стороне какого-то старого расчета — начал быстро набрасывать эскизы, прикидывая конструкцию самого конвертера: грушевидная форма, фурмы для подачи воздуха снизу, механизм наклона для слива готового металла. Эта мысль захватила меня целиком, вытеснив все остальное. Вот он, ключ к СМ-1, который я так долго искал! Если получится… Да это не только винтовку позволит делать, это же целые отрасли поднимет! Пушки, инструменты, детали машин…

Я так увлекся своими каракулями, что совершенно потерял счет времени и не заметил, как за окном окончательно стемнело. Лишь тусклый, неровный огонек сальной свечки, воткнутой в простое железное подсвечье, освещал мои бумаги и руки, быстро бегавшие по листу.

Оглушительную тишину ночи разорвал частый, настойчивый стук в дверь. Я оторвался от чертежей. Кого это еще принесло в такой поздний час? Мои ребята обычно по пустякам меня не дергали, тем более так поздно. Разве что случилось что-то из ряда вон.

— Войдите! — крикнул я.

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге, тяжело дыша, возник запыхавшийся посыльный в форме Преображенского полка, но с еле заметными нашивками на обшлагах — верный знак принадлежности к особой службе графа Брюса. Одного взгляда на него хватило, чтобы я понял — беда. Гонец, не говоря ни слова, лишь коротко кивнув, протянул мне небольшой, плотно запечатанный темным воском пакет. Я торопливо сломал печать. Внутри оказался всего один, сложенный вдвое, листок плотной бумаги. Крупным, размашистым и таким знакомым почерком Брюса было выведено: «Срочно! К Государю!».

Мешкать нельзя было ни секунды. Я только Федьке наскоро распоряжения отдал, чтобы за хозяйством приглядел, работы не останавливал, да велел самый резвый тарантас запрягать, какой только в Игнатовском сыщется. Ночка, слава Богу, лунная выдалась, так что дорога все же позволяла гнать лошадей и в хвост и в гриву.

Всю дорогу меня не отпускало предчувствие. Ну что могло такого стрястись, чтобы Яков Вилимович, не склонный к панике, послал за мной гонца с такой короткой и тревожной запиской? В голове крутилось всякое, одно другого хуже.

В Питер я влетел, когда город только-только просыпался. Улицы еще пустые, только редкие караульные, провожали мой тарантас удивленными взглядами. Я велел кучеру гнать без остановок к скромному деревянному домику Государя, который стоял у Троицкой площади.

Обычно у домика народу — как сельдей в бочке: денщики, офицеры, курьеры, просители всякие. А сейчас — неестественная тишина. Только пара преображенцев-часовых, как истуканы застыли у входа, давая понять, что сам Государь внутри.

Меня провели сразу, без всяких докладов. В небольшой, жарко натопленной комнатушке, которая Царю служила и кабинетом, и спальней, и приемной, табачный дым стоял коромыслом. Государь, в простом домашнем кафтане, мерил шагами тесное пространство от окна к столу и обратно, заложив руки за спину. Его лицо серым, осунувшимся, а под глазами — темные круги. Рядом со столом, заваленным картами и какими-то бумагами, стоял граф Брюс. Лицо его, всегда как непроницаемая маска. Увидев меня, Петр остановился, тяжело вздохнул и махнул рукой на единственный свободный стул.

— Здравствуй, полковник, — хриплым голосом буркнул Царь. — Проходи, садись. Разговор предстоит не из легких.

Я молча примостился на краешек стула. Атмосфера в комнате была гнетущая. Пока Петр собирался с мыслями, я лихорадочно соображал, на кой-ляд меня сюда выдернули.

Петр снова прошелся по комнате, потом резко остановился напротив меня, буравя тяжелым, испытующим взглядом.

— Полковник, дело дрянь. Хуже некуда.

Вот так. «Хорошее» начало разговора.

— Шведы, — продолжил он, — никак не успокоятся. Карл новый удар готовит. И на этот раз решил нас измором взять, задушить в колыбели.

Государь опять замолчал. Я ждал. Зачем он мне это говорит? Чтобы я лучше понял, как важна моя работа над СМ-1 и бездымным порохом? Да я и так это понимал.

— По донесениям нашей агентуры, — встрял Брюс, — шведский флот, который за последние месяцы здорово подкрепился кораблями и, что самое паршивое, опытными морскими офицерами от наших так называемых «дружественных» европейских держав — англичан, голландцев, да и австрияки, похоже, руку к этому приложили — готовится к полномасштабной блокаде Петербурга с моря. Хотят нам все пути снабжения перерезать, запереть наш флот в Финском заливе, лишить нас возможности на Балтике вообще шевелиться.

Блокада Петербурга?

— Но это еще не все, — снова заговорил Государь. — Одновременно с этим Карл собирает на границе армию. Хочет ударить и с суши, взять Петербург в клещи. И силы, по донесениям, собрал немалые. Куда больше, чем были у него под Нарвой.

Брюс кашлянул в кулак, поправил манжеты своего камзола.

— Нам удалось раскрыть заговор в самом сердце нашего Адмиралтейства, полковник. Несколько высших чинов, командиров кораблей, оказались предателями. Их купил этот самый европейский альянс, который так боится усиления России. Они готовили масштабный саботаж нашего флота в самый критический момент, когда шведы начнут свою атаку. Хотели вывести из строя лучшие корабли, поджечь склады с порохом и припасами, посеять хаос. Если

Предательство! Враг внутри — это всегда страшнее врага снаружи.

Петр снова заметался по комнате, его шаги стали резкими, отрывистыми. Он еле сдерживал бушующую в нем ярость.

— Они хотят задушить нас в колыбели! — выкрикнул он, остановившись и саданув кулаком по столу так, что карты подпрыгнули. — Они все сговорились против нас — шведы, англичане, голландцы, австрияки! Все боятся сильной России! Хотят снова загнать нас в то болото, из которого мы с таким трудом вылезаем! А хрен им! — он обвел нас тяжелым взглядом. — Мы будем драться! За каждый вершок нашей земли, за каждый камень этого города! Но для этого, Смирнов, нам нужно что-то совершенно неожиданное. Если мы не ответим им так, чтобы у них земля под ногами загорелась, Петербургу — конец. А за ним, — он понизил голос, — а за ним и России!

Я смотрел на Государя. Положение было аховое. Против объединенных сил Европы, их флотов, армий, денег и опыта… Что мы могли им противопоставить? Нашу еще не окрепшую армию и флот, разоренную войнами и реформами страну?

— Государь, — я все-таки решился прервать молчание, голос, правда, немного сел, пришлось откашляться. — Яков Вилимович. Все, что вы рассказали… это, конечно, мрак полный. Но позвольте спросить, при всем моем рвении и желании служить вам верой и правдой, чем я-то, инженер, оружейник, могу тут пригодиться? Мое дело — пушки, ружья, порох да сталь. А тут, я так понимаю, дела куда… глобальнее.

Петр нахмурился. На секунду в его глазах мелькнуло удивление, но тут же сменилось знакомой тяжелой задумчивостью.

— Глобальнее? — он хмыкнул, только вот смешного в этом ничего не было. — А разве твои пушки, Смирнов, которые лупят дальше и точнее шведских, разве твои бездымные фузеи, что солдату позволяют стрелять чаще, разве это не глобально на войну влияет? Разве твои станки, которые дают нам оружие делать быстрее и качественнее, — это не дело государственной важности? Ты, полковник, мыслишь рамками своей мануфактуры, цеха. А я от тебя жду, что ты за эти рамки выйдешь. У тебя голова не так, как у прочих, устроена. Ты видишь то, чего другие в упор не замечают, или боятся замечать. Ты умеешь находить необычные ходы. Вот этого я от тебя и жду.

Брюс чуть заметно кивнул, будто подтверждая — все так и есть.

— Именно так, Петр Алексеич, — его голос был спокоен. — Государь ценит твой ум, полковник, способность смотреть на вещи по другому. Мы выслушали доклады адмиралов, генералов, дипломатов. У каждого свой резон, свои предложения. Но все они, так или иначе, топчутся на месте — укрепить оборону, вывести флот на генеральную баталию, искать новых союзников… А нам сейчас нужно что-то другое. Нужен ход, который противника с панталыку собьет, заставит его засомневаться, свои планы перекроить.

Их слова, их почти отчаянная вера в мои какие-то неведомые способности, давили на меня. Я ж инженер, черт побери, а не какой-нибудь там Нострадамус или Суворов в одном флаконе! Но что делать? Они явно верят в меня.

Я пробежался взглядом по карте Европы, которая лежала на столе, по изгибам балтийского побережья, прикидывая расклад сил.

Может, мины? Улучшенные морские мины, которые я мог бы сварганить, пригодились бы. Можно было бы целые минные «поля» натыкать на подходах к Кроншлоту и Питеру, используя и якорные, и донные, с новыми, более чувствительными и надежными взрывателями. Это могло бы серьезно осложнить жизнь шведскому флоту, а может, и пару-тройку их посудин на дно отправить, поумерив их пыл.

— Государь, — начал я осторожно, — если говорить о непосредственной обороне Петербурга с моря, то, конечно, можно и нужно усилить наши минные заграждения. Я мог бы разработать новые типы мин, помощнее, с взрывателями понадежнее, может, даже такие, что сработали бы дистанционно, хотя это невероятно сложно… Но даже улучшенные контактные или донные мины, если их наставить побольше и в нужных местах, могут шведам серьезных проблем доставить.

Петр нетерпеливо махнул рукой, мол, это все понятно.

— Мины — это хорошо, Смирнов. Это нужно.

Кажется, я его не вдохновил. Он все еще ждет более дельного предложения. Его отчаянное желание переломить ситуацию передалось и мне. Идея, которая в итоге замаячила где-то на периферии сознания, казавшаяся мне самому слишком уж бредовой и рискованной, вдруг обрела четкость и какую-то притягательность своей наглостью.

— Государь, — я прокашлялся, собираясь силами, осознавая масштаб того, что я собирался ляпнуть. — Есть один способ. Один шанс из тысячи, может быть. Надо ударить туда, где нас вообще не ждут. И ударить так, чтобы у них земля под ногами зашаталась.

Петр и Брюс переглянулись. Именно это они и хотели, как я понял.

— Продолжай, барон, — голос Государя был напряжен.

— Пока их главный флот кучкуется здесь, у наших берегов, пока Карл стягивает армию к нашим границам, их собственная столица, арсеналы, верфи остаются практически голыми. Силы-то у них растянуты, они уверены, что у себя дома им ничего не грозит.

Я взял указку, которая лежала на карте.

— Первое — отвлекающий маневр. Можно устроить показательный десант вот здесь, — я ткнул указкой в север Скандинавии, в Лапландию. — Под видом захвата их медных и железных рудников, о которых мы столько говорили. Пусть это будет небольшой отряд, но шуму он должен наделать прилично. Это заставит их распылить силы, отправить часть войск и флота на север, опасаясь за свои стратегические запасы.

— А главный удар? — нетерпеливо спросил Петр, глаза его загорелись.

— А главный удар, Государь, — я перевел указку на Стокгольм, — должен быть нанесен сюда. Дерзкий, молниеносный налет на их столицу.

В комнате стало тихо. Царь смотрел то на карту, то на меня, то снова на карту. Брюс застыл.

— Стокгольм? — выдохнул наконец Петр. — Ты предлагаешь атаковать Стокгольм? Но как? Как нам проскользнуть мимо их флота, который будет в Финском заливе, торчать?

— Вопрос сложный, Государь, но решаемый, — я старался говорить как можно убедительнее, хотя сам до конца еще не продумал все детали. — Можно использовать мелкие, быстроходные суда — галеры, к примеру. Идти ночью, вдоль шхер, положившись на знание местных лоцманов. Главное — внезапность. Они

Петр долго молчал, не сводя глаз с карты, на которой моя указка все еще целилась в Стокгольм.

Мое предложение — это чистой воды авантюра, на грани безумия. Я уже молчу о том, что исполнители — смертники по сути. Риск провала — колоссальный, а последствия в случае неудачи — просто катастрофические. Но в нашей ситуации, когда нас собирались душить со всех сторон, возможно, только такое безумие и могло дать нам хоть какую-то надежду.

Наконец Петр вскинул на меня тяжелый взгляд.

— Стокгольм… — хрипло произнес он, словно пробуя это слово на вкус. — Это безумие, Смирнов. Полное безумие. Но, — он сделал паузу, — в этом безумии что-то есть…

Эпилог

В ставке шведского короля в Лунде воздух был сухим и неподвижным. В просторной комнате, обставленной без единого намека на роскошь, пахло воском, старой кожей и картами. Вдоль стен стояли простые походные сундуки, на дубовом столе, лишенном скатерти, громоздились бумаги. Молодой монарх, Карл XII, в потертом синем мундире, заложив руки за спину, стоял над огромной, испещренной пометками картой Восточной Европы. Его лицо было мрачным. Перед ним лежали три документа, и каждый из них был горше предыдущего: донесение о полном провале диверсии в Игнатовском, протоколы допроса захваченного русскими полковника фон Штальберга и, наконец, самый неприятный — подробный анализ трофейной фузеи московитов и перехваченные сведения о ее испытаниях.

Тишину нарушил первый министр, граф Карл Пипер, осторожно кашлянув. Он, человек прагматичный и далекий от бряцания оружием, видел войну прежде всего в столбцах цифр и в строчках дипломатических депеш. И то, и другое не сулило ничего хорошего.

— Ваше Величество, провал нашей сети лазутчиков в Петербурге — это подлинная катастрофа. Мы лишились ценных людей и каналов влияния, которые выстраивались годами. Все пошло псу под хвост. Наши союзники в Лондоне и Гааге выражают, скажем так, настойчивое беспокойство. Они требуют от нас действий, пока русский медведь окончательно не освоился на Балтике. Их деньги, Ваше Величество, не бесконечны.

Рядом с Пипером стоял граф Арвид Горн, опытный генерал, чье лицо было выдублено ветрами многих походов. Он смотрел не на карту, а на лежавший на отдельном куске бархата уродливый затвор от русского ружья.

— Деньги — это полбеды, — хрипло произнес он. — Я говорил с офицерами. Солдаты шепчутся о «дьявольском огне». Они говорят, что русские стреляют без дыма и почти без звука. Это ложь, конечно, но страх имеет свойство множить небылицы. Наши ветераны дрогнули. Когда твои шеренги косят огнем, а ты даже не видишь, откуда он ведется, это подрывает дух похуже картечи. Их новые пушки бьют дальше, а эта штуковина… — он ткнул пальцем в затвор, — перезаряжается втрое быстрее нашего лучшего мушкета. Наше главное преимущество — дисциплина и скорость огня — тает на глазах.

Карл слушал, его рука на эфесе шпаги медленно сжалась в кулак. Он не повернулся. Его взгляд был прикован к точке на карте с надписью «Санкт-Петербург». Наконец он произнес, и голос его был спокоен, но в этой тишине таилась угроза.

— Довольно причитать. Я собрал вас не для того, чтобы вы оплакивали наши неудачи, а чтобы предложить решения. Позовите остальных.

Дверь отворилась, и в комнату вошли трое. Эти люди составляли «мозговой центр» короля, его ответ на русского «чудо-инженера» Смирнова. Первым, тяжело ступая, вошел Кристофер Польхем, человек-глыба, гениальный изобретатель и механик, которого в Европе уже называли «шведским да Винчи». За ним следовал молодой, но уже известный ученый Эмануэль Сведенборг, асессор Бергсколлегии, его острый ум был способен разложить на составляющие любую, самую сложную проблему. Замыкал процессию англичанин, сэр Реджинальд Хоук, военно-морской инженер, присланный союзниками в качестве наблюдателя и консультанта.

Польхем, не говоря ни слова, подошел к столу и взял в руки щербатый осколок металла — часть разорвавшегося русского композитного ствола. Он вертел его в мозолистых пальцах с таким выражением, с каким энтомолог разглядывает невиданное насекомое — с брезгливостью и мрачным восхищением.

— Ваше Величество, — начал он, и голос его был низок и рокочущ. — Я изучил все, что нам удалось достать. Этот Смирнов одаренный ремесленник. Он мыслит по иному. Понимаете? Он строит нечто. Из его записей, которые нам так дорого обошлись, видно, что он понимает принципы разделения труда, и, боюсь признаться, даже основы металлургии, которые нам самим едва известны. Вот, — он поднял осколок. — Они научились делать это. Чугун и сталь. Примитивно, грубо, но это, черт побери, работает. Их сталь — сущий мусор, но их идеи… их идеи опережают их же возможности на полвека. Дай ему наш металл, и мы получим пушки, способные разнести любую крепость.

Его поддержал Сведенборг.

— Дело не в одной фузее, Ваше Величество, и не в одной пушке. Мы столкнулись с невиданным доселе феноменом — управляемой технологической эволюцией. Пока мы пытаемся скопировать одно их новшество, они уже испытывают три других. Наша задача — не догнать. Наша задача — перепрыгнуть через несколько ступеней разом. Нам нужен собственный проект, который сделает все их нынешние потуги устаревшими.

Сэр Реджинальд счел, что настал его черед.

— Король Георг готов предоставить золото и корабли для полной блокады Петербурга, — отчеканил он. — Но он хочет гарантий, что русская угроза будет устранена окончательно. Мои донесения о новых пушках московитов и их береговых укреплениях вызывают, мягко говоря, серьезное беспокойство в Адмиралтействе. Мы не можем рисковать линейным флотом против неизвестного врага. Дайте нам гарантии, и вы получите все, что нужно.

Карл выслушал всех, его лицо больше не выражало ничего, кроме концентрации. Он резко повернулся от карты и обвел собравшихся тяжелым взглядом.

— Хорошо. Вот мой ответ. Граф Горн!

— Слушаю, Ваше Величество!

— План генерального наступления остается в силе. Мы должны уничтожить их армию в поле, прежде чем их мануфактуры заработают в полную силу. Мы вырвем змее жало, пока она не выросла в дракона. Готовьте армию.

— Польхем! Сведенборг! — король перевел взгляд на ученых. — С этой минуты я развязываю вам руки. Польхем, вы получаете чрезвычайные полномочия и неограниченные ресурсы. Немедленно приступайте к созданию «Королевской Оружейной Мануфактуры» в Карлсборге. Ее цель — создание оружия будущего. Задача: в кратчайшие сроки дать армии улучшенную фузею, лучше московитской. Используйте наше главное преимущество — лучший в мире металл! Сделайте наши полевые пушки легче и прочнее. Назовем его «Проект Один»: забудьте про русских. Работайте над казнозарядным оружием на основе немецких разработок. Сведенборг, ваша задача — вся химия. Дайте нам порох, который будет стабильнее и мощнее всего, что есть у этого Смирнова.

Наконец, он посмотрел на первого министра.

— Граф Пипер. Ваша работа самая тонкая. Старая шпионская сеть мертва. Хватит гоняться за чертежами! Если мы не можем украсть их секреты, мы лишим их возможности эти секреты воплотить. С этого дня главная цель нашей разведки — тотальная экономическая диверсия. Бейте по самому больному. Я хочу, чтобы у Смирнова земля горела под ногами. Срывайте поставки селитры из Малороссии. Подкупайте купцов, что везут им серу и ртуть из Европы. Устраивайте пожары на складах с углем и лесом, что идут на его заводы. Мы задушим их технологическое чудо в колыбели.

Он замолчал. Затем снова подошел к карте. Его глаза горели холодным, яростным огнем.

— Этот Смирнов — достойный противник. Он сумел разбудить русского медведя. Тем лучше. Спящий медведь неинтересен для охоты. Мы сразимся с ним, когда он будет в полной силе, и докажем всему миру, что шведская сталь и шведский дух сильнее любых колдовских фокусов московитов.

Он обернулся к англичанину.

— Сэр Реджинальд, передайте вашим господам: Северный Лев готовится к прыжку. Этот прыжок станет последним для русского царства.

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого — 4

Глава 1

Я вывалился из царского домика в промозглую осеннюю рань, в стылый невский ветерок, тут же потер лицо, пытаясь выдуть из головы остатки сна и табачного чада. Впрочем, голова и без того гудела. «Безумие… но в этом безумии что-то есть». Эта фраза Государя постоянно крутилась в голове. Считай, и добро на авантюру получил, и приговор себе подписал. Только что я, инженер-попаданец, опять вляпался по самые помидоры в дела государственной важности. Только в этот раз масштаб был такой, что под ложечкой неприятно так посасывало. Рейд на Стокгольм. Мать честная, я до сих пор сам не верил, что ляпнул такое. Но глаза Петра, в которых плескалось отчаяние, выбора мне не оставили.

Вернувшись в Игнатовское, я первым делом прошелся по своим владениям, которые за это время стали мне и домом, и крепостью. Подозвал старосту Тимоху.

— Тимофей, мужиков собирай. Завтра же начинайте рвы копать, вот тут и тут, — я прикинул, чертя носком сапога по сырой земле. — Только глубже и шире. А вокруг литейки и мехцеха, где сейчас частокол, будем стену из камня класть. Высокую, добротную. Ясно?

— Смекаю, Петр Алексеич, — кивнул он, озадаченно скребя в затылке. — Только к чему нам крепость-то такая? Нешто швед сюда дойдет?

— Береженого Бог бережет, — уклончиво ответил я. — Давай, за дело.

Только убедившись, что процесс пошел, я пошел к Магницкому. Старик, мой негласный научрук и, пожалуй, единственный, с кем тут можно было говорить начистоту, был в своем кабинете. В руках, как обычно, стопка бумаг — все никак не мог добить расчеты по баллистике для моих новых мортир.

— Леонтий Филиппович, бросай свои цифры, — начал я с места в карьер. — Дело есть поважнее. И совершенно секретное.

Я махнул прикрыл плотнее дверь и в двух словах, опуская самые опасные детали про заговор в Адмиралтействе, обрисовал расклад. Угроза блокады, армия Карла на границе и моя, на первый взгляд, совершенно безбашенная идея двойного удара по Швеции.

Магницкий слушал молча. Его пальцы, перебиравшие листы, застыли. Лицо делалось все серьезнее, а взгляд уперся в карту на столе. Когда я закончил, он еще с минуту молчал, и в кабинете было слышно только, как трещат дрова в печи.

— Петр Алексеевич… — наконец выдавил он, и голос у него был какой-то глухой. — То, что вы задумали… Это как поставить все свое состояние на кон в кости, зная, что у шулера они крапленые. Вы хоть прикидываете, каковы шансы на успех?

— Примерно, Леонтий Филиппович. Один к тысяче, если с оптимизмом смотреть.

— Один к десяти тысячам, если говорить по-честному! Я не военный, конечно. На даже я вижу проблемку, — он начал тыкать в карту костлявым пальцем. — Логистика! Вы про логистику-то подумали? Как снабжать десант через море, которое кишмя кишит вражескими кораблями? Как увязать действия двух отрядов на таком расстоянии? Да любая ерунда, ветер не в ту сторону дунет — и все полетит! Людей погубите, а сами окажетесь виноваты!

Я дал ему выпустить пар. Он был прав на все сто. Его математический мозг видел все риски, все подводные камни в этом уравнении, которое я набросал.

— Все так, — согласился я, когда он немного поостыл. — Но выбора у нас, считай, нет. Сидеть и ждать, пока нас придушат, — это стопроцентный проигрыш. А моя идея — тот самый призрачный шанс. И я прошу вас помочь мне превратить это сумасшествие в четкий план. Разложите эту авантюру по полочкам. Мне нужны ваши расчеты.

Магницкий тяжело выдохнул, плюхнулся на стул и придвинул к себе чистый лист.

— Ладно. Давайте думать. Главный удар — Стокгольм. Цель — верфи и склады. Чтобы там как следует разнести за короткое время, нужны солдаты. Нужна артиллерия. Легкая, чтобы таскать было удобно. Чтобы можно было быстро на берег выгрузить и начать палить.

— В точку, — подтвердил я. — Мои новые трехфунтовые полковушки и мортирки. Для такого дела — самое то.

— Самое то, —

И тут он попал в самое больное место. В мою главную головную боль последних месяцев. В то, из-за чего мой любимый проект, винтовка СМ-1, так и оставался красивой, но бесполезной погремушкой.

— Сталь… — выдохнул я.

— Вот именно! — Магницкий посмотрел на меня, и во взгляде его была лишь сухая констатация факта. — Сталь! И для легких, прочных пушек, которые должны держать усиленный заряд бездымного пороха, — тоже нужна сталь. А его у нас нет. Все с примесями, все капризное, непредсказуемое. Мы можем отлить сотню стволов, и девяносто штук из них разнесет на первых же выстрелах. Мы не можем отправлять людей на такое дело, дав им в руки оружие, которое может взорваться в любой момент.

Разговор зашел в тупик. Проблема винтовки и проблема рейда на Стокгольм неожиданно сплелись в один тугой, неразрешимый узел. У нас не было главного — качественного металла.

С конвертером надо еще долго возится, я не уверен, что в кратчайшие сроки удастся наладить производство на основе конвертера.

Я поднялся и подошел к карте, снова уставившись на холодные, пустые просторы Скандинавии. Взгляд метался по побережью, по точкам шведских городов и опять упирался в Стокгольм. Главный удар невозможен. Это было ясно как божий день. И что теперь, вся затея коту под хвост? Сдаться? Пойти к Царю с повинной, мол, извините, сморозил глупость? Нет уж, дудки. Этого я себе позволить не мог. Должен быть другой вариант.

— Леонтий Филиппович, — медленно проговорил я, не сводя глаз с карты. — А если зайти с другой стороны? Раз мы не можем ударить в лоб сейчас, может, и не надо?

Магницкий поднял на меня уставшие глаза, явно не догоняя, к чему я веду.

— Помните, я говорил про отвлекающий маневр? Про десант в Лапландию, чтобы шуму навести.

— Помню, — настороженно подтвердил он. — Еще одна авантюра, только поменьше.

— А что, если это будет не отвлекающий маневр? — я развернулся к нему, чувствуя, как в голове наконец-то начинает складываться пазл. — Что, если это будет… первый этап? Самая главная, подготовительная часть всей операции!

Я снова ткнул пальцем в север карты.

— Там богатые залежи железной руды. Руды отменного качества. Мы же из-за нее и хотели изначально весь этот шум поднять, так? А что, если поменять цель? Мы идем в Лапландию не «шуму наводить». Мы идем туда за рудой. Захватываем их месторождения, налаживаем добычу и вывоз. Одним махом и шведов стратегического ресурса лишаем, и себе его забираем.

Магницкий слушал, и на его лице постепенно проступало понимание.

— То есть… — протянул он, — вы предлагаете сперва обеспечить себя сырьем, наладить здесь, в Игнатовском, производство, наклепать достаточно надежных пушек, и только потом…

— И только потом вломить по Стокгольму! — закончил я за него. — Именно! План становится сложнее, дольше, но он становится реальным! У него появляется фундамент. Это уже не просто шальная авантюра, а многоходовая стратегическая операция. Сначала — ресурсы, потом — производство, и только в финале — решающий удар.

— А как же нам дадут шведы то все это организовать?

— А вот тут я смогу кое-что придумать. Здесь как раз не так уж и сложно.

Старик аж подскочил, глаза его загорелись. Он снова подлетел к карте, посмотрел на нее. Начал что-то быстро строчить на бумаге — прикидывать маршруты, расстояния, время на переход, на обустройство лагеря. Моя идея, одетая в броню прагматизма, ему явно зашла. Это стало сложной задачей со многими неизвестными, зато решаемой.

На следующий день мы с Брюсом опять стояли перед Государем. В этот раз я говорил без малейших сомнений. Я излагал рискованный, просчитанный план. Я втолковывал ему, что захват ресурсов — это первый и главный шаг, без которого все остальное — невозможно. Я тыкал в карту, показывая, где, по данным разведки, лежат эти месторождения. Брюс поддакивал, подкрепляя мои слова донесениями: шведские гарнизоны в том районе — дохлые, Карл стянул все боеспособные части на юг и юго-запад, оголив север.

Петр заложил руки за спину. Мерил шагами кабинет, уставившись в пол. Я видел, как у него в голове крутятся шестеренки, взвешивает все «за» и «против». Наконец он остановился и с силой хлопнул ладонью по столу. Не со злостью, а коротко и властно, ставя точку.

— Быть по сему! — отрезал он. — В этом твоем новом плане, барон, я вижу и шальную удаль, и трезвый расчет. Это мне по нутру. Готовь экспедицию. Времени — в обрез. Все, что надо — оружие, людей, припасы — требуй! Не хватит — из-под земли достану, но руду эту вы мне должны привезти. Это будет наш первый шаг. Идите.

Я вышел из кабинета как на крыльях. Сумасбродная авантюра получила царское добро и превратилась в конкретную, чертовски сложную, боевую задачу. Задача номер один: Лапландия.

Следующие дни завертелись в сплошной круговерти. Подготовка к экспедиции шла в обстановке строжайшей секретности, зато со скоростью пожара. Государь мужик слова: любой мой запрос, ушедший через Брюса, получал добро с невиданной для здешних контор прытью. Нужны лучшие лоцманы, знающие северные шхеры как свои пять пальцев? Будут. Понадобились деньги на закупку оленьих упряжек у местных саамов? Нате вам золото, не жалко. Но больше всего голова у меня болела за людей и вооружение.

Я лично просеивал каждого офицера, часами гоняя по всем вопросам кандидатов, которых мне подгонял Брюс. Мне нужны были мужики с головой, способные соображать и действовать самостоятельно, без пинка сверху. Нашелся один — капитан Глебов, толковый, умный офицер. Про таких говорят: «Со стальным стержнем».

Костяком всего отряда я сделал роту преображенцев, которую сам же и натаскивал на окопную тактику. Эти парни уже привыкли к моим казнозарядным фузеям, научились стрелять не в белый свет как в копеечку и гранат не боялись. Вдобавок я затребовал себе несколько расчетов легких трехфунтовых мортирок моей конструкции — для небольших укреплений лучше не придумаешь.

Все шло как по маслу, пока мы не встали из-за самой банальной, но и самой главной проблемы — провизия. Север — суровое место, на одних грибах-ягодах не протянешь. Нужны были запасы на несколько месяцев

— Ох, беда, Петр Алексеич, беда-огорчение! — запричитал он, утирая лоб платком. — Склады-то пусты, как карманы мои после ярмарки, еще не поспел урожай. Что было — все в армию ушло. Война, сами понимаете… Сухари сушим, конечно, да муки с гулькин нос. Солонины и вовсе кот наплакал. Чем кормить ваших орлов, ума не приложу.

Ситуация была аховая. Без харчей никакой поход не выгорит. Откладывать экспедицию — дать шведам очухаться и подтянуть силы на север. Я уже готов был идти к Царю и требовать трясти помещиков на зерно, что вылилось бы в жуткий скандал, как вдруг меня озарило. Решение было неожиданным, но, пожалуй, единственным.

Вечером того же дня я сидел с Магницким над картами. Он въедливо высчитывал, сколько пудов овса и сена понадобится для лошадей.

— Леонтий Филиппович, — сказал я, отодвинув от себя расчеты. — А помните я рассказывал, что по весне посадил новую культуру?

— А как же, — отозвался он. — Картоха ваша. Мужики до сих пор «чертовым яблоком» ее кличут, Недавно все собрали. Два погреба под завязку забили.

— Вот! — я стукнул кулаком по столу. — Вот он, наш провиант!

Магницкий уставился на меня, как на ненормального.

— Вы хотите солдат… картошкой кормить? Петр Алексеевич, да они же бунт поднимут! Где это видано — солдата, государеву опору, кормить мужицкой едой, да еще и заморской диковиной.

— Поворчат и съедят, — отрезал я. — Голод не тетка. А картошка, если по-научному, питательная и калорийная. Хранится хорошо, и, главное, ее у нас навалом. Мы можем загрузить столько, что на всю экспедицию с запасом хватит. А сухари с солониной пусть выдадут, сколько есть. Для разнообразия.

На следующий день я уже излагал свою идею Царю. Он слушал, покручивая ус, а в глазах плясали чертенята. Он уже был в курсе моих агрономических успехов и сам не раз ел печеную картошку, которую ему передавал Брюс.

— Что ж, барон, — протянул он, подумав. — Мысль твоя дерзкая, да здравая. Коли на складах шаром покати, а твоих «земляных яблок» много, то и выбирать не из чего. Солдат на то и солдат, чтобы жрать, что дают, а не харчами перебирать. Даю добро! Грузите свою картоху. Посмотрим, как она себя в походе покажет.

Интендант Ананьев, услышав о царском приказе, чуть в обморок не грохнулся, но против воли государевой не попрешь. Вскоре к пристаням потянулись подводы, груженные мешками с отборной картошкой из моих погребов. Мое «прогрессорство», которое начиналось как обычный эксперимент, неожиданно стало фактором, от которого зависела целая стратегическая операция. Глядя на эти подводы, я впервые по-настоящему понял, насколько в этом мире все завязано одно на другом и как одно, казалось бы, мелкое новшество может потянуть за собой целую вереницу непредсказуемых событий.

Вроде бы все шло без сучка без задоринки. Корабли для десанта уже грузились у дальних причалов, команды подобрали, солдатам выдавали новое обмундирование и оружие. Моя картошка вызывала у всех косые взгляды, она исправно отправлялась в трюмы. Я уже начал в уме прикидывать детали высадки.

Вечером я сидел над списками личного состава, в кабинет без стука влетел Орлов. Лицо у него было чернее тучи.

— Петр Алексеевич, беда, — коротко бросил он, тяжело дыша. — Капитана Глебова нашли мертвым.

Я отложил перо. Глебов. Один из лучших. Мужик храбрый, толковый, я его лично отобрал.

— Что стряслось? — спросил я, чувствуя, как внутри все оборвалось.

— По мнению дохтора — сердце. Говорят, у него и раньше с сердцем нелады были. Нашли в его квартире, за столом сидел, будто задремал.

Внезапная смерть. Удобная версия, до жути удобная.

— А на самом деле? — я посмотрел Орлову прямо в глаза.

— Я там был. Все обшарил, пока лекарь не появился. Тихо, без лишних глаз. На шее у него, под воротником, синяк маленький. Еле видать. Такой бывает, если башку умело свернуть. И в комнате бардак легкий, будто искали что-то, но очень аккуратно. Я своим ребятам велел к дому присмотреться, соседей потрясти.

Я нахмурился. Картина вырисовывалась хреновая. Глебов был здоров как лось, я сам его на учениях неделю назад видел. Нелады с сердцем — это лапша на уши. Его просто убрали. Тихо, чисто. Но за что?

— Это еще не все, — понизил голос Орлов. — Я его денщика попросил бумаги капитана показать. Дескать, для отчета в канцелярию. Петр Алексеевич… карта пропала.

— Какая еще карта? — спросил я, хотя уже нутром чуял ответ.

— Подробная карта Лапландии, которую вы ему три дня назад выдали. С проложенным маршрутом и отмеченными точками… Все остальные бумажки на месте, а ее — нет.

Это была диверсия. Идеально спланированная и исполненная. Враг пронюхал про экспедицию. Он знал все детали. Маршрут, цели. Кто-то из своих слил информацию? Да сколько можно? Только-только адмиралтейскую верхушку вычистили после этой Гамильтон, и вот, на тебе.

— Раскопай мне все, что сможешь, — тихо сказал я. — Кто к нему заходил в последние дни, с кем. Любая мелочь сгодится. Но делай все по-тихому. Официально капитан Глебов помер от удара.

Когда Орлов ушел, я еще долго сидел в тишине. Пропажа карты означала провал. Весь наш план, построенный на внезапности, летел в тартарары. Теперь шведы будут нас ждать. Укрепят гарнизоны, наставят засад по всему маршруту, перекроют подходы к рудникам. Идти по старому пути — значит вести людей на убой.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Мерил шагами комнату, снова и снова глядя на свой дубликат карты. Каждая точка и линия на ней казались смертельной ловушкой. Враг сделал свой ход.

Угроза нависла над самой возможностью провести мою задумку. Хотя… есть у меня идейка. Я даже позволил себе усмехнуться. Враг сделал свой ход. Тем лучше для нас. Я бы тогда не придумал еще лучшую затею.

Глава 2

Вернувшись к столу, я расстелил свой экземпляр карты, будь она неладна. Идею нужно обдумать. Вот он, маршрут. Уверенная, плавная линия, которую я чертил пару дней назад, теперь кривилась в злорадной ухмылке. Я медленно провел по ней пальцем. Вот тут, у озера, они их примут. Первая засада. А вот на

Проблема. Есть проблема. А любую проблему можно разложить по полочкам. Провести, так сказать, декомпозицию.

Что мы имеем в сухом остатке?

Первое: противник в курсе нашего плана «А» и считает его единственно верным.

Второе: он стянет к точкам на этой карте все, что у него есть, оголив другие участки.

Третье: у нас в запасе еще есть пара дней.

И тут из этих трех простых пунктов начало складываться решение. Настолько дерзкое, настолько наглое, что я не сдержал ухмылку. Если враг думает, что знает твой план, не надо судорожно лепить план «Б». Надо заставить его план «А» работать против него самого. Надо подсунуть ему наживку, которую он схавает с потрохами.

Я схватил перо так, что оно заскрипело. Руки подрагивали от азарта. Мысли, до этого бродившие в голове, выстроились в четкую схему.

Пункт первый. Отвлекающий маневр. Создаем «шумный» отряд. Командир — Орлов, кто же еще. Этот сорвиголова задачу поймет с полуслова. Дать ему роту самых тертых калачей-преображенцев и пару моих новеньких мортирок. Задача — не лезть на рожон, изображать бурную деятельность. Двигаться строго по слитому маршруту, но делать это напоказ. Разведку вести так, чтобы ее замечали. Устраивать короткие, громкие перестрелки и тут же сваливать. Ночами жечь такие костры, чтобы их из космоса было видно. Они должны стать той самой красной тряпкой, на которую, сломя голову, попрет шведский бык. Пусть прикуют к себе все их внимание, пусть заставят поверить, что главные события разворачиваются именно здесь.

Пункт второй. Основной удар. Пока шведы будут носиться по лесам за призраком, мы с основным отрядом пойдем в обход. Я снова впился взглядом в карту. В памяти всплыли старые шведские атласы из архива Брюса. Там, в стороне, было отмечено еще одно месторождение. Пожиже, чем главная цель, но почти без охраны. Путь к нему — через топи да шхеры, где большим отрядом не сунешься. А вот мы, небольшой, хорошо снаряженный отряд, просочимся. Тихо, без шума и пыли, возьмем то, за чем пришли, и так же тихо растворимся.

Я откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул. План был рискованный, сложный. И он был реален. Это хитрая, продуманная многоходовка. План «Двойной Обман».

За окном уже серел рассвет. На столе — ворох исписанных листов. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но впервые за эту бесконечную ночь на душе отлегло. Появился призрачный шанс на победу и я был готов вцепиться в него зубами.

Я встал, качнувшись, и подошел к двери. Позвал денщика и велел подать транспорт. Нужно было навестить Якова Вилимовича. Он еще не в курсе ночного убийства.

В кабинет Брюса я влетел, как на пожар, мимо ошалевшего секретаря. Граф стоял у окна. В полумраке, при свете одинокой свечи, его фигура казалась вырезанной из тени. Ну и видок у меня, должно быть, был — неспавший, злой, запыхавшийся. Да и плевать. Я подошел к столу и без всяких расшаркиваний шлепнул на него свою карту.

— Яков Вилимович, наш план слили. Но это не повод для расстройства. Это наша возможность все исправить с наилучшей выгодой для себя.

И меня понесло. Я говорил быстро, горячо, тыкал пальцем в карту, чуть ли не чертил схемы в воздухе. Я защищал свой «Двойной Обман», как диссертацию — четко, с раскладкой по рискам, с ожидаемой выгодой. Объяснял, как Орлов со своим отрядом будет водить шведов за нос, как их знание станет их же капканом. Как мы с основным отрядом тихой сапой просочимся к другой цели, пока враг гоняется за приманкой. В каждое слово я вкладывал всю злость и энергию этой ночи. Я был уверен, что выдаю ему гениальное в своей наглости решение.

Брюс слушал, не меняясь в лице. Лишь изредка кивал, и было непонятно — то ли соглашается, то ли просто проявляет вежливость. Когда я наконец выдохся и замолчал, в кабинете повисла тишина — я даже слышал как трещит фитиль свечи. Я ждал его реакции, готовый к любому раскладу: к спору, к критике, к приказу отменить все к чертям собачьим. Но уж точно не к тому, что случилось дальше.

Брюс медленно откинулся в кресле, закинул руки за голову, посмотрел в потолок и… заржал. Не хмыкнул, не усмехнулся, а именно заржал в голос, от души. Таким я его не видел ни разу. Этот совершенно неуместный хохот меня возмутил. Я остолбенел. Вся моя бессонная ночь, страх за людей, выстраданный план — и в ответ — смех. Кровь ударила в виски. Это было обидно.

— Вам весело, Яков Вилимович? — выдавил я, осознавая, что начинают чесаться кулаки. — На кону сотни жизней, а вы…

— Уймись, барон, — Брюс наконец просмеялся, вытирая выступившие слезы. Он посмотрел на меня, в его глазах, к моему полному изумлению, не было и тени насмешки. Только искреннее, почти отеческое восхищение. — Не кипятись. Я не над тобой смеюсь. Я от удовольствия. Ты превзошел все мои ожидания.

Я тупо уставился на него.

— Видишь ли, Петр Алексеич, — продолжил он, мигом посерьезнев, — то, что ты сейчас тут нагородил… это было очень интересно.

Он выдержал паузу. А потом начал, как конструктор, разбирать мой мир на детали. Вся эта история со смертью Глебова и пропажей карты, оказывается, была чистой воды инсценировкой. Спектаклем, срежиссированным для соглядатаев. А попутно Брюс поспорил с Царем на то, что я найду выход. Государь же считал, что из такой проблемы (утечка маршрута) невозможно найти выход, только отмена экспедиции. Они хотели проверить, как я себя поведу в полной заднице. Сдуюсь, прибегу жаловаться или выдам что-то нетривиальное. А я не выдал. Я, сделал лучше — вышел из ситуации с наименьшими потерями, если не больше.

— А Глебов? — прохрипел я.

— Капитан Глебов — один из моих лучших людей, — буднично ответил Брюс. — Жив-здоров. Царапина на плече для достоверности, не больше. Сейчас отсыпается в теплом местечке. Мы должны были сделать так, чтобы в утечку поверили все.

Карта, которую у него «стырили», тоже была липой. Наживкой, которую через своего человека скормили шведам. И не единственной. Чтобы окончательно запутать вражескую разведку, каждому ротному командиру в отряде выдали свой, уникальный вариант карты, с разными маршрутами и целями (с запретом на разглашение даже внутри экспедиции — по крайней мере до ее начала). Теперь в Стокгольм лился целый поток

Я слушал, и меня разрывало на части: с одной стороны, отлегло, что мужики не идут на убой, с другой — бесило, что меня развели. Брюс, видя мое состояние, по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Ты доказал, что стратег. Таким и должен быть настоящий живец, на которого мы ловили крупную рыбу еще на Охте, и на которого будем ловить теперь.

Слово «живец» меня покоробило. И все встало на свои места. Все мои успехи, все покушения, все интриги… Я и раньше догадывался, что меня используют втемную, но услышать это прямо, вот так буднично, от человека, которого я считал своим покровителем, было невыносимо. Я — не партнер. Я — инструмент. Ценный, полезный, но всего лишь инструмент. Приманка в большой игре. От этого осознания стало горьковато. Нет, я все понимаю, но все же не приятно.

Брюс, должно быть, заметил, как у меня перекосилось лицо. Он понял, что ляпнул лишнего. В голосе его прорезались извиняющиеся нотки.

— Петр, пойми меня правильно… Интересы государства требуют… сложных решений. Ты слишком ценная фигура, чтобы рисковать тобой по-настоящему. Все, что мы делаем, — это для блага России.

Я молча кивнул. А что я мог сказать? Что мне это не по нутру? Что я не хочу быть наживкой? Глупо и наивно. Я сам в это ввязался. На душе стало паскудно.

Я вышел из особняка Брюса на автопилоте, не чуя под собой ног. В голове набатом стучало одно-единственное слово: «живец». Не соратник, а наживка. Кусок мяса на крючке для ловли крупной рыбы. Сырой питерский ветер ударил в лицо, но остудить кипящую внутри злость был не в силах. Я брел вдоль темной, свинцовой воды.

Все это время, с того самого дня, как я тут очутился, я искренне считал себя игроком. Да, пешкой, но все же фигурой, которая делает свои ходы. Я что-то внедрял, строил, изобретал, наивно думая, что толкаю эту неповоротливую махину в будущее. Оказалось, я не игрок, а шахматная доска, на которой свою партию разыгрывают другие. Мои пушки, станки, мануфактура — все было блесной, на которую слетались враги России — и свои, и чужие. А Брюс с Государем просто сидели в сторонке и смотрели, кто клюнет. А потом снимали с доски чужие фигуры. Удобно. И цинично до зубовного скрежета.

Прогрессорство… Какое же дурацкое, книжное словечко. В моих фантазиях это было чем-то благородным: нести свет знаний, строить заводы, облегчать людям жизнь. А на деле мое прогрессорство оказалось всего лишь инструментом в политических интригах. Мои технологии — не цель, а средство для выявления предателей, повод для шпионских игр, причина для международных разборок. И чем круче становились мои изобретения, тем жирнее и аппетитнее я становился как наживка. Горькая ирония, нечего сказать.

Я остановился, облокотившись на холодный гранит. И что теперь, все бросить? Запереться в своем Игнатовском, выращивать картошку и делать вид, что я не при делах? Нет. Такой номер не пройдет. Выход тут только один. Хватит быть наживкой, пора самому становиться рыбаком. А для этого нужна реальная сила. Технологическая, промышленная мощь, которая сделает меня не полезным, а незаменимым, даст мне рычаги, чтобы диктовать свои условия, а не быть пешкой.

Дорога в Игнатовское прошла как в тумане. Я трясся в карете, смотрел на унылые пейзажи за окном и думал только об одном — о независимости.

Вернувшись в имение, я первым делом пошел в свою берлогу — в мастерскую. Здесь, среди родных запахов раскаленного металла, угля и масла, я был на своем месте. Здесь царил порядок и логика, а не столичные подковерные игры. Я подошел к большому столу, где лежали чертежи моего последнего амбициозного проекта, который мог стать ключом к моей свободе.

Конвертер.

Я провел рукой по чертежу. Эта «груша», способная превращать паршивый чугун в качественную сталь, была моим единственным шансом наконец-то получить металл для винтовки СМ-1, для легких пушек, для брони. Я мог построить свою, независимую производственную базу, которая не будет зависеть ни от капризов уральских заводчиков, ни от поставок из-за бугра. Но теперь я понимал, что это не техническая задачка, а вопрос выживания. По-настоящему рулит ситуацией тот, кто контролирует производство стали.

Я мысленно начал прикидывать масштаб бедствия. Проблемы, которые раньше казались просто сложными, теперь выглядели практически нерешаемыми. Это был не один вопрос, а целый клубок, который предстояло распутать.

Первое и самое главное — футеровка. Внутренняя обкладка конвертера. Я взял в руки обычный печной кирпич. При температуре жидкой стали, а это полторы тысячи по Цельсию, он просто потечет, как масло. Нужны огнеупоры. В моей прошлой жизни для этого использовали динас или магнезит. А здесь? А здесь их просто не было. Значит, надо начинать с нуля. С геологической разведки — посылать экспедиции на поиски нужных минералов. Потом — организовывать карьеры. Потом — строить отдельные печи для обжига этих кирпичей по специальной технологии. Это не задача, это, мать его, создание целой новой отрасли.

Второе — дутье. Чтобы выжечь из чугуна лишний углерод, нужен мощный и непрерывный поток воздуха под давлением. Мои нынешние мехи, работающие от водяного колеса, — это, конечно, хай-тек по местным меркам, но для конвертера они, что мертвому припарка. Нужен поршневой компрессор. А чтобы его крутить, нужна паровая машина. Еще один гигантский проект. А это — точное литье здоровенных цилиндров, притирка поршней, хитрые клапаны. Это целая новая вселенная точной механики, о которой тут имели весьма смутное представление.

И третье, самое тонкое — контроль химии. В XXI веке лаборант засунул бы пробу в спектрометр, и через минуту получил бы полный расклад. Здесь же — только глаз, нюх и интуиция. Значит, мне придется обучать мастеров, придется создавать новую касту — сталеваров-виртуозов, которые годами будут учиться определять готовность плавки по цвету пламени из горловины конвертера, по снопу искр, по звуку — от глухого гула до оглушительного рева. Мне нужно было превратить точную науку в высокое, почти шаманское искусство.

Я отошел от стола и плюхнулся на лавку. Картина вырисовывалась эпическая. Конвертер — это верхушка целой технологической пирамиды, фундамент которой мне еще только предстояло построить. Огнеупоры, горное дело, паровая энергетика, точная механика, обучение уникальных спецов… Каждая из этих задач сама по себе тянула на дело всей жизни.

Но странное дело, это осознание не придавило меня. Наоборот. Протрезвило и собрало в кучу.

Путь от «живца» к игроку.

Из меня выветрились последние остатки наивности, уступив место холодному, циничному расчету. Раз уж я фигура в чужой игре, то свою роль надо играть на Оскар. Следующие дни прошли в дикой гонке, зато теперь я действовал более осмысленно. Подготовка к экспедиции выходила на финишную прямую, и я рулил процессом, уже четко понимая всю эту многоходовочку.

Я лично проводил инструктаж для Орлова. Мы закрылись в моем кабинете, и я без всяких экивоков обрисовал задачу. Никаких подвигов, никакого «умри, но сделай». Его миссия — быть актером в большом спектакле для шведского зрителя.

— Твоя задача — шуметь, — говорил я, водя пальцем по карте. — Громко и правдоподобно. Я хочу, чтобы о каждом твоем шаге тут же летела депеша в Стокгольм. Пусть их шпики видят ваши костры за десять верст. Пусть слышат ваши перестрелки и находят следы огромного лагеря. Ты должен вбить им в головы, что именно ты — главная угроза. Заставь их гоняться за тобой по лесам, пока мы будем делать свое дело. И главное — береги людей. Ваша цель не победа в стычке, а выживание и создание видимости.

Орлов слушал внимательно. Он, в отличие от меня, похоже, воспринимал все это как само собой разумеющееся, как обычную военную хитрость. Не задавал лишних вопросов, только уточнил пару моментов по тактике отхода и связи. Этот тертый калач чувствовал себя в этой атмосфере интриг и обмана как у себя дома. Наша операция все больше напоминала театральную постановку, где у каждого своя роль, и от безупречной игры зависел успех всего предприятия.

Однажды, когда я лично контролировал погрузку провизии и боеприпасов, меня нашел запыхавшийся гонец от Брюса. Срочный вызов. Я мысленно выругался — опять какая-то новая вводная — и поскакал в город.

Граф встретил меня в отличном настроении, что случалось с ним нечасто. С довольной ухмылкой он сообщил, что наш план работает как часы. Его агентура в Стокгольме доносила о полном бардаке в шведском генштабе. Поток противоречивых донесений, основанных на наших липовых картах, вверг их в ступор. Они не могли понять, куда нацелен главный удар, и метались, пытаясь укрепить сразу все направления. Наша деза сработала на все сто.

— Но я позвал тебя не за этим, барон, — сказал Брюс, разливая по бокалам рейнское. — Есть еще одно дельце. Государственной важности.

Я напрягся, ожидая очередного сюрприза.

— Сегодня вечером светлейший князь Меншиков закатывает грандиозный бал. Ты обязан там быть.

Я уставился на него, как на ненормального. Бал? У меня дел невпроворот, как к лешему бал?

— Яков Вилимович, вы шутить изволите? — не сдержался я. — У меня каждая минута на счету. Какой, к черту, бал? Мне надо быть со своими, все проверить, а не расшаркиваться перед напудренными фифами и глушить шампанское.

Я думал, он начнет уговаривать, но вместо этого его лицо стало каменным, а в голосе появился металл. Он так стукнул бокалом по столу, что вино чуть не расплескалось.

— Ты должен там быть, барон. И это не развлечение, это часть твоей новой работы. Заруби себе на носу: наши враги сидят не только в Стокгольме. Многие из них будут сегодня вечером во дворце Меншикова, будут тебе улыбаться, говорить комплименты и пытаться залезть в душу. Главные битвы сейчас выигрываются и проигрываются здесь, в этих блестящих гостиных и на балах. Европейские державы ведут свою игру, пытаясь придушить нас в колыбели. Ты должен знать их в лицо.

Он сделал паузу, буквально просверливая меня своим тяжелым взглядом.

— Сегодня вечером я познакомлю тебя со всеми ключевыми иностранными лазутчиками в Петербурге, — медленно, отчеканивая каждое слово, произнес Брюс. — С англичанами, австрийцами, голландцами. Они все о тебе наслышаны — о загадочном инженере-самородке, который творит для Царя чудеса. Они все хотят понять, кто ты такой. Пришло время им познакомиться с главным «секретным оружием» Государя. И пришло время тебе посмотреть в глаза тем, кто желает твоей смерти не меньше, чем сам Карл.

Глава 3

На следующий день я снова оказался в кабинете Брюса, аккурат за пару часов до самого бала. Яков Вилимович настоял на встрече.

— Неожиданный гость, барон. Ваше присутствие необходимо, — последовал комментарий от секретаря Брюса.

Гостем оказался английский посол, лорд Эшворт. Я застал его у Брюса. Высокий, тощий, как жердь, одетый с иголочки, он разглядывал карту Московии на стене с таким видом, будто прикидывал, почем нынче такие страны на рынке рабов. Заметив меня, он обернулся, и его тонкие губы скривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— А, барон Смирнов, — протянул он на чистом, но совершенно безжизненном русском. — Наслышан о ваших многогранных талантах. Говорят, вы творите настоящие чудеса для армии Его Царского Величества.

Брюс нас представил, хотя было и так понятно, что оба мы прекрасно знаем, с кем имеем дело. Мы расселись. Лорд Эшворт устроился в кресле напротив, закинул ногу на ногу и завел волынку про погоду, про сложности навигации в Финском заливе и про «добрые соседские отношения» между нашими странами. Его речь лилась гладко и вежливо, меня аж в сон клонить начало. Я дал Брюсу возможность вести этот дипломатический пинг-понг. Понятно, что меня позвали сюда не для мебели. Мое присутствие было частью какой-то игры.

Наконец, вдоволь наболтавшись про «взаимную торговлю», лорд перешел к сути.

— Кстати, граф, — сказал он, как бы между прочим обращаясь к Брюсу, но сам при этом косился на меня. — До Лондона доходят весьма беспокойные слухи. О некой, так сказать, повышенной военной активности русских у шведских границ. Если конкретнее — в Лапландии.

Брюс и бровью не повел.

— Слухи, милорд, на то и слухи, чтобы будоражить умы. Россия — держава мирная, но вынуждена денно и нощно блюсти свои бескрайние рубежи. Особенно в нынешние смутные времена.

— Разумеется, — кивнул Эшворт, стальным взглядом уставившись в меня. — Однако, когда это «блюдение рубежей» происходит в районе, представляющем, скажем так, немалый экономический интерес для британской короны, мы не можем не высказать… глубокую обеспокоенность. Как вам известно, некоторые наши весьма уважаемые горнопромышленные компании уже имеют предварительные договоренности со шведской стороной о разработке тамошних месторождений. Полагаю, вы меня понимаете.

Теперь все

Лорд Эшворт выдержал паузу, достал табакерку, изящно зацепил щепотку табака.

— Я искренне надеюсь, барон, — он снова уставился на меня, с ехидной усмешко добавив, — что ваши многочисленные и, без сомнения, выдающиеся таланты не будут пущены на ветер в рискованных авантюрах, способных нарушить тот хрупкий мир, что еще теплится на Севере. Это могло бы повлечь за собой… самые непредсказуемые последствия для наших торговых связей.

Это была угроза, завернутая в красивые слова. Он прямым текстом говорил: мы знаем, что вы затеяли, и если сунетесь в Лапландию, то будете иметь дело не только со шведами, но и с нами. И «последствия для связей» могли означать что угодно — от торговой блокады до появления английских военных кораблей рядом со шведскими.

Внутри меня закипала глухая злость. Этот надушенный аристократ сидел здесь, в нашей столице, и по сути указывал нам, что мы можем, а чего не можем делать у себя же под носом.

— Милорд, — не выдержал я. Мой голос прозвучал резче, чем следовало бы, наверное. — Мои таланты, как вы тут сказали, служат только интересам моего Государя и моей страны. И если эти интересы потребуют, чтобы я отправился хоть к черту в пекло для защиты наших границ, я это сделаю не раздумывая.

На секунду в глазах Эшворта мелькнуло удивление, смешанное с досадой. Он явно не ждал от меня такой прямоты. Он тут же взял себя в руки.

— Весьма патриотично, барон. Похвально, — процедил он. — Главное, чтобы патриотизм не шел вразрез со здравым смыслом.

Он встал, обозначая, что разговор окончен. Брюс проводил его до дверей с той же каменной вежливостью. Когда посол ушел, мы еще пару минут сидели молча.

— Ну что ж, Петр Алексеич, — наконец сказал Брюс. — Теперь вы все видели своими глазами.

Визит лорда Эшворта оставил после себя паскудное послевкусие и окончательно развеял последние иллюзии. Наша лапландская авантюра перестала быть тихой операцией. Она превратилась в открытую зарубу, где на другой стороне доски сидел шведский король и жирные британские интересы. Каждый наш чих теперь будут разглядывать под микроскопом, а любой косяк — использовать против нас.

Я всю голову сломал, как быть дальше. Свернуть экспедицию — значит проиграть, даже не начав драку. Продолжать — значит лезть на рожон, рискуя огрести таких проблем, по сравнению с которыми вся армия Карла покажется детским садом.

На фоне этих невеселых мыслей Брюс вручил мне тяжелый свиток, запечатанный здоровенной сургучной печатью с орлом. Это был Именной Государев Указ. Внутри, на дорогой гербовой бумаге, размашистой вязью было начертано, что полковник Петр Алексеевич Смирнов за «особые заслуги перед Отечеством, за радение в делах государевых и приумножение мощи военной» жалуется титулом барона Российской Империи. В придачу отваливали земли в Ингерманландии и кругленькую сумму на «достойное обустройство». Все это итак было озвучено ранее самим Государем, но только сейчас я получил документы на титул.

Это был хитрый политический ход Царя. В глазах европейских «партнеров» типа лорда Эшворта руководитель секретной операции теперь был титулованным дворянином с личным кредитом доверия от монарха.

Брюс подтвердил мои догадки:

— Примите поздравления, барон. Государь считает, что таким важным делом должен заниматься человек не только умелый, но и знатный. Это заткнет глотки многим завистникам здесь и заставит наших заморских визави относиться к вам с большим уважением'.

Деньги, что мне причитались по указу, вручил сам Брюс. Сумма была внушительная, на нее можно было отгрохать приличную усадьбу с флигелями и парком. Но мысли мои были далеки от барских затей. Я мысленно смотрел на Игнатовское, на чадящие трубы литейки, на гудящие цеха — вот она, моя настоящая усадьба.

Никаких барских хором. Все — на безопасность. Строительные работы, что я начал раньше, теперь пойдут с удвоенной силой. Я построю настоящий форт, способный выдержать даже осаду.

Вечером, в новом полковничьем мундире, я вошел в залитый свечами зал дворца Меньшикова. Шум, гам, музыка, шелест платьев, блеск брюликов — все это разом на меня навалилось, заставив на миг замереть в дверях. Меня тут же заметили. Новый барон, да еще и явный любимчик Царя — это было целое событие. Ко мне тут же потекли ручейки желающих поздравить, заискивающе заглянуть в глаза. Я отбрехивался общими фразами, стараясь держаться поближе к Брюсу, который в этой тусовке плавал как рыба в воде.

Я зацепил взглядом лорда Эшворта. Он стоял в кучке иностранных дипломатов и, увидев меня, едва заметно вскинул бровь. На его лице читалось плохо замаскированное удивление.

Пытаясь сбежать от назойливого внимания, я ушел к окну, откуда был вид на сад.

В стороне от галдящей толпы стояла фрейлина. На ней было простое, элегантное темное платье, которое выгодно выделяло ее на фоне разодетых как на ярмарку придворных дамочек. Она держалась с тихим достоинством, в ее позе была какая-то затаенная печаль.

В этот момент рядом со мной вырос Брюс.

— Скучаете, барон? — с легкой усмешкой поинтересовался он.

— Не мое это все, Яков Вилимович, — честно признался я.

Брюс проследил за моим взглядом.

— А, баронесса Изабелла де ла Серда. Печальная история. Ее батюшка, был одним из храбрейших офицеров и, пожалуй, лучшим знатоком тактики, которого я знал. Но язык у этого испанца был слишком уж прямой, а врагов нажил — не сосчитать. Попал в опалу по ложному доносу одного влиятельного ворюги, которого пытался за руку поймать. Сняли со всех должностей, живет почти в забвении. А дочка его осталась при дворе Филиппа V Бурбона. Она в составе испанского посольства. Девка гордая, с характером. Пойдемте-ка, я вас представлю.

Не успел я и рта раскрыть, как Брюс уже тащил меня к ней.

— Баронесса, позвольте вам представить нового сподвижника Государя, барона Петра Алексеевича Смирнова.

Она сделала легкий книксен, я в ответ согнулся в поклоне.

— Наслышана о вас, барон, — ее голос был тихим, с легким акцентом. — Говорят, вашими трудами московитская артиллерия чудеса творит.

— Стараемся, баронесса, на благо Отечества, — произнес я дежурную фразу.

Разговор не клеился. Я понятия не имел, о чем говорить с барышней из этого мира, а она, похоже, и не

— Яков Вилимович упомянул, что ваш отец… офицер, — решил я сменить тему, чтобы хоть как-то разбавить неловкость.

— Был, — поправила она, с горечью в голосе. — Теперь он просто опальный старик, всеми забытый.

— Брюс говорил, что он большой тактик, — осторожно закинул я удочку.

На ее лице мелькнул живой интерес.

— Чистая правда. Он всю жизнь отдал армии. Изучал битвы, карты составлял. Говорил, что исходил Кастилию вдоль и поперек, и ни одна карта и десятой доли не показывает того, что там есть на самом деле — тайных троп, перевалов, озер. Он считал, что тот, кто знает эти тропы, может провести войско там, где враг его и ждать не будет. Да только знания его никому не пригодились. Его отставили.

В моей голове будто что-то щелкнуло.

Я посмотрел на Изабеллу совершенно другими глазами. Теперь она была для меня возможно, единственным ключом к успеху всей нашей безнадежной затеи. Расспрашивая про отца Изабеллы, я узнал много интересного, что только подтверждало мою задумку.

Я уже толком и не помню, как закончился тот бал. Разговор с баронессой выбил меня из колеи, заставив мозги крутиться с бешеной скоростью. Весь остаток вечера я высматривал в толпе Брюса.

Взглядом я скользил по напудренным парикам, расшитым камзолам и шелестящим платьям, но видел перед собой совсем иное.

Я, человек XXI века, привыкший к концепции быстрой, технологичной войны, видел всю дикость и неэффективность здешних методов. Идея пришла сама собой, рожденная духотой бального зала. Горячий, спертый воздух, плотно насыщенный запахами духов, пота и воска от сотен свечей. Что, если так же насытить воздух, но не ароматами, а чем-то горючим? Создать облако взвеси, а потом… поджечь. Объемный взрыв. В моем времени это называли термобарическим боеприпасом, вакуумной бомбой. Оружие страшной силы, выжигающее все в определенном объеме и создающее следом губительную ударную волну за счет разницы давлений. Здесь, в 1705 году, это будет выглядеть как гнев самого Господа.

Мысли лихорадочно закрутились, выстраивая технологическую цепочку из доступных материалов. Главная проблема — топливо. Нефти, бензина, керосина нет и в помине. Но что есть? Спирт. Этиловый спирт, «хлебное вино», как его тут называют. Отличная горючесть, но слишком быстро испаряется и сгорает. Нужно что-то более вязкое, «жирное». Скипидар! Его получают перегонкой сосновой живицы, этого добра в России навалом. Смесь скипидара и спирта… Да, это уже интересно. Спирт обеспечит легкое воспламенение и быстрое создание первичного облака пара, а тяжелые фракции скипидара дадут «тело» взрыву, его мощь и температуру.

Но как распылить эту адскую смесь? Просто взорвать бочку с ней — глупость. Большая часть топлива просто сгорит в эпицентре, не успев смешаться с воздухом. Эффект будет как от большого костра, не более. Мне нужен двухстадийный подрыв.

Первая стадия — дисперсия. Распыление. Мне нужен слабый, «толкающий» взрыв. Не дробящий, а именно вышибной. Идеальный кандидат — дымный порох (свой бездымный не рассматриваю). Его здесь как грязи. Он не бризантен, как тротил, он горит относительно медленно, создавая большое количество газов. Если взять прочную дубовую бочку, укрепить ее дополнительными железными обручами, залить внутрь мою горючую смесь, а в центре разместить небольшой пороховой заряд…

Нужно рассчитать его массу. Слишком мало — и он просто расколет бочку, жидкость вытечет лужей. Слишком много — и он воспламенит смесь прямо внутри, превратив мое гениальное оружие в примитивный огненный шар. Нужна золотая середина. Заряд, который с силой выплеснет, распылит содержимое в мелкодисперсный туман, в аэрозоль.

Я мысленно представил себе конструкцию. Бочка, скажем, литров на пятьдесят. Внутри, по центральной оси, проходит полая трубка, возможно, медная. В эту трубку закладывается вышибной заряд черного пороха. Он должен быть герметично упакован, чтобы не пропитался топливом. Вокруг — сама горючая смесь. Для большей эффективности в нее можно добавить угольную пыль! Или даже мучную. Мельчайшая взвесь твердых горючих частиц резко повысит энерговыделение и температуру горения. Смесь спирта, скипидара и угольной пыли — «Дыхание Дьявола», не иначе.

И тут же встает вторая, самая сложная задача. Второй взрыв. Инициация. Он должен произойти с задержкой. Ровно через тот миг, когда топливное облако достигнет оптимального размера и концентрации. Секунда, может, полторы. Как это реализовать без электроники и таймеров?

Использовать два отдельных фитиля? Нет, слишком ненадежно. Погрешность горения даже в долю секунды может провалить все дело. Решение должно быть в самой конструкции. Единый воспламенитель. Бикфордов шнур! Он уже известен и не распространен. Я могу сделать свой аналог — плотный шнур, пропитанный селитрой и обернутый в несколько слоев ткани.

Идея! Шнур входит в боеприпас. В точке, где он достигает центрального вышибного заряда, от него делается небольшое ответвление, которое и поджигает порох. Но основной шнур идет дальше! Он продолжает гореть. Нужно лишь рассчитать его длину так, чтобы он горел те самые полторы секунды после первого взрыва. А на конце этого основного шнура — второй, уже инициирующий заряд. Он не должен быть большим. Его задача — дать мощный, высокотемпературный факел. Возможно, это будет смесь с магниевой стружкой… Стоп, какой магний. Его еще не выделили в чистом виде. Но можно использовать порошок железа или алюминия… Алюминия тоже нет. Хорошо, железные опилки! Смесь серы, селитры и мелких железных опилок даст сноп ярких, горячих искр. Именно то, что нужно для поджога аэрозольного облака!

Итак, вот она, моя «вундервафля». Бочка с «Дыханием Дьявола». Внутри — система из двух зарядов на одном фитиле. Поджигаем шнур. Боеприпас летит к цели (его можно закладывать под стены или доставлять с помощью мортиры).

Через несколько секунд горения фитиля срабатывает первое ответвление — БАХ! — слабый хлопок, и вышибной заряд разбрасывает вокруг бочки на десять-пятнадцать метров облако липкой, горючей взвеси. И пока ошеломленный противник пытается понять, что за чертовщина на него пролилась, догорает основной шнур и второй заряд дает ослепительную вспышку. В это мгновение весь объем топливо-воздушной смеси детонирует. Огненный шар, сжигающий весь кислород, за ним — сокрушительная ударная волна и обратная волна разрежения, разрывающая легкие. Ни одна крепостная стена, ни один строй пехоты не устоит.

Я даже поежился, представив себе эффект. Это было оружие истребления. Но альтернативой были горы трупов и десятилетия изнурительной бойни. Иногда, чтобы спасти тысячи, нужно применить нечто, от чего кровь стынет в жилах. Пусть это будет моим козырем. А пока мне нужен был Яков Брюс.

Когда я наконец нашел его в одном из дальних кабинетов за бокалом вина с австрийским послом, то еле

— Яков Вилимович, есть идея, — выпалил я, едва мы остались вдвоем. — Мне надо немедленно повидаться с отцом Изабеллы де ла Серда.

Брюс смерил меня долгим, пронзительным взглядом. Он сразу догадался о чем пойдет речь. И я рад, чо мы без слов поняли друг друга. Мне нужно было получить его одобрямс.

— Я так и думал, что разговор с его дочкой наведет вас на эти мысли, — без малейшего удивления сказал он. — Что ж, идея толковая. Но имейте в виду, капитан — человек гордый и на весь свет обиженный. Уломать его помочь будет непросто.

— Я попробую, — сказал я.

Получив от Брюса адрес и негласное добро, я свалил из дворца. Поздним вечером, уже переодевшись из парадного мундира в простой темный кафтан, я стоял у скромного деревянного дома на одной из тихих питерских улочек. Здесь, вдали от дворцовой суеты, разместилось испанское посольство.

Дверь мне открыл старый седой слуга и смерил меня недоверчивым взглядом с головы до ног.

— Барон Смирнов к капитану де ла Серда. По делу срочному и тайному.

Меня провели в небольшую комнату. Вскоре появился и сам капитан. Высокий, худой старик с седой бородой и такой выправкой, которую не сломили ни годы, ни опала. Его глаза смотрели устало и колюче, как у загнанного в угол волка. Он даже не предложил мне сесть.

— Чем обязан визитом столь важной птицы? — голос у него был сухой, без капли радушия.

— Я пришел просить вас о помощи.

Он горько усмехнулся.

— О помощи? Меня? Старика, чье имя смешали с грязью? Вы не по адресу, барон. Мои знания и опыт оказались никому не нужны.

Я понял, что ходить вокруг да около — гиблое дело. Решил рискнуть.

— Капитан, я готовлю секретную экспедицию на Север, в Лапландию. Цель ее — государственной важности. Но на днях у нас стряслась беда. Убили одного из моих лучших офицеров, а с ним пропали все наши карты с маршрутами и целями.

На лице капитана не дрогнул ни один мускул, взгляд стал еще жестче.

— А я здесь при чем?

— У вас огромный опыт по передвижению войск в подобной местности. Враг знает наши пути. Он будет нас ждать. Идти по старым маршрутам — верная смерть. Ваша дочь сказала, у вас огромный опыт по передвижению войск по горным перевалам.

Повисла тяжелая тишина. Капитан буравил меня взглядом, будто пытался просканировать насквозь, увидеть, вру я или нет. Мне нечего было скрывать.

— Кто украл карты? — наконец спросил он.

— Точно не знаем. Но след тянется к шведам и их новым дружкам, англичанам.

Он медленно кивнул, словно мои слова лишь подтвердили то, о чем он и сам думал.

— Англичане… Эти всегда ищут, где навариться. Так было, и так будет.

Он отвернулся к стене, на которой висело старое трофейное оружие. Долго молчал. Я ждал, боясь спугнуть его решение неосторожным словом.

— Хорошо, — наконец произнес он, не оборачиваясь.

— Я помогу вам. Но не из любви к вашей России, а потому что ненавижу англичан и их продажных подпевал. Они погубили мою карьеру, они же оклеветали меня перед королем.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь.

— Однако, барон, у меня есть условия.

Я кивнул, готовый выслушать.

— Во-первых, моя дочь не должна знать о моем участии. Она и так слишком много страдала из-за моих дел. Во-вторых, я не стану сидеть в ваших канцеляриях и чертить карты для бездарных штабистов. Если хотите моего совета — везите меня с собой.

Последнее условие заставило меня задуматься. Капитан был немолод, а путь предстоял тяжелый. Но отказать ему значило потерять единственный шанс.

— Договорились, — сказал я. — Но путь будет опасный.

— Я видел больше опасностей, чем вам снилось, барон, — усмехнулся он.

Мы условились о встрече через три дня. Я ушел в ночь, обдумывая новый план. Если де ла Серда действительно сможет сделать новый маршрут, как провести отряд по неожиданным тропам, то у нас еще был шанс переиграть шведов и англичан, с учетом уже имеющегося плана по ложной цели в лице Орлова.

Глава 4

Каляску мотало по дороге так, что, казалось, все внутренности вот-вот поменяются местами. Путь от Питера до моего Игнатовского — сплошные ямы да ухабы. За окном тянулась унылая хмарь, рассвет лениво пытался продраться сквозь свинцовые тучи, но получалось у него так себе. В нос бил въедливый запах сырой кожи и конского пота — стандартный ароматизатор для путешествий в этом веке. Я поплотнее запахнул дорожный плащ, хотя знобило меня не столько от промозглой рани, сколько изнутри. В голове до сих пор гудело от столичных событий, и нужно было срочно разложить все по полочкам, пока весь этот питерский бедлам окончательно не выветрился.

Главный профит от поездки — это договор с капитаном де ла Серда. Старый испанец, обиженный на весь белый свет, оказался моим козырным тузом. Ровно в тот момент, когда вся лапландская затея начала трещать по швам из-за «слитых» карт, судьба подкинула мне человека, который мог проложить тропу там, где ее и черт не найдет, не то что шведский генштаб. Это была просто дикая удача, настоящий прорыв. Теперь у Орлова и его «группы захвата внимания» была четкая и понятная задача: гонять шведов по лесам, следуя слитым маршрутам. Пусть себе носятся, пока мы с основными силами тихой сапой просочимся к цели по тропам, которые укажет старик. План из авантюры «пан или пропал» превратился в элегантную многоходовку.

Я снова и снова прокручивал в голове наш ночной разговор. Каждое слово старика было на вес золота, за каждой фразой чувствовались десятилетия службы. Никаких дурацких вопросов, никаких «а какие мне гарантии?». Он просто ненавидел англичан и всю их подтанцовку с такой лютой яростью, что одной этой ненависти хватило, чтобы он, не раздумывая, вписался в нашу авантюру. А его условие — идти в поход лично — только подтвердило, что он не штабная мыша, а настоящий полевой командир, хотя и списанный в утиль. С ним наши шансы на успех значительно возросли.

Но стоило мне подумать о капитане, как всплывал другой образ. Его дочь. Изабелла. Ох уж этот бал и наше знакомство. Перед глазами так и стояла

Я раздраженно потер виски. Какого лешего я вообще о ней думаю? Гормоны, чтоб их, разыгрались не вовремя. У меня на кону стратегическая операция, тысячи жизней, судьба целого проекта, а я тут перебираю в памяти воспоминания о красивой девушке. Это было опасно. Такие мысли расслабляют, отвлекают, сбивают с толку.

Чтобы вышибить этот образ из головы, я заставил себя думать о проблеме номер один. О самой реальной и самой большой угрозе с момента визита английского посла. Лорд Эшворт и его вежливые, вполне конкретные наезды.

«Последствия для наших торговых связей…» Он выдал это с такой улыбочкой, что я сразу понял, что за этим стоит. Весь наш план по захвату руды мог пойти прахом, разбившись о дубовые борта английских линкоров. А ведь шведов нужно лишить этих рудников, это значительно урежет их возможности. Более того, Россия, при всех богатствах Урала, точно будет в выйгрыше от лапландских залежей, а там и самих шведов можно под протекторат загнать, если СМку вывести на промышленный выпуск.

Балтика. Вот где собака зарыта. Эта серая, неприветливая вода была для нас и дорогой жизни, и смертельной ловушкой. Сейчас там хозяйничали шведы. Но если к ним на подмогу придет британский флот, пусть даже пара-тройка кораблей под флагом «защиты коммерции», то для нас море захлопнется. Наш молодой флот, петровская гордость, — по сути, птенец. Против объединенной эскадры он не продержится и дня. Нашу экспедицию утопят еще на подходе, не дав даже ступить на берег. И все мои гениальные планы, карты де ла Серды, все мортиры и фузеи — все пойдет на корм местной салаке.

Я задумался. Вокруг мелькали тоскливые пейзажи Ингерманландии — болота, жидкие перелески, редкие деревушки, прилепившиеся к дороге. Здесь, на этой отвоеванной кровью и потом земле, Петр строил свое окно в Европу. Только какой толк от окна, если его в любой момент могут заколотить досками? Без контроля над морем Питер — не столица империи, а просто большая крепость в глуши, вечно сидящая под угрозой блокады. Англичашки это прекрасно знали. И они костьми лягут, но не дадут России стать полноценной морской державой и их конкурентом. Никогда.

Значит, нужен был асимметричный ответ. Нужно было придумать что-то, что заставит их бояться соваться к нашим берегам. Создать такое оружие, которое обнулит их преимущество в кораблях.

Пытаться сейчас тягаться с владыками морей, строя свой флот, — это утопия. Уйдут десятилетия, пока наши верфи смогут выдать что-то, способное выстоять против стопушечного британского «левиафана». А у нас нет этих десятилетий. Нужен был, как говорится, асимметричный ответ. Что-то дешевое в производстве и до одури смертоносное в применении. Как моя задумка с объемным боеприпасом, там правда еще надо подумать над стоимостью, не забыть бы записать свои мысли.

Сейчас же нужно было оружие, которое позволит паре-тройке смельчаков на рыбацкой шхуне или расчету береговой батареи отправить на дно всю гордость Королевского флота. Кажется, это меня опять в утопию потянуло. Хотя…

Торпеда. Самодвижущаяся мина.

Я чуть прикрыл глаза, и мой мозг превратился в импровизированное конструкторское бюро. Первым делом — отсечь все заведомо провальные варианты, чтобы не тратить время и ресурсы на пустые фантазии.

Итак, вариант номер раз: пневматика. Торпеда на сжатом воздухе. Идея красивая, элегантная, но для нынешних реалий — чистая научная фантастика. Все упиралось в местную металлургию. Чтобы эта дура проплыла хоть какое-то вменяемое расстояние, в баллон нужно было закачать воздух под давлением в сотню, а то и больше, атмосфер. А из чего, простите, этот баллон делать? Из того чугуна, что тут льют, полного раковин и шлака? Да он рванет еще на этапе накачки, похоронив под обломками весь расчет. Вместо оружия получится самоподрывающаяся бомба для своих же. Сразу в топку.

Вариант номер два: паровая машина. Впихнуть в сигарообразный корпус миниатюрный котел с паровой машиной. Еще большая утопия. Те паровые машины, которые я тут мог бы соорудить, — это громоздкие, прожорливые и малоэффективные монстры, выдающие в лучшем случае пару-тройку атмосфер. Создать компактный, но мощный агрегат, который бы еще и под водой работал, — это задача для конца XIX века. Так что тоже мимо.

Вариант номер три: ракетный двигатель. Напихать в корпус моего бездымного пороха или, на худой конец, обычного дымного. Звучит заманчиво. Просто, мощно. Но это годится для ракет, летящих по воздуху. Вода же в сотни раз плотнее. Пороховой заряд сгорит за несколько секунд, дав торпеде короткий, дикий, но абсолютно неуправляемый пинок. Она будет рыскать, кувыркаться, выпрыгивать на поверхность или зарываться в ил — короче, делать все, что угодно, кроме как идти по курсу. Толку от такого «оружия» — ноль. В корзину, вслед за остальными.

Все мои «продвинутые» идеи разбивались о суровую технологическую реальность. А значит, решение нужно было искать не в химии или термодинамике, а в старой доброй механике. Голь на выдумки хитра, как известно. Если движок нельзя засунуть внутрь торпеды, значит, он должен остаться снаружи.

И тут в закоулках памяти всплыли обрывки информации о каких-то полузабытых проектах из моей реальной истории. Об оружии, которое считалось тупиковой ветвью, но для меня здесь и сейчас было единственным шансом. Механическая торпеда с внешним приводом.

Идея была простой до гениальности. Я начал мысленно ее конструировать. Берем деревянный сигарообразный корпус, тщательно просмоленный, герметичный, для лучшего скольжения можно и медью обить. Внутри, занимая почти все место, — огромный барабан. На него туго, виток к витку, намотан длиннющий, прочный трос. Конец этого троса остается на пусковой установке — на берегу или на катере.

При запуске торпеда сбрасывается в воду, а дальше начинается цирк. Мощный привод на берегу — в идеале стационарная паровая машина, а для начала сойдет и простой ворот, который крутит шестерка дюжих матросов, — начинает с бешеной скоростью выбирать трос. Трос тянет торпеду, заставляет бешено вращаться барабан внутри нее. А вращение барабана через простейший редуктор передается на винты в корме.

Винтов, естественно, два, и крутиться они должны в разные стороны. Это азбука, иначе торпеду будет просто крутить

А как рулить? Тоже решаемо. С помощью дифференциала, знакомого мне по любому автомобилю. Вместе с основным тросом к торпеде идут два тонких управляющих тросика, связанных с рулями. Наводчик на берегу, глядя в подзорную трубу, может, подтягивая тот или иной тросик, корректировать курс, ведя смертоносную сигару прямо в уязвимый борт вражеского корабля.

Я так увлекся, что не заметил, как каляска чуть не перевернулась на ухабе. Механика была ясна и, главное, реализуема. Шестерни, валы, корпус — все это мои мастерские осилят. Но, как всегда, весь фокус был в деталях. А точнее, в одной, от которой зависело всё.

Трос.

Вся эта красивая концепция держалась на нем. Он должен был быть невероятно прочным, чтобы не лопнуть от дикого натяжения. И при этом достаточно тонким и гибким, чтобы на барабан его влезло как можно больше — сотни метров, а лучше километр. Дальность — вот ключ. Из чего его делать? Пеньковый канат? Слишком толстый, порвется. Цепь? Слишком тяжелая, негибкая. Ответ был один — сталь. Мне нужен был тонкий, прочный стальной трос, сплетенный по особой технологии. А для этого, черт возьми, опять нужна была качественная сталь… Круг замкнулся.

И ведь не сделаешь конвертер — проблем в производстве уйма.

Я настолько ушел в свои размышления о стали, тросах и торпедах, что очнулся, только когда каляска резко затормозила. Скрипнули колеса, устало фыркнули лошади. Я встрепенулся — приехали. Ворота Игнатовского.

Даже в мутном утреннем свете было видно, как изменилось мое имение. Оно все меньше смахивало на мирную усадьбу и все больше — на какой-то укрепрайон. Там, где раньше торчал жиденький частокол, теперь росла добротная каменная стена, окружая самое сердце моего производства — литейку и мехцех. Кладка еще не везде была закончена, но вид уже внушал. Перед стеной чернели свежевырытые широкие и глубокие рвы. Тимоха проникся моментом и не стал сачковать. Я про себя одобрительно хмыкнул. После разговора с английским послом и его прозрачных намеков вся эта фортификация явно не паранойя. Моя маленькая промышленная империя должна уметь огрызаться.

И да, после успешного (а я надеюсь он будет успешным) похода в лапландию, нужно серьезно поговорить с Государем о создании кампании. Да, с участием государственного капитала, но, главное, под моим руководством. А там, глядишь и появятся лишние деньги на собственные задумки. А сейчас все жалование и доходы я трачу на постройку имения и закупку дорогостоящих материалов.

У самых ворот меня ждала странная картина, от которой я даже нахмурился. У караулки, перегородив вход, стоял капитан Орлов. Сложив на груди ручищи, он выглядел как гранитный истукан, которого и тараном не сдвинешь. Перед ним, явно чувствуя себя неловко, мялись двое. Одного я узнал сразу — Магницкий. Рядом с ним стоял незнакомый парень. Лет двадцати, худощавый, жилистый, в простом, добротном дорожном кафтане. Он, в отличие от старика, не выказывал никакого страха перед грозным видом Орлова, а с живым, неподдельным любопытством разглядывал меня. В его глазах так и плясали умные бесята.

— Петр Алексеич! С прибытием! — Орлов поприветствовал меня.

— Здравствуй, что за митинг? — я перевел взгляд на Магницкого.

Старик виновато кхыкнул в кулак.

— Петр Алексеевич, простите великодушно, что беспокоим в такую рань, — произнес математик. — Мы уж с час как прибыли. Да вот капитан Орлов, в точности исполняя ваши распоряжения, на территорию нас не пускает без личного вашего дозволения. И должен заметить, я с ним полностью согласен. Порядок прежде всего.

Я покосился на Орлова. Тот лишь едва заметно дернул плечом.

— Леонтий Филиппович может проходить, — спокойно произнес он, косясь на спутника Магницкого.

Ну да, приказ есть приказ: посторонним вход воспрещен, хоть ты папа римский. И ведь абсолютно прав.

— Все верно, Леонтий Филиппович, — ответил я, подходя ближе. — Рад вас видеть. Стряслось-то что?

Мой взгляд скользнул по парню. Тот выдержал его спокойно, без тени подобострастия, лишь слегка склонил голову в знак уважения. Было в нем что-то такое, основательное, рабочее. Руки, чуть крупноватые для его фигуры, с въевшейся в кожу металлической пылью, выдавали в нем человека, который привык держать в руках инструмент, а не гусиное перо.

— Не то чтобы спешка, Петр Алексеич, — продолжил Магницкий. — Скорее, следствие нашего с вами давнего разговора. Я ведь не один прибыл.

Он положил руку на плечо своему спутнику.

— Барон, — торжественно, с едва скрываемым триумфом в голосе, продолжил Магницкий. — Я давно говорил вам, что ищу себе в помощники человека с золотыми руками и светлой головой, способного и чертежи читать, и металл чувствовать. Кажется, я его нашел.

Он говорил медленно, с расстановкой, явно наслаждаясь моментом.

— Я выписал его из Навигацкой школы. Он был там лучшим. Не по арифметике или навигации, правда. По части механики и работы со станками. Он одержим идеей создания таких хитроумных машин, что смогут обрабатывать металл с точностью, доселе невиданной. Позвольте представить…

Магницкий сделал театральную паузу, подталкивая своего протеже чуть вперед. Молодой человек шагнул, выпрямился и посмотрел на меня.

— Его фамилия — Нартов.

На мгновение мир вокруг замер. Шум утреннего ветра, фырканье лошадей, даже далекий стук молотов из моих цехов — все это пропало, растворилось. В ушах звенело только одно это слово. Нартов. Для Орлова, для Магницкого, для любого другого человека в этой эпохе это была просто фамилия. Обычная, ничем не примечательная. Но для меня, человека из будущего, это имя — нечто.

Андрей Константинович Нартов.

Я смотрел на этого худощавого парня и видел перед собой титана. Будущего гения русской инженерной мысли. Личного токаря Петра Великого. Человека, который изобретет первый в мире токарно-копировальный станок с механизированным суппортом — машину, опередившую свое время на десятилетия.

В один миг из головы вылетело все. Англичане с их флотом, шведы с их гарнизонами, торпеды, даже образ прекрасной Изабеллы, так занимавший меня всю дорогу, — все это отошло на второй, даже на третий план, стало мелким и незначительным. Передо мной стоял ключ ко всем моим идеям.

Мои проекты, амбициозные планы до этого момента были лишь набором красивых, труднореализуемых идей. Я мог придумать конвертер для выплавки стали, но кто построит для него точный поршневой компрессор, способный качать воздух под огромным давлением? Я мог разработать механическую торпеду, но кто изготовит для нее сложный дифференциальный механизм и станок для плетения прочнейшего стального троса?

До

Я смотрел в живые, умные глаза Андрея Нартова. Судьба только что вручила мне главный козырь. Этот парень был недостающим звеном в моей технологической цепочке. Он был фундаментом, на котором можно было построить целую промышленную революцию.

На моем лице, видимо, отразилась такая гамма чувств, что Магницкий с Орловым уставились на меня с откровенным недоумением. А я еле сдерживал улыбку, которая так и рвалась наружу. Это было то самое чувство, когда ты годами бьешься над нерешаемой задачей, а потом вдруг находишь простое и гениальное решение.

— Что ж, — я наконец смог взять себя в руки. — Если Леонтий Филиппович вас рекомендует, значит, парень и впрямь стоящий. Добро пожаловать в Игнатовское…

Я чуть не проболтался назвав его по имени, а ведь Магнитский только фамилию сообщил. Я запнулся.

— … Андрей, — подсказал он сам, низким и уверенным голосом.

— Добро пожаловать, Андрей, — повторил я. — Кажется, у нас с вами будет очень, очень много работы.

Глава 5

Первым делом я подхватил под локоть Андрея Нартова и потащил его на экскурсию по своему Игнатовскому. Хотя какая к черту экскурсия — это были самые настоящие смотрины. Я не усадьбу ему показывал, а свое детище, и заодно прикидывал, тот ли это парень, которому можно доверить ключи от будущего.

Начали мы с литейки. В нос сразу ударил густой, жаркий воздух, пропитанный запахом раскаленного металла и угольной пыли. Грохот молотов и шипение остывающего чугуна для меня давно стали музыкой — а работа кипит, хотя только-только рассвет наступил.

Нартов замер на пороге, как гончая, которая взяла след. Он не глазел по сторонам, а буквально вбуравился взглядом в детали, на которые другой и внимания бы не обратил.

— Ваше благородие, — крикнул он, пытаясь переорать грохот, и ткнул пальцем в сторону плавильни. — А фурмы-то чего так высоко в горн завели? Ежели дутье пониже пустить, жар ровнее пойдет, и чугун меньше угорать будет.

Я чуть на ровном месте не навернулся. Вопрос — не в бровь, а в глаз. Я сам до этого решения доходил своим горбом, через пробы и ошибки, угробив не один пуд металла, а этот парень с лету смекнул, в чем дело.

— Чтобы шихта раньше времени не спекалась, — ответил я, стараясь говорить спокойнее. — Пробовали ниже — плавка колом встает.

— А что, ежели в два ряда их пустить? Нижние чисто для жара, а верхние — для продувки? — не унимался он.

Я остановился и вгляделся в него. В его глазах не было ни капли лести или желания выпендриться. Только чистое, неподдельное инженерное любопытство. Он не спрашивал, он вслух прикидывал варианты.

В мехцехе, где тарахтели мои примитивные токарные и сверлильные станки от водяного колеса, история повторилась. Я ему показываю, как мы цапфы обтачиваем, а он, нахмурившись, подходит к приводному ремню.

— Ремень-то кожаный, от сырости его ведет, — пробормотал он себе под нос. — Оттого и обороты гуляют, и точности никакой. А вот если его просмолить как следует, да с изнанки деревянных плашек набить, зацеп-то куда крепче будет.

Да этот парень просто самородок! Человек с мозгами, которые работают системно. Он видел всю цепочку целиком — от того, как дует печка, до того, как крутится станок. Он глотал информацию, и на каждый мой ответ у него в голове рождалась куча новых, еще более толковых вопросов. К концу нашей «прогулки» у меня уже не было никаких сомнений. Судьба подкинула мне джокера.

Вечером я завел его к себе в кабинет. Рабочая атмосфера тут же сменилась на какую-то напряженно-торжественную. Я молча подошел к стене, нажал на неприметный выступ в панели, и кусок стены отъехал в сторону, открывая тайник (недавно сделал, захотелось похвастаться перед мастером). Оттуда я вытащил тяжеленный дубовый ларец, окованный железом, и водрузил его на стол.

— Андрей, — я посмотрел на Нартова. — То, что в этом ларце, — тайна государственной важности. Величайшей. Знать о ней будем только мы вдвоем. Дай слово, что все, что ты сегодня увидишь, с тобой и умрет.

Он посмотрел на меня, потом на ларец. В его взгляде не было ни тени страха. Он выпрямился и четко, с расстановкой произнес:

— Клянусь Всемогущим Богом и животворящим Его крестом, ваше благородие.

Я откинул тяжелую крышку. Внутри, на бархате, лежали аккуратные свитки бумаги, исчерченные тонкими линиями, цифрами и схемами. Мои чертежи. Главное сокровище, которое я научился прятать.

— Это, Андрей, сердце будущей России, — сказал я. — Вот, — я развернул первый свиток, — конвертер для выплавки стали. Нормальной стали, а не того, что мы сейчас варим. Вот, — я выложил следующий, — поршневой компрессор, чтобы дуть в него как следует. А это… это паровая машина. Сила, которая заставит крутиться все наши заводы. Твоя задача — не строить. Пока не строить. Твоя задача — понять. Изучи каждый винтик, каждую загогулину. Сделай из дерева макеты, в уменьшенном виде. Когда я вернусь из похода, а я надеюсь, что вернусь, мы начнем такую карусель, что все ахнут. И ты будешь в ней главным механиком.

Он смотрел на чертежи, и я буквально видел, как в его голове щелкают шестеренки и рождается новый мир, где металл подчиняется трезвому расчету.

И конечно же Нартов «загорелся».

Через три дня я пошел на тайную встречу с капитаном де ла Серда. Старый испанец принял меня в той же своей спартанской келье. На столе были разложены карты (Брюс выдал все что у него было от его шпионов). Мне пришлось пойти на огромный риск и выложить ему все как на духу — и про Орлова, и про дезу, и про нашу настоящую цель. Любая утечка — и мне крышка. Но по-другому было нельзя. Не мог же я просить его проложить маршрут в никуда.

Де ла Серда слушал молча, ни разу не перебив, постукивая костлявым пальцем по карте. Лицо — каменное. Когда я закончил, он не сказал ни слова. Только махнул рукой в сторону двери.

— Мне нужно подумать.

И я дал ему время, правда врожденная паранойя заставила меня поставить десяток орловских вояк для наблюдения за испанским посольством.

За это

Когда я по его приглашения снова пришел к нему, он уже ждал у стола. Карты были испещрены новыми пометками.

— Все ваши первоначальные задумки — чушь собачья, барон, — заявил он без всяких предисловий. — Идти к рудникам вглубь страны — бессмыслица. Вас там в лесах перещелкают.

Он ткнул пальцем в точку на побережье Ботнического залива.

— Вот цель. Город Евле. Там стоит их самый жирный металлургический завод, который переваривает всю руду с лучших месторождений. Хлопнете по нему — и перережете шведам главную артерию. Они без нормального металла останутся на год, если не на два.

— Но как туда подобраться? — спросил я. — Шведский флот…

— А мы и не полезем ко льву в пасть, — криво усмехнулся он. — Мы мимо проскользнем. Пойдем вдоль финского берега, будем по шхерам прятаться. Дойдем до архипелага Кваркен. А оттуда, за одну ночь, сделаем бросок через пролив. Долго, опасно. Это единственная дырка, где нас не будут ждать.

Я смотрел на новую линию, которую прочертила его рука. С души упал здоровенный камень. Моя сумбурная авантюра наконец-то обрела холодную логику и точность настоящего стратегического плана.

Мы долго обсуждали мелочи и я поражался пытливому уму старика, который на простых бумажках смог объяснить как лучше поступить в той или иной ситуации. Казалось, что глядя на линии на бумаге, он уже физически находится в той местности и видит все плюсы и минусы. Колоссального ума тактик.

Едва распрощавшись с де ла Серда, я с головой нырнул в работу. Последние недели перед походом превратились в какой-то безумный марафон, где сон считался непозволительной роскошью, а мастерские стали мне и домом, и казармой. Попытка собрать оружие будущего из материалов прошлого оказалась настоящим инженерным адом. Это была бесконечная череда компромиссов, где мои знания постоянно бились лбом о суровые реалии этого века. Каждый шажок вперед стоил мне десятка обходных маневров и кучи нервов.

Проект, который я про себя обозвал «Дыхание Дьявола», был моим главным козырем. Сама идея термобарической бомбы была простой, но вот ее воплощение в железе и дереве превратилось в ту еще головоломку. Первым делом встал вопрос с топливом. В мое время для таких фокусов замутили бы что-нибудь на основе этиленоксида или на крайняк плеснули бы керосина. Здесь же пришлось крутиться. После серии экспериментов, от которых в мастерской стоял такой чад, что глаза выедало, я остановился на адской смеси из обычного «хлебного вина» и скипидара. Легкий и летучий спирт должен был моментально испариться, создав облако. А более жирный и тяжелый скипидар давал этому облаку «массу» и адскую температуру горения. Чтобы поддать жару, я приказал на специально приспособленных жерновах перемолоть в пыль лучший древесный уголь. Эту черную, бархатистую дрянь мы подмешивали в горючку, превращая ее в густую, липкую суспензию.

Но самым геморройным делом оказалась система подрыва. Нужен был точный таймер, который бы обеспечил два взрыва с задержкой в полторы секунды. Без всякой электроники решение могло быть только одно — пиротехника. Я заперся в лаборатории и, напрягая память, принялся воссоздавать бикфордов шнур (благо от возни с фейерверками остались материалы). Мы плели тугие жгуты из лучшей пеньки, часами вываривали их в концентрированном растворе селитры, а потом плотно обматывали несколькими слоями просмоленной ткани. Работа была кропотливая, но в итоге я получил то, что хотел — шнур, горевший с более-менее предсказуемой скоростью.

На его основе я и собрал весь запал. Основной шнур, рассчитанный на несколько секунд, должен был сработать уже после выстрела из мортиры. От него шло короткое ответвление к вышибному заряду. Это была слабенькая порция обычного дымного пороха. Его задача была не разорвать прочную дубовую бочку, а силой, как поршнем, выплюнуть из нее липкую смесь. Мы провели несколько пробных подрывов пустых бочек, подбирая нужный вес заряда, пока не добились мощного, направленного выброса. Основной шнур должен был гореть еще полторы секунды после первого хлопка. Его длину мы вымеряли с точностью до миллиметра, угробив на это несколько драгоценных, уже заправленных бочек, которые просто сгорели без второго взрыва. На конце шнура был второй, инициирующий заряд. Он состоял из смеси моего бездымного пороха, который давал высокую температуру, и мелких железных опилок. Эта смесь при поджоге давала ослепительный, горячий сноп искр — как раз то, что нужно, чтобы поджечь распыленное в воздухе топливо.

Если с «Дыханием Дьявола» я еще кое-как справлялся, то проект «Щука», моя механическая торпеда, заставлял меня просто рвать на себе волосы. Идея внешнего привода была единственной реальной, но ее реализация упиралась в проклятые материалы. Корпус мы сколотили из прочных дубовых клепок, как бочку, только сигарообразной формы, хорошенько просмолили швы, а снаружи обили тонкими медными листами и отполировали до блеска, чтобы лучше скользила. Внутри, занимая почти все место, крутился огромный деревянный барабан на оси.

Но все мои усилия разбивались о главную проблему — трос. Для нормальной работы торпеды нужен был тонкий и чертовски прочный стальной трос, который бы выдержал бешеное натяжение. Производство приличной стали в Игнатовском все еще было в зачаточном состоянии. Я мог делать небольшие партии для клинков или пружин, но вытянуть из них сотни метров проволоки было из области фантастики. Пришлось снова выкручиваться. Я приказал взять лучший морской пеньковый канат. Затем на специально сколоченном станке (вот уж где Нартов показал класс, устыдив меня — я вспомнил свой первый станок в этом мире) мои мастера начали вплетать в него по всей длине несколько жил тонкой медной проволоки. Медь, которую я уже научился получать в приличной чистоте, конечно, не сталь, но она была прочной на разрыв и не давала канату растягиваться. Так и родился этот уродливый гибрид, примитивный композитный материал.

Самой же тонкой работой стал механизм привода. Надо было передать вращение от барабана на два винта в корме, причем винты должны были крутиться в разные стороны, чтобы торпеду не вертело волчком. Нужен был редуктор и простейший дифференциал. Вот тут-то я и задействовал талант Нартова на полную катушку. Не посвящая его в суть проекта, я подсунул ему эскизы нескольких шестерней хитрой формы. И он, без лишних вопросов, на драндулетах-станках, руководствуясь одним лишь чутьем, выточил мне детали с такой точностью, о какой я и мечтать не смел.

В итоге, к моменту отплытия у

Глухой ночью, когда в Игнатовском даже собаки угомонились, мы своей узкой компанией — я, Магницкий, Орлов, Нартов и несколько надежных преображенцев — выбрались на дальний полигон у болот. Воздух был сырой, тянуло торфом и прелой листвой. Тишину резало только уханье филина. Я специально потащил с собой Андрея. Он хоть и не вояка, но к созданию этих адских машинок руку приложил, так что должен был видеть их в деле. Настроение у всех было натянутое. Сегодня моим детищам предстоял экзамен.

Первым пошло «Дыхание Дьявола». Солдаты осторожно, будто несли горшок со змеями (я их настращал, да и видели они мои первые опыты с этими «бочонками»), в полуверсте от нас поставили небольшую избушку из бревен, сколоченную на живую нитку — наш условный противник. Рядом расчет пристроил легкую трехфунтовую мортирку. Я лично все проверил: и снаряд — тяжеленную дубовую бочку, окованную железом, — и фитиль в гнезде.

Мы спрятались в вырытом окопе.

— Огонь! — скомандовал я.

Фитиль зашипел, коротко бахнул выстрел, и бочка, кувыркаясь, полетела по невысокой дуге. Шлепнулась оземь в нескольких шагах от избы. На секунду все стихло, и я уж было подумал, что затея провалилась. Но тут же раздался глухой хлопок, будто из огромной бутыли вышибли пробку. Я увидел, как из места падения во все стороны плеснуло темное облако, которое тут же поползло, окутывая избушку липким, маслянистым туманом.

Прошла, казалось, целая вечность, хотя на деле — секунды полторы. И тут мир взорвался.

Раздался глубокий, утробный рев — «ВУУУХ!».

Огромный, оранжево-белый огненный шар мгновенно раздулся на месте избушки, сжирая все вокруг. Он вздулся, опал и тут же всосался в себя с жутким, чавкающим звуком. А следом пришла ударная волна. Она врезалась в тело, как невидимая кувалда, вышибая дух. Хилые деревца на краю полигона пригнуло, а с дальних сосен дождем посыпались шишки и иголки.

Когда глаза немного привыкли к темноте после ослепительной вспышки, мы увидели, что получилось. На месте, где стояла изба, чернела дымящаяся проплешина. Земля была выжжена дочерна, а от сруба не осталось ровным счетом ничего — ни щепок, ни головешек. Его просто не стало. Слизало.

— Матерь Божья… — выдохнул Орлов, срывая шапку и перекрестившись. Его лицо было маской из благоговейного ужаса и дикого, хищного восторга. — Петр Алексеич… да с такой штукой города можно брать, не кладя ни одного солдата. Одним махом.

Побледневший Магницкий чуть приоткрыл рот от удивления. Руки у него ходили ходуном. Он смотрел на выжженное пятно, и в его глазах, привыкших к порядку цифр, отражался первобытный хаос.

— Это не оружие, — прошептал он срывающимся голосом. — Это кара Господня. Вы выпустили на свет то, чему и названия нет.

Нартов молчал. Стоял чуть в стороне, лицо непроницаемое, я знаю это выражение лица. Это был азарт творца, который увидел, как его железки, шестеренки и рычаги вдруг обрели плоть из огня и ярости. Он жадно вглядывался в дымящуюся землю.

— Давление… — пробормотал он так тихо, что расслышал только я. — Какое же там было давление… И жар…

Меня и самого трясло. В моих расчетах все выглядело куда скромнее. Я ждал огненный шар, пожар, но не такого тотального, выжигающего эффекта. Я создал оружие истребления, и от этой мысли было неуютно. Внутри боролись два чувства: триумф инженера, чья идея сработала на все сто, и страх человека, который заглянул в преисподнюю.

Следом наступила очередь «Щуки». Мы перебрались на берег озера, черного и гладкого, как обсидиан. Два прототипа торпед, похожие на неуклюжих железных дельфинов, осторожно спустили на воду. На берегу приладили массивный ворот, на который был намотан мой композитный трос.

— Давай! — скомандовал я, и шестеро здоровенных преображенцев, кряхтя, навалились на рукояти.

Трос натянулся, барабан внутри торпеды заскрипел, и «Щука», взбаламутив воду двумя винтами, медленно пошла вперед. Шла она неровно, виляя из стороны в сторону. Я вцепился в два тонких управляющих тросика, пытаясь выровнять курс. Ощущение было, будто пытаешься удержать на поводке бешеную собаку. Руки горели.

— Курс держит! Идет! — крикнул Орлов, глядя в трубу.

Торпеда прошла метров двести, прежде чем трос окончательно запутался, и она замерла, беспомощно качаясь на воде. Второй прототип прошел чуть дальше, почти триста. Результат, честно говоря, так себе.

— Дальности маловато, Петр Алексеич, — с сомнением протянул Орлов. — И вертлявая больно. Корабль под парусами от нее играючи уйдет.

— Это оружие не для атаки, капитан, — ответил я, утирая пот со лба. — Это для обороны. Ты представь, что этот ворот стоит не на берегу, а в каземате форта. А торпеда эта ждет своего часа под водой у самого фарватера. Ни один швед не сунется в гавань, зная, что ему в борт может прилететь такая дура с тремя пудами пороха. Это оружие страха.

Это лишь сырой прототип. Главная проблема была в тросе и приводе. Но корпус вел себя на воде правильно, система управления худо-бедно работала. Я принял решение.

— Обеих «Щук» берем с собой, — сказал я. — Сделаем еще с десяток. Поход — это лучшая возможность проверить их в настоящей морской воде, с волной и ветром. Надо понять, на что они способны.

В ту ночь я почти не спал. С «щукой» все как-то не понятно, а вот с «Дыханием»…

Восторг Орлова, ужас Магницкого и мой собственный внутренний холод смешались в один тугой узел. Я создал оружие, способное перевернуть войну. С этого момента пути назад нет.

День отплытия выдался под стать настроению — небо свинцовое, с залива тянет промозглой сыростью. На пристани шла тихая, деловитая суета. Никто не орал, команды отдавались вполголоса. Солдаты в новеньких темно-зеленых мундирах таскали последние ящики с сухарями и патронами, лошади нервно били копытами по шатким сходням, что вели в трюмы галиотов. В воздухе стоял густой запах смолы и мокрой древесины. Я стоял на причале, сверяясь со списком, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Все, точка невозврата пройдена.

Брюс утром прислал письмо, что еле удержал Государя от личного присутствия здесь. За что я был ему благодарен. Какая еще тут могла быть тогда секретность? Хорошо, что нам дали опытного в северных водах капитана, который и должен был провести нас по маршруту.

Когда вся моя маленькая армада вот-вот готова была отдать

Изабелла. Ее здесь быть не должно. Ее появление ломало всю строгую геометрию нашей тайной операции.

Она подошла ко мне, и ее шаги по мокрым доскам причала были, кажется, единственным громким звуком в этой утренней тишине. Солдаты и офицеры, завидев ее, замолкали и провожали ее любопытными взглядами. Она остановилась в паре шагов и откинула капюшон. Лицо у нее было почти прозрачное на фоне серого неба, а в огромных темных глазах бушевала буря.

— Барон.

— Баронесса, — ответил я, снимая шляпу. — Какими судьбами?

— Я приехала проститься с отцом, — она не отводила взгляда. — Я видела его глаза, когда он собирался в этот поход. В них снова горит огонь, которого я не помню с детства. За это… я, наверное, должна вас благодарить.

В ее голосе не было ни капли тепла, только сухая, горькая констатация. Она сделала паузу, подбирая слова, и я чувствовал, как между нами нарастает напряжение.

— Но, — отчеканила она. — Если из-за этой вашей авантюры, о которой вы и словом не обмолвились, с ним что-то случится… если этот огонь погаснет навсегда… я вас не прощу, барон. Слышите? Никогда.

Это была угроза.

Я смотрел на нее и видел там готовность идти до конца. Я видел в ней дочь своего отца — гордую, несгибаемую, опасную.

— Я понимаю, — тихо сказал я.

Других слов не нашлось. Любые обещания прозвучали бы сейчас пошло и фальшиво. Она услышала в моем голосе то, что хотела, и едва заметно кивнула, будто принимая мой молчаливый обет.

Больше не говоря ни слова, она развернулась и пошла к флагманской шняве, где в кают-компании ее отец проводил последний инструктаж. Я проводил ее взглядом и сам двинулся туда же.

Изабелла поцеловала отца и быстро удалилась.

Когда я вошел, атмосфера была совершенно другой. Никаких тебе горьких прощаний и тяжелых взглядов. Здесь царил мир войны. В крохотной, тесной каюте, пропитанной запахом табака и воска, вокруг стола, заваленного картами, стояли капитаны всех наших судов. В центре, тыча костлявым пальцем в изгибы побережья, стоял де ла Серда. И это был уже не опальный, всеми забытый старик. Это был Командор. Спина прямая, голос — резкий и властный, глаза горят холодным, расчетливым огнем.

— Запомните этот остров, шкиперы, — чеканил он слова. — Слава у него дурная, все местные его десятой дорогой обходят, но именно он станет нашим щитом. Течение там злое, чуть дадите слабину — прижмет к скалам. Идти будем только ночью. Днем — по бухтам прятаться, дозоры на берег выставлять. Никаких огней. Никаких лишних звуков. Мы должны стать призраками. Кто приказ нарушит — суд по законам военного времени. Вопросы есть?

Вопросов не было. Капитаны, бывалые морские волки, смотрели на испанца с безоговорочным уважением.

Мы отдали швартовы с рассветом.

Я стоял на юте флагманской шнявы «Мункер» и вглядывался в темноту, где едва угадывались силуэты других судов нашей маленькой армады: двенадцать юрких, вертких шняв и три неповоротливых, но пузатых галиота, набитых припасами и лошадьми. Где-то там, на востоке, отряд Орлова уже вовсю поднимал шум, устраивая переполох под Выборгом, и я мысленно пожелал этому сорвиголове удачи. От его спектакля зависела наша жизнь.

Первые дни слились в один серый, тягучий узор из тревоги и усталости. Днем мы забивались в узкие, глухие заливы финских шхер, прячась за гранитными островами, поросшими редким сосняком. Солдатам было строжайше запрещено даже громко разговаривать, так что они молча чистили оружие, штопали одежду или просто валялись на палубах, глядя в низкое, бесцветное небо. А вот ночью начиналась наша настоящая жизнь. Подняв самый минимум парусов, мы крались вперед, как воры, прижимаясь к береговой линии.

На третий день мы чуть не влипли. На рассвете, когда мы уже собирались забиться в очередную безымянную бухту, дозорный на мачте заметил на горизонте дымок. Через полчаса мы уже отчетливо видели силуэт шведского дозорного галеаса, который шел вдоль берега.

Наши шнявы, как по команде, юркнули в узкую расщелину между двумя скалами и буквально притерлись бортами к мокрому, обросшему мхом граниту. Мы замерли, слившись с пейзажем. Я стоял, затаив дыхание, и слушал, как шведский корабль проходит мимо, так близко, что я различал скрип его снастей и обрывки шведской ругани. Он прошел, не заметив нас, и скрылся за поворотом. Напряжение, сковавшее палубу, спало, и солдаты шумно выдохнули.

К концу пятого дня мы подошли к самому опасному участку пути. Пролив Сёдра-Кваркен. Бутылочное горло Ботнического залива, где два берега сходились так близко, что, казалось, можно было перекрикиваться. Вода здесь была неспокойной, полной злых течений и подводных камней. Вечером с моря натянуло низкий, плотный туман, который был нам одновременно и спасением, и проклятием. Он нас прятал и делал навигацию почти невозможной. Мы встали на якорь в последнем укрытии, дожидаясь глубокой ночи, чтобы сделать решающий бросок. Напряжение на борту достигло предела. Все молчали, вслушиваясь в плеск воды и крики чаек, которые в тумане звучали как-то тревожно и жутко.

Именно в этот момент тишину разорвал крик дозорного:

— Парус! Прямо по курсу!

Я схватил трубу, но в этой молочной каше она была бесполезна. И тут он вырос из тумана. Бесшумно, как нечто из другого, враждебного мира. Это был не юркий шведский галеас. Это был двухдечный монстр, линейный корабль, чья мощь и размеры делали всю нашу флотилию похожей на стайку мальков рядом с китом. Четкая геометрия десятков орудийных портов, высокий, уверенный бушприт, идеальный порядок на палубе. На гафеле медленно, издевательски лениво пополз вверх флаг. Красные и белые полосы на синем поле. «Юнион Джек».

Все на мостике замерли. Время остановилось. И в этой мертвой тишине с английского корабля раздался усиленный рупором голос. Он говорил на чистом, правильном русском, но с холодным, металлическим акцентом, от которого мороз продрал по коже.

— Русским судам застопорить ход для инспекции! Любая попытка к бегству будет расценена как враждебные действия!

Глава 6

Мы влипли по-глупому, как мыши в мышеловку, которую поставил не шведский кот, а британский бульдог. Все наши хитрости, вся конспирация — все полетело ко всем чертям.

На палубе повисла мертвая тишина. Матросы и солдаты, которые еще минуту назад были единым, слаженным организмом, замерли, превратившись в

— Что делать, ваше благородие? — голос моего капитана, бывалого моряка, предательски дрогнул. — Прикажете?

Приказать? Да что я мог приказать? Начать бой — это не геройство, это идиотизм чистой воды. Драпать — не выйдет. Этот монстр на открытой воде догонит и потопит нас поодиночке, как слепых щенков.

Мысли в голове закрутились, как бешеные. Лорд Эшворт. Его вежливые наезды в Питере оказались не пустым звуком. Они знали. Кто-то из своих слил? Опять? Или их разведка так чисто работает? А может это просто случайность? Не слишком ли я подозрительный?

Сейчас это было уже не важно. Важно было то, что прямо сейчас, в этом проклятом тумане, решалась судьба не только экспедиции, но и моя собственная. Провал такого масштаба Государь мне точно не простит.

В этот момент де ла Серда тронул меня за локоть. Лицо у него было все такое же серое, но в глазах снова появился тот самый колючий огонек.

— Нельзя показывать страх, барон, — прошипел он мне на ухо на ломаном русском, мешая его с испанским. — Ни в коем разе. Они ждут, что мы обоср… запаникуем. Наглость, сеньор. Только наглость.

И он прав. Это был покер. И карты у меня на руках были — дрянь, но играть я должен был так, будто у меня на руках флеш-рояль.

— Штандарт! — гаркнул я так громко, чтобы слышали все на корабле. — Мой баронский штандарт — на мачту! Живо!

Мой голос, полный уверенности, которую я из себя выдавил, подействовал на команду как ушат холодной воды. Матросы очнулись от ступора и кинулись выполнять приказ. Через минуту на гафеле рядом с Андреевским флагом уже полоскался мой личный герб — медведь с молотом и циркулем в лапах. Это был сигнал, что на борту знатный дворянин, человек Государя.

Я схватил рупор.

— Говорит барон Смирнов, чрезвычайный посланник Его Царского Величества! — проревел я в сторону британца, стараясь, чтобы голос не сорвался. — На каком основании корабль под флагом дружественной нам державы перекрывает дорогу мирной экспедиции? Ваши действия — неслыханная наглость, оскорбление русского флага и моего дворянского достоинства! Я требую немедленно дать дорогу!

Я намеренно шел на обострение, переводя стрелки с военной стычки на политический скандал. Одно дело — потопить безвестную русскую флотилию, и совсем другое — атаковать корабль с личным посланником царя, что могло обернуться грандиозной дипломатической бучей.

На английском корабле повисла пауза. Они явно не ждали такого поворота. Я видел в трубу, как на капитанском мостике засуетились офицеры. Английский капитан, фигура в треуголке, явно с кем-то совещался. Положение у него было аховое. У него был приказ «не пущать», но вряд ли у него был приказ «начинать войну».

И в этот самый момент, пока англичане чесали репу, де ла Серда снова оказался рядом.

— Сеньор барон, — зашептал он, и его дыхание обожгло мне ухо. — Видите ту протоку слева? Между теми двумя скалами?

Я посмотрел. Узкая, черная щель в граните, из которой тянуло течением. На всех картах, что я видел, это место было помечено как непроходимый тупик, мель, утыканная камнями. Путь в один конец.

— Он узкий, опасный, он сквозной. Я помню на картах. Если сможем проскочить…

Я посмотрел на него, потом на английский корабль. Это был шанс один на тысячу. Риск был чудовищный. Одно неверное движение рулем — и мы распорем брюхо о скалы. Но альтернативой было позорное пленение или смерть.

— Готовьтесь, — скомандовал я капитану «Мункера» так, чтобы не услышали на других кораблях. — По моему сигналу — полный ход в ту протоку. Передайте на другие шнявы. Быстро, но без шума.

Англичане все еще совещались. Их нерешительность была моим единственным шансом. Я снова поднял рупор.

— Даю вам одну минуту на размышления! — крикнул я. — Если через минуту проход не будет свободен, я буду считать ваши действия актом агрессии и по возвращении в Санкт-Петербург доложу обо всем Государю!

Это был чистый блеф. Пока они там думали свою думку, мы должны были действовать.

— СИГНАЛ! — рявкнул я уже своим.

И тут же на флагмане взвился условный флажок («повторяй»). Мы ринулись вбок. Наши шнявы, как по команде, резко изменили курс. Паруса надулись ветром, и вся наша маленькая армада, к полному изумлению англичан, рванула в сторону, прямо в пасть каменной ловушки.

Я видел в трубу, как английский капитан от злости ударил кулаком по поручню. Он понял, что мы делаем, но было уже поздно. Он не мог сунуться за нами в эту щель — его огромный корабль с его осадкой сел бы на мель в два счета. Он мог только смотреть.

— Сумасшедшие русские, — донесся до меня его искаженный рупором голос, в котором смешались злость и презрительное удивление. — Пусть разобьются о скалы.

Он был уверен, что мы идем на верную гибель. Он решил, что проблема рассосется сама собой, и ему даже не придется марать руки.

Далеко на востоке, в мокрых лесах под Выборгом, капитан Орлов довольно ухмыльнулся, слушая, как вдали трещат ружья. Его «призраки», как я прозвал его отряд, отрабатывали свою роль на все сто. Все шло точно по нашему с ним плану. Утром его преображенцы устроили показательную атаку на небольшой шведский редут, завязав короткий, но злой бой. Они не лезли на рожон, не пытались взять укрепление штурмом. Задача была другой — навести шороху, показать себя, вбить шведам в голову, что именно здесь, на финском направлении, русские готовят главный удар.

Задав трепку гарнизону, они так же резко свалили, оставив после себя пару горящих сараев и несколько трупов в синих мундирах. Шведский комендант, недолго думая, отправил гонца в Гельсингфорс с панической депешей о наступлении крупных русских сил. Орлов же, отойдя на пару верст, и не думал прятаться. Наоборот, он приказал разбить огромный лагерь на самом видном месте, запалить с десяток костров, чтобы казалось, будто тут стоит целый полк. Днем его люди громко рубили лес, а ночью орали песни, чтобы шведские шпики, которые

А в это самое время мы, «клинки», основной ударный кулак, продирались сквозь настоящий ад. Протока, в которую мы нырнули, уходя от англичанина, оказалась именно такой, как и обещал де ла Серда — узкой, извилистой и смертельно опасной. Наша шнява «Мункер» шла первой. Я стоял на мостике рядом с испанцем и видел, как гранитные стены сжимают нас с обеих сторон так близко, что, казалось, протяни руку — и коснешься. Вода кипела и пенилась, течение тянуло корабли прямо на острые, как ножи, подводные скалы. Только гениальное приданного Брюсом капитана, который отдавал команды рулевым с холодной, почти нечеловеческой скоростью, позволило нам пройти. Пару раз наши борта скрежетнули о камни, процарапав обшивку, но мы прорвались. Когда мы вышли в открытое море с другой стороны, оставив позади и туман, и английский линкор, все были вымотаны до предела. Облегчение было тихим и тяжелым.

Еще через двое суток, под покровом ночи, мы высадились на шведский берег. Место было пустынное — низкая болотистая низина, заросшая чахлым кустарником. Ни огонька, ни признаков жилья. Идеальное место для тихой высадки. Сходни спустили на воду, и началась самая задница. Лошадей пришлось оставить на галиотах с небольшой командой — по здешним топям им было не пройти. Все, что нам было нужно, мы должны были тащить на своем горбу.

Начался пеший переход, который я запомню на всю жизнь. Де ла Серда вел нас тропами. Мы чавкали по колено в ржавой болотной воде, продирались сквозь колючие кусты, карабкались по скользким, поросшим мхом валунам. Солдаты, навьюченные оружием, патронами, разобранными мортирами и собственным барахлом, шли поругивая шведов. Каждый шаг давался с трудом. Сырость пробирала до костей, гнус жрал заживо, а от постоянного напряжения ноги гудели, как телеграфные столбы. Я пер на себе такой же тюк, как и все, и чувствовал, как силы меня покидают.

Ночью мы не разводили костров. Дрыхли по очереди, прямо на сырой земле, завернувшись в плащи. Жрали всухомятку — размоченные в воде сухари да солонину. Это был не поход, а проверка на прочность, на излом. И мои люди этот экзамен выдержали. За двое суток этого адского марша — ни одной жалобы, ни одного отставшего. Мы перли вперед, как единый, упрямый механизм, ведомый волей старого испанца.

На рассвете третьего дня мы вышли на опушку леса. Впереди, в низине, лежал наш пункт назначения. Завод в Евле. Я смотрел на него в трубу, и сердце застучало быстрее. Это был небольшой промышленный городок. Несколько огромных доменных печей, из которых лениво тянулся дымок, длинные корпуса цехов, склады, казармы для охраны, аккуратные домики для мастеров. Все это было обнесено невысокой, но добротной каменной стеной. Мы вышли к нему с тыла, со стороны леса, точь-в-точь как и планировал де ла Серда. С этой стороны оборона была самой слабой — никто и в страшном сне не мог представить, что враг придет из непроходимых болот.

Я видел часовых, которые лениво слонялись по стене, видел, как из трубы казармы идет дым — солдаты завтракали. Они жили своей обычной, мирной жизнью и даже не подозревали, что в нескольких сотнях шагов от них, в тени деревьев, затаилась смерть. Мы сделали это. Мы прошли.

Рассвет только-только начал красить небо в блеклые, серые тона, когда мы начали. Никаких тебе боевых кличей или барабанной дроби. Наша атака подкралась в тишине, которую нарушал лишь шелест утреннего ветра. Я лежал на мокрой траве рядом с де ла Серда, вглядываясь в панораму завода. Все было готово. Мой план был прост и дерзок. Короткий, молниеносный налет, построенный на внезапности и технологическом превосходстве.

— Артиллерия, — прошептал я в темноту, и команда по цепочке ушла к расчетам.

В лесу, в полусотне саженей позади нас, четыре моих легких трехфунтовых мортирки уже стояли наготове. Солдаты сработали слаженно и беззвучно. Прицел взяли заранее. Цель — большая, длинная казарма, где дрых гарнизон.

— Огонь! — скомандовал я.

Четыре глухих хлопка, будто кашлянул великан, разорвали утреннюю тишину. Четыре черные точки взмыли в небо и через несколько секунд рухнули на черепичную крышу казармы. Первые три бомбы проломили ее и рванули уже внутри, превратив утренний сон гарнизона в огненный ад. Четвертая долбанула в стену у самого входа. Грохот взрывов, треск ломающихся балок и дикие, нечеловеческие вопли боли и ужаса прокатились над заводом. Из окон казармы повалил густой черный дым, заметались тени обезумевших от страха людей.

Это был наш сигнал.

— Первая группа, пошла! — скомандовал я, и два десятка моих лучших стрелков, элита из элит, вооруженная прототипами винтовок СМ-01, бесшумно вытекли из леса.

Их задачей был не штурм, а подавление огнем. Они не ломанулись к стенам. Они рассыпались по опушке, занимая заранее обговоренные позиции за валунами и толстыми соснами. У них была одна цель — главные ворота и прилегающие к ним участки стены, откуда сейчас, ошарашенные взрывами, должны были выскочить шведы.

И они выскочили. Из караулки у ворот высыпало с десяток солдат в наспех натянутых мундирах, пытаясь спросонья понять, что за чертовщина творится. И в этот самый момент моя элитная группа открыла огонь.

То, что было дальше, иначе как бойней не назовешь. Шведы привыкли воевать по-старинке: дали залп — и потом долго, мучительно перезаряжаешь свой мушкет. Они к такому были не готовы. Мои СМки выдавали по десять выстрелов в минуту. Это был непрерывный, опустошающий свинцовый град. Пули выбивали каменную крошку из стен, сносили головы, прошивали тела насквозь. Шведы, которые пытались занять позиции на стене, падали, не успев даже выстрелить. Их офицер, размахивавший шпагой, захлебнулся кровью, схватив пулю в горло. За полминуты вся площадка перед воротами была завалена телами. Те немногие, кто уцелел, в ужасе бросились обратно в укрытие. Оборона главных ворот была парализована.

— Вторая группа! Штурм! — заорал я уже во весь голос.

И из леса хлынула основная масса — две роты преображенцев с мушкетами наперевес. Я бежал вместе с ними, чувствуя, как адреналин заливает кровь, делая мир вокруг нереально четким и ясным. Мы тащили с собой легкие штурмовые лестницы, которые притащили с собой.

Первые лестницы с грохотом ударились о камень.

— Вперед! За мной! — ревел Глебов, первым карабкаясь наверх.

Я полез следом, перекинув винтовку за спину. Взобравшись на стену, я увидел картину полного хаоса. Несколько шведских солдат попытались было дать отпор, но их тут же смели наши гренадеры, закидав гранатами. Один швед с выпученными от ужаса глазами бросился на меня с тесаком, но я успел выстрелить почти в упор. Его отшвырнуло назад, и он мешком рухнул на каменные плиты.

Мы спрыгнули со стены внутрь. Часть солдат тут же бросилась к воротам, сбивая тяжелый засов, чтобы впустить остальной отряд. Я же с группой преображенцев двинулся к горящей казарме. Из дверей вываливались обожженные, контуженные солдаты, которые тут же либо сдавались в плен, либо падали под нашими выстрелами. Сопротивление было сломлено. Оно было бессистемным, паническим. Они так и не поняли, кто и какими силами на них напал.

Бой внутри завода был коротким и жестоким. Пленных мы не брали, на это просто не было времени. Мы зачищали цеха, склады, контору. В одном из цехов горстка рабочих и мастеров попыталась забаррикарикадироваться, но граната, влетевшая в окно, быстро решила эту проблему. Через двадцать минут после начала атаки все было кончено.

Я стоял посреди заводского двора, тяжело дыша. Вокруг валялись тела, воняло порохом, кровью и горелым мясом. Мои потери были минимальны — трое убитых и с десяток раненых. Шведы потеряли весь гарнизон, около сотни человек. Это была не просто победа. Это был триумф новой тактики, нового оружия. Мы взяли хорошо укрепленный объект силами, вдвое меньшими, чем гарнизон, и сделали это за полчаса. Я смотрел на дымящиеся руины казармы, на своих солдат, которые уже начинали собирать трофейное оружие, и чувствовал не радость, а холодное, почти ледяное удовлетворение. План сработал. Завод был наш.

Бой закончился так же резко, как и начался.

Мои преображенцы, не дожидаясь команд, уже пришли в себя и действовали. Одна группа сгоняла в кучу немногочисленных пленных — в основном, перепуганных рабочих и контуженных солдат, которых вытащили из-под обломков. Другая — методично потрошила убитых шведов, собирая оружие и патроны. Потери были на удивление небольшими, но каждый убитый отзывался во мне тупой болью. Я ведь знал их всех по именам.

— Петр Алексеич, что дальше? — рядом нарисовался Глебов. Его лицо было в копоти, на мундире темнело чужое кровавое пятно, но в глазах плясали азартные черти.

— Дальше, капитан, то, за чем мы сюда перлись, — ответил я, отворачиваясь от тел. — Бери своих людей. Главная цель — доменные печи. Под каждую — по бочке «Дыхания Дьявола». Склады с готовым металлом и углем — тоже под снос. На все про все у нас час, не больше. Давай, шевелись.

Пока Глебов с солдатами катили тяжелые бочки к сердцу завода, я направился в контору управляющего. Это было единственное здание, которое почти не зацепило. Дверь была высажена, но внутри царил почти идеальный порядок. Добротный дубовый стол, книжные шкафы с рядами толстых фолиантов в кожаных переплетах, на стенах — карты рудников и подробные чертежи каких-то механизмов. Я не за сокровищами пришел. Мне нужны были документы — ведомости, отчеты, списки рабочих. Все, что поможет оценить реальный ущерб, который мы нанесем шведской короне.

Я принялся методично рыться в ящиках стола. Бумаги, бумаги, бумаги… все на шведском. Отчеты о выплавке, заявки на уголь, жалобы на пьянство рабочих. Обычная производственная муть. В углу комнаты стоял массивный железный сундук. Замок был хлипкий, и мои солдаты вскрыли его за пару минут, поддев ломом. Внутри, поверх аккуратных стопок шведских риксдалеров, лежали две толстые бухгалтерские книги.

Я взял верхнюю. Она была исписана знакомым готическим шрифтом. Официальный гроссбух завода. Я отложил его и взял вторую. И тут же почуял неладное. Эта книга была другой. Переплет из дорогой темной кожи, бумага тоньше и белее. И записи в ней были сделаны на английском, аккуратным, каллиграфическим почерком.

Я начал листать страницы, и чем дальше читал, тем сильнее холодело внутри. Это была левая бухгалтерия. Двойная. В ней были те же поставки руды и отгрузки металла, что и в официальной книге, но цифры… цифры были совершенно другими. Объемы производства занижены, а цена на лучшую данеморскую сталь, которая шла на экспорт, была указана в несколько раз ниже рыночной.

Но последним гвоздем в крышку гроба стали письма, которые я нашел на дне сундука, под двойным дном. Они были написаны на том же безупречном английском и адресованы управляющему завода, герру Класу Бьорклунду. Отправителем значился некий мистер Дэвенпорт, торговый представитель из Лондона. И в этих письмах все вставало на свои места.

«…Его светлость, лорд Эшворт, выражает свое удовлетворение качеством последней партии, — читал я, и буквы плясали у меня перед глазами. — … Он также просит вас и впредь соблюдать крайнюю осторожность в делах с королевскими инспекторами. Наши общие интересы требуют полной конфиденциальности…»

«…Касательно цены, мы настаиваем на сохранении текущих договоренностей. Та скидка, что мы получаем, является справедливой платой за то политическое прикрытие и защиту от притязаний датчан, которое обеспечивает Его светлость на самом высоком уровне…»

Компромат. Это был не просто компромат, это была бомба. Теперь все было ясно. Английский корабль в Кваркене защищал не шведских союзников. Он защищал свою собственную, нелегальную, контрабандную операцию. Лорд Эшворт и его подельники, пользуясь войной, втихаря от шведской короны выкачивали отсюда лучшую в мире сталь за бесценок. Они вели двойную игру, кидая и своих союзников-шведов, и собственное правительство. В моих руках был рычаг, способный не просто вызвать грандиозный международный скандал, но и свалить всю партию «ястребов» в Лондоне, которые так хотели придушить Россию.

В тот самый момент, когда я осознал всю глубину и ценность этой находки, дверь конторы с грохотом распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся дозорный.

— Ваше благородие! Паруса на горизонте! Идут несколько кораблей!

Я выскочил наружу. Сердце колотилось где-то в горле. Я поднес к глазам трубу. Дозорный не ошибся. На чистой линии горизонта отчетливо виднелись три белые точки. Они были далеко, но они приближались. Это могли быть только шведы, идущие на подмогу, или, что еще хуже, тот самый англичанин с подкреплением. Времени не было. Совсем.

Я посмотрел на доменные печи, под которые мои солдаты уже заложили бочки с «Дыханием Дьявола». Глебов

Уничтожить завод. Выполнить первоначальный приказ. Нанести Швеции страшный удар и с триумфом вернуться к Государю. Но тогда все эти бумажки, весь этот бесценный компромат сгорит в адском пламени вместе с домнами. Я навсегда потеряю этот уникальный шанс стравить Англию и Швецию и обезвредить моих главных врагов в Лондоне.

Или попытаться спасти документы. Но тогда я проваливаю основную миссию. Рискую попасть в окружение и положить здесь весь свой отряд. И как я это объясню царю? Что я променял стратегическую победу на какие-то бумажки?

Я смотрел на приближающиеся паруса, на бочки у домен, на английские письма в своей руке. И в одну секунду принял решение. Самое безумное, самое рискованное, самое наглое решение в моей жизни.

— ОТСТАВИТЬ ПОДРЫВ! — заорал я так, что голос сорвался. Глебов, уже готовый чиркнуть кремнем, замер на полпути. — Всех людей сюда! Мы забираем всё.

Глава 7

Солдаты застыли, как вкопанные. На их лицах, перепачканных сажей, отразилось чистое, незамутненное недоумение.

Первым отмер Глебов. Он буквально подлетел ко мне, на его лице под слоем копоти проступают багровые пятна. Боевой азарт еще гулял в крови, и мой приказ отрезвил его.

— Полковник⁈ — прошептал он. — Нам бежать надо, и побыстрее, пока в мешок не заперли! Каждая минута на счету, людей положим!

Он был прав на все сто с точки зрения любого нормального командира. Его логика была железной: выполнил задачу — уноси ноги. Быстро и не оглядываясь.

К нам, не спеша, подошел де ла Серда. Старик двигался так, словно никакой погони и в помине не было. Он даже не взглянул на море, его глаза впились в пачку писем в моей руке. Я молча протянул ему одно. Он взял его, пробежал глазами по аккуратным английским строчкам, уголки его губ скривились в злой усмешке.

— Англичане… — выдохнул он, в этом единственном слове было столько яда, что Глебов невольно дернулся. В глазах испанца полыхнул огонь. Он, в отличие от прямолинейного Глебова, моментально просек всю подноготную. Он увидел тактическую угрозу, грязную игру, где эти бумажки становятся главным козырем.

— Капитан, — я повернулся к Глебову. — Бежать не будем. Мы заберем всё. И завод, и их корабли.

Глебов уставился на меня, как на больного. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, но пазл все никак не складывается. Я же смотрел поверх его плеча, на паруса, и в голове с сумасшедшей скоростью собиралась новая схема. Да — безумная, да — рисков

анная, зато верная. Это моя возможность выполнить приказ и перевернуть всю партию. Захапать и чертежи, и руду, и готовый транспорт для них! И главное — получить такой рычаг давления на Лондон, о котором Брюс и не мечтал. Это, мать ее, геополитика в чистом виде. Если я вывезу отсюда эти корабли и документы, Государь простит мне любой риск. Он сам такой, он оценит. Это был тот самый момент, когда нужно было идти ва-банк, ставить на кон всё.

— Управляющего ко мне. Живо, — бросил я преображенцу.

Через пару минут в контору ввели некоего герра Класа Бьорклунда. Швед напоминал общипанного петуха. Его била дрожь, лицо стало серым, глаза метались по комнате. Я не стал давить. Я молча подошел к столу и положил перед ним два листа бумаги.

На одном я на скорую руку набросал черновик доноса на имя Карла XII. Там, с цифрами из его же левой бухгалтерии, я расписал всю схему контрабанды и предательства интересов шведской короны (английская письменность у меня была в разы лучше, чем русская с ее «ятями»). На втором листе было всего несколько строк — охранная грамота, гарантирующая ему жизнь, и кругленька сумма (если Государь не даст, продам трофеи и свои деньги доложу).

— Выбирайте, герр Бьорклунд, — мой голос был до того будничным, что, кажется, напугал его еще больше. — С одной стороны — плаха в Стокгольме. Ваши же соотечественники с удовольствием вас туда доставят, когда я им вот это передам. С другой — тихая жизнь с неплохим содержанием, можно даже в России. Ваши английские покровители далеко, а я — здесь. И время не ждет. Но учтите, — добавил я, видя, как в его глазах мелькнула хитринка, — если попытаетесь меня обмануть, я не стану ждать государева суда. Мои солдаты решат вашу проблему прямо здесь, за этим сараем. Быстро и без лишнего шума. А письма я все равно отправлю. Так что ваш единственный шанс — это полное содействие.

Он смотрел то на один лист, то на другой. В его голове шел судорожный просчет. Вариантов у него не было. Он был в капкане. Его английские «партнеры» сдали бы его с потрохами. Это он понял сразу. Через минуту, которая показалась мне вечностью, он с хрипом втянул воздух. Сломался.

— Что… что я должен делать?

— Вы должны спасти свой завод, — ответил я. — Вы должны встретить шведский флот как герой, отбивший атаку диких московитов.

Он поднял на меня совершенно ошалелый взгляд.

— План такой, — я начал чеканить слова. — Сейчас же над конторой поднимается шведский флаг. Все мои солдаты, кроме тех, кто наденет мундиры вашего гарнизона, попрячутся по цехам. Вы, герр Бьорклунд, будете на причале. Счастливый и гордый. И когда прибудет подмога, вы пригласите их офицеров и команды на пир в честь победы. А мы уж позаботимся, чтобы этот пир они запомнили надолго.

Бьорклунд слушал, и по мере того, как он вникал в суть моего замысла, его страх начал сменяться каким-то странным благоговением.

— Я… я согласен, — выдохнул он.

План пришел в движение. Преображенцы, чертыхаясь, стаскивали с убитых шведов синие мундиры. Глебов, не скрывал своего скепсиса, но железная дисциплина взяла свое. Он отозвал меня в сторону.

— Петр Алексеич, это авантюра чистой воды, — тихо сказал он. — Этот швед может нас предать в любой момент. Да и с кораблями… Что, если они не полезут в гавань?

— Значит, будем импровизировать, капитан, — ответил я. — Но если выгорит, представь, с чем мы вернемся к Государю.

Эта мысль, кажется, немного примирила его с реальностью. Он кивнул, и пошел разносить приказы. Над крышей конторы медленно пополз вверх желто-синий стяг. Мы

Началась суета, я изложил свой план и раздал приказы. Моя маленькая армия пришла в движение воплощая в жизнь мой замысел. Времени было очень мало, благо легкий туман мог скрыть передвижения преображенцев.

Я сидел в конторе Бьорклунда, превращенной в наш штаб, и не выпускал из рук подзорную трубу. Нервы были натянуты как струна. Каждый шорох заставлял дергаться. Мой план был дерзок до наглости, он держался на тоненькой ниточке — на предположении, что шведы поведут себя как самонадеянные и самоувернные европейцы. Один неверный шаг — и вся наша хитроумная ловушка захлопнется, превратив нас из охотников в дичь.

Наконец показались три корабля. Моя труба выхватила из утренней дымки их силуэты. Два фрегата и за ними — здоровенный двухпалубный левиафан, от одного вида которого начинали пошаливать нервишки (хотя куда еще-то?). На его гафеле лениво полоскался «Юнион Джек». Интересно, два шведа и один англичанин.

Британец повел себя как истинный джентльмен, то есть как хитрая и осторожная сволочь. Он не полез в узкую гавань. Его махина бросила якорь в широкой части залива, на приличном расстоянии. Он взял под контроль выход в море, но в саму заварушку соваться не стал. Он занял позицию наблюдателя, арбитра, который пришел посмотреть, как его шведские «партнеры» разберутся с проблемой.

А шведы, чувствуя за спиной мощь союзника, повели себя именно так, как мне и было нужно. «Фрея» и «Тор» — я уже знал их имена (Бьорклунд уже расписал расклад) — смело вошли в гавань. Спустили паруса, отдали якоря и замерли на рейде в паре кабельтовых от причала. Они не торопились, ждали, когда к ним прибудет посыльный.

Они еще не знали, что уже сидят в мышеловке.

Момент настал.

— Пора, — сказал я Глебову. Капитан стоял рядом, не сводя глаз с вражеских кораблей, и его рука сама собой легла на эфес сабли.

Я смотрел не на шведов. Моей главной целью был англичанин. Его нельзя было взять на абордаж, обмануть или запугать. Но его можно было парализовать. Загнать в угол, где любое действие — проигрыш.

— Группе «Водяной» — начать, — отдал я тихую команду.

Сигнал ушел в две замаскированные бухты по обе стороны гавани, где мои люди сидели в засаде у массивных воротов. Скрипнули механизмы, и под водой, не нарушая глади, пришли в движение две мои «Щуки». Я следил за ними в трубу, видя лишь едва заметные буруны. Две уродливые просмоленные сигары, движимые мускульной силой, медленно поползли к ничего не подозревающим шведским фрегатам. Это был психологический удар. Шведы их еще не видели, я был уверен, что наблюдатель с мачты британца их уже засек.

Одновременно от причала отвалила легкая шлюпка с офицером под шведским флагом. Она направилась прямиком к англичанину. Я лично сочинял то письмо, что сейчас лежало у него в кармане. Это был выверенный удар по британской спеси и их коммерческим интересам.

Суть его была проста.

«Милостивому государю, капитану корабля Его Величества, — гласило послание. — Довожу до вашего сведения, что в данный момент я провожу боевую операцию против флота Карла XII с применением нового подводного оружия. Ваши союзники обречены. Предлагаю вам выбор. Вмешаетесь — я сочту это актом агрессии и вступлением вашей державы в войну. Сомневаюсь, что король давал вам такие полномочия. Останетесь в стороне — это будет лишь внутренним инцидентом между мной и шведским флотом. Выбор за вами, сэр: начать войну из-за сомнительных интересов вашего покровителя, лорда Эшворта, или сохранить нейтралитет и долго объяснять шведам, почему вы смотрели, как топят их корабли. Даю вам пять минут».

Я поставил его в идеальный цугцванг. Любой ход вел к ухудшению его положения. Вмешаться — значит начать войну и публично признать, что он крышует контрабандистов. Не вмешаться — значит совершить прямое предательство.

Я видел в трубу, как моя шлюпка подошла к борту линкора, как наверх поднялся офицер. Уверен, наблюдатели на британце заметили буруны от моих «Щук». На борту линкора началась суета. Я представил себе лицо английского капитана. Он, должно быть, проклинал все на свете — и меня, и лорда Эшворта.

Он выбрал меньшее из зол. Он выбрал позор, а не войну. Через несколько мучительных минут на его мачте медленно пополз вверх мой условный сигнал, который означал: «Соблюдаю нейтралитет» (обычная синяя тряпка).

Шах и мат.

Шведские капитаны выскочили на палубу, привлеченные сигналами. И в этот момент они увидели три вещи, от которых у них душа ушла в пятки. Первое — какой-то непонятный сигнал на корабле союзника. Второе — две странные тени под водой, двигающиеся прямо к их бортам. И третье — десятки шлюпок со «шведскими» солдатами, которые со всех сторон устремились к их кораблям.

На палубах «Фреи» и «Тора» началась суматоха. Они не понимали, что за подводные монстры на них ползут. Они видели, что их окружают свои же, капитаны кораблей все же всполошились и объявили тревогу, корабли начали поднимать порты, матросня начала заряжать оружие. Но было поздно. Преимущество моих Смок сыграло свою роль — на лодках, в узком пространстве солдаты могли сделать свои залпы. Не уверен, что физический урон был существенным, тут скорее был психологический удар.

Когда абордажные команды Глебова с криком «Ура!» полезли на борта, сопротивления почти не было. Несколько офицеров попытались выхватить шпаги, но их тут же сбили с ног. Матросы, видя безнадежность положения, бросали оружие и поднимали руки. Вся операция по захвату двух боевых фрегатов заняла не больше четверти часа и не стоила мне ни одной капли крови.

Я опустил трубу. На лице играла злая, торжествующая ухмылка. Я стоял на причале захваченного завода, а в гавани, под русским контролем, стояли два вражеских корабля. Вдалеке маячил бессильный британский линкор (который получил бы заряд термобарической бомбы из мортирки — правда, там была всего одна попытка).

Эйфория от бескровной победы испарилась довольно быстро, оставив после себя трезвый расчет. Я стоял на палубе «Фреи». Еще час назад корабль был шведской гордостью, а теперь стал моим трофеем. Два великолепных, крепко сбитых фрегата. И одна огромная, зияющая дыра в моих планах: у меня не было людей, чтобы всем этим хозяйством управлять. Мои преображенцы — орлы в бою, но на палубе они были сухопутными крысами. Взять корабль на абордаж — это пожалуйста, но провести его через возможный шторм — задача

Решение, как это часто бывает, валялось под ногами, но было рискованным донельзя. Я приказал согнать всех пленных матросов на ют. Их было около полутора сотен — разношерстная толпа, от безусых юнцов до просоленных морских волков. Они стояли, понурив головы, под дулами СМок моих солдат.

Я не стал толкать речей, прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Мне нужны были не шведы-патриоты, нужны были наемники. Солдаты удачи, для которых флаг на мачте — лишь тряпка, а родина там, где платят. Я с помощью местного толмача расспрашивал кто и откуда они. Вот пара норвежцев, переругивающихся на своем гортанном наречии. Вот здоровенный датчанин с вытатуированным на руке якорем. А вот несколько немцев из Гамбурга. Война и нужда закинули их на шведскую службу, и я был уверен, что за хорошую цену они с той же легкостью послужат и русскому царю, и самому дьяволу.

Я приказал вывести из строя десятка три таких «интернационалистов». Остальных, коренных шведов, отправили на сушу мелкими партиями (связали, обезоружили и рассовали по хозпостройкам). Отобранных же я собрал в тесный кружок. Они смотрели на меня исподлобья.

— Господа, — начал я свою речь. — Я знаю, что вы служите не королю, а звонкой монете. Я хочу предложить вам сделку.

Я выдержал паузу.

— Сейчас вы — пленники. Судьба ваша незавидна. Либо сгниете в русских острогах, либо вас обменяют, и вы снова окажетесь на службе у шведов без гроша в кармане. Я же предлагаю другое. Помогите мне довести эти два фрегата до Московии. За это каждый из вас получит свободу, пятьдесят золотых риксдалеров и одну из моих шняв со всем снаряжением в полное владение. Сможете уйти на ней куда глаза глядят — хоть в Данию, хоть в Голландию. Вы станете свободными и богатыми людьми.

В наступившей тишине было слышно, как скрипят мачты. На их лицах была целая гамма чувств. Сначала — недоверие, потом — жадный, хищный блеск. Это было предложение, от которого не отказываются.

Первым не выдержал какой-то датчанин. Он сплюнул на палубу табачную жвачку.

— Мы согласны, капитан, — пророкотал он басом. — Но где гарантия, что вы нас не обманете?

— Мое слово — слово русского барона, — ответил я, глядя на него. — А кроме того… — я обвел взглядом своих преображенцев, — у вас все равно нет другого выбора.

Датчанин ухмыльнулся и протянул мне свою широченную, как лопата, ладонь.

— Идет, — сказал он.

Сделка состоялась. Глебов, наблюдавший за этой сценой, подошел ко мне. Его лицо было мрачнее тучи.

— Петр Алексеич, да это видать бывшие пираты! — прошипел он. — Им нельзя доверять! Они перережут нас во сне и заберут корабли!

— Капитан, это вынужденная мера, — ответил я, хотя и сам понимал весь риск. — Других моряков у нас нет. А чтобы эти господа не наделали глупостей… — я кивнул в сторону наемников, — к каждому из них приставить по два наших самых верных солдата. С заряженными фузеями и четким приказом: при малейшей попытке к бунту — стрелять без предупреждения. Пусть знают, что мы им доверяем, но и глаз с них не спустим.

Глебов покачал головой, но спорить не стал. Он был солдатом и привык выполнять приказы.

С наступлением сумерек завод превратился в растревоженный муравейник. Под светом факелов, отбрасывавших на стены цехов пляшущие тени, началась лихорадочная погрузка. Я отдал приказ забирать все самое ценное. Мои солдаты и пленные рабочие тащили на причал, а оттуда шлюпками на борт трофейных фрегатов нескончаемый поток добычи. В самом «городке», который окружал берег, все будто попрятались. Я туда не лез, не хватало еще мирных людей кошмарить. Не лезут — и ладно. Да там и людей было от силы пара тысяч работяг (некоторые, кто был в это время на работе, были добровольно-принудительно задействованы в погрузке).

Я лично стоял на причале, руководил процессом, и чувствовал себя одновременно и стратегом, и мародером. Жадность инженера боролась во мне со здравым смыслом. Каждый лишний ящик, слиток металла — это минус к скорости, но остановиться не мог.

Наша небольшая флотилия зашла в бухту, обходя английский корабль. В трюмы «Фреи» и «Тора» летело все. Слитки лучшей данеморской стали, тяжелые медные болванки, ящики с гвоздями, цепями. Какие-то совсем диковинные руды, которые я пока не идентифицировал. Я приказал вынести из мастерских измерительные инструменты и даже несколько небольших, хитроумных станков. И, конечно, самое главное — сундук с компроматом на лорда Эшворта. Его я запер в своей каюте на «Фрее» и приставил к двери двух часовых.

Ночь пролетела как один миг. Люди работали на износ, падали от усталости, но я подгонял их, зная, что с рассветом сюда могут еще корабли зайти. Да и англичане стоявшие на выходе, нервировали. К утру погрузка была почти завершена. Мои новые фрегаты осели, превратившись из быстроходных хищников в неповоротливых, тяжело груженых купцов. В душе боролись два чувства: восторг от неслыханной добычи и ледяное предчувствие беды. В открытом море мы будем легкой мишенью.

К вечеру следующего дня завод был выпотрошен. Все, что представляло хоть какую-то ценность для моей будущей промышленной империи, было погружено в трюмы. Корабли стояли на рейде, готовые к отплытию. Пришло время для последнего аккорда.

Англичане, что странно, просто наблюдали за нами. Не беспокоят — и ладно.

Я отдал приказ. Несколько групп моих преображенцев пришли в движение. Они работали слаженно. Тяжелые дубовые бочки с «Дыханием Дьявола» установленые в самых уязвимых точках завода (у подножия домен, в сердце механического цеха, на складах с остатками угля) должны были поставить точку в этой авантюре.

Это была военная необходимость. Хотя, кого я обманываю, это было чистое желание оставить после себя выжженную пустыню. Я хотел, чтобы шведы, придя сюда, не смогли восстановить производство и за год.

— Фитили! — скомандовал я в рупор с мостика «Фреи».

На берегу мелькнули огоньки. Солдаты, чиркнув огнивом, подожгли шнуры и, не оглядываясь, бросились к последней оставшейся у причала шлюпке.

— Поднять якоря! Малый вперед!

Моя разномастная флотилия пришла в движение. Впереди, тяжело переваливаясь с боку на бок, шли два перегруженных фрегата. За ними, словно цыплята за наседкой, вытянулась вереница из двенадцати шняв. Мы медленно выползали из гавани, по дуге обходя англичан. Я не удержался и помахал рукой английскому капитану, рассматривающего нас в упор.

В тот момент, когда флагманская «Фрея» миновала входной маяк, за нашими

Сначала раздался глухой, утробный рев, от которого, содрогнулась даже вода под килем. Огромный, ослепительно-белый огненный шар раздулся на месте доменных печей, на мгновение затмив садящееся солнце. Затем он всосался в себя с жутким, чавкающим звуком, и тут же за ним последовала серия взрывов поменьше. Весь завод превратился в один сплошной, ревущий огненный шторм. Языки пламени взметались к небу, пожирая деревянные постройки и оплавляя каменные стены. Густой черный дым, пропитанный вонью горелого металла и химии, закрыл горизонт.

Особое наслаждение было смотреть суматоху у англичан. Труханулись, ребятки.

Я стоял на мостике, не отрывая подзорную трубу от глаз. На внешнем рейде, в нескольких милях от этого ада, четко вырисовывался силуэт британского линкора. Он не сдвинулся с места. Его капитан, как и я, наблюдал за происходящим. Я мог представить, что творилось у него на душе. Его хитроумная схема, контрабандная кормушка, на его глазах превращалась в пепел. И он ничего не мог сделать. Он был бессилен. Это был момент моего абсолютного триумфа. Я выполнил задачу, унизил сразу двух врагов, оставив каждого с носом.

Теперь главное чтобы линкор нас не преследовал. Но, думаю, картина взрыва еще долго будет перед глазами наглосакса. Здравый смысл должен подсказать английскому капитану, что столь наглый и самоуверенный уход моей «флотилии» неспроста, у меня найдется чем ответить. Хорошо, что он не знает правду. У меня всего лишь одна бомба и немного «щук», чья мощь вызывает вопорсы.

Мы выходили в открытое море. На кораблях царило приподнятое настроение, почти эйфория. Солдаты, высыпавшие на палубу, орали что-то разудалое, размахивая шапками. Мои новые союзники-пираты, уже получившие аванс, горланили свои песни, предвкушая скорое богатство. Даже хмурый Глебов позволил себе расслабиться и травил байки молодым офицерам. Мы победили. Хотя нет, не победили — мы сорвали джекпот.

В этот момент эйфорию разорвал резкий, тревожный крик дозорного, донесшийся с марсовой площадки:

— Парус на горизонте! Прямо по курсу! Идет наперерез!

Все разговоры и смех на палубе мгновенно смолкли. Я рванул трубу из рук подбежавшего мичмана и припал к окуляру. Сердце ухнуло куда-то вниз. Дозорный не ошибся. На чистой линии горизонта, там, где море сливалось с темнеющим небом, виднелся одинокий парус. Низкий, стремительный силуэт, характерные, чуть скошенные мачты и огромная площадь парусности. Он шел под всеми возможными парусами и летел по волнам, пожирая мили.

Это был не швед. Шведские корабли я уже научился узнавать. Судя по оснастке и обводам корпуса, это мог быть либо голландский «охотник за призами», либо, что еще вероятнее, флибустьер-перехватчик, из тех, что не поднимают флага до последнего момента. Он был один. Но мало приятного в этом, ведь он был охотником, а мы, со своими перегруженными, неповоротливыми фрегатами, — идеальной мишенью. Медленным, жирным караваном, набитым сокровищами.

Я опустил трубу. Триумф на моем лице сменился выражением злой сосредоточенности. Ледяное предчувствие, которое не покидало меня все это время, оказалось верным. Наша удача кончилась.

Я обвел взглядом палубу. Усталые лица моих солдат. Сомнительные рожи наемников у штурвалов, которые тоже заметили незнакомца и уже перешептывались, бросая на меня косые взгляды. Я посмотрел на свои трофейные корабли, сидящие в воде так низко, что волна облизывала орудийные порты.

Самые главные, самые страшные испытания для нас только начинаются.

Кажется, я допрыгался.

Глава 8

Ну вот и допрыгался. Слово это билось в висках, перекрывая и свист ветра в снастях, и монотонный плеск волн. Все мои хитрые планы летели ко всем чертям. Один-единственный парус на горизонте обнулил всё.

Я опустил трубу и обвел взглядом палубу «Фреи». Праздник, как говорится, закончился, не успев начаться. Мои преображенцы, которые еще минуту назад сияли, как начищенные пятаки, разом посерьезнели. Парни молча взялись за оружие. Ждали команды. Мои новоявленные наемники, что стояли у штурвала, тут же сбились в кучу. Весь их разудалый вид куда-то испарился, осталась только хмурая деловитость. Они залопотали на своем гортанном, и я был уверен — шушукались они не за погоду, а прикидывали наши шансы. А шансы эти, прямо скажем, стремились к нулю.

— Час, не больше, и он нас нагонит, — голос Глебова был абсолютно спокоен. — Улизнуть не получится. Корабли перегружены по самое не балуй, сидят в воде, как беременные утки.

— Вижу, капитан, — буркнул я.

Рядом, прислонившись к поручню, стоял де ла Серда. Старый испанец молча пыхтел трубкой, выпуская в соленый воздух сизые кольца, и сверлил взглядом приближающуюся точку.

— Флибустьер, — наконец обронил он, выбив пепел о борт. — Чистый англичанин, постройка видна. Быстрый, как черт из табакерки. Пушек у него штук восемнадцать, не меньше, и бьют они дальше наших. В ближний бой не полезет, дураков нет. Будет вокруг нас хороводы водить да с дистанции бить.

Он излагал наш смертный приговор с таким олимпийским спокойствием, будто лекцию по тактике читал. И от этого его хладнокровия становилось только паршивее. Бежать — не вариант. Вступать в артиллерийскую перестрелку — глупость. Что остается? Сдаться на милость пиратам? Перспектива, прямо скажем, так себе. Все наши трофеи, да и компромат на Эшворта — всё пойдет этому морскому разбойнику.

Я посмотрел на свои корабли. Два шикарных фрегата, дюжина шустрых шняв. Целая эскадра, которая сейчас была жирной, неповоротливой мишенью (и я ведь знал, что рискую, но где-то все же выскочило это «авось»). Я злился на себя, на свою жадность, что заставила набить трюмы под завязку. И на этого наглеца, который решил, что может вот так запросто отжать нашу победу. Нет уж. Фиг вам, а не семечки. Если помирать, то с музыкой.

— Капитан Глебов, — я повернулся к нему. — Людям по чарке рома. Пусть согреются. Артиллеристам — пушки к бою.

— Есть, ваше благородие! — Глебов аж встрепенулся. Простой и понятный приказ был куда лучше этой тягомотины с ожиданием.

— Сеньор де ла Серда, — я обратился к испанцу. — Ваш совет. Как нам его поближе подманить?

Старик бросил на меня быстрый, удивленный взгляд, а потом в его глазах зажегся огонек.

— Он хищник, барон. А хищник всегда с опаской относится к раненому зверю — тот может и огрызнуться. Но он никогда не устоит перед приманкой, которая сама плывет ему в пасть, — он выдержал паузу. — Нужно разыграть катастрофу. Сделать вид, что один из наших кораблей сломался и отстал от каравана. Он не

Мысль была дельная. Растащить его внимание, заставить кинуться на одну цель, подставившись под удар остальных. Но времени на сложные маневры у нас не было ни секунды.

И тут меня осенило. Зачем что-то разыгрывать? У нас же есть идеальное оружие для роли приманки. Ненадежное, капризное, но способное навести шороху.

— «Щук» к бою! — приказал я, Глебов снова удивленно на меня уставился. — На «Фрею» и на «Тор»!

— Петр Алексеич, да они же… — начал было он.

— Выполнять, — отрезал я. — План такой: мы не пытаемся в него попасть. Мы используем «Щук» для другого. Мы должны его напугать. Заставить поверить, что мы не беззащитны. Что у нас есть какая-то хреновина, способная врезать из-под воды. Он не знает, что это. И это незнание — наше спасение.

На палубах тут же закипела работа. Солдаты и наемники, отбросив сомнения, бросились расконсервировать моих уродливых подводных монстров. Массивные вороты для намотки тросов закрепили на палубах. Страх моих подчиненных сменялся азартом. Они получили понятную и конкретную задачу. Они снова были в бою.

Я стоял на мостике, глядя, как приближается враг. Он шел уверенно, нагло, уже предвкушая легкую победу.

Пиратский корабль был уже достаточно близко, чтобы я без всякой оптики мог разглядеть детали. Изящный, хищный, выкрашенный в черный цвет корпус, огромные паруса, благодаря которым он буквально летел по волнам. Он шел на нас, как наглый волчара, ни на секунду не сомневаясь, что стадо овец не посмеет огрызнуться. И эта его самоуверенность была моим главным козырем.

На палубах «Фреи» и «Тора» тем временем творился сущий ад. Подготовка моих «Щук» к запуску в условиях качки превратилась в ту еще пытку. Десятки рук в дикой спешке пытались совладать с громоздкими, неуклюжими механизмами. Солдаты и матросы, поминая черта всуе, крепили массивные вороты и раскатывали мои композитные тросы, которые так и норовили запутаться в самый неподходящий момент. Наконец, с горем пополам, под мои отрывистые команды, две просмоленные сигары, похожие на гигантских пиявок, были спущены на воду. Они лениво качались на волнах, готовые к своему последнему выходу.

— Начать! — гаркнул я, и мой голос утонул в реве ветра.

На обоих фрегатах дюжие мужики, кряхтя от натуги, навалились на рукояти воротов. Механизмы заскрипели, тросы натянулись, как струны, и «Щуки», взбаламутив воду двумя криво вращающимися винтами, потихоньку поползли вперед, оставляя за собой два хорошо заметных буруна. На мгновение на палубе повисла напряженная тишина, полная робкой надежды. Я вцепился в поручень, не сводя глаз с двух теней, устремившихся к врагу. Я не ждал чуда. Мне нужно было лишь, чтобы он их увидел. Чтобы его капитан на мостике, глядя в свою подзорную трубу, нахмурился и задумался, что это за чертовщина ползет к нему из-под воды. А вот если бы я еще и попал во врага, то было бы прекрасно.

А враг увидел. Я заметил, как корабль слегка изменил курс, уходя от прямой атаки. На его палубе тоже началась какая-то суета. Он испугался. Этот маленький укол страха, укол неизвестности — это была моя первая, крохотная победа.

Но открытое море — не тихое озеро в Игнатовском. Оно не прощает ошибок и не делает скидок на сырость конструкции. Первой сдохла «Щука», запущенная с «Тора». Ее композитный трос, мой уродливый гибрид из пеньки и медной проволоки, не был рассчитан на боковое давление волн и дикие рывки. С оглушительным треском, похожим на пистолетный выстрел, что-то лопнуло. Трос? Наверное, хотя не должен был. Потеряв тягу, торпеда беспомощно замерла на волнах, превратившись в бесполезный кусок дерева.

Вторая продержалась чуть дольше. Она упрямо ползла вперед, прошла почти два кабельтовых, но и ее судьба была предрешена. Внутренний механизм, собранный Нартовым не выдержал чудовищной тряски. Что-то внутри заклинило, и «Щука», задрав нос, зарылась в воду, где и осталась торчать, словно нелепый поплавок.

На борту врага раздался дружный, издевательский хохот. Его было слышно даже сквозь шум ветра. Их капитан, увидев жалкий провал «чудо-оружия московитов», окончательно уверился в своей безнаказанности и нашей полной беспомощности. Он снова лег на прежний курс, идя на сближение уже без всякой опаски.

На палубе «Фреи» повисло тяжелое, гнетущее молчание. Пустить еще торпеду не успеем. Надежда, только что окрылившая людей, сдохла. Мои наемники снова мрачно переглядывались. Они явно решили, что поставили не на ту лошадь. Глебов нервно сжал кулаки, аж костяшки побелели.

— Огонь из всех орудий, Петр Алексеич? — глухо обронил он. — Хоть потреплем его, прежде чем…

Он не договорил.

Это был жест отчаяния. Благородный, совершенно бессмысленный. Наша артиллерия его не достанет, а его пушки превратят нас в щепки.

И в этот момент полного, казалось бы, отчаяния, я принял самое немыслимое, самое унизительное и самое правильное в этой ситуации решение.

— Белый флаг, — спокойно произнес я. — На мачту.

Наступила такая тишина, что я услышал, как скрипела мачта над головой. Все, от последнего юнги до капитана Глебова, уставились на меня, как на рехнувшегося. В их глазах читалось недоверие, переходящее в откровенный ужас. Большая часть экипажа знала, что я — Смирнов, создатель орудий и любимчик Брюса не должен попасть в плен, Государь с них шкуру спустит за такое.

— Ваше благородие… — первым опомнился Глебов. Он шагнул ко мне, его лицо исказилось. — Вы это серьезно? Сдаться? Да лучше утонуть! Это же позор! Мы русские солдаты, а не…

— Это приказ, капитан, — я холодно посмотрел на него. — Выполняйте.

Мои наемники тоже заволновались. Датчанин, их негласный вожак, подошел ближе, его лицо выражало откровенное презрение.

— Мы не подписывались на такое, барон. Вы нам золото обещали, а не веревку на рее.

— Свое золото вы получите, — ответил я, не повышая голоса. — Если будете делать то, что я говорю.

Я видел, что они на грани бунта. Еще немного — и ситуация выйдет из-под контроля. Нужно было им объяснить. Не оправдаться, а именно объяснить логику своего безумного, на первый взгляд, приказа.

— Посмотрите на него, — я указал на вражеский корабль. Глебов тоже уставился на него. — Он идет на нас, как на легкую добычу. Уверен, что мы сломлены и готовы сдаться. Он подойдет вплотную, чтобы взять нас на абордаж без единого выстрела, сберегая порох и не рискуя повредить ценный груз. Он подойдет на дистанцию, с которой не промахнется даже слепой.

Я обвел

— У нас остался один-единственный выстрел. Один козырь. И чтобы он сработал, враг должен подойти к нам вплотную. Белый флаг — это наша последняя уловка. Наша наживка. Мы притворимся дохлой рыбой, чтобы хищник потерял бдительность и подплыл поближе. А когда он откроет пасть, чтобы нас сожрать, мы вонзим ему в глотку наш последний крючок.

Мои слова подействовали. В глазах Глебова недоверие сменилось пониманием. Он уловил суть этого отчаянного гамбита. Наемники тоже перестали роптать. Они были прагматиками, такая хитрая, подлая игра была им по нутру.

— Сигнальщик! Белый флаг на мачту! — уже уверенно скомандовал Глебов.

Через минуту на гафеле «Фреи», медленно и позорно, пополз вверх кусок белой парусины. Это был самый унизительный момент в моей новой жизни.

Противник клюнул. Белая тряпка на нашей мачте подействовала на его капитана, как валерьянка на кота. Он увидел то, что хотел увидеть, — нашу капитуляцию. Его корабль сбавил ход, убрал часть парусов и, не таясь, пошел на сближение. Он двигался с такой вальяжной, оскорбительной неторопливостью, будто давал нам в полной мере насладиться своим унижением. На его палубе царило оживление. Я видел в трубу, как его команда готовится к абордажу: матросы разбирали крючья, точили тесаки, а несколько офицеров, собравшись на юте, уже, видимо, делили нашу добычу, весело смеясь и указывая на наши перегруженные корабли.

— Начали представление, сдавайте оружие, изображайте сдачу в плен, — тихо скомандовал я, и по палубе «Фреи» прокатилась волна управляемого хаоса.

Это был театр абсурда. Мои преображенцы, лучшие солдаты, которых я когда-либо видел, превратились в трусливую, деморализованную толпу. Кто-то бросал на палубу оружие, кто-то картинно хватался за голову. Глебов с искаженным от «отчаяния» лицом метался по мостику, отдавая бессмысленные приказы. Наемники тоже не отставали, разыгрывая сцены с таким натурализмом, что я сам чуть не поверил. Весь этот спектакль был рассчитан на одного-единственного зрителя — на капитана. Мы должны были убаюкать его, убедить в нашей полной и безоговорочной покорности.

А пока на палубе разворачивалась эта трагикомедия, на юте, скрытом от вражеских глаз надстройками, шла совсем другая работа. Там мы готовили наш последний аргумент. Мои лучшие артиллеристы осторожно, будто новорожденного младенца, вкатывали в короткое, пузатое жерло трехфунтовой мортиры последнюю бочку «Дыхания Дьявола». Этот неказистый «бочонок», набитый адской смесью спирта, скипидара и угольной пыли, был сейчас ценнее всего золота в трюмах. Это был единственный боеприпас рассчитанный на выстрел из мортиры, с совершенно иной внешностью и исполнением внешних материалов.

Наш единственный выстрел. Последняя надежда.

Проблема была в том, что этот боеприпас не был предназначен для морского боя. Его баллистика была отвратительной. Тяжелая, неуклюжая бочка летела по непредсказуемой траектории и на смешное расстояние. Чтобы она сработала, враг должен был подойти не просто близко, а почти вплотную. На дистанцию пистолетного выстрела. Каждый лишний кабельтов между нами уменьшал наши шансы до нуля.

Напряжение на юте достигало апогея. Артиллерист лихорадочно прикидывал расстояние с поправкой на качку. Рядом с ним, припав к окуляру подзорной трубы, застыл де ла Серда. Он не отрываясь следил за врагом.

— Двести саженей… — его голос был тихим, почти шепотом. — Идет медленно. Готовится развернуться правым бортом для абордажа.

Я стоял у самого орудия. Сердце отбивало бешеный ритм. Я ждал. Каждая секунда — тянулась. Я позволял англичанину подойти, дюйм за дюймом сокращая спасительную для него и смертельную для нас дистанцию. Я уже мог разглядеть самодовольные, предвкушающие легкую наживу лица на его палубе. Они смеялись над нами.

— Сто пятьдесят… — донесся шепот испанца. — Начинает поворот…

Это было мгновение, которое существует в любом бою. Момент, когда противник максимально уязвим, он открывается, уверенный в своей победе. Корабль медленно разворачивался, подставляя нам свой борт. Его капитан хотел подойти лагом к лагу, чтобы его головорезы могли одним махом перескочить на нашу палубу.

— Сейчас! — выдохнул де ла Серда.

Артиллерист, стоявший у запала, уже занес тлеющий фитиль. Но я видел, как дрожат его руки. Он был опытным солдатом, но даже для него этот выстрел был чем-то запредельным. Одно неверное движение, малейшая ошибка — и все кончено. Времени на раздумья не было.

Я оттолкнул его плечом.

— Я сам.

Я встал к орудию. Мои руки не дрожали. Вся суета и страх последних часов ушли, остался только холодный расчет инженера. Я не целился в его корпус или палубу. Это было бессмысленно. Пробить его толстые дубовые борта моя бочка не смогла бы. Я поднял ствол мортиры чуть выше. Моей целью было сложная, запутанная паутина канатов, вант и огромных полотнищ парусины, которая и делала его быстрым и смертоносным. Я целился в центр его парусной оснастки, между фок-мачтой и грот-мачтой. Если я смогу устроить взрыв там, в этом сплетении веревок и ткани, я лишу его хода, превращу в беспомощную, дрейфующую развалину. А что будет с теми людьми, кто окажется под всем этим — страшно представить.

Я на мгновение замер, ловя ритм качки, совмещая прицел с точкой, которую видел только я в своем воображении. Вот оно.

— Огонь!

Мой шепот потонул в глухом, утробном кашле мортиры. Она дернулась, выплюнув из своего короткого жерла неказистый дубовый бочонок. Время на мгновение растянулось. Я следил за полетом моего «подарка», и каждая доля секунды отпечатывалась в сознании. Бочка все же не летела ровно, она кувыркалась в воздухе, полетела по крутой, почти отвесной дуге. На палубе врага несколько матросов, задрав головы, с недоумением смотрят на этот странный, летящий к ним предмет. Они не понимали, что это. Враг ждал ядра, картечи, чего угодно, но не этого.

Бочонок не долетел до палубы. Он врезался точно туда, куда я и целился — в густое сплетение вант и канатов между мачтами. С сухим треском он разлетелся на щепки, и на белоснежные паруса и палубу вражеского корабля плеснуло темной, липкой жижей. На секунду не произошло ровным счетом ничего. Абсолютно ничего. Я даже успел почувствовать, как ледяная рука отчаяния сжимает мое нутро. Неужели не сработало? На лицах англичан, которые успели разглядеть, что их всего лишь облили какой-то дрянью, появилось откровенное недоумение, сменившееся презрительной усмешкой. Они решили, что русские окончательно рехнулись.

А потом сработал второй заряд.

Мир взорвался.

ВУУУХ!

Казалось, содрогнулся сам воздух. Огромный, ослепительно-белый огненный шар мгновенно раздулся прямо в сердце парусной оснастки «Морского Змея». Он пожрал все: паруса, снасти, реи, превратив их в пепел за долю секунды. Языки пламени, словно

А следом пришла ударная волна. Она была не такой сильной, как при взрыве на заводе, но ее хватило. Две передние мачты, лишенные поддержки вант и ослабленные жаром, с оглушительным треском сломались у основания, как спички, и упали на палубу, погребая под собой людей, пушки, шлюпки. Корабль превратился в беспомощную, горящую, изуродованную развалину. Лишенный хода и управления, он беспомощно качался на волнах, окутанный черным дымом и криками боли. Кричали люди, сожженные, прыгающие в воды в поисках спасения. Это было жутко.

На палубе «Фреи» стояла мертвая тишина. Мои солдаты и наемники, раскрыв рты, смотрели на дело рук своих. Благоговейный ужас на их лицах был красноречивее любых слов. Они видели оружие, которое не укладывалось в их картину мира.

Люди, обезумевшие от страха и ожогов, пытались спастись от огня. Их капитан, которого я видел в трубу, метался по юту, пытаясь организовать тушение, но его уже никто не слушал. Корабль был обречен.

— Капитан Глебов, — я повернулся к нему. Мой голос звучал хрипло. — Спускайте шлюпки. Спасти всех, кого сможем.

Глебов посмотрел на меня с откровенным недоумением.

— Ваше благородие, да зачем они нам? Пусть тонут, собаки! Они же нас убить хотели!

— Это приказ, — твердо сказал я. — Они больше не враги. Они — потерпевшие кораблекрушение. И еще — мне живым нужен их капитан. Любой ценой.

Глебов не понимал моей логики, но отдал распоряжение. Наши шлюпки пошли к горящему кораблю, вылавливая из воды обожженных, кашляющих, перепуганных моряков. Операция по спасению была не менее опасной, чем сам бой. Обломки мачт падали в воду, на корабле то и дело что-то взрывалось — то бочка с ромом, то ящик с порохом. Мои люди работали слаженно. Через час на палубах моих кораблей находилось около полусотни пленных англичан, включая их капитана, которого вытащили из воды в состоянии глубокого шока.

«Морской Змей», именно так назывался их корабль, агонизировал еще около получаса, а потом, с последним, глубоким вздохом, задрав корму, ушел под воду, оставив после себя лишь облако пара и плавающие на поверхности обломки.

Вечером в моей капитанской каюте на «Фрее» было душно и тесно. Запах сырого дерева и воска смешивался с едкой вонью от пропитанной морской водой одежды пленного. За столом напротив меня сидел капитан утонувшего корабля. Его дорогие, промокшие одежда и парик были сняты, и теперь он был просто мужчиной лет сорока, с жестким, обветренным лицом, на котором застыла маска опустошения. Густая щетина пробивалась на щеках, а в выцветших глазах не было ничего, кроме отголосков пережитого ужаса. Шок от гибели его корабля, уничтоженного силой, которую он не мог ни понять, ни классифицировать, еще не прошел.

Рядом со мной, скрестив руки на груди, стоял Глебов, его присутствие должно было оказывать дополнительное давление. В углу, едва заметный в полумраке, примостился де ла Серда. Старый испанец не проронил ни слова. Он, как и я, понимал всю важность этого разговора. В качестве переводчика выступал один из моих наемников-датчан, который сносно говорил и по-английски, и по-русски.

— Ваше имя и звание, — начал я допрос. Мой голос звучал почти безразлично.

— Томас Ллиамах. Капитан каперского судна «Морской Змей», — ответил он механически, глядя куда-то сквозь меня.

— Каперского? — я сделал вид, что удивлен. — Странно. Я не слышал, чтобы Англия и Россия находились в состоянии войны. На каком основании вы атаковали мою эскадру?

Он молчал. Его взгляд блуждал по каюте.

— Вы напали на корабли под флагом личного посланника Его Царского Величества, — продолжил я, чуть повысив голос. — Я имею полное право повесить вас на рее прямо сейчас. Как пирата. Однако я человек цивилизованный и хочу разобраться. Кто дал вам приказ?

Он дернул щекой. Вместо того чтобы давить, я решил зайти с другой стороны. Было у меня одно предположение.

Я выложил на стол бухгалтерскую книгу в темном кожаном переплете, которую захватил в конторе завода.

— Эта вещь вам знакома, капитан? — небрежно спросил я.

Он бросил взгляд на книгу, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на осознание. Он узнал ее.

— Откуда… — хрипло выдавил из себя Томас Ллиамах.

— Оттуда же, откуда и эти письма, — я выложил рядом несколько листов с печатью лорда Эшворта, акцентируя внимание на печати. — Так кто же вас послал, капитан? Адмиралтейство? Или, может быть, лорда Эшворта, баронета Харли, лорда Сент-Джона?

При упоминании этих имен он вздрогнул. Стена его оцепенения дала трещину. Ковыряясь в книжице я нашел эти фамилии и мне кажется именно они и были выгодоприобретателями всей этой аферы.

Он тяжело вздохнул. Скрывать что-либо уже не имело смысла.

— Несколько дней назад лорд Эшворт получил срочное донесение из Петербурга. О том, что русский царь снарядил секретную экспедицию на север. Цель была неизвестна, но возглавлял ее некий барон Смирнов, — он с неприязнью посмотрел на меня. — Человек, который стал для них настоящей головной болью. Моей задачей было найти вашу эскадру и… устранить ее. Тихо и без лишнего шума.

— Устранить? — уточнил де ла Серда, подавшись вперед. — Потопить?

— Да, — кивнул Ллиамах. — Приказ был — не оставлять свидетелей. Ни кораблей, ни людей. Официальная версия для шведов, если бы они что-то узнали, — ваша эскадра погибла в шторме. Никто бы и не стал разбираться. Лорды были уверены, что вы идете к рудникам. Они решили сыграть на опережение и уничтожить саму угрозу. Уничтожить вас, барон.

Теперь все встало на свои места. Это была охота на меня. Они решили не ждать, пока я стану слишком большой проблемой, и просто убрать меня с доски. А разграбленный завод и компромат стали для меня неожиданным, незапланированным бонусом.

— То есть вы шли топить русский военный конвой в этих водах по приказу частных лиц? — спросил я, задумавшись. — Вы понимаете, что это не каперство? Это пиратство и акт войны.

— Мне платили не за то, чтобы я разбирался в таких тонкостях, — с горькой усмешкой ответил он. — Мне платили за то, чтобы корабли с русским флагом шли на дно. Я охотник, а вы были моей дичью.

— Цепной пес, — презрительно процедил де ла Серда.

Картина была ясна. Это была превентивная зачистка. Меня, как носителя опасных технологий и

— Капитан Ллиамах, — сказал я, подводя итог. — Вы понимаете, что-то, что вы сейчас рассказали, — это государственная измена? И по русским, и по вашим, английским законам. Группа лордов использует капера под британским флагом для нападения на флот дружественной державы ради защиты своих нелегальных коммерческих интересов.

Он посмотрел на меня уставшим, обреченным взглядом.

— Теперь уже все равно.

— Не скажите, — я улыбнулся. — Для меня это имеет огромное значение. Ваше свидетельство, записанное на бумаге и скрепленное вашей подписью, станет моим главным трофеем. Вместе с вот этими бумагами, — я похлопал по гроссбуху, — это превращается в оружие. Оружие, способное взорвать весь ваш парламент.

Я пододвинул к нему чистый лист бумаги, чернильницу и перо.

— Излагайте, капитан. Подробно. Все имена, даты, приказы, которые вы получали. Не упуская ни одной детали. И чем подробнее будет ваш рассказ, тем дольше продлится ваша жизнь.

Глава 9

Томас Ллиамах сидел напротив, от былого морского волка не осталось и следа. Свеча коптила, бросая блики на его лицо — пустое, словно из него вынули все живое. Вся пиратская гонористость, вся эта наглая уверенность хищника, выследившего жертву, куда-то улетучилась, оставив только сдувшуюся, обмякшую оболочку. Он даже не смотрел на меня, его мутный взгляд уперся в стену. Только что он выложил мне все как на духу, и эта исповедь, похоже, высосала из него последние соки.

Я молча пододвинул ему три чистых листа бумаги, чернильницу и перо.

— Подмахните-ка, капитан, — в звенящей тишине мой голос прозвучал как-то по-канцелярски сухо, без всякого злорадства. Просто констатация факта.

Он нехотя поднял голову. В глазах — ни капли злости или протеста. Только выжженная пустыня. Полное безразличие человека, который понял, что проиграл. Он обмакнул перо, и оно заскрипело, выводя корявую подпись: «капитан Томас Ллиамах». Сделал это еще дважды, а потом отвалился на спинку стула и уронил руки. Все. Теперь у меня на руках была бомба, посильнее моего «Дыхания Дьявола».

Я подождал, пока просохнут чернила, один лист свернул и сунул в потайной карман камзола, который велел вшить как раз для таких случаев. Два других оставил на столе и велел позвать Глебова с де ла Серда.

Они явились почти сразу.

— Господа, — обратился я к ним без долгих расшаркиваний. — Вот это, — я ткнул пальцем в один из листов, — копия показаний нашего гостя. Капитан Глебов, это вам на хранение. А вот вторая, — я протянул свиток испанцу. — Это ваша, сеньор.

Глебов уставился на меня, явно не въезжая в ситуацию.

— Петр Алексеич, к чему такие сложности? Спрятали бы все у себя, и дело с концом.

— Доверять в наши дни можно только своей шпаге, капитан, — криво усмехнулся испанец, забирая бумагу. — Да и то, когда сам ее в руке держишь. Барон все правильно делает.

Еще как правильно. Это был мой «бэкап», как сказали бы в моем времени. Страховка на все случаи жизни. Кто знает, что нас ждет впереди. Поодиночке они мне верны, а вот так, втроем, мы были гарантией, что хоть одна копия дойдет до Брюса.

Когда я выбрался на палубу, в лицо ударил соленый ветер, но легче не стало. Победная эйфория, от которой кружилась голова, улетучилась, оставив паршивое послевкусие. Победа? Да какая к херам победа? Я окинул взглядом свою разношерстную «эскадру», и картина была, прямо скажем, нерадостная. Два моих трофея, «Фрея» и «Тор», сидели в воде так низко, что смахивали на беременных бегемотих. Трюмы, забитые до отказа сталью, рудой и всяким нужным барахлом, превратили их из хищников в неповоротливых купчишек. Любой захудалый корсар догонит и пустит на дно, оглянуться не успеем.

А люди… Мои преображенцы, уставшие до чертиков, просто валились с ног, зато глаза у них горели. Победители, как-никак. А вот с наемниками дело было не очень. Эти просоленные морские бродяги, сбились в кучки по интересам, о чем-то шушукались, постреливая в мою сторону косыми взглядами. Я и без переводчика понимал, о чем идет речь. Они прикидывали расклады. Их лояльность держалась на двух столпах: на моем золоте и на страхе перед моими винтовками. Но деньги имеют свойство кончаться, а страх — притупляться. Один неверный ход с моей стороны — и они ночью по-тихому нас перережут.

Надо было сделать что-то простое и понятное, что спустит их с небес на землю, отвлечет от дележки шкуры неубитого медведя. Что сплотит этих головорезов и моих гвардейцев.

Идея пришла сама.

— Капитан! — крикнул я Глебову. — Вели разводить огонь в камбузе. И котлы тащите, самые большие. Да кока позови. Ужинать пора.

Глебов удивленно приподнял бровь. Через полчаса на камбузе «Фреи» закипела работа. Я лично руководил процессом: солдаты таскали из трюма мешки с картошкой. Мы вывалили ее в огромные котлы, залили водой, и скоро над палубой потянулся густой, сытный запах.

Когда картошка сварилась, я снова взял дело в свои руки. Слили воду, принесли бочонок масла, и я щедро сыпанул сушеного укропа из запасов кока. Горячие, дымящиеся клубни, политые маслом, пахли так, что даже самые прожженные циники из наемников начали шумно принюхиваться. Раздербанили бочку с соленой селедкой, стыренной у шведов (не сюрстрёмминг, к счастью).

Первыми, конечно, получили мои преображенцы. И по чарке водки налили.

— Хорошо пошла! — заорал от радости какой-то усатый сержант, накладывая полную миску, выпив и закусив. — Ну, ваше благородие, уважил!

Ели жадно, обжигаясь, хохотали. Этот простой ужин сделал для боевого духа больше, чем любые мои речи. Наемники сначала косились, с недоверием тыкая ножами в диковинные «яблоки». Но, распробовав, оттаяли. Их главарь, датчанин, молча умял целую миску, а потом подошел ко мне.

— Добрая еда, барон, — пробасил он, вытирая усы ладонью. — Мои парни ценят, когда командир о пузе их печется.

Я хмыкнул. Маленькая победа

Пирушка закончилась за полночь. Уставший сытый народ разбрелся по спальным местам. Я остался на палубе один. Море шумело, над головой — россыпь звезд. Корабли покачивались, скрипели снасти. Казалось, все самое страшное позади.

Ровно пять дней попутный ветер гнал нас к дому. Пять дней, каждый из которых казался настоящим подарком судьбы. А на шестой день эта хрупкая иллюзия спокойствия разлетелась вдребезги

— Паруса вижу! Целая куча! На северо-востоке!

Я метнулся на мостик, на ходу вырывая трубу у подскочившего мичмана. Руки сами навели ее на горизонт. То, что я там увидел, омрачало. Это была натуральная стена из мачт и парусов, которая намертво перекрыла нам вход в Финский залив. Десятки кораблей — я прикинул на глаз, там было не меньше трех здоровенных короблей похожих на линкоры и целая стая фрегатов помельче. Еще мельче корабли — не сосчитать. Они стояли на якорях, выстроившись в идеальную линию, над ними полоскались два флага: шведский и британский.

Благо было темно, нас не заметили, я отдал приказ тушить все огоньки, чтобы нас не заметили. Наша маленькая флотилия замерла.

Неужели новости о разгромленном заводе и потопленном «Змее» дошли до адресата? Не быстро ли? Эти ребята собрали все, что у них было под рукой, чтобы запереть нас в этой бутылке. Путь домой был закрыт.

Я собрал своих на совет. В каюте стояла неуютная тишина. За столом сидели Глебов, де ла Серда и несколько самых толковых капитанов. Рожи у всех — мрачнее не придумаешь.

Первым не выдержал один из шкиперов, бывалый помор.

— А чего тут думать, Петр Алексеич? Путь-то один — в шхеры. Их махины там не пролезут, а мы на наших шнявах, авось, и проскочим. Как тогда, от англичанина-то ушли.

Остальные тут же согласно поддакивали. Идея была самая что ни на есть очевидная. Проверенный вариант. Я и сам уже начал было прикидывать, как раскидать людей и самое ценное по юрким шнявам, а эти два фрегата бросить к лешему.

Но тут влез де ла Серда. Он пыхтел трубкой и в разговор не встревал. А тут медленно выпустил клуб дыма и обвел всех хмурым взглядом.

— Глупость, — отрезал он своим скрипучим, с акцентом, голосом. — Вы что, думаете, там дураки сидят? Они прекрасно знают, как именно вы от их корабля ушли. Поверьте мне, сейчас каждая дырка в шхерах, каждая бухточка забита их дозорами. Там уже и пушки на берегу поставили, будьте уверены. Я бы поставил наверняка. Сунуться в шхеры — глупо. На этот раз они готовы. Один и тот же фокус дважды не прокатит. Это смерть.

Слова старика заставили задуматься. Он был прав. Его логика ломала все наши планы. Противник не идиот, чтобы дважды наступать на те же грабли. Наш прошлый успех теперь играл против нас.

Повисла пауза. Все варианты, казалось, кончились. Полный тупик. И тут поднялся Глебов. Вытянулся в струну.

— Петр Алексеич, ваше благородие. Раз так, то выбирать нам особо не из чего. Драться мы не можем. Значит, надо уходить. И у меня есть предложение. Простое.

Он перевел дух.

— Мы должны бросить фрегаты. Они для нас — как гири на ногах. Надо перегрузить все самое ценное — людей, бумаги, сколько влезет провианта и золота — на наши шнявы. Они быстрые, юркие. Ночью, разделившись, у нас будет шанс просочиться мимо их дозоров поодиночке. Да, мы потеряем корабли. Потеряем почти всю добычу. Будет стыдно. Но мы спасем людей и доставим бумаги царю. А это главное.

Каждое его слово свербило в моих внутренностях. Да, он предлагал самое разумное, самое правильное с военной точки зрения. По сути, он предлагал сдаться. Частично, тактически — сдаться. Он предлагал мне отказаться от всего, ради чего я рисковал своей шкурой. Бросить два шикарных корабля с огромным и очень нужным скарбом. Выкинуть за борт тонны стали, оборудования, всего того, что должно было стать основой моего завода в Игнатовском.

Я встал и подошел к иллюминатору. В темной воде отражались далекие, вражеские огоньки. Там, за ними, был дом. А здесь, в этой тесной каюте, передо мной был неприятный выбор.

С одной стороны — трезвый, безопасный, позорный вариант. Вернуться к Петру с горсткой людей и пачкой бумажек, доложив, что все остальное профукал. Спасти свою пятую точку.

С другой — рискнуть. Поставить на кон всё: корабли, добычу, сотни жизней, включая свою. Попробовать сделать невозможное и вернуться победителем.

Голова работала на удивление ясно. Я отбросил эмоции и просто взвешивал шансы. И решение было. Единственно возможное для того, кем я здесь стал.

Я медленно отошел от иллюминатора и посмотрел на своих офицеров.

— Нет, капитан, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Мы ничего бросать не будем. Заберем всё. И корабли, и железо, и людей.

Глебов открыл было рот, чтобы возразить, но я его опередил.

— Вы все думаете, как военные. Ищете дырку в заборе. А что, если не искать дырку? Что, если просто подойти и открыть калитку?

На их лицах было такое недоумение, будто я им предложил на веслах до Питера грести.

— Мы не полезем напролом. Мы пройдем сквозь них, — я наклонился над картой, и палец мой лег прямо на линию блокады. — Притворимся своими.

И я начал выкладывать свой план. Наглый, безумный, построенный на чистом разводе. План «Призрачный союзник». Их лица менялись. Скептицизм Глебова сменился изумлением.

Два наших трофейных фрегата поднимут шведские флаги — благо, этого добра на борту хватало. Будем косить под шведский дозор, который возвращается с патрулирования. А для правдоподобности выгоним на палубы пленных. Тех офицеров и солдат из гарнизона Евле, которых я, приказал взять с собой для доказательств (хотел Брюсу отдать, его люди вытрясут много интересного из них). Вот и пришло их время — поработать актерами в нашем театре. Под дулами моих преображенцев, которые засядут в укрытиях, они будут изображать бурную деятельность. Десять наших самых быстрых шняв (тоже под флагами шведов) уйдут еще затемно, попробуют обойти всю эту армаду по большой дуге. А пара самых захудалых останется с нами, для массовки — будут изображать купцов под конвоем.

Это был чистый блеф. Вся ставка на то, что в таком большом флоте царит бардак и неразбериха, и никто не станет докапываться до каждого корабля, который выглядит как свой и правильно отвечает на сигналы (знать бы их еще, но надеюсь проскочим).

Подготовка началась в полной тишине. Своим людям я объяснил только общую канву. Главная роль отводилась шведам. Их вывели из трюма. Я лично переговорил с их старшим, каким-то майором с породистой физиономией.

— Майор, у вас и ваших парней есть выбор, — объяснял я ему через толмача. — Либо вы нам помогаете разыграть этот спектакль, и тогда, даю слово дворянина, вы

Майор был мужик неглупый. Он выбрал жизнь.

Мы тронулись с первыми проблесками зари, пока утренний туман еще висел над водой, пряча все в серой дымке. Два фрегата под шведскими флагами, за ними — две шнявы. Мы шли медленно, уверенно, прямо в пасть к волку.

Напряжение было жуткое. Мои преображенцы замерли по своим укрытиям. Шведские «актеры» на палубе нервно топтались, пытаясь выглядеть естественно. Сердце стучало аки зверь.

И вот мы увидели ближайший корабль блокады — английский фрегат. Он шел нам наперерез. Медленно.

В этот момент произошло нечто, чего я не ожидал. Ллиамах каким-то образом выскочил из трюма (неужели убил конвоиров?). Его глаза дико метнулись в сторону англичанина. Он увидел спасение. Набрав полную грудь воздуха, он рванулся к борту, чтобы заорать.

Но крика не было.

Костлявая рука де ла Серда впилась ему в глотку. Старик был ближе всех к люку в трюм, потому и успел. Испанец сработал с молниеносной скоростью. Он не стал с ним бороться — просто развернул и, прижав к себе, оттащил за рубку, с глаз долой.

Наши взгляды встретились поверх головы дергающегося в его хватке англичанина. В глазах испанца не было вопроса. Там была холодная, безжалостная уверенность: этого надо убирать. Немедленно. Секунда промедления — и нам всем крышка.

И я принял решение. Не было времени на раздумья, на мораль, на «а что, если». Я едва заметно кивнул.

Де ла Серда понял без слов. Его движение было резким. Я услышал глухой, чавкающий звук. Тело Ллиамаха обмякло. Старик, без всякого видимого усилия, перевалил его через поручень с противоположной от приближающегося корабля стороны. Ни крика, ни всплеска. Английский капитан просто растворился в серой воде, будто его никогда и не было.

Я отвернулся. По спине пробежала ледяная сороконожка. Это был хладнокровный приговор, который я только что подписал. Своим кивком. Это была цена спасения сотен моих людей и всей экспедиции.

Все произошло так быстро, что никто, кроме нас с испанцем, и глазом моргнуть не успел. Серая утренняя дымка сожрала этот момент без остатка.

Английский корабль прошел мимо. Он неспешно шел по каким-то своим делам.

Наша эскадра-призрак продолжала свой наглый путь сквозь вражеский строй. Мы шли по лезвию ножа. Любой неверный шаг, косой взгляд или случайный сигнал — и нас бы раскусили. На палубе стояла гробовая тишина. Мои преображенцы, забившиеся по щелям, превратились в невидимок. А шведские пленные на палубе разыгрывали свои роли с отчаянием людей, у которых жизнь висит на волоске. Они махали руками кораблям, которые проходили мимо, ржали, даже пытались что-то орать — и этот цирк выглядел до жути правдоподобно.

Нервы натянулись до предела, когда от основной армады отвалился шустрый шведский бриг и пошел прямо на нас. Сердце ухнуло куда-то вниз. Проверка. Дозорный, которому было велено всех своих опознавать.

— Переговорщика ко мне, — позвал я матроса.

Через минуту передо мной стоял молодой шведский прапорщик. Тот самый парень с завода. За его спиной, не прячась, вырос один из моих гвардейцев, и ствол СМки недвусмысленно ткнулся ему между лопаток.

— Переведи, — бросил я датчанину-толмачу. — Объясни ему, что от того, как четко он сейчас сработает, зависит и жизнь всех его товарищей. Одна ошибка — и я пущу оба этих фрегата ко дну вместе со всеми, кто на борту.

Швед судорожно дернул кадыком и закивал, вылупив глаза. Он был назначен за «капитана» корабля, который был полномочен вести беседу с противником.

С брига начали задавать обычные вопросы (зря только «капитана» пугал): «Кто такие?», «Откуда?», «Куда путь держите?». Под дулом ружья «капитан» заболтал шведов. Он говорил что-то про то, что мы — патрульная группа, идем с дозора у восточных берегов на базу в Гельсингфорс, припасы пополнить'.

Начались самые долгие минуты в моей жизни. Бриг подошел так близко, что я в трубу мог разглядеть лицо его капитана. Он мучительно долго нас разглядывал. Всматривался в палубы, в флаги, в рожи «офицеров»-пленников. Я чувствовал его взгляд на себе, как клеймо. Я заставил себя не отворачиваться, спокойно и даже чуть лениво смотреть на него в ответ. Любой намек на нервы — и нам конец.

И он отвернул.

Видимо, то, что он увидел, его полностью устроило. Знакомые флаги, знакомые корабли, офицеры, лениво прохаживающиеся по палубе… Наш маскарад удался. Шведский бриг махнул нам флагом на прощание и, развернувшись, пошел своей дорогой.

По палубе прошел еле слышный выдох, будто из огромного шара выпустили воздух. Мы прошли, проскочили.

Миновав блокаду, мы вышли в открытое море и потихоньку прибавили ходу. Вражеские корабли становились все меньше, пока не превратились в точки на горизонте, а потом и вовсе исчезли.

Но на борту никто не орал от радости и не подбрасывал в воздух шапки. Облегчение было, но какое-то вымученное. Оно смешалось с мрачным пониманием того, через что мы прошли и какой ценой купили себе жизнь. Я смотрел на своих людей. Они молчали, каждый переваривал случившееся. Они видели обман, они чуяли кровь, даже если не знали всех подробностей. Эта экспедиция изменила всех. И меня в том числе.

Я стал частью этого мира, жестокой, прагматичной, способной отдать приказ на убийство ради дела.

Весь следующий день мы шли в тишине. Наши шнявы присоединились к нам. На них вообще не обратили внимание, что логично, ведь существенной силой, в отличие от двух фрегатов, они не являлись.

А на рассвете, когда темнота начала уступать серому утреннему свету, над палубой раздался крик дозорного. Но на этот раз в его голосе была срывающаяся радость.

— Земля!

Все, кто был на ногах, высыпали на палубу. Я поднялся на мостик и приставил трубу к глазу.

Там, впереди, из утреннего тумана, как мираж, вырастали знакомые очертания.

Петербург.

Мы вернулись. Мы притащили с собой неслыханную добычу, трофейные корабли и тайны, которые могли перевернуть всю европейскую политику.

Глава 10

Питер встретил нас мерзкой промозглой сыростью. С Невы дуло так, что казалось, ветер пытался выскрести из костей всю морскую усталость. Наша разношерстная компания кораблей еле-еле вползала в устье реки, прячась в утреннем тумане. Швартовались мы на каких-то задворках, у дальних причалов. Вокруг — ни одной живой души, только неразговорчивые ребята из личной охраны Брюса,

Я стоял на капитанском мостике моего главного трофея — «Фреи». Воздух был душистым — густая смесь корабельной смолы, водорослей и запаха победы. В голове гудело после бессонных ночей и адского напряжения последних недель. Но усталость была из приятных. Мы это сделали. Мы дома.

На берегу уже вовсю кипела жизнь. Мои преображенцы в рваных мундирах, сходили на землю. Двигались они без суеты, со спокойным достоинством мужиков, которые прошли через самое пекло и выжили. Настоящие ветераны, прошедшие огонь, воду и шведские заводы. Капитан Глебов уже раздавал команды на причале, его зычный бас разносился над водой, подгоняя солдат.

— А ну, пошевеливайтесь, орлы! Не на ярмарке! Груз на досмотр, пленных — в тот сарай, под замок!

Особняком держались мои новые «союзники» — наемники с утопленного англичанина. А морские бродяги, которых я купил с потрохами обещаниями золота и свободы, с хищным любопытством вертели головами. Они прикидывали, во сколько обойдется этот лес, корабли. Их верность держится на моем слове и на страхе перед моими «скорострелами». Но они были полезны.

Внезапно всю эту размеренную суету нарушил стук копыт. Из серой дымки вылетела дорогая карета, запряженная четверкой вороных. Тормознула у самого оцепления, гвардейский офицер вытянулся. Полог откинулся, и на мокрые доски причала выпорхнула ножка в изящной туфельке.

Изабелла де ла Серда.

Ее появление здесь — это какой-то сюр. Полное нарушение всех правил конспирации. Какого лешего она тут делает? Кто ее вообще пропустил? Но все вопросы отпали, как только я увидел ее лицо. Она никого не замечала: ни солдат, ни офицеров. Ее огромные темные глаза искали в толпе одного-единственного человека.

Капитан де ла Серда стоял у трапа, что-то втолковывая шкиперу. Старый испанец выглядел как обычно — прямой, как палка, со строгим лицом. Изабелла, не обращая внимания на лужи и грязь, рванула по причалу. Она подлетела к отцу и просто повисла у него на шее, уткнувшись лицом в потертый от морской соли мундир. Старый вояка на миг опешил, развернулся, а потом его суровое лицо дрогнуло, и он неуклюже, почти робко, обнял дочь. На его губах промелькнула тень улыбки — редчайшее явление, которое я видел.

Я смотрел на эту сцену с мостика и уже собирался отвернуться, заняться своими делами — разгрузкой, отчетами, всей этой нудной, необходимой рутиной, как случилось нечто совершенно неожиданное.

Изабелла отстранилась от отца, вытерла слезы рукавом и повернулась. Прямо ко мне. Ее взгляд нашел меня на мостике. На секунду мы застыли, глядя друг на друга. А потом она снова сорвалась с места.

Она взбежала по трапу на борт «Фреи». Солдаты и офицеры расступались, провожая ее изумленными взглядами. Она подошла ко мне вплотную. Ее лицо было совсем близко. В глазах стояли слезы, в них полыхала какая-то яростная, обжигающая благодарность.

Я встал как вкопанный, не зная, что делать или говорить. Все мои навыки, опыт, хваленая выдержка пошли гулять перед этим простым человеческим порывом. Она не сказала ни слова. Просто шагнула еще ближе и, как до этого отца, крепко меня обняла.

Я почувствовал ее хрупкость, тепло ее тела сквозь грубую ткань своего мундира и еле уловимый запах каких-то незнакомых духов, который в мире дегтя и пороха казался чем-то инопланетным.

— Спасибо… — ее шепот был только для моих ушей. Горячее дыхание коснулось шеи. — Вы вернули мне его. Живым.

Я стоял как истукан, и все, на что меня хватило, — это неловко, по-мужски, похлопать ее по спине. Мой мозг, привыкший просчитывать баллистику, логистику и политические риски, завис. Человеческий фактор. Самая непредсказуемая переменная в любом, мать его, уравнении.

Она отстранилась так же внезапно, как и подлетела, еще раз окинула меня долгим, полным невысказанных чувств взглядом, развернулась и быстро сошла на берег, где ее ждал отец.

А я остался стоять на мостике, глядя им вслед. Внутри, где-то под ребрами, что-то сдвинулось с мертвой точки. Это был короткий, пронзительный момент тепла и осознания, что мои действия меняют судьбы живых людей.

Минутное замешательство, вызванное Изабеллой, слетело с меня, как шелуха. Эмоции — непозволительная роскошь, когда на тебе висят сотни людей и груз, способный перекроить будущее страны. Я мысленно щелкнул тумблером, возвращая себя в привычный режим прагматичного командира. Мир снова стал четким, в нем не было места сантиментам — только задачи и дедлайны.

— Глебов! — гаркнул я с мостика. — Разгрузку начинай со станков. Все ценное — под усиленную охрану. Пленных загнать в пакгауз до особого распоряжения.

Капитан, который с нескрываемым любопытством пялился на сцену с баронессой, тут же подобрался и зычно рявкнул в ответ:

— Слушаюсь, ваше благородие!

Причал превратился в растревоженный муравейник. Солдаты, разделившись на команды, таскали ящики, катили бочки, сгоняли в кучу угрюмых шведов. Все завертелось со слаженностью хорошо смазанного механизма.

Пока шла эта движуха, я спустился на берег. Ко мне уже торопились двое, вызванные гонцом через шняву, которого я отправил еще на подходе. Леонтий Филиппович Магницкий семенил, кутаясь в свой потертый сюртук, и с тревогой косился на вооруженных гвардейцев. Рядом с ним шагал Андрей Нартов. Молодой механик, в отличие от своего наставника, не выказывал ни страха, ни робости. Его глаза горели азартом, он буквально пожирал взглядом все, что видел: конструкцию шведских фрегатов, устройство портовых кранов, четкую работу солдат. Он был в своей тарелке.

— С прибытием, Петр Алексеевич, — выдохнул Магницкий, подбегая ко мне. — Весь город на ушах. Слухи ходят — один другого краше. Болтают, дескать, вы всю шведскую эскадру утопили.

— Откуда они вообще знают, что я в городе, — фыркнул я, — слухи, как обычно, врут, Леонтий Филиппович. Хотя кое-что мы все-таки привезли. Пойдемте, сами увидите.

Я повел их к раскрытым трюмам «Фреи». Даже с палубы было видно, как глубоко в воду ушли корабли. Мы спустились вниз по скрипучему трапу. В полумраке, освещенном тусклыми фонарями, перед ними открылась картина, от которой у обоих перехватило дух.

Трюм был забит под завязку. Ровные штабеля слитков данеморской стали, тускло поблескивающие в свете фонарей. Горы медных болванок. Огромные катушки с канатами и цепями. Ящики, набитые гвоздями, скобами, всякой корабельной мелочевкой. А в дальнем углу, под брезентом, громоздились самые ценные трофеи — несколько разобранных станков и ряды тяжелых дубовых ящиков, помеченных крестом.

— Леонтий Филиппович, — я повернулся к математику, который с видом бухгалтера, наткнувшегося на пещеру Али-Бабы, ошалело смотрел на все это добро. —

Магницкий только и смог, что кивнуть, судорожно прикидывая в уме объемы и цифры.

— Андрей, — я обратился к Нартову, который, в отличие от старика, не смотрел на горы металла. Его взгляд прилип к ящикам в углу. — А это — твое хозяйство. Все, что в этих ящиках с крестом, — твое и только твое. Разбирай, изучай, копируй. Это приказ.

Не дожидаясь ответа, я сам подошел к одному из ящиков, поддел крышку ломом, и с треском вылетели гвозди. Внутри, в промасленной ветоши, лежали сокровища другого рода. Мерительные инструменты.

Нартов подошел ближе. Двигался он осторожно, почти на цыпочках. Он запустил руку в ящик и извлек оттуда массивный, отливающий желтизной латуни кронциркуль. Это был не тот примитивный инструмент, которым пользовались наши мастера. На его штанге была нанесена тончайшая, почти невидимая разметка, а по ней скользил ползунок с дополнительной шкалой. Нониус. Штуковина, позволявшая измерять детали с точностью, о которой стоит только мечтать.

Пальцы молодого механика дрожали, когда он касался холодной латуни. Он провел по шкале, попробовал сдвинуть ползунок. Его лицо выражало смесь восторга, неверия и какого-то священного трепета.

— Ваше благородие… — пробормотал он, не отрывая взгляда от инструмента. — Да с этой штукой… с ней же можно делать шестерни…! Плунжеры… Детали для…! Это же… это же совершенно другой мир!

Я смотрел на него и видел в нем огонь творца, который невозможно ни подделать, ни изобразить. Огонь человека, который заглянул в будущее. Он видел в этом куске латуни новые возможности, новые горизонты. Он видел то же, что и я. Это был технологический скачок, который мы привезли в трюме корабля. Рывок на десятилетия вперед для всей русской промышленности.

Пока Нартов, забыв обо всем на свете, возился со своими новыми сокровищами, ко мне подошел Магницкий. Лицо у старика было серьезным, даже озабоченным. Он сумел рассмотреть то, что разгружали со шняв, что тащили с соседнего фрегата. Он уже отошел от первого шока и, как настоящий математик, начал прикидывать последствия.

Я и Магницкий вышли из трюма рассматривая «сокровища».

— Петр Алексеевич, — тихо позвал меня математик. — Я тут на скорую руку прикинул объемы. Боюсь, у меня для вас не самые веселые новости.

— Что такое? — я напрягся.

— Чтобы переработать все это железо, — он обвел рукой трюм, — чтобы пустить его в дело, мощностей вашего завода в Игнатовском не хватит. Даже если он будет пахать круглосуточно. Мы просто захлебнемся в этом металле. Нам нужно строить новый завод. Огромный, с несколькими домнами, с новыми цехами. А это — земля, люди, сумасшедшие деньги. Вы привезли головную боль всероссийского масштаба. И разгребать все это придется вам.

Я слушал его и понимал, что он прав на все сто. Я, как жадный хомяк, натащил в свою нору столько, что теперь рисковал быть погребенным под собственными запасами. Задача, стоящая передо мной, вдруг выросла в разы. Она перестала быть просто инженерной, она стала государственной.

Я все еще переваривал слова Магницкого, когда вся суета на причале вдруг замерла. Солдаты застыли на месте, гвардейцы в оцеплении вытянулись в струнку, а Глебов, который только что отчитывал какого-то бедолагу-капрала, резко заткнулся. Причиной такой перемены стала знакомая черная карета, бесшумно подкатившая к самому трапу. Из нее, не дожидаясь помощи лакея, вышел Яков Вилимович Брюс.

Граф, как всегда, был одет с иголочки. Темный, без всяких побрякушек кафтан, идеальный парик и лицо, непроницаемое, как у истукана с острова Пасхи. Его взгляд был живой, цепкий, он буквально сканировал все вокруг. Он одним махом оценил картину: два трофейных фрегата, низко сидящие в воде, горы металла, уже начавшие расти на причале, и колонну угрюмых пленных, которых мои преображенцы гнали в сторону пакгауза. Он не выказал ни удивления, ни радости. Просто собирал информацию, обрабатывал и раскладывал по каким-то своим, известным только ему, полочкам.

Он поднял руку и сделал короткий жест. Я оставил Магницкого и Нартова с их новыми проблемами и направился к графу. Мы отошли к самому краю причала, подальше от лишних ушей. Ветер трепал полы его кафтана, но Брюс, казалось, этого не замечал.

— Докладывай, барон, — безэмоционально заявил Брюс. — Без прикрас и победных реляций. Коротко и по делу. У меня мало времени. Государь ждет.

Я перевел дух. Передо мной был глава Тайной канцелярии, человек, для которого недомолвки были хуже прямого неповиновения.

И я начал свой доклад.

Мой рассказ был таким же сжатым и лишенным эмоций, как и его приказ. Я сыпал фактами. Прорыв блокады у Кваркена. Высадка. Адский марш по болотам. Взятие завода в Евле — быстро, жестко, с минимальными потерями благодаря новому оружию и тактике. Я видел, как при упоминании СМ-01 и мортир в глазах Брюса на мгновение мелькнул огонек, но он не перебивал и не задал ни одного вопроса.

— На заводе, в конторе управляющего, вскрыли тайник, — продолжил я. — Внутри оказались бумаги. Левая бухгалтерия и переписка.

Я вытащил из внутреннего кармана несколько сложенных листов — копии, которые я сделал еще на борту. И протянул их Брюсу. Он взял их, быстро пробежал глазами по строчкам. Его брови едва заметно сошлись на переносице.

— Эшворт… — тихо произнес он, я еле расслышал. — Так вот оно что. Канал серой контрабанды под прикрытием войны. Очень в их духе.

Он аккуратно сложил бумаги и убрал.

— Дальше.

Я продолжил. Рассказал про появление «Морского Змея», про то, как нас нагнали в открытом море. Про провал моих «Щук» — я не стал скрывать неудачу, Брюс ценил честность. Про отчаянный блеф с белым флагом, который позволил подпустить пирата на дистанцию выстрела.

— У нас оставался один заряд «Дыхания Дьявола», — рассказывал я графу очередной свой безумный поступок. — Один-единственный. Я стрелял сам. Целился в паруса. Расчет оправдался. Мы лишили его хода и управления. Корабль сгорел и затонул.

Я сделал паузу, собираясь с духом перед самой тяжелой частью отчета.

— Капитана взяли живым. Томас Ллиамах. Он раскололся. Охотился он за мной. Приказ Эшворта — найти и уничтожить всю экспедицию. Не оставлять свидетелей.

Теперь уже Брюс смотрел на меня с нескрываемым вниманием. Вся его напускная отстраненность

— Мы прорывались через блокаду. Шли под шведскими флагами, косили под своих. И в самый критический момент, когда к нам подошел дозорный бриг, Ллиамах сумел вырваться из-под охраны. Чудом выбрался, оглушив стражу. Он рванул к борту, чтобы поднять крик.

Я замолчал, подбирая слова. Как рассказать об этом? Как оправдать то, что произошло?

— Он мог нас всех заложить. Всех. Секунда решала все. Капитан де ла Серда оказался рядом. Он сработал мгновенно.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. А чего им дрожать. Я поступил правильно.

— Я отдал приказ.

В повисшей тишине было слышно только, как орут чайки. Я ждал его реакции. Осуждения. Упрека. Векдь такой ценный пленник был бы — это если судить с точки зрения значения для государства.

Брюс долго смотрел на меня. Он будто взвешивал на невидимых весах мои слова, мои поступки, меня самого.

— Где он? — наконец спросил граф.

— На дне залива, — ответил я. — Тела нет. Свидетелей, кроме меня и испанца, тоже.

Я ожидал чего угодно, но только не того, что произошло дальше. Легкая, почти незаметная тень улыбки тронула уголки губ Якова Брюса.

— Хорошо, — просто сказал он. — Это избавляет нас от кучи протокольных сложностей. Мертвые показаний не дают и дипломатических скандалов не устраивают.

Холодная, безжалостная целесообразность государственного мужа, для которого результат всегда оправдывает средства. Я получил понимание. В этом мире это было куда ценнее.

Брюс отвернулся от меня и долго смотрел на темную, свинцовую воду Невы, которая лениво лизала почерневшие сваи. Ветер доносил крики чаек и обрывки команд с моих кораблей.

— Война имеет свою цену, Петр Алексеич, — наконец произнес он, не поворачивая головы. В его голосе не было ни осуждения, ни одобрения — сухая констатация факта. — Иногда приходится жертвовать пешкой, чтобы спасти короля. А иногда и ферзем, чтобы выиграть партию. Ты поступил как стратег. Это хорошо. Праведники редко выигрывают войны и еще реже строят империи.

Он резко повернулся ко мне.

— Ты привез больше, чем смел надеяться. Эти бумажки на Эшворта, подкрепленные показаниями капитана, которые ты, я надеюсь, предусмотрительно записал…

— В трех экземплярах, — подтвердил я. — Один у меня, второй отдал Глебову, третий — де ла Серда. На всякий…

Брюс едва заметно кивнул. Моя предусмотрительность ему явно импонировала.

— Этот компромат — ключ к британской политике на годы вперед. Рычаг, которым можно двигать фигуры, ломать их через колено. Но ты и рисковал так, как до тебя не рисковал никто. Твой прорыв через блокаду — дерзость на грани безумия. Я до сих пор не пойму, как тебе это удалось.

— Наглость, Яков Вилимович. И расчет на то, что противник не поверит в такое безрассудство.

— Что ж, сработало, — он криво усмехнулся. — Но теперь за эту дерзость придется платить. Государь уже места себе не находит. Он знает о твоем возвращении. Гонец, завидев твою флотилию, опередил вас на несколько часов. Царь жаждет подробностей твоего триумфа.

Брюс кивнул на свою карету, стоявшую чуть поодаль.

— Поехали. Тебя ждет допрос. Светлейший князь Меншиков уже у царя. И, судя по тому, что мне донесли, он рвет и мечет. Считает, что ты самовольно развязал войну с Англией, утопив их капера, и втянул Россию в грандиозный международный скандал. Он будет требовать твоей головы. Тебе придется доказать Государю, что твоя победа стоит этого риска. И доказывать придется не мне, а ему.

Я мысленно приготовился к новой битве. Самой сложной.

Мой мозг уже начал просчитывать варианты, выстраивать линию защиты и нападения. Меншиков — опасный враг, я знал его слабости. Главная из них — жадность. И у меня было, что ему предложить.

Мы уже подходили к карете, когда Брюс резко остановил меня, положив тяжелую руку на плечо. Его лицо вдруг стало жестким. Вся его обычная отстраненность испарилась.

— И еще одно, — его голос понизился до тихого, угрожающего шепота. — Самое главное. Пока ты играл в свои морские игры и уворачивался от английских ядер, враг ударил здесь. В самое сердце твоей мечты.

Я напрягся, не понимая, о чем он.

— Гонец из Игнатовского, — продолжил Брюс, и каждое его слово падало, как капля расплавленного свинца, — привез дурные вести. Вчера на твоего гения, Андрея Нартова, было совершено покушение.

Я замер. Нартов. Ключ ко всем моим планам.

— Его пытались выкрасть. Прямо из мастерской. Твои преображенцы, которых ты оставил в охране, сработали на отлично. Отбили атаку. Была короткая схватка. Нападавшие были мастерами, следов не оставили. Нартов даже не понял что произошло, но на то он и ученый. Сумасшедший, как и ты, — хекнул Брюс.

— Поймали врагов? — только и смог выдавить я.

— Да, — подтвердил Брюс. — Правда молчат. Но это пока. Главное не это. Нартова хотели забрать живым. Ты понимаешь, что это значит, барон? Они знают твое самое уязвимое место. Они знают, что не смогут повторить твои технологии, но они могут украсть человека, который способен их воплотить. Твой гений — твоя главная сила и главная слабость.

Глава 11

Новость о покушении на Нартова выбила из колеи. Дорога от причала до дворца пролетела как в тумане. Я сидел в карете Брюса, пялился на мелькающие за окном недостроенные фасады Питера, но видел перед собой совсем не их. В голове молотом засела фраза: «хотели забрать живым». Это меняло расклады. Моя война пришла сюда, в мой дом, и целилась в самое сердце моих планов.

Мы вошли в приемную дворца. Просторная комната с высоченными потолками, заставленная тяжелой дубовой мебелью, казалась пустой. Государя не было. Вместо него за огромным столом, занимая собой все пространство, сидел светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Он развалился в резном кресле, которое жалобно скрипело под ним. На нем был расшитый золотом кафтан ядовито-синего цвета. В одной руке он держал серебряный кубок с вином и медленно его вращал, наблюдая за игрой света на камнях. Он делал вид, что нас тут нет. Воздух в комнате был наэлектризованным. Такое ощущение, что мы попали на арену перед выходом гладиаторов.

Яков Брюс прошел в комнату и молча встал у окна, заложив руки за спину. Превратился в тень, в наблюдателя — давал понять, что это моя разборка (собственно, так и есть). Я должен был

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Меншиков соизволил нас заметить. Он медленно поставил кубок, промокнул губы батистовым платком и наконец поднял на меня свои маленькие, цепкие глазки. Взгляд у него был изучающий. Он взвешивал, оценивал, пробовал на зуб.

— А-а, явился наш адмирал-самозванец, — протянул он, с ленивой насмешкой, чуть ли не ядовито. — Слыхал я, барон, о твоих подвигах заморских. Говорят, ты там целую войну развязал. Корабли чужие топишь, заводы государевы жжешь, англичанам грозишь…

Он сделал паузу, глотнул вина и снова уставился на меня.

— Не велика ли для тебя шапка Мономаха, а, Смирнов? Аль решил, что раз Государь тебе милость оказал, так теперь все дозволено?

Каждое его слово было выверено, каждая фраза — укол, прощупывающий оборону. Он не обвинял прямо, он издевался, принижал, пытался вывести из себя, заставить оправдываться. Как я понимаю, тактика — сначала морально раздавить, а потом добить.

Это не зависть к чужому успеху, все было глубже. Меншиков, вылезший из грязи в князи, нутром чуял угрозу. Он видел во чужака, человека не из его стаи, который играет по своим правилам и слишком быстро набирает вес при дворе. Он видел конкурента. И он хотел поставить меня на место.

Я заставил себя успокоиться. Любая вспышка гнева, попытка оправдаться будет воспринята как слабость.

— Я выполнял приказ Государя, Ваша Светлость, — мой голос прозвучал буднично. — Обеспечивал интересы России в шведских землях. А врагов у России, как оказалось, куда больше, чем мы думали. И сидят они не только в Стокгольме.

Мое спокойствие взбесило его еще больше. Он ожидал чего угодно: робости, подобострастия, горячих оправданий. Но не холодного, уверенного тона. Он нахмурился, его лицо побагровело.

— Интересы России? — он почти выплюнул эти слова. — Ты сжег завод, который мог бы приносить казне доход! Ты утопил английского капера, устроив скандал, который теперь придется разгребать нашим дипломатам! Ты притащил сюда два гнилых корыта, набив их бесполезным железками и называешь это «интересами России»? Да ты просто авантюрист, Смирнов, который подставил под удар и Государя, и все Отечество!

Он повышал голос, переходя на откровенный крик. Это тоже было частью его игры. Он пытался задавить меня своим авторитетом, положением, зычным голосом.

Я давал ему время, чтобы выпустил пар. Пусть орет. Чем громче он орет, тем слабее его позиция. Я ждал, когда он выдохнется. И когда он, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, я пошел в атаку.

— Завод, который я сжег, Ваша Светлость, уже много лет не приносил шведской казне ни гроша. Он работал на карман группы английских лордов, которые за бесценок качали оттуда лучшую в мире сталь. Капер, которого я утопил, шел не под торговым флагом, а с конкретным приказом от этих же лордов — уничтожить всю русскую экспедицию, не оставляя свидетелей. А «бесполезные железки», который я привез, позволят России через год наладить производство такого оружия, которое заставит и шведов, и англичан разговаривать с нами совсем по-другому.

Я говорил не повышая голоса, но с металлическими оттенками в нем. Я не оправдывался, атаковал, излагал факты, которые били по его аргументам.

— Так что, если позволите, Ваша Светлость, я бы назвал это не авантюрой, а успешной операцией по устранению угроз национальным интересам и приобретению стратегических ресурсов и технологий. А что до скандала… — я позволил себе легкую усмешку. — Думаю, у лорда Эшворта сейчас голова болит куда больше, чем у наших дипломатов. У него под задницей тлеющий торфяник, который вот-вот полыхнет и спалит дотла всю его карьеру. И у меня есть чем поддать жару в этот костер.

Мои слова заставили Меншикова замереть. Его пухлые пальцы, только что собиравшиеся снова взяться за кубок, застыли. Он смотрел на меня, и в его глазах яростное багровое пламя сменилось холодным, оценивающим блеском. Он понял, что я не блефую.

— Жару? — медленно процедил он. — И чем же ты собрался его поддавать, барон? Сказками своими?

Я не стал отвечать. Вместо этого я подошел к столу, расстегнул кафтан, вытащил из потайного внутреннего кармана два предмета и с глухим стуком положил их перед светлейшим князем.

Первым была толстая, тяжелая книга в переплете из дорогой, почти черной кожи. Без всяких надписей и тиснений. Второй — аккуратно свернутый в трубку и перевязанный лентой лист плотной гербовой бумаги.

— Вот интересы России, Ваша Светлость, — сказал я ровно. — В материальном, так сказать, выражении.

Меншиков опустил взгляд на стол. Он смерил взглядом книгу, потом перевел его на свиток. Он не торопился к ним прикасаться, будто боялся обжечься. Его лицо выражало смесь презрения и разгоравшегося любопытства. Меньшиков был слишком умен и опытен в интригах, чтобы не понимать: такие вещи на стол без веской причины не выкладывают.

— И что это за барахло? — он все еще пытался держать марку, благо без прежней уверенности.

— Это, Ваша Светлость, не «барахло». Это — оружие, — я взял свиток и развернул его. Это была одна из копий показаний капитана Ллиамаха, которые я предусмотрительно заставил его подписать. — Здесь, под присягой, изложены показания капитана английского каперского судна «Морской Змей». С именами, датами и суммами. Он свидетельствует, что получил прямой приказ от группы высокопоставленных лордов, среди которых и наш добрый знакомый, посол Эшворт, найти и потопить мою эскадру. Со всеми людьми. Без свидетелей.

Я положил лист перед Меншиковым. Он впился в него глазами, его губы беззвучно шевелились, пробегая по строчкам. Я видел, как меняется его лицо. Багровый румянец гнева сходил, уступая место нездоровой бледности. Он, как никто другой, понимал вес этих слов. Это был готовый «casus belli», повод для войны. Или для грандиозного шантажа.

— А это, — я легонько подтолкнул к нему кожаную книгу, — это еще интереснее. Это, так сказать, финансовое обоснование их приказа. Тайная бухгалтерская книга шведского завода в Евле. В ней подробно, с педантичной аккуратностью, расписана вся их контрабандная схема.

Я начал говорить рубленными фразами, сыпал цифрами и фактами, которые выучил наизусть за последние дни. Я вскрывал перед ним всю подноготную этой аферы. Как лучшие сорта данеморской стали, которые на мировом рынке стоили целое состояние, по бумагам проходили как третьесортный чугун. Как объемы производства занижались втрое, а разница оседала в карманах английских лордов и продажного шведского управляющего. Как под прикрытием войны и союзнических обязательств они годами грабили и

Я рисовал перед ним картину грандиозной, наглой и невероятно прибыльной операции. Я не давил на патриотизм. Я давил на то, что Меншиков понимал лучше всего на свете. Я говорил о деньгах, об упущенной выгоде. О потоках золота, которые текли мимо русской казны — и мимо его собственного кармана.

По мере моего рассказа лицо светлейшего князя преображалось. Исчезла насмешка. Исчез гнев. Исчезло даже удивление. На его лице проступало выражение хищника, который учуял запах большой крови. Его маленькие глазки горели алчным, расчетливым огнем. Он больше не видел во мне дерзкого выскочку, которого нужно поставить на место.

Он видел инструмент, человека, который принес ему в руки ключ от сокровищницы. Он мгновенно просчитал все варианты. Этот компромат можно было использовать, чтобы обрушить карьеру Эшворта и его покровителей. Можно было шантажировать британское правительство, выбивая политические уступки. А можно было сделать ход еще тоньше. Можно было, припугнув англичан, самим встроиться в эту контрабандную схему, перенаправив золотые потоки в нужные, русские карманы.

Он медленно, почти с нежностью, протянул руку и коснулся пальцами кожаного переплета книги.

— Любопытно… — пробормотал он, и в этом слове звучало столько всего, что я понял — лед тронулся. — Весьма любопытно… Так ты говоришь, барон, у тебя есть и оригиналы этих бумаг?

Я выиграл этот раунд. Я пробил его оборону. Я предложил ему сделку. И он, кажется, был готов ее принять.

Меншиков еще не успел сформулировать свой следующий вопрос, как двустворчатые двери приемной с грохотом распахнулись, и в комнату влетел сам Государь. Петр был в простом рабочем камзоле, перепачканном стружкой, без парика, его темные волосы были растрепанными. Похоже, мы оторвали его от любимых токарных станков, и он не стал заморачиваться с переодеванием. Его огромная фигура заполнила собой все пространство, а энергия, которая от него перла, казалось, заставила затрещать стены.

Он не обратил никакого внимания ни на Меншикова, ни на Брюса. Его горящие, нетерпеливые глаза впились в меня.

— А, Смирнов! Герой! Явился, сокол мой! — его бас прогремел под сводами приемной так, что, казалось, задребезжали стекла. — Слышал, слышал уже! Донесли вкратце! Утер нос всем, чертяка! И шведу спесивому, и наглому бритту! Ай да молодец!

Не успел я и рта раскрыть, как он сделал два широких шага, сгреб меня в свои медвежьи объятия и хлопнул по спине с такой силой, что у меня вышибло дух. Я закашлялся, пытаясь отдышаться, а царь хохотал, довольный произведенным эффектом.

— Жив, и то ладно! — он отпустил меня и вгляделся в мое лицо. — Ну, рассказывай! Хотя нет, погоди! После расскажешь, за ужином. Сначала — награда! Заслужил! Проси, чего душа желает, не обижу! Чин генеральский? Пожалую! Поместья в Ингерманландии с тысячью душ? Твои будут! Аль злата мешок? Скажи только, сколько надобно, казна не оскудеет для таких людей!

Он говорил быстро, горячо, жестикулируя так, что его длинные руки мелькали в воздухе. Он был искренне рад. Наверное, не столько победе, чколько дерзости, удали, тому самому «куражу», который он ценил в людях больше всего. Меншиков, наблюдая за этой сценой, помрачнел. Ясно, что его попытка «приземлить» выскочку-барона с треском провалилась. Царь был на моей стороне, и лезть на рожон в такой момент было бы крайне глупо.

Я перевел дух, поправил сбитый мундир. Все взгляды в комнате были прикованы ко мне. Брюс смотрел с едва заметной тенью любопытства. Меншиков — с откровенной, нескрываемой завистью. Петр — с нетерпеливым ожиданием.

Я сделал шаг назад, выпрямился во весь рост и посмотрел прямо на Государя.

— Благодарю за милость твою, Государь, — заявил я. — Честь и слава, которыми ты меня осыпаешь, дороже любого злата. Но не нужны мне ни поместья, ни чины.

В комнате повисла тишина. Петр удивленно вскинул брови. Отказаться от царской милости — неслыханная дерзость.

Зачем мне то, что даст повод для зависти и злых пересудов? У меня есть идея получше.

— Мне нужна работа, — продолжил я, — от которой будет прок и мне, и всему Отечеству.

Я сделал паузу, ловя на себе пораженные взгляды всех троих. Это был главный ход в этой партии.

— Я прошу вас, Государь, о полномочиях. Позвольте мне основать первую в России промышленную компанию под вашим личным патронажем. Которая будет работать не на карман одного заводчика, а на мощь и славу всего государства.

Петр перестал улыбаться. Его лицо стало внимательным. Он слушал.

— Я привез железо, Государь. Я привез технологии, инструменты, я привез трофейные корабли, которые теперь служат России. Все это — огромное богатство, которое нельзя распылять по разным заводам, где его разворуют или пустят на глупости. Я предлагаю собрать все это в одном месте, в моем Игнатовском, и создать единый, мощный промышленный кулак.

Я говорил все увереннее, чувствуя, как мои слова находят отклик в душе царя-реформатора.

— Я хочу создать компанию, которая будет работать на армию и флот. Которая будет производить пушки, винтовки, якоря, гвозди — все, что нужно для войны и для мира. Но производить не абы как, а по единому стандарту, по чертежам, которые я разработаю. Каждая деталь должна быть взаимозаменяемой. В этом сила, Государь! В порядке, в системе, в стандартизации!

Я видел, как загораются глаза Петра. Я говорил на его языке. Я говорил о том, что было его главной мечтой — о сильной, современной, упорядоченной России. Я видел отклик.

— Дай мне волю, Государь. Дай мне право действовать. И через два года я дам армию, вооруженную таким оружием, которого нет ни у одной державы в Европе. Вот моя просьба. И вот моя лучшая награда.

Я закончил. Выложил все, что задумал. Теперь оставалось только ждать. Реакция Петра была непредсказуемой. Он мог счесть мою просьбу неслыханной дерзостью. Мог рассмеяться. Мог прогнать. Он медленно прошелся по комнате, заложив руки за спину. Его шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Меншиков смотрел на меня с нескрываемым изумлением, смешанным с плохо скрываемой злостью. Он-то думал, я буду клянчить денег или поместий — то, что можно дать и контролировать. А я просил власти над целой отраслью. Брюс стоял у окна все так же недвижно.

— Значит, компанию, говоришь… — наконец произнес Петр, остановившись прямо передо мной. — По-голландскому образцу, акционерную…

— Точно так, Государь, — подтвердил я. — Но с русским размахом. Я предлагаю новую форму собственности.

Я бросил короткий взгляд на Меншикова.

— Например, Ваша Светлость, обладая долей в компании, будете лично заинтересованы в ее процветании и защите от недругов.

Это был прямой, наглый ход. Я предлагал самому опасному интригану двора стать моим деловым партнером. Я предлагал ему долю в будущих барышах, зная, что перед этим он не устоит. Лицо Меншикова на мгновение утратило свое злое выражение, на нем проступила задумчивая маска дельца.

— А управление? — спросил Петр, уловив суть.

— Полный технический и административный контроль остается за мной, как за генеральным директором и главным инженером, — твердо ответил я. — Прибыль делим согласно долям, но решения по производству, технологиям и кадрам принимаю я. И отвечаю за них перед вами, Государь, своей головой.

Петр снова замолчал. Он обдумывал. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки государственного механизма. Он видел все плюсы: централизация, стандартизация, приток частного капитала, контроль над стратегической отраслью. И видел все риски: создание слишком сильной, почти независимой структуры под управлением одного человека.

Но именно этот человек прошелся в тыл врага, уничтожил связующее звено в цепочке производства, нагло ограбил и привез все это добро сюда, пустил ко дну «походя» врага-пирата, еще и прошмыгнул мимо группы кораблей врага, заблокировавшего выход из города с моря.

Он резко развернулся и с такой силой ударил своей огромной ладонью по столу, что подпрыгнула чернильница.

— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю — государственный ум! — его голос снова загремел. — Не себе в карман хапать, а об Отечестве радеть, да так, чтоб и свой интерес не забыть! Любо!

Он повернулся к ошарашенному Меншикову.

— Слыхал, светлейший? Хочешь долю — вкладывайся! Покупай акции! Но мешать барону не смей! Слово мое государево!

Затем он посмотрел на Брюса.

— А ты, Яков, проследи, чтоб устав сей компании был составлен по всем правилам, без юридических заковык. И чтоб никто ему палки в колеса не ставил. Ни здесь, ни на Урале.

Хм… А при чем тут Урал?

Он снова повернулся ко мне.

— Быть по сему! Даю тебе свое добро, барон Смирнов! Готовь устав, строй свой завод! Даю тебе три года. Через три года я хочу видеть полки и флот, вооруженные твоими оружием, которое должно быть лучшее в Европе! Ступай. Дел у тебя невпроворот.

Я поклонился, с трудом сдерживая ликование. Я получил все, о чем мог только мечтать. Я вышел из приемной, чувствуя себя на вершине мира. В голове уже скакали планы: чертежи, схемы, сметы… Я заложил фундамент своей собственной маленькой империи.

В длинном, гулком коридоре меня догнал Брюс.

— Поздравляю, Петр Алексеич. Ты только что выиграл главное сражение своей жизни.

— Спасибо, Яков Вилимович. Ваша поддержка была неоценима.

— Боюсь, ты выиграл сражение, но начал войну, — хмыкнул он.

Граф остановился и посмотрел на меня в упор. Его лицо было серьезным, даже мрачным. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что в коридоре нет никого, и понизил голос до едва слышного шепота.

— Твоя кумпания станет костью в горле для очень многих. Ты залезешь в карман к самым влиятельным людям всей России.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Покушение на твоего механика — это предупреждение. Следующий удар будет нанесен по тебе. Не думаю, что в этом покушении участвовали иностранцы. Твоя настоящая война только начинается. И теперь она будет идти здесь, в России. Добро пожаловать в большую политику, барон.

Глава 12

Дорога из Питера до моего Игнатовского всю душу из меня вытрясла. Пока карету мотало по ухабам, я все глубже закапывался в свои мысли, прокручивая в голове последние дни. Царский кнут и пряник, меньшиковские подковерные игры, ледяное спокойствие Брюса — все осталось там, в питерской сырости. А здесь начиналась настоящая пахота.

Когда на горизонте замаячила похожая на небольшую крепость усадьба, я почувствовал, как камень, давивший на плечи, потихоньку сползает. У ворот — хмурый караул. Я не стал рассиживаться, на ходу бросил пару распоряжений насчет разгрузки и, даже в дом не заглянув, выглянувшей Любаве, рванул в святая святых — в мастерские. Руки чесались поскорее глянуть, как они тут без меня справляются.

Магницкий с Андреем ждали в большой избе, которую мы под наше КБ приспособили. Тут же сидели и Федька с Гришкой. Магницкий, завидев меня, тут же засуетился, закряхтел, поправляя на носу очки. А вот Нартов — кремень. Ни тени подобострастия, никакой радости от приезда начальства. В глазах — азарт творца, почти звериный голод. Он так на меня смотрел, будто я — последний недостающий винтик в его грандиозном механизме. Мальчишки сначала хотели в пояс поклониться, но я их дружески обнял, жутко рад бы возвращению домой. Федька с Гришкой засияли.

— Петр Алексеич, с возвращением! — начал было Магницкий с официозом. — Мы рады, что вернулись в усадьбу…

— Потом, Леонтий Филиппович, — мягко обрываю я его. — Сначала — дело. Андрей, выкладывай.

Нартов только этого и ждал. Он молча развернулся и повел нас не к чертежам на верстаках, а в соседний, самый здоровенный сарай, который мы впопыхах освободили еще до моего отъезда. Внутри пахло свежей сосновой стружкой и клеем. Почти все место занимал огромный, сколоченный из толстенных досок стол, накрытый темным полотном.

— Мы тут с Андреем Константиновичем ваши бумаги шерстили, — заговорил Магницкий, пока Нартов шустро откидывал углы полотна. — И я, знаете ли, хоть в числах больше понимаю, чем в железках, а и то смекнул: все эти ваши задумки… конвертер, паровая машина… это ж не для одной мастерской. Тут масштаб другой нужен. Целый узел, где все друг с другом связано. Одно из другого вытекает, одно другое кормит. Нарушишь что-то одно — и все станет. Вот мы и решили, так сказать, взглянуть на все это в объеме.

Полотно съехало на пол, и я замер. Аж дышать перестал.

На столе был настоящий завод, только в миниатюре, из дерева. Я подошел ближе, и у меня дух перехватило от того, как все сделано. Это была не какая-то топорная поделка, а настоящее инженерное чудо, ювелирная работа.

А в центре всего этого, как король на троне, — то, о чем я мечтал. Пузатый, похожий на грушу конвертер, вылепленный из глины и стянутый медными обручами. И рядом — она, моя красавица, паровая машина. Деревянный цилиндр, поршень, здоровенный маховик, вся эта замороченная система рычагов и шатунов. От машины к моделькам станков в цехе тянулись тонкие ремешки из бычьих жил.

Я обошел стол, не в силах оторвать взгляд. Это было железное, осязаемое доказательство, что мои, казалось бы, бредовые идеи из будущего — реальны. Что их можно построить здесь и сейчас. Нартов с Магницким прожили, продумали, увязали в единую, логичную и рабочую систему.

— Андрей… — это все, на что меня хватило.

Он не ответил. Просто взял со стола медную трубку, подведенную к цилиндру паровой машины, набрал полную грудь воздуха и что есть силы дунул.

И механизм ожил.

С тихим скрипом деревянный поршень тронулся с места (понятно, что в реальности все будет не столь примитивно работать, но он умудрился сделать эдакий механизм). Шатун толкнул коленвал, тяжелый маховик по инерции сделал оборот. Ремни из жил натянулись, и в дальнем углу, в механическом цехе, завертелись шпиндели крошечных токарных станков.

Я смотрел на это чудо, на это рукотворное сердце будущего завода, которое ожило от простого человеческого выдоха, и понимал: я не просто вернулся домой с победой. Я вернулся к людям, которые верили в мою мечту так же сильно, как и я сам.

— Это… — я пытался подобрать слова, но в голове крутились одни обрывки. — Это просто… гениально.

— Без Федьки с Гришкой не получилось бы все столь искусно сделать, — улыбнулся Магницкий. Мальчишки засияли от похвалы.

И тут до меня дошло. Этот деревянный макет, по сути, игрушка, — самое мощное оружие. Не трофейные корабли, не компромат на англичан, даже не тонны самой лучшей стали. А вот этот стол, заставленный деревяшками. Да это же идеальная презентация, готовый питч! Бизнес-план, который не надо втирать на пальцах. Его можно просто показать царю — и он увидит мощь будущей империи. Показать Меншикову — и он, глядя на эти вертящиеся колесики, прикинет будущие барыши. Показать инвесторам — и они сами понесут деньги, когда увидят все это вживую.

Мои идеи, помноженные на гениальную интуицию Нартова и системный подход Магницкого, воплощенные золотыми руками мальчишек, стали инструментом убеждения нереальной силы. Я посмотрел на своих ребят и впервые за все это сумасшедшее время понял, что я не один. У меня есть команда.

А с такой командой можно горы свернуть.

Когда первый восторг от гениального макета улегся, включился холодный расчет. Путь от этого стола до первой плавки предстоял длинный, и на нем, как булыжник посреди дороги, лежал один главный затык. Проблема, об которую я бился головой еще до военной кампании.

Мы вернулись в нашу «конструкторскую». Я подошел к столу с моими старыми эскизами конвертера и без предисловий ткнул пальцем в разрез «груши».

— Вот наша главная головная боль, — я обвел взглядом Нартова и Магницкого. — Футеровка. Внутренняя обкладка. При температуре жидкой стали, а это, на минуточку, полторы тысячи градусов, любой кирпич, что мы тут лепим, просто размажется, как масло по горячей сковородке.

Я досьал из внутреннего кармана образец кварцита, который притащил из Лапландии. Белесый, с острыми краями, он лег в ладонь. Когда я его увидел в Есле, то не раздумывая сгреб все имеющееся.

— А вот это, — я положил камень прямо на чертеж, — решение. Кварцит. Из него делают динасовый кирпич. Он нужный жар выдержит. Но есть одно «но». Чтобы он стал кирпичом, а не рассыпался в труху, его надо обжечь. Обжечь при такой температуре, какая нашим нынешним печам и не снилась. Нужен такой адский жар, чтобы стекло плавилось.

Нартов нахмурился, взял камень, повертел его в руках. Пальцы у него такие — будто видят лучше глаз.

— Жар… — пробормотал он. — Стало быть, дуть надо сильнее. И угля подкинуть.

— Не прокатит, Андрей, — покачал я головой. — Мы просто упремся в потолок. Хоть всю гору угля в топку завали, выше определенной температуры не прыгнешь. Весь жар тупо улетает в трубу. Тепло — на ветер.

Я отошел к большой грифельной доске, стер старые расчеты и взял мел. Ну что ж, пора доставать главный козырь из рукава. Нельзя было просто вывалить им на голову готовую схему регенеративной печи — они бы не въехали в принцип, приняли бы за какую-то черную магию. Надо было их подвести к решению, заставить котелки заварить в нужном направлении.

— Давайте подумаем, как рачительные хозяева, — начал я, чиркая на доске примитивную печку с трубой. — Тепло улетает в трубу. А что, если его не выбрасывать? Что, если его ловить?

Я пририсовал сбоку две камеры, набитые условными кирпичами.

— Представь, Андрей, — я повернулся к механику, который впился в доску взглядом, — что мы дым, прежде чем выпустить, гоним вот через эту камеру. Кирпичи в ней раскалятся докрасна, верно? А потом, когда она нагрелась, мы хитрой заслонкой переключаем поток. И теперь уже чистый воздух для горения, прежде чем попасть в топку, идет через эту раскаленную камеру.

Я провел мелом новую жирную линию.

— Воздух в топку придет не холодный, с улицы, а уже огненный! Уже заряженный теплом! И смешавшись с угольным газом, он и даст нам тот самый адский жар. А дым в это время греет уже вторую камеру. Потом — щелк заслонкой — и меняем их местами. И так по кругу. Понимаете? Мы не тратим тепло, мы его гоняем по кругу, накапливаем. Ре-ге-не-ри-ру-ем.

Нартов застыл. Я видел, как в его голове моя корявая схема обрастает мясом: рычагами, заслонками, воздуховодами. Он увидел, как эта штука будет работать.

— Так это же… — он подошел к доске, выхватил у меня мел и, не спрашивая, начал чертить поверх моего эскиза. — Заслонки-то можно на один вал посадить, чтоб одним рычагом ворочать! А камеры для нагрева лучше не сбоку, а под топкой разместить, чтоб тепло не терять.

Он тараторил, увлеченно, его рука летала по доске, превращая мою идею в полноценный чертеж. Магницкий, подошел и уже скрипел пером на бумажке, прикидывая что-то свое — теплоемкость, потоки, время цикла.

Федька с Гришкой (а именно им придется все это физически воплощать) кажется тоже уловили суть.

В этот момент я тихо отошел в сторону. Моя работа была сделана. Я подкинул им идею, зернышко, а эти гении уже растили из него целое древо технологии. Я чувствовал себя дирижером, который только махнул палочкой, а оркестр уже подхватил тему и разворачивал ее в грандиозную симфонию.

Пока Нартов с головой ушел в свою «стеклянную печь», как ее тут же прозвали, я подозвал Магницкого. У нас была другая задачка, не менее важная.

— Леонтий Филиппович, с железом Андрей разберется, а нам с вами пора другой фундамент закладывать. Юридический.

Я усадил его за стол, положил перед ним стопку чистой бумаги.

— Государь дал мне добро на создание компании. Но устав мы пишем сами. И от того, что мы сейчас тут наворотим, будет зависеть наш карман, наша власть, и наша шкура, если на то пошло.

Я начал диктовать. Магницкий, со своим идеальным почерком и знанием всех канцелярских крючков, едва поспевал. Мы создавали монстра, невиданного в России. Акционерное общество, где сплетались интересы казны, частников и мои личные. Я в юриспруденции ни в зуб ногой, как говориться, но с учетом знаний будущего, уткну за пояс многих. Да и сам Магницкий очень хорошо владел юридическим «местным» языком.

— Пункт первый, — чеканил я. — Контрольный пакет акций — у Государя и казны. Это наша наш щит. Он — главный.

— Пункт второй. Следующий по размеру пакет — мой. Без права продажи, неотчуждаемый, по наследству. Это моя плата за технологии и за то, что я всем этим рулю. Я не наемный мастер, я — хозяин.

— Пункт третий. Остальные акции — в свободную продажу. Меншиков, Брюс, купцы… пусть вкладываются. Их деньги нам нужны. И это их повяжет. Тот, кто вложился в корабль, не станет пилить сук, на котором сидит.

Магницкий строчил, иногда вскидывая на меня обалдевшие глаза. Он, человек старой закалки, привыкший к приказам «сверху», с трудом переваривал новые, почти крамольные идеи про доли, акции и советы директоров.

— И самое главное, Леонтий Филиппович, — я наклонился к нему, понизив голос. — Заверните это в такие формулировки, чтоб комар носа не подточил. Все технические, кадровые и производственные решения принимаются генеральным директором, то есть мной, единолично. Совет акционеров пусть обсуждает прибыль, дивиденды, куда дальше плыть. Но они не имеют права совать свой нос в работу завода. Уволить меня они могут только с личного согласия Государя. Это понятно?

Старик медленно поднял на меня взгляд. И на его лице я увидел глубокое, почтительное понимание. Он все понял. Я строил очередную крепость, где стенами были зубодробительные юридические формулировки, защищающие мое дело и меня самого от жадных лап и политических сквозняков. Инженерная работа и бумажная волокита шли рука об руку, и черт его знает, что из этого окажется большим геморроем.

Следующие несколько недель пролетели в какой-то бешеной гонке. Игнатовское превратилось в гудящий муравейник. Под руководством Нартова на пустыре за старыми постройками уже росли стены будущей «стеклянной печи». Каменщики, которых я согнал со всей округи, клали кирпич, плотники тесали стропила, а в кузне от зари до зари гремели молоты, выковывая хитроумные заслонки, которые придумал Андрей. Я разрывался на части: то торчал на стройке, влезая в каждую мелочь, то сидел в нашей «конторе», где мы с Магницким до блеска вылизывали устав, оттачивая каждую формулировку. Казалось, все шло как по маслу. Мы варились в собственном соку, этакий островок бурной деятельности, и от этого чувства кружило голову. Изредка я заскакивал в Канцелярию, благо там сложился неплохой коллектив.

Но, как известно, всякая лафа когда-нибудь заканчивается. Однажды под вечер, когда я, вымотанный в хлам, корпел над сметами, в кабинет без стука влетел запыхавшийся Тимоха. За ним, едва поспевая, трусил какой-то незнакомый мужик в дорожной одежде — человек Брюса.

Гонец молча протянул мне пакет с сургучной печатью и тут же отступил к двери, ясно давая понять, что его дело сделано. Я взломал печать. Письмо было от Брюса, который еще давно отправил людей на Урал с задачей завербовать в Игнотовское лучших литейщиков и доменщиков. Брюс им обещал вольную, бешеные по тем временам деньги и такие условия, каких они в жизни не видели.

Письмо было коротким. Все мастера, которые уже согласились и даже взяли задаток, как один дали заднюю. Без объяснения причин. Просто вернули деньги и заперлись по домам. Брюс писал, что по заводам прошел слух: хозяин, Демидов, лично прикатил на Урал, собрал лучших, отвалил им двойной оклад серебром, а заодно и шепнул на ухо, что любой, кто рыпнется «к питерскому выскочке», будет пойман, выпорот кнутом до полусмерти и сгинет на каторге. Он их запугал, превратив в рабов на золотом поводке.

Я скомкал письмо. Кулак сжался сам собой. Я еще производство не запустил, а мой главный конкурент уже отрезал меня от самого ценного — от кадров. Демидов, гениальный в своей хватке мужик, почувствовал, откуда ветер дует. И ответил жестко и эффективно.

Второй удар прилетел через час, с другим гонцом, уже из Питера. И опять от Брюса. Внутри, кроме короткой записки, лежал мой проект устава, весь исчерканный красным. Я пробежался глазами по пометкам канцелярских крыс на полях. «Пункт о единоличном правлении супротивен духу», «Право на безналоговый ввоз требует долгого рассмотрения», «Охранный полк согласовать с Военной коллегией»… Сотни придирок, крючкотворство, откровенная бюрократическая муть, каждая из которых означала месяцы согласований. Мой отточенный механизм превращали в неповоротливого, мертворожденного урода.

Записка Брюса была короткой.

«Барон, устав твой увяз. Чувствуется лапа наших уральских „друзей“. Их люди в Приказах получили щедрые подношения. Отказать в лоб не посмеют — Государя боятся. Но будут тянуть, топить твое дело в бумажном болоте, пока оно само не захлебнется. Действуй.»

Я отложил бумаги и подошел к окну. На Игнатовское опускались сумерки. Там, на стройке, еще горели факелы, стучали молотки — мои люди строили будущее. А здесь я держал в руках доказательство того, что это будущее у меня пытаются украсть.

Это была скоординированная атака. Пока я воевал со шведами, у меня за спиной плели

Враги мои были не дураки. Они не лезли на рожон, не подсылали убийц. Они выбрали другую тактику. Войну на истощение. Экономическую и бюрократическую. Они решили меня задушить, перекрыв кислород: людей и легальный статус. Хотели, чтобы мой проект сдох, так и не родившись.

Одной инженерией тут уже не вывезешь. Нужно было отвечать несимметрично. Раз они бьют по моим слабым точкам, значит, пора нащупать их болевые. И я, кажется, уже прикинул, куда именно нужно бить.

Дня через три, когда я уже мысленно похоронил весь проект, над Игнатовским взвилось облако пыли. Дорогущая карета, запряженная шестеркой коней, в сопровождении десятка драгун личной охраны, подкатила к самым воротам. Я даже бровью не повел. Я его ждал и предупредил охрану на входе — пускать без промедления.

Сам Александр Данилович Меншиков собственной персоной пожаловал в мою скромную вотчину. По официальной версии — обсудить детали нашего будущего партнерства. А на самом деле — приехал поглядеть на раненого зверя, ткнуть в него палкой и прикинуть: добить сразу или с паршивой овцы еще можно содрать клок шерсти.

Я даже знал что стало триггером к его появлению. Утром сообщили о многократном повышении цены на уголь — наверняка опять уши Демидова торчат.

Я встретил его у кузницы, в простом кожаном фартуке поверх рабочего камзола, с рожей, перепачканной сажей. Я тут не прожекты в голове рисую, а вкалываю по-настоящему. Напыщенный Меншиков вылез из кареты в расшитом золотом кафтане, и брезгливо оглядел заводскую грязь. Во взгляде — снисходительное любопытство.

— Ну-с, здравствуй, барон-промышленник, — протянул он, не скрывая ехидной ухмылки. — Решил вот поглядеть, на что денежки пойдут. Дошли слухи, дела у тебя не ахти. Уголь, говорят, нынче золотой, да и мастера к тебе что-то не бегут.

Ударил сразу, в лоб, без всяких предисловий. Показывал, что в курсе всех моих проблем. Ждал, что я начну ныть, просить помощи, расшаркиваться.

— Трудности есть, Ваша Светлость, куда ж без них, — я спокойно вытер руки ветошью. — Но они для того и существуют, чтобы их решать. Пройдемте, я вам кое-что покажу.

Я повел его к странному, приземистому кирпичному сооружению, от которого несло жаром и едким запахом. Рядом громоздилась куча черных, блестящих камней.

— Это что еще за сарай? — поморщился князь.

— Это, Ваша Светлость, не сарай. Это наше будущее, — ответил я. — Это коксовая печь. А вот это, — я поднял с земли кусок каменного угля, — топливо будущего.

Я не стал грузить его техническими деталями. Просто кивнул, и двое моих самых толковых кузнецов, которых я уже натаскал, открыли заслонку. Из печи с шипением выкатилась раскаленная докрасна, пористая, серебристая на изломе масса — кокс. Жарило от него так, что Меншиков невольно попятился.

— Древесный уголь — это не то, Ваша Светлость, — я подбросил в руке кусок каменного угля. — Он слабенький, дорогой, и его вечно не хватает. А вот этого добра, — я кивнул на кучу, — в России целые горы. Надо только знать, где копать. И как его готовить. Этот «камушек» дает жар в полтора раза мощнее, чем лучший древесный уголь. На нем мои домны будут пахать без остановки, и мне глубоко плевать, сколько Демидов ломит за свои головешки.

Меншиков молчал. Его маленькие, умные глазки превратились в щелочки. Он смотрел то на раскаленный кокс, то на меня. Он не был инженером, но был гениальным коммерсантом. И он мгновенно уловил суть. Я не решал свою мелкую проблему с топливом, я замахивался на святое — на всю экономическую модель, на которой стоял уральский бизнес. Я предлагал революцию.

— И тот, у кого будет этот камень, Ваша Светлость, — я выдержал многозначительную паузу, — тот и будет заказывать музыку во всей российской металлургии. Я предлагаю вам долю в будущей угольной монополии, которая подсадит на свою продукцию все заводы страны.

Алчность. Я увидел, как она вспыхнула выжигая и спесь, и недоверие. Это было предложение, от которого такие, как он, не отказываются.

После демонстрации я повел его в кабинет. Там, на столе, уже лежал мой многострадальный устав, исчерканный красным.

— Вот, Ваша Светлость, наши благие начинания, — вздохнул я, небрежно листая страницы. — Государь добро дал, а воз и ныне там. Канцелярские крысы нашли тысячу причин, чтобы все застопорить.

Я «случайно» оставил на виду другую бумагу — черновой список акционеров. Напротив фамилии Меншикова стояла самая жирная цифра после государевой и моей доли. Князь скользнул по ней взглядом, и его губы скривились в хищной усмешке. Он все понял.

— Кстати, о делах государственных, — внезапно сменил тему Меншиков, плюхаясь в мое кресло так, будто оно всегда было его. — Пока ты тут с печами своими ковыряешься, в Питере дела идут. Твои бумажки работают. Брюс на днях имел долгий и, говорят, весьма пикантный разговор с лордом Эшвортом. Показал ему копию допроса того пирата… как его… Ллиамаха.

Меншиков видимо так пытается сделать шаг навстречу, сообщая все это.

— Так этот посол, чванливый индюк, говорят, в лице менялся раз пять за минуту. Сначала побагровел, грозился ноту протеста впаять, а потом, когда Яков Вилимович намекнул, что оригинал вместе с бухгалтерской книгой может «совершенно случайно» утечь не только к нашему Государю, но и в руки его оппозиции в Лондоне… так он сдулся. Стал тихий, как овечка. Брюс теперь из него веревки вьет. Англичане вдруг стали сговорчивее по сукну для армии, да и пошлины на пеньку обещают скинуть. Твоя авантюра, Смирнов, уже приносит казне барыши.

Эта новость — как бальзам на душу. Значит, не зря рисковал. Маховик, который я запустил, начал раскручиваться. Раз уж Меньшиков сам признал, что я полезен, значит он созрел для предложения.

— Рад служить Отечеству, Ваша Светлость, — сдержанно ответил я.

— То-то же, — хмыкнул Меншиков. — А вот некоторые, видать, служить не очень-то и хотят. Видимо, кто-то очень не хочет, — он снова покосился на список акционеров, — чтобы Ваша Светлость приумножили свои капиталы и славу Отечества. Кто-то на Урале возомнил, что может указывать нам тут в столице, как дела делать.

Бинго. Я нажал на две главные кнопки: жадность и тщеславие. Мысль о

Он поднялся. Вся его напускная ирония слетела. Передо мной снова был Меншиков-хищник. Энергичный, властный, опасный.

— Непорядок, — коротко бросил он. — Волю государеву не выполнять — это бунт. Разберемся.

Он прошелся по кабинету, его сапоги тяжело стучали по половицам.

— Завтра же бумаги твои будут где надо. И с подписью какой надо, — он бросил на меня быстрый взгляд. — А с нашими уральскими друзьями… я переговорю. По-свойски. Думаю, они быстро сообразят, что ссориться с нами — себе дороже.

Он больше не сказал ни слова. Развернулся и, не прощаясь, вышел, оставив меня одного. Я подошел к окну и смотрел, как его карета, поднимая тучи пыли, уносится в сторону Питера.

Я не питал иллюзий. Я не друга завел, просто спустил самого опасного волка в этой стае с поводка, натравив его на других. Я превратил его из потенциальной угрозы в вынужденного союзника, чьи интересы сейчас совпали с моими. Это была грязная, циничная игра. В этом мире иначе было нельзя. Битва за уголь и устав была выиграна, даже не начавшись. Теперь можно было вернуться к главному — к стали.

Глава 13

Осень в 1705-м выдалась, прямо скажем, дрянной. Небо над моим Игнатовским затянуло серой хмарью. Мелкий, противный дождь сеял без передышки, превратив дороги в непролазную грязь.

Хорошо хоть шведы, которые после нашего рейда вроде как собрали флот в кулак, на блокаду Питера так и не решились. Видать, Брюс с послом Эшвортом хорошо «поговорили». Эта передышка, выцарапанная у судьбы шантажом, была для меня на вес золота.

Вся движуха в имении теперь крутилась вокруг одного места. В центре новенького, пахнущего свежей смолой цеха, стоял мой конвертер. Его пузатое, выложенное огнеупорным кирпичом нутро было еще холодным и пустым. А вот рядом, соединенная с ним системой толстых, обмазанных глиной труб, уже пыхала нестерпимым жаром «Стеклянная печь». Мы с ней намучились — жуть. Но наша первая регенеративная печь наконец-то вышла на рабочий режим. Мой гений-самородок Нартов все-таки додумался, как собрать жаропрочные заслонки — наворотил какую-то конструкцию из слюды, керамики и хитрых рычагов. Эта адская машина раскалилась до такой дури, что смотровое окошко из толстого стекла, которое я достал по цене крыла от самолета, начало потихоньку оплывать. Именно в этом пекле мы и довели до ума кварцитовые кирпичи для конвертера.

Но главная засада никуда не делась. Дутье. Мощности мехов, что крутились от водяного колеса, не хватало от слова «совсем». Чтобы воздух пробил толщу жидкого металла, нужно было такое давление, о котором тут никто и не слыхивал. И пока шла стройка основного цеха, Нартов с Федькой и Гришкой в соседнем сарае колдовал над другой шайтан-машиной. Они собирали мой самый отмороженный проект — примитивный, но, надеюсь, рабочий паровой компрессор. Здоровенный цилиндр, который мы отливали и притирали вручную, поршень, уплотненный промасленной пенькой и кожаными кольцами, и все это — к наспех сваренному котлу. Эта хреновина пыхтела и тряслась так, что казалось, вот-вот рванет к хренам, но именно она должна была дать нам нужный напор.

И вот настал день «хэ». На площадке перед конвертером собрались все причастные к этому безумию. Нартов, с ругами под глазами из-за бессонных ночей, стоял у рычагов паровой машины. Он решил лично рулить этим монстром. Магницкий, прижимая к себе амбарную книгу, нервно протирал очки. Его математический мозг видел сотни переменных, и он понимал — любая ошибка может пустить всю нашу затею коту под хвост.

— Пора, Петр Алексеич, — прохрипел Нартов. — Котел давление держит. На соплях, но держит.

Я кивнул. По моему знаку из плавильни по желобу полился ослепительный поток чугуна, наполняя пасть конвертера. Это был наш лучший чугун, на коксе, из шведской руды. Я лично следил, чтобы флюса бухнули по минимуму — руда оказалась на удивление чистой, без фосфора и серы. Это был наш единственный джокер в колоде. Наша надежда, что все пойдет как по маслу.

Когда конвертер выпрямился, я перекрестился. Чисто на автомате.

— Давай, Андрей!

Нартов дернул рычаг. Паровая машина вся затряслась, издала такой стон, будто ее режут, и поршень компрессора с натугой пошел вниз. Секундная заминка, и из горла конвертера с ревом вырвался огненный столб. Конечно, не доменная печь где-нибудь в Магнитогорске, но для этого мира — Армагеддон. Грязно-бурое пламя, полное дыма и искр, ударило в потолок. Это выгорал кремний. Паровуха работала с дикими перебоями, давление в котле скакало, пламя то взмывало до крыши, то чахло. Нартов, обливаясь потом, как в бане, боролся с рычагами, пытаясь стабилизировать поток.

Я стоял у смотрового окна, прикрывшись закопченным стеклом, и не отрываясь пялился на этот огненный беспредел. Я видел, как меняется цвет пламени, как оно из грязно-бурого становится ярко-оранжевым. Пошел марганец. А вот и знакомый ослепительно-белый оттенок — загорелся углерод. Рев усилился.

— Давление падает! — заорал Нартов. — Котел долго не протянет!

Я молчал. Я смотрел на огонь. Все, что я знал, все, что помнил, вся моя интуиция — все работало на пределе. Я ждал тот самый, еле уловимый переход. Вот он! Белый цвет чуть пожелтел, искр стало меньше, а столб пламени слегка осел. Еще пара мгновений, и мы начнем жечь само железо, превратив сталь в бесполезный шлак.

— Стоп! Глуши! — рявкнул я.

Нартов обрубил пар. Компрессор затих. И в оглушительной тишине стало слышно, как тяжело дышат люди и потрескивает остывающий металл. Конвертер медленно, будто нехотя, наклонился. И в подставленный ковш полился расплавленный металл. Чистый, ослепительно-белый, без единого пятнышка шлака.

Мы разлили его по формам. Первое напряжение спало, сменившись мучительным ожиданием. Когда первый, самый здоровый слиток остыл, его клещами выволокли на наковальню. Подошел наш кузнец-медведь. Лицо — каменное.

Он ударил. Не в полную силу, а так, примериваясь.

Раздался глухой, вязкий звук. Молот оставил на слитке вмятину. Наковальня недовольно загудела.

— Чугун… — прошептал кто-то у меня за спиной.

Сердце провалилось куда-то в пятки. Неужели? Просчитались? Давления не хватило, и углерод не выгорел?

— Еще раз! — хмуро попросил я кузнеца. — Туда же бей!

Молотобоец перехватил кувалду, размахнулся от души и всадил по слитку со всей дури.

ДЗИНЬ!

Чистый, высокий, поющий звон! Молот отскочил от слитка, а на месте первой вмятины металл лишь слегка просел.

— Наклёп!

Кузнец, войдя в раж, начал работать. Он молотил раз за разом, и с каждым ударом слиток поддавался все меньше, а звон становился все чище. Он не крошился, не трескался. Он поддавался, менял форму под ударами, как и положено нормальному металлу.

Это была вымученная, нервная, на грани фола, победа. Я подошел к наковальне и дотронулся до еще теплой поверхности. Гладкая, плотная, без единой поры. Вот она, кровь будущей империи, ее становой хребет.

Звон стали еще висел в воздухе, когда на пороге цеха, как черт из табакерки, нарисовался Брюс. Прибыл без шума и пыли, словно из этого же промозглого тумана и соткался. Ясное дело, ждать гонца с докладом он не стал. Его ищейки, что были расставлены по всему Игнатовскому, наверняка донесли о начале плавки, и граф решил лично убедиться, чем закончится это представление — триумфом или провалом.

Он прошествовал мимо моих ликующих мастеровых, даже бровью не поведя в сторону раскаленного слитка. Весь его интерес был сосредоточен на мне. В глазах — ни капли удивления, только сухая констатация: сработало.

— Поздравляю, барон. Вы дали Государю то, о чем он и мечтать не смел, — в его голосе мне почудились нотки уважения. — А теперь пора превратить это железо в закон. Ну и в золото, само собой.

Мы засели в моей конторе, которая все больше смахивала на штаб-квартиру. Брюс без лишних разговоров выложил на стол кипу бумаг — мой многострадальный устав, который утонул в бюрократической трясине. Теперь он выглядел совсем по-другому. Все красные кляксы приказных крючкотворов испарились, будто их корова языком слизала. А на полях, напротив самых жирных пунктов, красовались размашистые подписи и короткое: «Быть по сему. А. Меншиков».

— Светлейший, как я и думал, оказался человеком дела, — хмыкнул Брюс, листая бумаги. — После вашего с ним разговора он лично заглянул на огонек к крючкотворам. Говорят, разговор был недолгим и чрезвычайно доходчивым. Все вопросы отпали в тот же день.

Еще бы они не отпали. Я живо себе представил, как Меншиков, раздуваясь от злости и предвкушения барышей, влетает в тихие приказные палаты. После такого перфоманса любой дьяк не то что устав подпишет, а последнюю рубаху с себя снимет и на компанию пожертвует. Мой расчет на его жадность и тщеславие сработал.

Через пару дней указ, скрепленный здоровенной государевой печатью, лежал у меня на столе. Это была моя личная хартия вольности, броня от всех врагов. Царь расщедрился не на шутку. «Русская Промышленная Компания» — так теперь называлось мое детище — получала такие полномочия, что у любого заводчика крышу бы снесло. Земли в Ингерманландии под новые заводы — пожалуйста. Монопольное право на разработку угля и руды по всему Северу — бери не хочу. Полное освобождение от пошлин на ввоз любого барахла из-за границы — от станков до ложек. Это был джекпот.

Но самый смак был в пункте, который вписал туда лично Брюс. Сухой, канцелярской вязью, за которой прятался стальной оскал.

«…А для охраны заводов, рудников и прочих заведений от всяких лихих людей и недругов, как внешних, так и внутренних, — было там начертано, — Компания обязана на свой кошт создать, обучить и содержать охранный полк особого назначения. Командиры оного полка присягают на верность лично Государю Императору и Генеральному директору Компании, и токмо их приказам подчиняются…»

Я перечитал эти строки дважды. Брюс давал мне в руки свою частную армию. Легальную, вооруженную до зубов, подчиняющуюся только мне и царю. Силовой кулак, которым можно было решать такие вопросы, куда ни гвардию, ни полицию не сунешь. Это был наш ответ супостатам — и на покушение на Нартова, и на демидовские фортели, и на всех, кто еще только точил на меня зуб. Мы строили свое маленькое государство в государстве — со своей экономикой, своими правилами и теперь — со своими штыками.

Первое собрание акционеров решили провести без лишней помпы, прямо у меня, в Игнатовском. В сердце рождающейся империи. В большой избе, которую наскоро привели в божеский вид, за длинным дубовым столом собрался бомонд. Сам Государь, бросивший ради такого дела свои верфи, сидел во главе. Его громадная фигура едва влезала в кресло. Рядом, пыхтя, как паровоз, устроился Меншиков. Свысока он на меня уже не смотрел. Теперь в его взгляде был чистоган — он прикидывал будущие дивиденды. В тени сидел Брюс. Ну и еще несколько человек из ближнего круга царя — те, кто не побоялся рискнуть и вложиться в мою авантюру.

Я стоял перед ними с отчетом (макет завода я приберег для лучшего случая — была у меня отличная идейка на это счет). Я притащил с собой главный аргумент — первый слиток нашей стали, отшлифованный до зеркального блеска. И с глухим стуком положил его на стол перед царем.

— Вот, Государь, первый плод наших трудов, — сказал я. — Это — наша независимость. Это — тысячи пушек, которые заткнут за пояс шведские. Это — десятки тысяч винтовок для армии. Это — броня для новых кораблей. Вот во что вы вкладываете деньги, господа. Не в заводы и не в рудники, а в будущую победу.

Петр взял в руки тяжелый, увесистый слиток. Повертел его, взвесил на ладони. Его пальцы с какой-то особой нежностью гладили холодный металл.

— Любо, — коротко бросил он.

Собрание прошло быстро, по-деловому. Акции разлетелись. Контрольный пакет, ясное дело, у казны. Второй по размеру, дающий мне право рулить всеми техническими вопросами, — мой. Меншиков, отваливший кругленькую сумму, получил жирный кусок пирога. Остатки поделили между собой Брюс и другие. С этого дня мое дело было намертво повязано с карманами самых влиятельных людей России. Мой успех стал их успехом. А мой провал — их личными убытками. Это была самая крутая страховка, какую только можно было придумать.

Можно сказать, что я стал игроком за главным столом.

Высокие гости свалили к вечеру, оставив после себя тяжелый дух дорогого табака. Игнатовское потихоньку приходило в себя, возвращаясь к привычной рабочей рутине, но в воздухе висело ощущение, что все изменилось. Напрочь. От пышного банкета, который рвался устроить Меншиков, я отмазался, сославшись на дикую усталость. Вместо этого мы с самыми близкими — Магницким, Нартовым, Гришкой с Федькой, Орловым и Глебовым —

Душевно посидели.

На следующий день я заглянул к де ла Серде. Он сидел у себя, завтракал с дочерью. Приняли меня хорошо, по-дружески. Изабелла сверлила меня пристальным, изучающим взглядом.

— Хотел сказать пару слов, — заявил старик, — Весь город толкует о «Русской Промышленной Компании». Хорошо, что вы сами пришли, барон. В ваше имение не попасть без разрешения.

Я кивнул. По-другому нельзя, безопасность превыше всего.

— Ты создал монстра, барон, — наконец сказал он. В его голосе не было ни поздравления, ни упрека. Просто холодная, отстраненная констатация. — И теперь этот монстр сожрет либо твоих врагов, либо тебя самого.

Я молчал, ждал, что будет дальше. Изабелла, стоявшая у двери, тяжело вздохнула. Ее лицо было серьезным. Такое ощущение, будто она была полноценной участницей этого разговора. Если бы я не знал ее, то подумал бы, что именно она инициатор этой темы. Странно.

— Ты думаешь, раз они теперь твои акционеры, они тебе друзья? — старик криво усмехнулся. — Глупости. Ты купил их жадность, не верность. Теперь они будут следить за каждым твоим шагом, словом.

Я покосился на Изабеллу. Не понял к чему все это.

— Раньше ты был им нужен как гениальный умелец, способный творить чудеса. А теперь ты — управляющий их капиталами. Они будут ждать твоей ошибки, болезни, любого момента, когда ты дашь слабину. И в этот момент они вцепятся тебе в глотку, чтобы забрать твою долю, власть, все, что ты построил. В этой игре, барон, нет союзников. Есть только временные попутчики, которые ждут удобного случая, чтобы всадить тебе нож в спину.

Слова старого испанца заставили задуматься. Вся эйфория слетела в один миг. Он был в чем-то прав. Я смотрел на всю эту затею глазами инженера: заводы, технологии, мощь. А он, старый придворный интриган, видел то, на что я не особо и смотрел. Он видел людей, их жадность, их амбиции, их страхи.

Моя инженерная война, война с металлом и чертежами, закончилась. Началась другая. Война дворцовая, война намеков, слухов и подковерных союзов.

— Я понимаю, — тихо сказал я. Больше мне сказать было нечего.

— Нет, не понимаешь, — отрезал он. — Но научишься. Если выживешь. Тебе нужна своя стая. Свои клыки. Люди, которые преданы лично тебе.

Я поднял на него взгляд. Это он верно заметил. Именно за этим я и заглянул к нему.

— Вы правы, капитан. Мне нужны клыки, — я посмотрел на старика. — И я хочу, чтобы вы помогли мне их вырастить.

Де ла Серда вопросительно изогнул бровь.

— Устав компании позволяет мне иметь свой собственный охранный полк. Для защиты заводов, как там написано. Но мы-то с вами понимаем, что защищать придется не только стены, — я сделал паузу. — Я хочу, чтобы вы его возглавили.

Изабелла удивленно ахнула. А ее отец смотрел на меня долгим, пронзительным взглядом, пытаясь просканировать, серьезно я говорю или это какой-то финт ушами.

— Я стар для строевой муштры, барон, — протянул испанец.

— Мне не нужен плац-генерал, который будет учить солдат ноги тянуть, — я хмыкнул. — Мне нужен командир, стратег, способный научить людей думать. Действовать малыми группами, в лесах, в городах. Вести разведку и проводить диверсии. Защищать и нападать. Я хочу, чтобы вы создали отряд, который будет выполнять… особые задачи. Вроде тех, что мы с вами решали в последней экспедиции.

Теперь до него дошло. Я предлагал ему настоящую войну. Тайную, грязную, без правил и парадов. Войну, в которой он был докой.

В его старых глазах на мгновение полыхнул тот самый огонь, который я видел на мостике «Фреи».

— Это опасная игра, барон, — сказал он без прежней ледяной отстраненности.

— Я знаю, — кивнул я. — Но вы сами сказали: я создал монстра. И чтобы им управлять, мне нужен свой цепной пес. Верный, умный и безжалостный.

Он не ответил. Только медленно, с достоинством, склонил свою седую голову. Это было его согласие.

Когда я покинул испанское посольство (вот ведь удивительно, что ни разу самого посла не увидел), я направился к себе в усадьбу. Хотя какая это усадьба? Крепость.

Я заперся у себя в кабинете. Здесь, среди чертежей и книг, я был дома. Я расстелил на огромном столе две вещи, которые теперь определяли мою жизнь. Первая — подробная карта России, огромное лоскутное одеяло из лесов, рек и бескрайних, диких пространств. Вторая — подписанный Царем устав моей компании, от которого еще пахло свежими чернилами и сургучом.

Я смотрел то на карту, то на устав, и в голове медленно складывался план.

Мой взгляд зацепился за длинную, зубчатую гряду Уральских гор. Вот оно. Сердце русской промышленности. Вотчина Демидова, который уже отвесил мне оплеуху, перекупив мастеров и попытавшись завалить мой устав. Он был моим главным внутренним врагом. Умным, хватким, безжалостным. Бодаться с ним на его территории, переманивая людей или сбивая цены, — глупо и долго. Он там царь и бог.

Но у меня был козырь, которого не было у него. У меня была технология.

Я подошел к сейфу, открыл его и достал два своих главных сокровища. Первый —слиток стали. Символ новой эры. Второй — чертеж паровой машины, доведенный до ума гением Нартова. Я положил их на карту, прямо поверх Урала.

Решение было дерзким, наглым, но единственно верным. Зачем воевать с Демидовым, если можно сделать его партнером? Зачем строить с нуля свою империю на Урале, если можно подмять под себя уже существующую?

Демидов был силен, но его сила была и его ахиллесовой пятой. Вся его мощь держалась на технологиях прошлого века: на древесном угле, на воде, на примитивных мехах. Он выжимал из них всё, но уже уперся в потолок. А я мог дать ему домкрат, который поднимет его выше этого потолка. Я мог предложить ему будущее.

Мои новые полномочия, выданные царем, развязывали мне руки. Я взял чистый лист бумаги, макнул перо в чернильницу.

'Уважаемому Никите Демидовичу, — выводил я ровные строки. — Наслышан о ваших великих трудах на благо Отечества и о непревзойденном качестве уральского железа. Компания наша, по воле Государя созданная, также о мощи России радеет. Однако, как известно, в одиночку

Посему, имея на то высочайшее дозволение, предлагаю вам, отбросив былые обиды, встретиться и обсудить дела первостепенной важности. У меня есть идеи, касающиеся будущего всей российской металлургии, которые, смею вас заверить, будут выгодны и вашей казне, и нашей. Речь пойдет о технологиях, способных в разы поднять выплавку металла и уронить его цену, о силе пара, что придет на смену воде, и о новом, невиданном доселе топливе.

Предлагаю встречу на нейтральной территории, чтобы без лишних ушей, в спокойной обстановке, мы могли бы потолковать, как нам, двум главным промышленникам России, не бодаться, а работать вместе, к вящей славе Государя и процветанию государства.

С почтением,

Генеральный директор «Русской Промышленной Компании»,

Барон Петр Смирнов'.

Я перечитал письмо. Каждое слово на своем месте. Никаких угроз, никакого подхалимажа. Разговор на равных.

Это было предложение, от которого такой тертый калач, как Демидов, не сможет отказаться. Уж что-что, а выгоду он чуял за версту.

Я запечатал письмо и отдал его гонцу.

Я думаю, он клюнет. Просто из чистого любопытства и здорового коммерческого интереса. Он захочет посмотреть в глаза наглецу, который посмел бросить ему перчатку. Он захочет прощупать меня, выведать мои секреты.

Глава 14

У любой победы есть послевкусие. Сначала — эйфория, будто хлебнул молодого, забористого вина. В голове легко, море по колено, и кажется, что ты можешь свернуть горы. А потом приходит утро. И с ним — тяжелое, мутное похмелье. Голова чугунная, а на душе такой осадок, будто кошки нагадили. Именно с таким чувством я и продрал глаза на следующее утро после отъезда царского кортежа. Вчерашний триумф, когда сам Петр хлопал меня по спине, а Меньшиков, кривясь от зависти, отслюнявливал деньги на акции моей компании, уже казался сном.

Я махнул рукой Любаве, которая уже вовсю гремела ухватами у печи, и, плеснув на лицо ледяной воды из умывальника, пошел прямиком туда, где стучало сердце всего Игнатовского — в нашу «конструкторскую». Так мы прозвали большую избу, отданную под штаб. Внутри уже кипела работа. Вся команда «мозговых штурмов» была в сборе. Осунувшийся Нартов буквально врос в какой-то чертеж. Рядом, аккуратной стопочкой раскладывая бумаги, сидел Леонтий Филиппович Магницкий — сосредоточенный и чуточку на нервах. Федька с Гришкой что-то писали. А в самом темном углу, почти слившись с тенью, примостился капитан де ла Серда. Он молча набивал трубку.

— Доброго утра, господа, — я вошел, привлекая внимание. — Пора за работу. Сегодня у нас разбор полетов.

Я подошел к столу, заваленному чертежами и деревянными моделями, и взял небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Мы победили. Выплавили первую сталь, получили от Царя добро, компанию создали. Но давайте по-честному: мы победили вопреки. Чистое везение и Божий промысел. И если мы прямо сейчас не начнем затыкать дыры, то в следующий раз так может не свезти.

Я повернулся к Нартову. Тот оторвался от бумаг и вперился в меня взглядом.

— Андрей, твоя паровая машина — зверь. Только необъезженный. В день плавки ее колотило так, что я думал, она вырвет болты из фундамента и улетит к лешему, прихватив с собой полцеха. Давление в котле скакало, как сумасшедшее. Из-за этого компрессор не дул, а плевался воздухом. Я поймал момент, когда надо было глушить, что называется «на чуйке», на каком-то шестом чувстве. Но ставить на это целое производство — слишком большой риск. Одна ошибка — и на выходе у нас тонна бесполезного чугуна. Или, что еще хуже, пережженного железа, которое только на переплавку.

Нартов нахмурился. Он и сам все это прекрасно понимал — он же стоял у рычагов, пытаясь укротить этого монстра.

— Но это только полбеды, — продолжил я. — Есть и вторая, о которой мы догадывались, но теперь убедились.

По моему знаку в избу вошел один из литейщиков. В руках, завернутый в грязную рогожу, он держал уродливый, ноздреватый кусок чего-то, похожего на застывшую пену из ада. С глухим стуком он положил его на стол.

— Вот, ваше благородие. Достали, пока «конвертур» остывал. Вся футеровка изнутри этой гадостью покрылась, еле ломами отодрали.

Я взял в руки тяжелый, пористый обломок. Он все еще был теплым.

— Это шлак. Оксиды кремния, марганца… в общем, вся дрянь, что выгорает из чугуна. Она легче стали, всплывает наверх и застывает, намертво прикипая к стенкам.

Магницкий тут же снял очки, протер их и вгляделся в обломок. Его мозг мгновенно выдал неутешительный прогноз.

— Погодите, Петр Алексеевич… — с тревогой в голосе произнес он. — Это что же получается, после каждой плавки нам придется останавливать весь процесс, ждать, пока эта штука остынет, а потом посылать мужиков с ломами, чтобы они часами эту заразу выковыривали?

— Именно так, Леонтий Филиппович, — подтвердил я. — Сутки простоя на каждые полчаса работы. Вся наша производительность летит коту под хвост. Мы будем сталь выплавлять медленнее, чем Демидов свой чугун на Урале.

В комнате повисла гнетущая тишина. Эта проблема была бревном, которое перегораживало нам всю дорогу.

— И есть третья, — я отпустил литейщика и подошел к грифельной доске, взял мел. Рука сама начертила знакомый силуэт нашего первенца. — Наш конвертер — как высокий узкий стакан, похожий на грушу, да. Есть один нюанс. Давление столба жидкости. Чем он выше, тем труднее его продуть. Мы тратим уйму энергии, чтобы продавить воздух через эту толщу расплава. Наша паровая машина и так работала на износ, рискуя в любой момент разлететься на куски.

Я отбросил мел и обернулся к своей команде. На лицах — откровенное уныние. Только что были героями, творцами чуда, а теперь это чудо грозило обернуться пшиком.

— Итак, у нас три задачи, которые надо решить, пока не поздно, — я начал загибать пальцы. — Первое: построить нормальный, надежный силовой агрегат. Второе: спроектировать новый улучшенный конвертер — низкий и широкий, как тазик, чтобы дуть было легче. И третье, самое геморройное: придумать, как избавляться от этого проклятого шлака, не останавливая печь. Вот наш план на ближайшее время. Все остальное — в топку.

В этот момент подал голос де ла Серда. Он все это время молча сидел в углу, раскуривая трубку, и казалось, вся эта техническая возня его нисколько не волнует.

— Пока вы, господа, будете с

Он поднял на меня свои выцветшие, колючие глаза.

— Но охрана по периметру — это полдела, барон. Враг хитер. Он не полезет на стену, он постарается, чтобы ему открыли ворота изнутри. Мне нужны полномочия. Мне нужны глаза и уши в каждом цеху. Я должен знать о каждом новом работнике, госте, косом взгляде. Предатель, подсыпающий яд в суп, опаснее шведского полка на границе.

Я посмотрел на старого испанца. Его слова упали на благодатную почву. Покушение на Нартова было предупреждением. Это был первый выстрел в новой, тайной войне. Я не стал сразу отвечать, а вместо этого позвал человека, который все это время тихо стоял у двери, — Орлова.

Мой верный сорвиголова, с которым мы прошли и огонь, и воду, и медные шведские трубы, вежливо улыбнулся и подошел. За последние месяцы он из простого гвардейского офицера превратился в начальника службы безопасности всего Игнатовского. По моей наводке он уже наладил и дозоры, и систему пропусков, и свою небольшую агентурную сеть среди работников. Опыта в этом деле у него было уже побольше, чем у многих в Тайной канцелярии.

— Капитан, — обратился я к де ла Серде. — Вы правы. Вам нужны не только полномочия, вам нужна структура. И правая рука.

Я повернулся к Орлову, затем снова к испанцу.

— Сеньор де ла Серда, вы — мозг нашей безопасности. Стратег. Вы будете планировать операции, учить людей, думать на три шага вперед. Вам нужен тот, кто будет вашими руками и ногами здесь, на земле, кто знает каждого мужика в лицо, каждую тропинку в этом лесу. Орлов — сейчас начальник всей охраны. Он уже многому научился, но ему не хватает вашего опыта, вашей хватки. А вам, в свою очередь, не хватает его знания местной специфики.

Я посмотрел на обоих. Два абсолютно разных человека. Прямолинейный, бесстрашный русский рубака и старый, умудренный интригами европейский лис.

— Я хочу, чтобы вы работали вместе. Орлов будет вашей правой рукой, первым заместителем. А вы, сеньор, станете его наставником в этой грязной игре. Научите его всему, что знаете сами. Создайте мне такую службу безопасности, чтобы мышь без нашего ведома не проскочила. И чтобы Демидов на своем Урале икал каждый раз, когда кто-то из его людей просто подумает сунуться в нашу сторону.

Де ла Серда долго, изучающе смотрел на Орлова. Орлов в ответ смотрел прямо, без тени робости.

Орлов первым протянул свою широкую, как лопата, ладонь. Старик на мгновение замешкался, а потом медленно, с достоинством, вложил свою сухую, костлявую руку в его. Их рукопожатие было крепким. Союз был заключен.

— Вы получите все, что нужно, — уже обращаясь к ним обоим, произнес я. — Абсолютный карт-бланш. Действуйте.

Старик молча качнул головой в знак согласия и снова погрузился в свои мысли. Уверен, что он думает о том, как передать свой опыт. Орлов же едва заметно ухмыльнулся, предвкушая новую, интересную работу.

Я же обвел взглядом свою команду. Усталые, озадаченные, но не сломленные лица. Раньше мы воевали со шведами и англичанами. Теперь нашими врагами стали скачущее давление, тугоплавкий шлак и невидимые шпионы. И кто его знает, какой из этих врагов был опаснее.

На следующий день после нашего «разбора полетов» Игнатовское загудело с новой силой. Уныние, которое на миг овладело моими людьми, сменилось злым, рабочим азартом. Русскому мужику, как известно, чем сложнее задача, тем интереснее жить. А задач я им нарезал на год вперед. Наша конструкторская изба превратилась в поле битвы, где вместо сабель скрещивались идеи, а вместо крови на пол летела грифельная пыль.

Андрей Нартов, казалось, вовсе перестал спать. Он фонтанировал идеями, каждая из которых была дерзновеннее предыдущей. Через пару дней он выложил передо мной стопку чертежей.

— Вот, ваше благородие, — его голос звенел от возбуждения. — Думал я над вашей задачей. Вот решение по паровой машине.

Я развернул верхний лист. Схема была сложной, правда до гениальности логичной. Два цилиндра располагались друг напротив друга, на одной оси, а их поршни были соединены с одним коленчатым валом.

— Оппозитная схема, — вырвалось у меня.

— Как изволили назвать? — не понял Нартов.

— Неважно. Объясняй.

— Поршни будут ходить навстречу друг другу, — он начал водить по чертежу мозолистым пальцем. — Один толкает вправо, другой — влево. Они будут гасить силу друг друга, уравновешивать. Машина не будет трястись, а будет мощно и ровно дышать, как грудь у кузнеца. Никаких скачков и тряски. Чистая, плавная сила.

Я смотрел на чертеж. Этот парень — гений. Я лишь дал ему общую идею, а он додумал ее, воплотил в изящную, рабочую конструкцию. Но тут же возник спор, который едва не перерос в полноценную ссору. Касался он сердца машины — котла.

— Делать будем из нашей новой стали! — рубанул я. — Она прочная, выдержит любое давление.

— Ни в коем разе, Петр Алексеич! — впервые за все время Нартов позволил себе со мной так резко спорить. Его поддержал и Магницкий. — Мы эту сталь еще не знаем! Да, она твердая, но хрупкая ли? А как она себя под долгим давлением и жаром поведет? Мы же не хотим, чтобы наш первый котел рванул так, что от Игнатовского одна воронка останется! Медь! Вот из чего нужно делать. Она пластичная, вязкая. Если что не так, она сначала вздуется, зашипит, даст нам время убежать, а не разлетится на тысячи осколков.

Доводы были железные. Я, скрепя сердце, согласился на компромисс. Первый, опытный агрегат строим с медным котлом, который влетит нам в копеечку. Но параллельно я приказал Нартову и Федьке с Гришкой оборудовать в кузне специальный стенд. Мы будем испытывать нашу сталь. Рвать ее на лебедках, гнуть, калить и снова гнуть. Мы должны были узнать предел ее прочности, прежде чем доверить ей жизни людей.

По проблеме шлака Нартов тоже выдал идею, поражающую своей простотой.

— А что, если в нашем «тазике»-конвертере, — размышлял он вслух, водя мелом по доске, — пробить еще одну дырку? Сбоку, повыше. Не для заливки чугуна, а для слива. Шлак ведь, вы сами говорили,

Я тут же ухватился за эту мысль. Это был прорыв. Но я видел и все подводные камни.

— Дверь в пекло, Андрей? — я посмотрел на него в упор. — Идея — блеск. А теперь придумай, как мы будем затыкать эту дыру, из которой хлещет жидкое солнце? Какой материал выдержит такой жар и не приварится намертво? И чем мы будем пробивать застывшую корку шлака? Ломом? Да он оплавится, не успев ее коснуться.

Нартов нахмурился, скребя в затылке. Вопрос остался открытым. Мы нашли направление, но сам путь предстояло прорубать через пот, ожоги и десятки неудачных экспериментов.

Пока мы, инженеры, витали в эмпиреях чертежей и гипотез, капитан де ла Серда вел свою, куда более приземленную и кровавую войну. Его отряд «особого назначения» превратился в стаю волков. Днем они до седьмого пота гоняли по окрестным лесам и болотам, отрабатывая бесшумное передвижение, засады и ножевой бой. А ночами, разбившись на двойки и тройки, превращались в призраков, патрулирующих дальние подступы к имению. Я поначалу считал это излишней предосторожностью, но старый испанец оказался прав.

Реальность нанесла свой удар на третью ночь. Я уже ложился спать, когда в дверь моей избы постучали. На пороге стоял сам де ла Серда.

— Прошу прощения за поздний визит, барон, — от его голоса веяло могильным холодом. — У нас гость. Я думаю, вам будет интересно на него взглянуть.

Он провел меня в дальний погреб, который он приспособил под свои нужды. Воздух там был спертый. При свете одинокого фонаря я увидел сидящего на полу человека. Он был связан, во рту — кляп. Одежда на нем была простая, мастеровая, но руки… руки были крепкими, мозолистыми, со въевшейся металлической пылью. Это явно был не крестьянин.

— Мои ребята взяли его в трех верстах отсюда, у брода, — пояснил испанец. — Пытался просочиться, косил под заблудившегося охотника. Но врал неумело.

Де ла Серда подошел к пленнику, вытащил кляп. Тот закашлялся, жадно глотая воздух.

— Кто послал? — вопрос испанца прозвучал как щелчок кнута.

Пленник молчал, упрямо глядя в пол.

— Хорошо, — де ла Серда повернулся ко мне. — Барон, не хотите ли прогуляться? Воздух сегодня свежий.

Я понял, что сейчас начнется то, что я предпочел бы не видеть. Ценю, конечно, заботу, но я был командиром. И я должен был это видеть.

Допрос был страшным в своей обыденности. Старый испанец просто говорил. Тихо, вкрадчиво, объясняя пленнику с хирургической точностью, что именно он будет делать с его пальцами, а потом и с другими частями тела, если тот не заговорит. В его арсенале не было затейливых пыточных инструментов. Только простой нож и плоскогубцы из кузни.

Мастеровой сломался через пять минут, когда де ла Серда, все с тем же спокойным лицом, начал медленно ставить свои «инструменты» на стол перед растерянным пленником. Он завыл, забился в веревках, и из него полилось.

Это был простой, но ушлый литейщик с одного из демидовских заводов. Его и еще нескольких таких же лично послал один из главных приказчиков Демидова. Задача у них была простая. Просочиться в Игнатовское, прикинуться беглыми мастерами, а потом начать свою игру. «Поглядеть» на наши чертежи, на наши «диковинки». И главное — начать обрабатывать моих лучших кузнецов и литейщиков. Кого-то переманить, пообещав двойной оклад и вольную. А самых упрямых — запугать. Намекнуть, что их семьи могут «случайно» пострадать от пожара или попасть под горячую руку пьяного солдата.

Демидов вел активную промышленную контрразведку и психологическую войну, пытаясь выбить из-под меня фундамент — моих мастеров.

Когда пленник выложил все, де ла Серда посмотрел на меня. В его взгляде был немой вопрос: «Что с ним делать?».

— К Брюсу.

Пусть Яков Вилимович соберет компромат и на Демидова, хуже не будет.

Ночь после допроса выдалась тяжелой. Я долго не мог уснуть, ворочался на своей жесткой кровати. Утро не принесло облегчения.

Я ждал ответа с Урала, от моего могущественного врага. К обеду появился гонец от Брюса. Он привез толстый пакет с депешами и долгожданный ответ от Никиты Демидова.

Я вскрыл пакет в своем кабинете. Письмо было написано на дорогой гербовой бумаге, каллиграфическим почерком дьяка. Оказывается, промышленный король оказался не на своих уральских заводах, а в Москве, где, по его словам, он «решал дела в Приказах». Старый лис плел свои интриги в самом сердце государства.

Ответ был шедевром дипломатической эквилибристики, ядовитым медом, завернутым в почтительное обращение. Что характерно, адресован он был не мне лично, а «Совету господ директоров Русской Промышленной Компании». Копия, как любезно сообщил Брюс в сопроводительной записке, была направлена и светлейшему князю Меншикову.

Демидов писал, что «наслышан о великом рвении государева нового любимца, барона Смирнова» и «всецело поддерживает любые начинания, служащие приумножению мощи и славы Отечества». Каждое слово сочилось фальшью. Он продолжал, что, к великому его сожалению, «дела государственной важности» не позволяют ему покинуть Первопрестольную и почтить визитом «отдаленную, хоть и славную своими начинаниями, вотчину» в Ингерманландии.

А дальше следовал сам удар, поданный под соусом отеческой заботы. «Вместо сего, — писал Демидов, — дабы не отвлекать государевых людей от ратных дел, по-отечески приглашаю самого господина барона явиться в Москву. Здесь, в сердце России, перед советом истинных рудознатцев и промышленников, коих немало собралось в столице, он мог бы доложить о своих успехах и планах, дабы мы, люди опытные, могли дать ему добрый совет и уберечь от ошибок, свойственных молодости и горячности».

Я перечитал эти строки дважды.

Это был вызов на дуэль, брошенный с царским размахом. Он демонстративно ставил себя выше, превращая встречу равных в экзамен, который дерзкий выскочка должен был держать перед трибуналом «настоящих» людей дела. Он заманивал меня на свою территорию, в Москву. Отказаться — значило проявить трусость, расписаться в собственной несостоятельности перед Меншиковым и другими акционерами. Согласиться — лезть в пасть к льву.

На фоне этих невеселых размышлений в Игнатовское, как луч света в темном царстве, прибыла неожиданная гостья. Под предлогом «проведать отца, заскучавшего в северной глуши», к нам пожаловала Изабелла де ла Серда (я разрешил Орлову выдать ей пропуск). Ее элегантная карета выглядела инопланетным кораблем среди наших грубых телег.

Встречать ее вышла Любава. Я как раз шел из кузни и увидел эту сцену.

Ее гостеприимство было безупречным. Она поклонилась, как и положено, провела гостью в лучшие покои, распорядилась насчет обеда. Но все это было сделано с ледяной, подчеркнутой вежливостью, за которой чувствовалась сталь. Она, провожая Изабеллу, смерила ее с ног до головы оценивающим взглядом, сравнивая ее тонкое заморское платье со своим добротным простым сарафаном. Это была немая дуэль двух миров.

Но Изабелла приехала не на бал. Она привезла с собой сундук с книгами и на следующий же день потребовала показать ей наши трофеи. Ее интересовали захваченные на шведском заводе технические фолианты. С ее блестящим знанием европейских языков, она с головой погрузилась в работу, которую я сам откладывал на потом (хотя по первости я заподозрил в ней шпионку).

Мы часами сидели в моем кабинете, склонившись над страницами, исписанными готическим шрифтом. Она переводила, а я, слушая ее тихий, с легким акцентом голос, делал пометки. В этих пыльных книгах оказались бесценные сведения о шведских методах литья, о составе флюсов, о секретах горного дела. Между нами рождалось новое, странное партнерство. Мы почти не говорили о личном, наши разговоры были о химии, о механике, о цифрах. В этом общем деле, интеллектуальном поединке с тайнами чужой технологии, я чувствовал к ней глубокое, почтительное уважение. Она была красивой женщиной и была умна, как черт.

И Любава это чувствовала. Она постоянно находила предлоги, чтобы войти в кабинет. То приносила нам чай, который мы забывали выпить, то поправляла свечи, то просто молча стояла у двери, своим присутствием напоминая, кто здесь хозяйка. Воздух в комнате становился наэлектризованным. Я видел, как Любава бросает на испанку косые, ревнивые взгляды, а Изабелла отвечает ей легкой, чуть снисходительной улыбкой, от которой Любава каменела.

«Еще одна проблема, для которой у меня нет чертежей», — с досадой думал я, пытаясь сосредоточиться на схеме доменной печи. Я сознательно игнорировал это женское противостояние, делая вид, что ничего не замечаю. У меня была война с Демидовым, война с технологиями, война с самим временем. На еще одну войну у меня просто не было ни сил, ни ресурсов. И я малодушно отодвигал ее решение на потом, надеясь, что она как-нибудь рассосется сама собой.

Две недели пролетели как один сумасшедший день. В кузне и в цеху кипела работа. Нартов, казалось, вовсе слился со своим детищем. Он дневал и ночевал у паровой машины, лично притирая каждый поршень, выверяя каждый клапан. Его фанатизм заразил всех. Мастера работали на износ, движимые азартом творцов, создающих нечто невиданное.

И вот этот день настал.

Запуск нового силового агрегата проходил в почти церковной тишине. В цеху собрались все, кто был причастен к этому чуду. Нартов лично встал у рычагов. Федька и Гришка подкидывали уголь в топку медного котла. Я стоял чуть поодаль, рядом с Магницким, и ощущал, как бешено колотится сердце. Слишком многое было поставлено на эту карту.

— Давление в норме, ваше благородие! — доложил Нартов, его голос дрогнул от напряжения.

— С Богом, Андрей, — только и смог выдохнуть я.

Механик дернул длинный латунный рычаг.

Машина вздрогнула. Это была не дикая, конвульсивная тряска, что у ее предшественницы, а мощный, уверенный толчок. Раздался глубокий, низкий звук, будто проснулся спящий великан.

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Оппозитная схема сработала идеально. Два поршня, двигаясь навстречу друг другу, гасили вибрации. Огромный чугунный маховик, набрав инерцию, завертелся без рывков. Рядом запыхтел компрессор, а стрелка на здоровенном, похожем на бочку ресивере, уверенно поползла вверх и замерла на отметке, вдвое превышающей ту, что мы с таким трудом выжали в прошлый раз.

Это был чистый, оглушительный, технологический триумф. Мы сделали это. У нашего завода появилось надежное, мощное сердце. Теперь мы могли выплавлять сталь, мы могли делать это стабильно, предсказуемо, в промышленных масштабах.

Вечером я долго стоял у ровно гудящей машины, слушая ее мерное дыхание. Она была прекрасна. Настоящая симфония пара и металла.

В руке я сжимал письмо Демидова, которое за эти дни стало почти родным. Теперь, когда у меня в руках была эта сила, его вызов в Москву уже не казался таким пугающим. Ехать туда как проситель, оправдываться перед советом бородатых консерваторов — самоубийство. Его съедят, не подавятся, и костей не оставят. Значит, нужно было превратить этот визит из унизительного экзамена в дерзкую демонстрацию силы. В театральное представление, которое потрясет старомосковскую элиту до самого основания.

Я собрал своих соратников прямо в цеху, под мерный гул паровой машины.

Мой взгляд упал на деревянный макет завода, который стоял в углу цеха, заботливо укрытый полотном.

— Демидов хочет собрать совет «настоящих промышленников»? Отлично. Пусть собирает. Мы покажем им не бумаги и не пустые обещания. Мы покажем им работающее будущее.

Я изложил свой план. Доставить в Москву наш хрупкий макет. Снять на время один из дворцов, созвать туда всю знать: бояр, купцов, приказных дьяков, всю ту косную, неповоротливую элиту, которая привыкла жить по старинке. И на их глазах, под мерное шипение миниатюрной паровой машины, запустить наш завод в миниатюре. Пусть увидят своими глазами, как бегают вагонетки, как вращаются станки, как работает конвертер. Не думаю, что меня посчитают фокусником. Хотя, всякое может быть.

— Я еду в Москву, — я обвел взглядом лица соратников, — на вербовку. Я собираюсь наглядно показать, за кем стоит сила, технология и, главное, благоволение Государя. Демидов хотел устроить мне порку? Что ж, он сам дал мне сцену для моего лучшего спектакля. А он в нем будет лишь зрителем в первом ряду.

На лицах моих людей отразилась вся гамма чувств: от шока до восхищения этой безумной идеей. Магницкий схватился за голову: «Петр Алексеевич, да он же в щепки разлетится по нашим дорогам!». Но Нартов уже загорелся. В его глазах плясали черти. «Сдюжим, ваше благородие! Упакуем каждую деталь в войлок, в стружку. Я лично в телеге с ним поеду, каждую кочку на себе чувствовать буду!».

Следующие несколько дней Игнатовское стояло на ушах. Нартов и его ученики со слезами на глазах, с нежностью хирурга, разбирали свое хрупкое детище. Каждая шестеренка, рычаг, домик упаковывался

Глава 15

За время моего отсутствия на столе выросла целая гора челобитных, докладных и прошений. Я тяжело вздохнул и, решив перед отъездом разгрести эти авгиевы конюшни, погрузился в чтение.

И чем глубже я зарывался в это бумажное болото, тем отчетливее понимал, что наше процветающее Игнатовское — это лишь крохотный островок в океане дремучей косности и бесправия. Это был срез всего русского технического гения — дикого, зато невероятно живого. Аж радость брала за наших предков. Вот челобитная от посадского умельца, придумавшего новый способ закалки рессор. Он молил об «охранной грамоте», чтобы его секрет не спер какой-нибудь приказчик и не выдал за свой. Вот жалоба от артельного старосты плотников, разработавших хитроумный способ вязки бревен для мостов, — их наработки без зазрения совести присвоил себе казенный инженер. А рядом — откровенная дичь, но дичь по-своему гениальная: «самодвижущаяся телега на силе ветра», «водоподъемный снаряд без лошадиной тяги» и даже «летучий змей».

Я откинулся на спинку стула и протер уставшие глаза. Десятки, сотни идей рождались в головах по всей стране и тут же гибли, утонув в безразличии, воровстве и страхе. Люди боялись творить, потому что плоды их ума были беззащитны. До меня с пугающей ясностью дошло: весь мой промышленный рывок, конвертеры и паровые машины держатся на хрупком фундаменте — на мне, на Нартове, на горстке людей, которых я собрал под своим крылом. Но система не может держаться на отдельных личностях. Рано или поздно меня не станет, и все вернется на круги своя. Чтобы запущенный маховик не остановился, он должен сам себя раскручивать, подпитываясь энергией тысяч таких вот самородков. А для этого им нужно было дать нечто большее, чем деньги и доброе слово. Им нужна была защита, нужен был закон.

Я вышел из кабинета и заметил Магницкого у стола с кульманом (тоже ведь наше изобретение).

— Леонтий Филиппович! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Зайдите, пожалуйста. Разговор есть. Важный.

Магницкий появился на пороге через минуту. Он был уверен, что я снова позову его корпеть над сметами или расчетами, и уже приготовил свои счеты и грифельную доску.

— Отложите цифры, — я указал ему на стул напротив и устало потер лицо. — Беда у нас, Леонтий Филиппович. И не с железом, а с людьми. С их мозгами.

Я вкратце обрисовал ему ситуацию, пересказав суть десятка самых вопиющих челобитных. Магницкий слушал и хмурил брови.

— Так всегда было, Петр Алексеич, — вздохнул он, когда я закончил. — Что с возу упало, то пропало. Мысль не ухватишь, в амбар не запрешь. Кто смел, тот и съел.

— Вот именно! — я вскинул голову. — А я хочу, чтобы мысль можно было и «ухватить», и в «амбар запереть». Хочу, чтобы она стала ценным, защищенным товаром. Как думаете, как это можно сделать?

Я задал вопрос и замолчал. Я не хотел давать готовых ответов. Мне нужен был его ум, его знание местных реалий, чтобы облечь мою идею из будущего в понятные и рабочие формы этого времени. Магницкий задумался. Он снял очки, протер их и снова водрузил на нос. Его мозг заработал, раскладывая проблему на переменные.

— Товаром… — протянул он. — У товара должны быть цена и хозяин. Значит, надо сперва признать, что у «хитрости» есть автор. А для этого надо ее как-то описать, на учет поставить, чтобы отличать от других. Как в казне монеты метят, чтобы не спутать.

— Именно, Леонтий Филиппович! — подхватил я. — Именно! Учет и фиксация! Но кто это будет делать?

— Для того и существует наша Инженерная канцелярия, — его глаза блеснули. Он поймал мою мысль. — Мы создадим особый отдел. Или… «Палату привилегий и новшеств». Звучит солидно.

— «Палата привилегий»… Отлично! — я вскочил и начал мерить шагами кабинет. — Именно! Любой умелец, от последнего холопа до князя, сможет подать в эту Палату описание своей задумки. С чертежами, с расчетами. Совет из лучших наших инженеров — вы, Нартов, я — будет это рассматривать. Если идея стоящая — мы ее утверждаем. Изобретатель получает «привилегию» — охранную грамоту на свое имя. С печатью, с подписями. Документ, который подтверждает — это его детище.

— И эта привилегия, — подхватил Магницкий, уже войдя в раж, — должна давать ему право на вознаграждение! Если к примеру ваша Компания использует его идею, он должен получить свою долю, законную часть от прибыли. Это заставит их нести к нам лучшие свои выдумки! Мы не будем их искать, они сами придут!

— Вот! Вот оно! — я остановился и посмотрел на него с восторгом. — Мы дадим им стимул! Мы создадим рынок интеллекта! И наша Компания станет главным игроком на этом рынке, скупая лучшие мозги России!

Ну не мог я сходу сказать, что надо сделать патентное бюро. Магницкий — ум, который нашел выход. Он уже скрипел пером, набрасывая на листе структуру будущей Палаты, пункты, параграфы. Его академический ум облекал мою дерзкую идею в строгую, юридически выверенную форму. Он уже видел, как это будет работать: реестры, комиссии, экспертные заключения.

— Нужно немедленно составить меморандум для графа Брюса, — сказал он, не отрываясь от бумаги. — Изложить все подробно. Государь должен это одобрить. Иначе все наши «привилегии» так и останутся филькиной грамотой.

— Составляйте, Леонтий Филиппович, — я положил руку ему на плечо. — Мы с вами сейчас закладываем фундамент поважнее, чем у доменной печи. Мы строим машину, которая будет работать, когда нас уже и в живых не будет.

Мы делали будущее российской инженерной мысли.

Разборки с будущей «Палатой привилегий» немного разгрузили голову, но чем ближе маячил отъезд, тем отчетливее я понимал одну простую вещь. В Москве играть по правилам никто не будет. Демидов и его присные не побрезгуют ничем. И на пышных приемах в боярских хоромах или в тесных приказных палатах мой десяток гвардейцев будет полезен, как рыбе зонтик. Мне нужен был свой собственный, последний аргумент. Козырной туз, который можно достать из рукава, когда припрет. Компактный, смертоносный и абсолютно незаметный.

Вечером, после очередного долгого дня, я заперся в мастерской с

— Вот, Андрей, наша с тобой задача на ближайшие дни, — я ткнул пальцем в эскиз. — Нужно сделать эту игрушку. Одну.

Нартов вгляделся в чертеж. Его мозг мгновенно оценил сложность задачи. Он не стал задавать лишних вопросов. Просто взял эскиз и надолго замолчал, прокручивая в голове варианты. Так и началась наша собственная маленькая производственная драма, разыгравшаяся в стенах одной кузни.

Первой и главной проблемой стала, как ни странно, сталь. Наш первенец был великолепен. Но его свойства были для нас тайной за семью печатями. Одно дело — держать удар молота, и совсем другое — выдержать взрыв пороха в замкнутом пространстве. Первый же прототип ствола, отлитый из этой стали и испытанный на разрыв на прессе, который мы наскоро соорудили, экзамен завалил. На его внутренней поверхности проступила едва заметная, волосяная трещина.

Для такого ответственного дела литая сталь не годилась. Нужна была кованая. Многослойная, прочная, упругая. Та, из которой веками делали лучшие клинки.

Следующие несколько дней кузня превратилась в адское пекло. Гришка С Федькой со своими двумя молотобойцами, мысленно проклиная меня и мою затею, колдовали над раскаленным куском металла. Они складывали его, проковывали, снова складывали, пересыпая слои истолченным в пыль древесным углем. В воздухе стоял густой запах раскаленного железа. Я часами стоял рядом, наблюдая за этим древним, почти магическим процессом. Я создаю настоящее произведение искусства. В серию это точно не пойдет.

Параллельно шла работа над механизмом. Бескурковая система с внутренним ударником оказалась слишком сложной для наших станков. Точности не хватало. Любой перекос — и механизм клинило. Нартов бился над этой проблемой два дня, а потом пришел ко мне с новым, гениальным в своей простоте решением.

— Ваше благородие, а что, если не прятать курок, а сделать его частью замка? — он показал мне деревянную модельку. — Вот, глядите. Ствол переламывается для зарядки. А когда его закрываешь, специальный рычаг внутри взводит скрытый курок. Просто, надежно, как топор. И осечки быть не может.

Это был технологический шедевр. Простое, изящное решение, которое убирало все лишние детали, оставляя лишь голую, смертоносную функциональность. Идея охотничьего ружья напрашивалась, тем более в моих эскизах, связанных с СМкой было и такое оружие. А Нартов углядел же — голова.

Но главным прорывом стал боеприпас. Опыт создания унитарных патронов для СМ-1, конечно, помог, но то было оружие армейское, где можно было пожертвовать изяществом ради надежности. Здесь же требовалась ювелирная работа. Простая идея с гремучей ртутью, которую я пробовал еще для винтовок, в малом объеме давала слишком много осечек. Нужна была иная, более хитрая система. Мы снова заперлись в лаборатории.

— Нам нужна не химия, а механика, — объяснял я соратникам, чертя на доске. — Нам нужна искра. Как в кремневом замке, только размером с ноготь.

Решение было изящным. Мы создали двухсоставный капсюль. Часами толкли в бронзовой ступке обычное стекло (про стекло — там вообще отдельная история получилась), превращая его в мельчайшую, острую пыль. Эту стеклянную крошку смешивали с серой и растертой в пыль селитрой. Сама по себе эта смесь не взрывалась, но была чрезвычайно чувствительна к трению. При резком ударе бойка микроскопические частицы стекла, скрежеща друг о друга, высекали сноп горячих искр, которые тут же поджигали серу. Но этой вспышки было маловато, чтобы гарантированно воспламенить основной заряд. Поэтому поверх первого состава мы насыпали второй — щепотку самого лучшего, мелкодисперсного дымного пороха. Он играл роль «усилителя», превращая крохотную искру в мощный форс пламени, который уже и поджигал основной, бездымный заряд в гильзе.

В итоге, после непрерывной, лихорадочной работы, у меня в руках лежал маленький, тяжелый, идеально подогнанный пистолет. Вороненая, переливающаяся синевой сталь ствола, рукоять из мореного дуба, которая как влитая легла в ладонь. И рядом — два десятка тускло поблескивающих латунных патронов, каждый из которых был маленьким произведением инженерного искусства. Это был приговор, спрятанный в кармане, он давал мне такое чувство уверенности, какого не давал и целый полк гвардейцев за спиной.

Нужно будет точно такой же сделать для Брюса и Петра Великого — они оценят это по достоинству.

Стрелять меня учил Орлов. Он сходу оценил преимущества такой штуковины. Мы уходили на дальнее стрельбище, где нас никто не мог видеть. Он не заставлял меня целиться в мишень.

— Забудь про эту мушку, Петр Алексеич, — говорил он, наблюдая, как я пытаюсь поймать цель. — Эта штука не для того, чтобы белок в глаз бить. Это для разговора в темном переулке, когда собеседник уже занес над тобой нож. Тут думать некогда, тут надо бить.

Он заставлял меня стрелять от живота, навскидку, по силуэтам, которые его солдаты вырезали из досок. Он учил меня указывать. «Куда рука смотрит, туда и пуля летит». А после стрельб мы шли в кабинет к де ла Серде. И там начинался другой урок.

— Представь, барон, — говорил старый испанец, расставляя на карте оловянных солдатиков, — ты в комнате, полной врагов. Они улыбаются тебе, говорят комплименты, наливают вино. Но каждый из них ждет момента, чтобы вцепиться тебе в горло. Твой пистолет — это рычаг. Одна только угроза его применения может выиграть тебе время, заставить их отступить. Главное — выбрать правильный момент и правильную цель. Не того, кто кричит громче всех, а того, кто молча тянется за кинжалом.

Орлов учил меня, как выжить в драке. А де ла Серда учил, как этой драки избежать или, если она неизбежна, закончить ее одним, решающим ходом. И когда я, наконец, научился выхватывать пистолет из кармана и, не задумываясь, всаживать пулю в грудь деревянному манекену, Орлов удовлетворенно крякнул. А испанец молча кивнул. Экзамен был сдан. Я был готов к Москве.

За два дня до отъезда в Москву в наше тихое болото ударил гром. Без всяких предупреждений. Я как раз стоял у паровой машины, слушая ее ровное, мощное дыхание — лучший звук на свете, — когда снаружи донесся такой шум, что я на

— Государь, — коротко выдохнул он.

Петр явился без свиты, без предупреждения, в сопровождении лишь полусотни драгун личной охраны. Его дорожная карета, заляпанная грязью по самую крышу, выглядела так, будто ее гнали без остановки от самого Петербурга. Он не стал ждать, пока ему откроют ворота, а просто спешился и, перешагнув через шлагбаум, широкими, стремительными шагами двинулся прямо к моей конторе, распугивая ошалевших от такого зрелища мастеровых. На нем был простой дорожный камзол, забрызганный грязью, ботфорты и треуголка, сдвинутая на затылок. От его громадной фигуры перло такой яростью, что воздух вокруг, казалось, потрескивал.

Я встретил его быстро шагая навстречу. Попытка изобразить радушие и поприветствовать монарха, как положено, с треском провалилась. Он пронесся мимо меня, как ураган, едва не сбив с ног, влетел в избу и с такой силой впечатал кулак в дубовый стол, что подпрыгнула чернильница, оставив на бумагах жирную кляксу.

— Бунт! — его бас прогремел так, что в окнах задребезжали стекла. — На моих землях! Под моим носом! Бунт!

Я молча закрыл за ним дверь, отсекая любопытные взгляды. В комнате остались только мы вдвоем. Петр мерил шагами тесное пространство, его огромная тень металась по стенам. Настоящий медведь-шатун в тесной берлоге.

— Я сказал — быть Компании! Я сказал — работать вместе на благо Отечества! А этот кафтанник уральский, этот хрыч мне указывать вздумал⁈ — он резко развернулся и вперился в меня горящими глазами. — Мне донесли, Смирнов! Брюс твое письмишко переслал, и ответ его собачий! Он тебя в Москву на суд зовет, как мальчишку какого-то! Он мою волю государеву ни во что не ставит!

Ах вот оно в чем дело!

Его ярость была настоящей, первобытной. Он воспринял вызов Демидова как прямое посягательство на его власть, на его право решать, кому и как вести дела в его стране. Демидов, сам того не ведая, наступил на самую больную мозоль самодержца.

— Сидеть здесь! — приказал он мне, ткнув в меня же длинным пальцем. — Никуда ты не поедешь! А я этого Демида за бороду из его московских палат вытащу! Я его сюда, в Игнатовское, в кандалах притащу, и будет он у тебя в ногах прощения просить перед всеми твоими мастеровыми! Пусть знают все, что бывает с теми, кто царскому слову противится!

Все. Капкан захлопнулся. С одной стороны — прямой, недвусмысленный приказ царя, который в гневе страшнее самого дьявола. Ослушаться — это в лучшем случае — опала, а в худшем — плаха. С другой — его «помощь» была для меня хуже смерти. Если Петр силой притащит Демидова на поклон, я навсегда останусь в глазах промышленной элиты царским любимчиком, выскочкой, который решает вопросы опираясь на государев гнев. Меня будут бояться, ненавидеть, но никогда не станут уважать и считать равным. А без этого партнерства, без этих связей, моя Компания рано или поздно задохнется.

Я медленно, с достоинством, опустился на одно колено.

— Воля твоя — закон, Государь, — мой голос прозвучал без тени страха. — И если прикажешь, я останусь здесь. Но прежде чем ты свершишь свой правый суд, позволь слово молвить. Токмо не как подданному, а как твоему стратегу.

Петр замер. Мое спокойствие и неожиданная формулировка сбили его с толку. Он нахмурился, махнул рукой:

— Говори. Коротко.

Я поднялся с колен. Теперь мы стояли лицом к лицу.

— Ты хочешь притащить Демидова сюда на цепи? — начал я. — И ты это сделаешь, я не сомневаюсь. И он будет просить прощения. Но что в сухом остатке?

Я сделал паузу.

— Все увидят лишь одно: как грозный царь покарал строптивого подданного ради своего фаворита. Они увидят силу, гнев, страх. И они подчинятся и никогда не станут нашими союзниками. Они затаятся, будут ждать, пока твой гнев остынет, и при первой же возможности всадят мне нож в спину. Ты хочешь править страхом, Государь? Или ты хочешь править умами?

Я говорил негромко, каждое слово было взвешено.

— Демидов бросил вызов не тебе. Он бросил его мне. И если я по-твоему приказу спрячусь здесь, за стенами Игнатовского, все увидят в этом мою трусость. Они решат, что барон Смирнов силен, лишь когда за его спиной стоит тень Государя. А я хочу, чтобы они увидели другое.

Я подошел к столу и развернул карту России.

— Позволь мне поехать в Москву, Государь. Позволь мне одному войти в это змеиное гнездо. Позволь мне встретиться с ним и со всем его советом «опытных людей». И я докажу им на деле, кто из нас смотрит в будущее, а кто застрял во вчерашнем дне. Я не буду его унижать. Я сделаю его товарищем. Я заставлю его самого, добровольно, вложить свои деньги в нашу Компанию. И когда они увидят, что самый хваткий и самый богатый промышленник России признал мою правоту и стал моим союзником, они сами потянутся к нам.

Я поднял на него взгляд.

— Пусть они увидят, что твоя великая идея о сильной, промышленной России выгодна им всем. Пусть они увидят триумф твоей мудрости, а не силы. Вот какой победы я хочу для тебя, Государь.

В комнате повисла тишина. Петр смотрел на меня, и на его лице ярость боролась с изумлением. Он, человек прямого действия, привыкший рубить гордиевы узлы одним ударом сабли, очень нехотя переваривал эту многоходовую, почти византийскую интригу. Он был гениальным политиком и увидел в моих словах холодный расчет.

Царь медленно отошел к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел на суетящихся во дворе людей.

— Хитер ты, Смирнов, — наконец произнес он, не оборачиваясь. — Хитер и опасен, как иезуит.

Гнева в его глазах уже не было, только усталость и тень уважения.

— Ладно. Твоя взяла. Я вижу в твоих словах государственный ум. А это я ценю. Поезжай.

Он подошел ко мне вплотную, и его огромная ладонь тяжело опустилась на мое плечо.

— Но смотри, барон, — его голос стал тихим и жестким. — Провалишься — тогда я сделаю по-своему. И поверь, Демидову мой гнев покажется детской шалостью по сравнению с тем, что я сделаю с тобой.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из конторы. Через минуту я услышал, как загремела его

Я остался один. Ноги вдруг стали ватными, и я опустился на стул. По спине катился холодный пот. Я только что играл с огнем.

Через два дня после царского визита наш странный обоз наконец-то выполз на московский тракт. Впереди — десяток верховых преображенцев под командованием Орлова, их темно-зеленые мундиры почти растворялись в утренней хмари. За ними, скрипя и охая на каждой кочке, тащились две крепкие, обитые железом телеги. В одной, под грудой мешков с овсом и сеном, покоился наш главный аргумент — разобранный макет завода (с некоторыми дополнительными усовершенствованиями). Во второй трясся я сам вместе с Андреем Нартовым. Мы сидели окруженные чертежами, грифельными досками и инструментами. Эта телега стала нашей походной «шарашкой», и я был намерен использовать каждую минуту этого долгого пути с толком.

Дорога на Москву в это время года — это издевательство. Колеса тонули в вязкой, чавкающей грязи, телеги скрипели и стонали, рискуя развалиться. Орлов то и дело останавливал колонну, чтобы солдаты подкладывали бревна под колеса или вытаскивали лошадей из очередной западни. Но для меня и Нартова это медленное, изматывающее продвижение стало настоящим подарком. Оторванные от суеты Игнатовского, от бесконечных административных дел, мы наконец-то могли полностью погрузиться в то, что любили больше всего — в инженерию.

Наша телега превратилась в арену для жарких споров.

— Котел, Андрей, — говорил я, чертя мелом на доске, пристроенной к борту, — это наше самое слабое место. Мы выжали из него все, что можно, но он работает на пределе. Он как бочка с порохом, которая может рвануть в любой момент.

— Так надо его делать прочнее! — отвечал Нартов. — Стенки толще, заклепок больше!

— Нет! — отрезал я. — Это тупик. Мы просто сделаем его тяжелее и дороже, а проблема останется. Нам нужно не прочность увеличивать, а эффективность. Мы греем огромную массу воды, а используем лишь малую толику пара. Весь остальной жар улетает в трубу.

Я стер старый чертеж и набросал новый, схематичный.

— А что, если вместо одной большой бочки с водой мы пустим внутри топки множество тонких медных трубок? — я смотрел на него, пытаясь понять, уловит ли он суть. — Площадь нагрева увеличится в десятки раз! Вода в этих трубках будет закипать почти мгновенно, превращаясь в пар под огромным давлением. Мы получим ту же мощность от котла, который будет втрое меньше и впятеро легче.

Нартов замер. Его мозг, привыкший к массивным, фундаментальным конструкциям, с трудом переваривал эту идею. Множество тонких трубок казались ему чем-то хрупким, ненадежным.

— Да их же прорвет, Петр Алексеич! — возразил он. — Одна даст течь — и весь котел тушить придется.

— А для этого, друг мой, — я усмехнулся и нарисовал рядом с котлом еще одну диковинную штуковину, — мы поставим вот такой клапан. С пружиной и рычагом. Как только давление в котле превысит допустимый предел, пружина сожмется, клапан откроется и выпустит лишний пар. С громким свистом, чтобы все вокруг знали — пора бежать. Это будет наш предохранитель от дурака.

Мы спорили до хрипоты, чертили, считали, снова спорили. Мы прорабатывали конструкцию многотрубного котла, придумывали новые формы поршней, рассчитывали передаточные числа для будущих станков. Эта дорога стала для нас лучшим университетом.

Путешествие было бы почти идиллическим, если бы не постоянное, гнетущее напряжение. Орлов держал своих людей в тонусе. Ночью выставлялись усиленные дозоры, днем разведка уходила далеко вперед. Будто идем по вражеской территории.

Проверка на прочность случилась на пятый день пути, на глухом, затерянном в лесах почтовом стане, где мы остановились, чтобы сменить лошадей. Едва мы успели расположиться, как дорогу нашему отряду преградила группа из полутора десятков всадников. Это были явно не разбойники. Крепкие, хорошо вооруженные мужики в добротных тулупах, они сидели на сытых лошадях с уверенностью людей, которые здесь хозяева.

Их предводитель — мужчина лет сорока с жестким, обветренным лицом и холодными, волчьими глазами — подъехал к Орлову.

— Здорово, служивые, — процедил он, смерив нашего капитана оценивающим взглядом. — Я тут управляющий местного боярина, князя Трубецкого. Порядок блюду. А вы чьи будете? Куда путь держите? И что за груз такой ценный в телегах везете, что охраняете его, как государеву казну?

Он говорил вежливо, правда за каждым его словом чувствовалась угроза. Вопросы были слишком точными, слишком проницательными. Это была разведка боем? Неужели люди Демидова прощупывали нас?

Орлов и бровью не повел.

— Доброго здоровья и тебе, управляющий, — его голос был обманчиво-спокойным. — Мы люди государевы. Едем в Москву по личному указу Его Величества. А что до груза — то секрет государственный. И не твоего ума дело в такие секреты нос совать. Подорожную показать?

Он полез за пазуху, его движение было медленным, ленивым. За его спиной десяток моих преображенцев, не сговариваясь, как один, положили руки на свои фузеи. Они не целились. Просто держали оружие наготове. Этого было достаточно.

Наступила немая дуэль. «Управляющий» смотрел на Орлова, на молчаливых, как истуканы, гвардейцев за его спиной. Он взвешивал шансы. Наскоком нас было не взять. А начинать открытую бойню с государевыми людьми, да еще и с неизвестным исходом, — глупость.

Он криво усмехнулся, поняв, что проиграл этот раунд.

— Да что вы, господа служивые, я ж для порядка интересуюсь, — он натянул на лицо маску радушия. — Время-то нынче неспокойное. Ну, раз государево дело, то счастливого пути.

Он развернул коня и, бросив на нас последний долгий взгляд, ускакал вместе со своей сворой.

Мы молча проводили их взглядом. Никто не проронил ни слова. Нам недвусмысленно дали понять: за нами следят. Нас ждут. Нам объявили войну еще до того, как мы добрались до поля боя. Эта встреча отрезвила.

Еще через неделю пути, на исходе дня, мы поднялись на высокий холм. И там, внизу, раскинулось бескрайнее море деревянных крыш, из которого, как острова, вырастали сотни золотых и синих маковок церквей.

Москва.

Глава 16

После Питера, застроенного под линейку, где все ровно и по-немецки, Москва навалилась всей своей сумбурной массой. Это какой-то живой организм, который веками рос сам по себе, куда глаза глядят. Кривые улочки, где рядом с боярскими палатами, похожими на расписные терема, в землю вросли почерневшие избы. Воздух — густой, с тысячами разнообразных ароматов — густая смесь капусты, печного дыма, конского

У самого моста через реку нас уже поджидали — с десяток мужиков — хмурых, крепких, в добротных суконных кафтанах. Видно, что люди серьезные. Они даже дорогу не перегораживали, просто стояли в сторонке, но от одного их вида вся уличная суета вокруг как-то сама собой сдулась. Их главный, мужик средних лет с таким лицом, будто его из гранита вырубили, вышел вперед, когда к нему подъехал Орлов.

— Барон Смирнов? — это был не вопрос, а констатация факта.

— Он самый, — отозвался я, высовываясь из кареты.

— Тихон Никитич Стрешнев приказал встретить и проводить, — без всяких там «извольте видеть» доложил мужик. — Покои для вас и ваших людей в Кремле готовы.

Я про себя хмыкнул. Кремль? Еще чего. Лезть в это змеиное гнездо, где у каждой стены есть уши, а в каждом темном углу паутину плетут? Где людишки Демидова наверняка в любой приказ вхожи? Нет уж, спасибо. Брюс в Питере, конечно, советовал остановиться у этого Стрешнева — мол, человек надежный, доверенный, за всю Москву в отсутствие царя отвечает. Но я этого старика в глаза не видел, и лезть под крыло к незнакомому боярину, даже с лучшими рекомендациями, — дело рисковое.

— Передай Тихону Никитичу мою благодарность за заботу, — ответил я, вылезая из телеги и пытаясь отряхнуть с себя дорожную грязь. — Только не к лицу мне в царских палатах отираться. Мне бы куда поближе к железу да к огню. Ведите на Пушечный двор. Там и людям моим место найдется, и для груза моего особого.

Главный из встречавших смерил меня долгим взглядом. И мне показалось, что на его лице промелькнуло что-то похожее на уважение. Видать, ждал увидеть изнеженного щеголя, а тут какой-то перепачканный мужик, который вместо хорóм в мастерские просится.

— Будет сделано, ваше благородие, — он коротко кивнул. — Проводим.

Наш обоз, взятый под невидимую охрану этих молчаливых ребят, пополз вглубь города. Они как-то растворились в толпе, я кожей чувствовал их присутствие — будто нас взяли в невидимое, прочное кольцо, отсекая и любопытных зевак, и возможные неприятности. Пушечный двор оказался именно тем, что надо. По сути — крепость внутри крепости. Высоченные каменные стены, огромные дворы, где пахло углем и металлом, свои казармы и склады. Здесь я был дома. Здесь можно было дух перевести и спокойно готовиться к предстоящей битве.

Едва мы начали располагаться, и я отдал первые приказы насчет разгрузки моего драгоценного макета, как передо мной снова вырос тот же каменный мужик.

— Тихон Никитич ждут вас к вечеру. В своих палатах на Знаменке. За вами пришлют.

Разгрузились мы достаточно быстро. В пушечном дворе нашлось нам место, да и начальство тут вроде адекватное, правда в Питере сидит почему-то. А вечером за мной пришли. От встречи с московским начальником невместно было отказываться.

Палаты у Тихона Никитича Стрешнева оказались точь-в-точь как он сам — без лишнего золота, правда чувствуется порода. Все добротное, вековое, даже воздух какой-то пряный и пахнет воском от свечей. Сам Стрешнев, седой старик с умными, глубокими глазами, сидел по-простому, в кресле у камина. На столике — два серебряных кубка с вишневой наливкой. Никакой суеты, никакой лести. Пока я отряхивался с дороги, он встал мне навстречу, поприветствовал. Потом сел и смерил меня долгим, изучающим взглядом,

— Проходи, барон, присаживайся, — голос у него тихий, но с такой сталью внутри, что сразу понятно было, что человек привык приказывать. — А я уж не чаял тебя в Москве так скоро увидеть. Думал, в своем Игнатовском увяз, от дел не оторвешься.

Видимо, этот Стрешнев знает больше обо мне, чем я о нем.

Я плюхнулся в кресло напротив. В камине трещали дрова, блики плясали по огромной карте Московии на стене.

— Дела такие, Тихон Никитич, что сами в Первопрестольную пригнали, — уклончиво буркнул я, принимая кубок.

— Слыхал, — он усмехнулся в седые усы. — Про твою пикировку с уральским нашим самодержцем, с Демидовым. Хитро он тебя, лис, к себе на суд выманивает. Но это мы еще обсудим. Я тебя вот зачем позвал: хочу, чтоб ты, покуда здесь, в Москве, одно дело уяснил. А то, не ровен час, наломаешь таких дров, что нам потом с Брюсом не разгрести.

Интересное начало. Он отхлебнул из кубка, помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты, Петр Алексеич, человек дела. Железо чуешь, машины твои — воистину диво. А вот в делах людских, в политике этой змеиной, ты, уж не обижайся на старика, пока как медведь в посудной лавке. Вломился, все горшки перебил, а зачем и почему — и сам не понял.

Я напрягся. Такого начала я не ожидал. За пару мгновений дважды удивил меня старик.

— Да ты не хмурься, — он поднял ладонь. — Я же не с укором. Я, напротив, восхищен. Только восхищение это, знаешь, с тревогой. Ты как камень, что с горы сорвался — шуму наделал, лавину за собой потащил. Только вот куда эта лавина дальше покатится, ты и сам не знаешь.

Он наклонился ко мне.

— Думаешь, ты шведский завод спалил? Пустое. Ты фитиль подложил под всю британскую корону. Граф Брюс, светлая голова, твои бумажки из Евле в оборот пустил. И наша дипломатия, которая годами как слепой щенок в двери тыкалась, вдруг за один месяц обросла клыками. Их посол, этот надутый индюк Эшворт, после разговора с Яковом Вилимовичем чуть не поседел.

Стрешнев театрально выдержал паузу, чтобы я прочувствовал момент.

— Выяснилось, что твой утопленник, капитан Ллиамах, был лишь служкой. А заправляли всем не их король с адмиралами, а целая свора знатнейших лордов из ихнего парламента. Ты ж, чай, ведаешь, что у них там не как у нас — слово государево закон, а вечная собачья свалка двух партий? Одни — тори, другие — виги. Как два волка в одной яме — грызутся насмерть. Так вот, бумаги твои, барон, угодили прямиком в это волчье логово.

Я внимательно слушал, и мои обрывочные знания из начинали трещать по швам. Война за испанское наследство… тори и виги… Что-то такое припоминаю. Тори — землевладельцы, консерваторы, за короля. Виги — купцы да банкиры, за парламент. Вся английская политика на этой их грызне и строилась.

— Так вот,

Я медленно кивнул. Картина вырисовывалась дикая — афера государственного масштаба.

— А теперь помысли вот о чем, — глаза Стрешнева хитро сощурились, — что об этом становится ведомо их недругам, вигам, что на каждом перекрестке вопят о казнокрадстве и о том, что война с Людовиком разоряет казну. Граф Брюс даже не стал грозить Эшворту. Он лишь, как бы между прочим, намекнул, что списки со всех этих бумаг — и с книги их потайной, и с допроса пиратского — могут «по оплошности» оказаться на столе у главарей вигов. Правда слухи по Лондону пошли одна страшнее другой.

Он сделал глоток наливки, смакуя эффект.

— И у них там начался сущий ад. Парламент ихний превратился в кипящий котел. Виги кровь почуяли и теперь рвут этих тори на куски. Требуют расследований, отставок, суда! Эшворта уже из Питера дернули «докладывать». Вся их правящая верхушка замерла. Им сейчас не до войны с французами и не до помощи шведам. У них под ногами пожар, который разжег ты, полковник. Англия, которая грозила нам всем своим флотом, вынуждена договариваться и уступать. Ты, сам того не ведая, подарил Франции передышку, а всей Европе — такую головоломку, что они до сих пор ее решить не могут.

Старик откинулся в кресле. Его рассказ меня обескуражил. Я привык мыслить категориями сопромата и термодинамики. И тут вдруг увидел, как один удар, нанесенный в нужное время и в нужное место, может вызвать политическое землетрясение за тысячи верст. Мой рейд на завод, который я считал просто успешной диверсией, оказался ключом к ящику Пандоры британской политики. Я спалил репутацию целой правящей партии и, возможно, изменил ход самой кровопролитной войны в Европе. И от этого осознания стало неуютно.

Старик откинулся в кресле. Старому царедворцу было в кайф наблюдать за моим ошарашенным видом и вводить меня, технаря, в эти их политические лабиринты.

— Но это все дела заморские, — вздохнул он, но без особого сожаления. — У них там пусть хоть все друг дружке глотки перегрызут. Нам бы со своими, под боком, разобраться. Швед-то… он теперь как тот купец, у которого и лавка полна товару, и долгов нет, да только амбары с хлебом да мастерские, где добро делают, дотла сгорели. Проесть-то он свое богатство проест, а вот нового уже не сотворит.

Он ткнул мундштуком трубки в сторону карты, куда-то в район Скандинавии.

— Карл при всей своей спеси, теперь как лев с подрезанными жилами. Рыкнуть еще может, и цапнуть — тоже. Армия у него все еще одна из лучших. Да вот запала у этой армии больше нет. Ты пойми, барон, ты у него не завод забрал, ты ему жилу перерубил. Без данеморской стали, без меди, без тех мастерских в Евле он новую пушку не отольет, мушкет приличный не сделает. Каждый выстрел и сломанная сабля для него — потеря, которую нечем восполнить. Он может воевать на том, что осталось, брать трофеи. Но воевать долго, восстанавливать силы — уже нет. Теперь он будет по всей Европе бегать, как побитая собака, и клянчить, у кого бы не кость с барского стола выпросить, а целую кузницу в долг взять.

Я молчал. У меня в голове застрял образ Карла XII из учебников истории — гроза Европы, хищник, который ставил на колени половину континента. А теперь, по словам Стрешнева, он превращался в колосса на глиняных ногах. Вроде и грозный, а ткни — рассыплется.

— А Польша? — выдавил я, пытаясь зацепиться хоть за какую-то знакомую деталь.

— А что Польша? — хмыкнул Стрешнев. — Август теперь наш лучший друг до гробовой доски. Ты вдумайся: вся его сила в Варшаве держалась на двух вещах — на страхе и на бесперебойных поставках железа. Шляхта их, гонористая, продажная, под Карла легла, потому что он был силен, а его марионетка, этот Лещинский, сидел на троне, подпираемый лучшим в Европе оружием.

Он сделал глоток наливки, и его глаза хитро прищурились.

— А теперь оружие это — товар штучный, на исходе. И страх улетучился. Как только весть о твоем рейде до Варшавы докатилась, там все с ног на голову встало. Шляхта, она ж как флюгер, — куда ветер дует, туда и она. А ветер теперь дует с востока. От нас. Лещинский сидит в своем дворце, как паук в пустой паутине. Сторонники разбегаются, а те, кто еще вчера Карлу в вечной верности клялся, сегодня уже гонцов к Августу шлют с уверениями в преданности.

Стрешнев поднялся и подошел к карте.

— Мы вернем Августа на престол. Легко и без крови. И он будет нам по гроб жизни обязан. И Речь Посполитая из этого проходного двора, где каждый, кому не лень, свои порядки наводил, превратится в наш надежный западный щит. Мы закроем эту дверь на такой засов, что ни один швед или немец туда и носа не сунет. Ты одним ударом по заводу в Евле, барон, решил проблему, над которой наши деды и отцы бились. Обезопасил западную границу на поколение вперед.

Я отхлебнул наливки. Она показалась обжигающе-крепкой. В голове медленно вырисовывалась захватывающая картина мира. Исторические рельсы, по которым я пытался ехать, вырвали с корнем. Мои знания из будущего — о долгой Северной войне, о Полтавской битве, о разделах Речи Посполитой, которые должны были случиться только через десятилетия, — все это летело в трубу. Мир менялся на моих глазах, с какой-то бешеной скоростью.

Я был тем самым камнем, что сдвинул лавину, которая теперь перекраивала всю карту Европы. И от этого осознания становилось жутко.

— Я потому и веду с тобой эти речи, Петр Алексеич, — тон Стрешнева снова стал серьезным, и легкая ирония в его голосе уступила место деловитости. — Хочу, чтобы ты понял: каждый твой шаг — это события государственного

Он замолчал.

В этой тишине я увидел всю картину целиком — единое, дышащее, живое полотно большой европейской игры, в которую я, сам того не желая, влез по самые уши.

Раньше я видел мир как инженер. Вот есть проблема — паршивая сталь. Вот ее решение — конвертер. Вот враг с мушкетом, вот решение — скорострельная винтовка. Все было просто и логично, как на чертеже. А теперь передо мной разворачивалась гигантская, многомерная шахматная доска, где фигуры двигались по своим, неведомым мне законам.

Мой удар по Евле был нацелен на шведскую военную машину. Но рикошетом он обрушил репутацию английских лордов и, как я теперь понимал, наверняка встряхнул их биржу, о существовании которой я до этого и не задумывался. Каждая моя технологическая победа в Игнатовском, рождала новую дипломатическую ноту, шпионский заговор, тайный союз где-нибудь в Вене или Гааге.

— Ты запустил механизм, шестеренки которого зацепили всех, — продолжил Стрешнев, на моем инженерном языке, будто читал мои мысли. — От лондонских банкиров до стамбульских янычар. И теперь обратного пути нет. Нельзя просто сказать: «я устал, я ухожу, стройте дальше сами». Этот механизм уже не остановить. Он будет крутиться, ломая старые порядки и перемалывая судьбы.

Он поднялся, подошел к огромной карте на стене и провел по ней своей сухой, жилистой рукой.

— Вот здесь, — он ткнул в Лондон, — сидят униженные, жаль не сломленные враги. Они будут мстить. Хитро, подло, чужими руками. Вот тут, — его палец скользнул к Парижу, — новые, временные друзья. Но дружба их продлится ровно до тех пор, пока им это выгодно. А здесь, — палец замер над Стамбулом, — испуганный зверь, который в любой момент может броситься, чтобы перегрызть нам глотку. И все они, Петр Алексеич, теперь смотрят на нашего Государя, который теперь разгребает за тобой.

Я смотрел на эту карту и впервые видел ее как живой, кровоточащий организм. Я думал, что еду сюда бодаться с Демидовым, а на самом деле я приехал на встречу со всем миром, который сам же и разбудил.

Что же я натворил?

Странное, холодное, пьянящее чувство разлилось по венам. Чувство игрока, которому на руки сдали невероятно сильные карты. Теперь от его мастерства и умения блефовать, а то и рисковать, зависит исход всей партии.

Швеция… Да, армия у них еще ого-го, да зато это армия без будущего. Без своего железа они — развалятся (если не надумают захватить наши технологии — тоже ведь проблема). Нельзя дать им опомниться и найти спонсоров. Надо дожимать, пока они не встали на ноги, и закреплять за собой Балтику.

Запад… Польша. Если она станет нашим буфером, то Августа надо сажать на трон плотно, чтоб не рыпался. Прикрытая спина — это возможность развернуться в другую сторону. Государь наверняка так и сделает.

Придется поворачиваться на юг. Турция. Старик прав, они полезут из чистого страха. Значит, война с Османами — дело решенное. И готовиться к ней надо по-взрослому: флот, крепости, новое оружие. Уверен, Царь припряжет меня и тут.

И, наконец, Франция. Враг моего врага. С ними надо дружить. Против Англии. Осторожно, через Брюса, но надо. Это логично.

Я поднял глаза на Стрешнева. Вся эта комбинация, достойная хорошего аналитического центра, пронеслась в голове за полминуты. Старый боярин смотрел на меня с едва заметной, одобрительной усмешкой в уголках губ. В его мудрых, всепонимающих глазах не было удивления. Он будто видел всю эту развернувшуюся в моей голове карту будущих войн и союзов. Он видел, что я понял и принял правила этой игры.

— Вот видишь, барон. Начинаешь понимать, — тихо сказал он, и его голос снова обрел спокойную, отеческую твердость. — Я потому и позвал тебя, что знал — поймешь. Ты здесь, в Москве. На вражеской, можно сказать, территории. Демидов и его свора будут тебя на зуб пробовать, в душу лезть, капканы ставить.

Он подался вперед, положив свои сухие, жилистые руки на подлокотники кресла.

— Так вот, я хочу, чтобы ты знал: что бы здесь ни случилось, что бы ты ни услышал, — у тебя есть воля Государя. У тебя есть и наше, стариковское, благословение. Тех, кто видит в тебе, а надежду России. Ты только не наломай дров по своей горячности. Думай. И помни, что каждое твое решение теперь отзывается эхом. А мы чем сможем — подсобим. Незримо.

Глава 17

Старик замолчал, а я тупо пялился на огонь в камине. В голове — звенящая пустота, вакуумная, высасывающая. Будто из привычного мира, где все было понятно и разложено по полочкам, одним махом выбили несущую стену. И все расчеты, чертежи и шестеренки посыпались в эту дыру, как какой-то хлам. Я отхлебнул наливки. Сладкая, зараза, а на вкус — полынь. Неужели я так просчитался?

Я ведь на полном серьезе считал себя стратегом. Мужиком, который на три хода вперед видит. Который в цель лупит, все расклады вокруг просчитывает. Еще и нос задирал, чего уж там. А по факту оказался простым технарем. Гений, спору нет, правда только в пределах своей кузни, а за воротами — слепой котенок. Закопался по уши в своих конвертерах, в этой вечной битве за давление пара и жаропрочность кирпича, и упустил из виду главное. Прошляпил то, что этот старый боярин, который и слова-то такого, «термодинамика», не знает, раскусил в два счета, едва глянув на донесения Брюса.

Ну как так-то? Я, инженер, для которого системный анализ — это как «Отче наш», мог проглядеть очевидное? Ведь все было на поверхности, все логично до безобразия. Нужно было просто на секунду оторваться от железок и подумать о людях.

Я мысленно отмотал пленку назад, заставил себя прогнать всю эту историю заново, но уже как командир диверсионной группы, как аналитик, которому на стол положили сухую сводку. Голые факты. Декомпозиция, чтоб ее. Разложить все по полочкам.

Итак, пункт первый. Самый простой, тот, до которого даже я додумался. Налет на завод в Евле. Итог — шведы остаются без своего главного военного завода. Следствие: армия Карла больше не может по-быстрому латать дыры в вооружении. Пушки, мушкеты — все это теперь штучный, дефицитный товар. Их военная машина, громыхавшая на всю Европу, начинает скрипеть и разваливаться. Карл из хищника, который мог отрастить себе

Пункт второй. Последствия для соседей. А вот тут мой хваленый анализ уже дал сбой. Я думал о шведах, совершенно забыл про тех, кто под ними ходит. Пока Карл был на коне, его польская марионетка Лещинский сидел на троне. Вся эта гонористая шляхта смотрела на Варшаву, как на солнце, потому что за ней стояла непобедимая армия. А что случается, когда эта армия начинает хромать? Когда до ушей панов долетают слухи о сожженном заводе и о том, что новых пушек у шведов не будет? Правильно. Эти политические флюгеры тут же начинают вертеться в поисках нового ветра. А ветер теперь дует с востока. От нас. И вот уже Лещинский сидит в своем дворце как паук в пустой паутине, а наш друг Август снова становится главной фигурой. Речь Посполитая из вражеского плацдарма превращается в буферную зону, в союзника. И для этого не пришлось отправлять ни одного солдата. Нужно было просто сжечь к чертям собачьим один заводик. Элементарно же!

И, наконец, пункт третий. Самое вкусное. То, что я прожевал и даже не понял, что съел. Англия. Я видел в них хитрых союзников шведов, которые вечно лезут не в свое дело. А надо было копнуть глубже. Любая война — это, в первую очередь, деньги. А где большие деньги, там всегда кишат те, кто хочет на этом погреть руки. Найти левую бухгалтерию, вскрыть контрабанду… Это не компромат, а бомба под их парламент. В любой стране, где царь не всесилен, всегда идет грызня за власть. Тори, виги… да какая к черту разница. Всегда есть «ястребы» и «голуби», те, кто у кормушки, и те, кто мечтает их оттуда спихнуть. И если подкинуть оппозиции такой козырь, это не просто скандал. Это паралич власти. Пока они там в своем Лондоне будут с пеной у рта доказывать, кто из них больше украл, им будет не до далекой России. Не до помощи какому-то там Карлу. Их флот, гордость нации, будет ржаветь в порту, потому что у адмиралов не будет приказа, а у казначейства — денег. Простое домино, запущенное одной искрой в шведской глуши.

Я медленно поднял глаза на Стрешнева. Вся эта многоходовка выстроилась в голове. Я наконец-то перестал быть инженером, я начал становиться игроком.

— Ну вот, — голос Стрешнева вырвал меня из мысленной жвачки. Старик удовлетворенно откинулся в кресле, довольный произведенным эффектом. Он не стал давать нравоучения. Просто дал время переварить. — То все дела заморские, хлопоты дальние. Беда, Петр Алексеич, в другом. Враг-то, он не токмо за морем сидит. Самый лютый зверь — тот, что в твоем же лесу хозяйничает. Тот, что повадки твои знает и на твоем же языке рычит.

Он замолчал. Ясно к чему он клонит. Демидов. Эта фамилия незримо висела в воздухе с самого начала нашего разговора. Старый боярин, как опытный фехтовальщик, делал долгие, изящные выпады, подготавливая главный, решающий укол. И вот этот момент настал.

— Думаешь, главный твой супостат — Карл? — он криво усмехнулся. — Ошибаешься. Карл — враг понятный, враг бранного поля. С ним все просто: у кого пушки дальше бьют и солдаты крепче, тот и прав. Истинный же твой соперник, барон, здесь, под боком. И зовут его Никита Демидович.

Стрешнев налил себе еще наливки, а мой кубок демонстративно проигнорировал, давая понять, что для этого разговора нужна ясная голова. Голос его стал тише, в нем не было эмоций, только сухая констатация фактов.

— Ты не пойми меня превратно. Демидов — муж государственный. Для России он уже сотворил немало и еще сотворит. Он в тот Урал, в землю дикую, вцепился хваткой железной. Государь ему волю дал, заводы казенные отдал, и Никита наш железо стране поставляет. Без его чугуна, без пушек нам бы в войне сей куда как туже пришлось. За то ему почет. Но есть в человеке том такая алчность к делу и к власти, что она его самого скоро погубит. И всех, кто рядом станет.

Он подался вперед.

— Не думай, что он лишь удачливый тульский оружейник. То ошибка великая. Он строит свою вотчину. Он еще не царь на Урале, но всеми силами к тому стремится. Всякий новый завод, что он там ставит, — его личная крепость. Всякий мастер, коего он переманит, всякий беглый, коего от закона укроет, — верный его слуга. Он создает мир, где один закон — его слово, и одна воля — его хотение. И делиться сим миром он не намерен. Жаль, Государь не видит этого, — вздохнул старик.

Я-то думал, что мне предстоит бодаться с обычным конкурентом, ну, может, чуть более наглым. А мне тут рисовали портрет человека, который на диких, неосвоенных землях строит собственное феодальное княжество под прикрытием государственных нужд.

— И не надейся, что сможешь с ним на его же поле тягаться, — продолжал старик. — Попытаться перекупить его людей? Да он их не деньгами держит, а страхом и надеждой. Он для них и отец родной, и судья грозный. Пожаловаться Государю? Так он здесь, в Москве, уже успел нужных людей приветить. Еще не всюду, но в главных Приказах, что железом ведают, у него свои уши имеются. Он корни уже пустил глубоко. Он в этих московских интригах, в подношениях да в челобитных искушен паче нашего. Запутает тебя в бумагах, выставит пред нужными людьми выскочкой заносчивым и тихо, без шума, дело твое в земле схоронит.

Стрешнев замолчал. Картина вырисовывалась паршивая. Я ехал в Москву, чтобы сразиться с матерым волком, который только-только начал обживать свою берлогу и уже считал весь лес своим. Он еще не был всесильным драконом, но клыки и когти уже отрастил что надо.

— Ты для него, барон, досадная помеха, — закончил Стрешнев. — Ты несешь с собой то, чего он страшится пуще огня. Порядок новый. Ты хочешь, чтобы заводы служили всему государству, а не одному хозяину. Ты предлагаешь подход, где правят чертеж и расчет, а не воля одного человека. А он строит свою личную державу, и твое появление рушит все его замыслы. Он увидит в тебе угрозу самому своему бытию. И он будет биться жестоко, подло и до последнего.

Старый боярин откинулся в кресле. Дело было

— Что же ты, барон, теперь в Москве чинить намерен? Как ты с сим медведем, который всю русскую тайгу своей почитает, речь держать будешь?

Он был прав, черт побери. Все мои заготовленные ходы, с которыми я перся в Москву, разлетелись в труху перед этим портретом уральского хищника. Идти напролом, прикрываясь именем Государя, — глупо. Пытаться переиграть его в подковерных играх — и вовсе смешно. Так что же остается?

Я посмотрел на Стрешнева. В его умных глазах застыл все тот же вопрос: «Ну и что ты будешь делать, барон?». На секунду я реально засомневался. Мой план, который родился почти месяц назад, казался мне самому каким-то бредом.

— Я не стану с ним воевать, Тихон Никитич, — я нахмурился. — Бодаться с ним — это играть по его правилам, на его поле. А я предложу ему свою игру. С такими правилами, которых он не видел.

Стрешнев заинтересованно подался вперед, отставив кубок.

— Чтобы вы уловили суть, мне придется начать издалека, — я взял паузу, пытаясь подобрать слова попроще. Как объяснить человеку, для которого лошадь — это вершина транспортных технологий, то, что и в моем-то мире появилось далеко не сразу? — Есть сила пара, на котором работает все что есть в Игнатовском. Он может вертеть колеса на заводах. Но это, Тихон Никитич, лишь капля в море. Вообразите себе тот же котел и ту же паровую машину, только мы их поставим не на каменный фундамент, а на колеса. На железные колеса.

Я видел, как в его глазах мелькнуло недоумение.

— Повозка самодвижущаяся? — осторожно предположил он. — Пустое баловство, игрушка для государевой потехи.

— Не игрушка, — я покачал головой. — А сила, которая способна перевернуть мир с ног на голову. А теперь представьте, что эта повозка едет не по нашей грязи по колено, а по специально для нее уложенным гладким железным полозьям. Мы в Игнатовском их рельсами зовем. Правда они у нас деревянные пока. По таким вот рельсам повозка сможет тащить за собой целый обоз. Десятки повозок, груженных сотнями пудов железа, угля, зерна. Без лошадей, без вечной распутицы, и со скоростью, с которой лучшая государева почта скачет. И днем, и ночью. И в дождь, и в снег. Железная дорога.

Я замолчал. В камине треснуло полено, выстрелив искрами. Стрешнев застыл, его рука с трубкой зависла в воздухе. На его лице, обычно непроницаемом, отражалось неверие, смешанное с первыми проблесками понимания. Он был слишком умен, чтобы не ухватить суть. Он пытался представить эту картину, и его мозг, привыкший мыслить верстами, неделями и ценой на овес, с трудом это переваривал.

— Железная дорога… — прошептал он, пробуя слова на вкус.

— Вот именно, — подтвердил я. — А теперь представьте, Тихон Никитич, что я прихожу к Демидову как партнер. И выкатываю ему предложение, от которого он, при всей своей гордыне и хватке, отказаться не сможет.

Я поднялся и подошел к огромной карте.

— Я предлагаю ему связать его уральские заводы с Москвой, а потом и с Петербургом, вот такой дорогой. Я не собираюсь у него ничего отбирать. Наоборот, я дам ему то, о чем он и мечтать не смел.

Я начал излагать свой план, чеканя каждое слово. Это была сделка века, построенная на взаимной выгоде и взаимной зависимости.

— Я предлагаю создать новую компанию. Назовем ее, условно, «Российские Железные Дороги». Как и в моем деле, часть акций — казне, чтобы заручиться поддержкой Государя. А остальные доли делим. Между кем? Между мной и им.

Я повернулся к Стрешневу.

— С моей «Русской Промышленной Компании» — технологии. Мы будем строить паровозы, самодвижущиеся повозки. Мы будем поставлять рельсы из его же руды. Мы будем проектировать мосты, станции, всю эту заумную механику. Мы дадим ему то, чего у него нет и никогда не будет — технологическое превосходство.

Я снова ткнул пальцем в карту, в район Урала.

— А с Демидова — ресурсы и организация. Вы только представьте, какой чудовищный объем металла для этого понадобится! Тысячи верст рельсов, миллионы креплений, колеса… Да его заводы будут загружены заказами на полвека вперед! Он станет главным поставщиком для самой большой стройки в истории России! Он, с его бульдожьей хваткой, с его умением гонять тысячи мужиков, будет отвечать за прокладку путей, за наем людей, за всю эту гигантскую логистику. Мы дадим ему самый жирный и самый выгодный подряд, который только можно себе вообразить.

Я видел, как меняется в лице Стрешнев. Он видел перед собой холодного, расчетливого дельца, предлагающего сделку, от которой невозможно отказаться.

— Он озолотится. Станет вдесятеро богаче! — я повысил голос. — Но есть одна загвоздка. Он окажется на крючке. Все его будущее процветание будет целиком и полностью зависеть от моих технологий, от моих паровозов, от моих рельсов. Он будет вынужден с нами работать. И пока он будет с горящими глазами строить свою железную империю, у него просто не останется ни времени, ни сил на политические интриги. Мы не будем с ним воевать. Мы просто дадим ему такое огромное и прибыльное дело, что он сам про все остальное забудет. Мы свяжем его по рукам и ногам. Золотыми цепями, которые он сам не захочет сбрасывать.

В камине догорали последние поленья. Стрешнев долго молчал, его сухое, пергаментное лицо было непроницаемым. Он медленно раскурил свою трубку, наполнив комнату горьковатым дымом, и только потом поднял на меня глаза.

— Запрячь лютого врага в государево тягло… — наконец произнес он, в его голосе не было ни капли лести, только сухое любопытство. — Бесовская хитрость, барон.

Я снова обернулся к огромной карте России, занимавшей почти всю стену. Долго, не отрываясь, смотрел на это лоскутное одеяло из лесов, степей и рек.

— А ведь это не только про товары, Тихон Никитич, — я сам не выдержал паузы. Мысль, родившаяся из его же слов о внешних угрозах, оформилась окончательно и требовала выхода. — Я слушал вас и понял, что даже я сам вижу лишь половину картины. Главная выгода здесь не в пудах железа и не в аршинах сукна.

Он подошел и встал рядом у карты.

— У нас есть вечная наша беду, — я провел рукой вдоль южных и северных границ. — Набеги с юга, угрозы с севера. Мы огромны и

Я улыбнулся.

— Представьте целый полк, посаженный на эти железные повозки. С пушками, с лошадьми в особых вагонах, с провиантом на месяц. Не обозы, что месяцами вязнут в грязи, а состав, который за неделю пересекает полстраны. Удар шведов под Нарвой? Через пять дней там стоит дивизия из-под Москвы. Набег крымчаков под Воронежем? Через неделю их встречает сибирский полк, свежий, сытый и злой. Мы превращаем нашу главную слабость — наши пространства — в наше главное, неоспоримое преимущество. Нам больше не нужно держать огромные гарнизоны по всей границе. Нам нужна одна, сильная, мобильная армия и сеть этих железных дорог, по которым мы, как кровь по жилам, можем перебрасывать ее в любую точку, где вскочит нарыв. Это, Тихон Никитич, абсолютная военная гегемония.

Я замолчал. Я выложил все. Это была последняя, наверное, самая важная часть. Связать Демидова, заставить его, своими же руками, ковать оборонный щит и меч для всей России.

Самым тяжелым будет заставить Демидова поверить в эту идею. Второй проблемой будет — заставить его не убирать меня как конкурента, чтобы единолично воплотить все это. Есть еще третья, четвертая и так далее. Но таков путь.

Стрешнев медленно посмотрел на меня. Его глаза расширились от изумления. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Он увидел целую доктрину, стратегию на столетие вперед.

— Ты… — он набрал воздуха, — ты предлагаешь перекроить само тело государства. Изменить его суть.

Он прошелся по комнате, его шаги были тяжелыми. Он остановился у камина и долго смотрел на огонь.

— Такое дело… — он говорил тихо, почти про себя, — такое дело в одиночку не поднять. Демидов — лишь первая преграда. Самая видная. Таких, как он, на твоем пути будет много. Бояре, чьи земли придется резать под дорогу. Купцы, чей извоз станет ненужным. Приказные, чьи кормушки ты порушишь. Они все будут против. Тихо, исподтишка, будут мешать. Утопят твое начинание в жалобах, в доносах, в интригах.

Он повернулся ко мне.

— План твой велик, спору нет. Чтобы его воплотить, тебе мало государевой воли и демидовских денег. Тебе нужны союзники здесь, в Москве, которые расчистят тебе дорогу, пока ты будешь возиться со своим железом.

Он подошел ко мне вплотную.

— Демидов ждет тебя на свой «суд». Поезжай. Говори с ним, убеждай, торгуйся. Это твоя битва. Но в Москве… в Москве я могу тебе подсобить. У меня есть мысль, как именно…

Глава 18

Разговор со Стрешневым меня, что называется, обескуражил. Я вышел из его палат на Знаменке с чугунной головой. Я-то думал, еду с Демидовым рогами бодаться, а на самом деле по уши влез в такую заваруху, где каждый мой чих отзывается на другом конце света. И теперь, хочешь не хочешь, а играть надо по их правилам, которых я в глаза не видел.

Вернувшись на Пушечный двор, я первым делом позвал к себе Орлова. Он нарисовался тут же — собранный, готовый к приказам. Он-то ждал, что я сейчас начну его по обороне беседы вести, а я ему подсунул задачку совсем из другой оперы. Чистой воды политтехнология, которую я на ходу пытался прикрутить к реалиям этого века. Прямая и честная PR-кампания, как я ее понимал, тут бы не прокатила. Этот город живет сплетнями, домыслами, полуправдой. Попытаться этот поток взять под контроль — гиблое дело. Значит, надо было его оседлать. А еще лучше — запустить такую информационную волну, которая смоет все попытки Демидова выставить меня идиотом.

— Орлов, садись, есть разговор, — я усадил его за стол. — Встреча с Демидовым отменяется. Дня на два. Пусть поварится в собственном соку. А мы за это время ему почву подготовим. Я хочу, чтобы вся Москва на ушах стояла.

— Шуму навести — это мы завсегда готовы, ваше благородие, — ухмыльнулся мой СБшник. — Прикажешь моим соколам по кабакам прошвырнуться, купчишек за бороды подергать?

— Нет. Руки прочь, — я отмахнулся. — Шум нам нужен другой. С головой. Отберешь своих самых толковых, у кого язык подвешен. И пойдут они не морды бить, а байки травить. По трактирам, по харчевням — везде, где вся эта торговая братия обитает. Но с умом, с подходом.

Я подался вперед, почти зашептал:

— Мне нужно, чтобы по городу поползли три разных слуха. Три небылицы. Чтобы одна с другой никак не вязались.

Орлов слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Он был солдатом, но хитрость в плане чуял за версту.

— Первая байка, для военных и бояр, — я загнул палец. — Твои ребята должны проболтаться, будто барон Смирнов привез для государевой армии оружие — диво дивное. Фузеи, что сами стреляют, да «греческий огонь» какой-то новый, что камень в стекло плавит. Пусть судачат, что скоро шведу хана. Это для тех, кто войной мыслит.

— Ясно, — коротко бросил Орлов.

— Вторая, для купеческого сословия. Самая жирная. Пусть шепчутся, будто я привез из-за моря секрет, как из простой медяшки серебро делать. Технология, дескать, мудреная, барыши такие сулит, что наш Демидов со всеми его заводами просто нищим оборванцем покажется. У этих нюх на деньги, они заинтересуются чисто из любопытства, хотя и не поверят.

— Лихо, — одобрительно хмыкнул капитан.

— И третья, — я сделал паузу. — Самая рисковая, самая нужная. Эта — для простого народа и для тех, кто в старине увяз. Для староверов этих, с которыми Демидов якшается. Для этой публики ты наймешь юродивых, калик перехожих, самых горластых. И пусть они по всей Москве трезвонят, что питерский барон — колдун да чернокнижник. Что притащил он с собой «машину бесовскую», которая сама ходит, огнем дышит и уголь жрет. Пусть вопят, что это конец света и что «антихрист» в Первопрестольную скверну тащит.

Орлов аж нахмурился.

— Петр Алексеич, да за такие разговоры нас самих на дыбу поднимут. Дело-то такое…

— В этом-то и вся прелесть. Демидов потеряется. Услышит три разные истории, и не будет знать, за какую хвататься. Ему придется гонять своих ищеек по всей Москве, проверять одно, другое, третье. А пока он в этом бардаке будет копаться, мы время выиграем. Да и надо ему для затравочки побольше противоречивой информации. И главное, он поймет, что я — фигура, вокруг которой

Орлов встал, в глазах у него заплясали черти. Эта замороченная задачка пришлась ему явно по вкусу.

— Будет исполнено, ваше благородие. Такой туман напустим, что сам черт не разберет.

Мой расчет, в общем-то, оправдался, но с одним неприятным «но». Через два дня Москва и впрямь забурлила. Орлов докладывал, что его ребята сработали на отлично. В торговых рядах только и разговоров было, что о «серебряном деле» (что удивило — не думал, что на такую глупость клюнут), а в боярских кругах вовсю обсуждали грядущее перевооружение. Демидов, как и доносили люди Стрешнева, и правда растерялся. Гонял своих гонцов то к военным, то к купцам, пытаясь докопаться до сути, но натыкался на стену из домыслов. Вот только третья байка, про «бесовщину», зажила своей жизнью. Вышла из-под контроля. Палка о двух концах, чтоб ее. Весть о «бесовской машине» и «питерском антихристе» разнеслась по Москве, как зараза. У ворот Пушечного двора начали кучковаться хмурые толпы, народ крестился, глядя на наши стены, и шептался. Но самое хреновое случилось к вечеру. Прискакал гонец от Стрешнева с запиской. Старик сообщал, что слухи дошли до Боярской думы. Местная знать, и без того косо смотревшая на все петровские реформы, заволновалась. Пошел ропот: «Не богохульствует ли царев новый любимец? Не накличет ли он на Москву гнев Божий своими штуками заморскими?» Я оказался в капкане, который сам же себе и поставил. С одной стороны — Демидов, которого надо было брать за жабры. С другой — вся эта дремучая, набожная московская элита, которую я ненароком восстановил против себя.

Моя хитрая игра со слухами, как оказалось, сработала против меня. В глубине души я знал, что с верой в этом времени не стоит шутить, но чтобы настолько? Хотел запутать одного Демидова, а в итоге настроил против себя половину московской боярской думы, которая теперь видела во мне не государева человека, а чуть ли не слугу дьявола. Сидеть и ждать, пока этот снежок превратится в лавину, было глупо. И раз они боятся тайного, я решил вывернуть все наизнанку — работать максимально публично. Пусть смотрят, раз так интересно.

Утром я отдал приказ — всю нашу возню (которую мы затеяли по задумке Стрешнева) мы перенесли из дальнего ангара в самый центр Пушечного двора. На всеобщее обозрение. Охрану, конечно, оставили, но теперь любой — от боярского сынка в карете до простого зеваки — мог пялиться сквозь решетку на то, как мы ковыряемся с какими-то железяками. Конспирация закончилась. Я превратил наш проект в публичное шоу, в театр, где главной героиней была сама технология.

Через гонца я тут же отправил Стрешневу новое послание, зная, что оно мигом разлетится по нужным кабинетам. Смысл был простой: барон Смирнов, дескать, ничего не прячет. Он намерен доказать, что великие дела можно творить и здесь, в сердце России, руками славных московских мастеров из подручных материалов. Это был наглый ход. Я одновременно и льстил московской элите, и бросал вызов Демидову, который вечно кичился своими уральскими самородками. Пусть посмотрит, на что москвичи способны.

Правда, реальность оказалась куда прозаичнее и злее. Московские мастера стали главным тормозом всего процесса. Мужики-то с золотыми руками, спору нет. Могли колокол в тысячу пудов отлить, что за десять верст слышно, или пушечный ствол выковать. Но работали они по-старинке, на глазок да на авось. А наши чертежи, с их точными размерами, допусками и прочей заумью, были для них «немецкой блажью». У меня даже появилось некое дежавю, будто я очутился на тульском заводе, в начале своего «попаданства».

И сколько я ни бился, объясняя им про распределение нагрузок и лишний вес, все было как об стенку горох. Они саботировали работу. Не со зла, а просто по дремучести своей. Детали получались грубыми, с пузырями, размеры гуляли. Нартов рвал на себе волосы, пытаясь донести до них суть, но натыкался на стену глухого непонимания. Он же тоже привык к Игнатовскому порядку. А к хорошему быстро привыкаешь.

Пришлось прибегнуть к методам, которые здесь работали безотказно. Я собрал всех мастеров и объявил: каждый, кто работает над «государевой машиной», будет получать тройной оклад. Серебром. Каждый вечер. Глаза у мужиков загорелись. Но я тут же добавил, что за каждую испорченную деталь, за каждый промах в размере будет вычитаться штраф в том же тройном размере, а особо упрямые познакомятся с батогами на конюшне. И для наглядности велел Орлову протащить по спинам одного из самых горластых «умельцев», который накануне демонстративно запорол важную деталь. Сработало. Скрипя зубами, проклиная меня и мою «немецкую науку», они начали работать.

И казалось бы, ничего архисложного я не придумал — всего лишь миниатюрный паровой котел. Но проблемы лезли отовсюду. Медный котел, спаянный местными, потек по шву. Пришлось разбирать, паять заново, теряя драгоценный день. Чугунный поршень, который отлили только с пятой попытки, оказался с микроскопическими дырками и безбожно травил пар. Нартов, похожий на привидение от бессонницы, не вылезал из мастерской. Он сам, на ходу, изобретал то, чего и в чертежах-то не было. Придумал новую систему уплотнения для поршня — какую-то дикую комбинацию из промасленной кожи, пеньки и тонкой нити, которую люди Стрешнева каким-то чудом достали у заезжих купцов. Он лично притирал клапаны, добиваясь герметичности, о которой местные не слыхивали. Я смотрел понимал, что без этого одержимого гения весь мой план так и останется на бумаге.

За день до встречи с Демидовым мы решились на пробный запуск. Момент истины. Двор оцепили преображенцы, отогнав зевак.

— Давление есть! — срывающимся голосом крикнул Нартов. — Пробую!

Он с силой потянул на себя длинный латунный рычаг.

Машина дернулась, издала жалобный стон, будто ее пытали. Из всех щелей с шипением повалил пар. Огромный маховик сделал один тяжелый, натужный оборот, второй… и встал. В наступившей тишине раздался резкий, звенящий хлопок, и из одной из медных трубок, идущих от котла, хлестнула струя кипятка с паром.

Всё. Приехали. Провал.

Настроение упало ниже плинтуса. Мастера, стоявшие поодаль, начали злорадно перешептываться. Нартов плюхнулся на ящик, обхватив голову руками.

Я с трудом подавил рвущийся наружу стон и заставил себя подойти к остывающей машине. Надо было понять, что пошло не так. И у нас была всего одна ночь, чтобы сотворить чудо.

Тишина, которая наступила после провала, давила, высасывала воздух, делала каждый звук — скрип остывающего металла, злорадный шепоток мастеров, тяжелое дыхание Нартова —

Когда сюда заявится Демидов со своей уральской сворой и вся эта напыщенная московская знать, они придут поглазеть на мое фиаско и увидят, как питерский выскочка, барон-самозванец, сел в лужу со своей «бесовской машиной».

Мой авторитет разлетится вдребезги. И дело было не в гордыне. Провал в Москве станет огромным пятном для всей моей Компании. Меншиков, который вложил в нее кучу денег, первым же и потребует моей головы, когда поймет, что его развели. Остальные акционеры тут же подхватят. Государь? Да, он любит дерзких, но он непредсказуем.

Я посмотрел на Нартова. Он сидел на перевернутом ящике, тупо пялясь в землю, его плечи обвисли. Он, гений, творец, впервые понял, что одной гениальности мало. Есть еще криворукие исполнители, дрянной металл, есть сотни мелочей, которые могут похоронить самую великую идею. Его уверенность, фанатичная вера в силу механики дала трещину. В этот момент я понял, что если сдамся я, то посыплются и все остальные.

— Отставить киснуть! — мой голос прозвучал неожиданно громко, даже для меня самого. — Ошибки — это не провал. Это учеба. Тащите факелы! Ночь у нас длинная, а работа только начинается.

Мастера, которые уже собирались расходиться, недовольно заворчали. Я подозвал к себе Нартова.

— Андрей, — я положил руку ему на плечо. — Ты лучший механик, которого я знаю. Выкинь все лишнее из головы. Мы не вечный двигатель строим. Нам нужно, чтобы эта железяка проработала завтра один час. Всего один час. Думай, помогай. Что мы можем сделать прямо сейчас?

Мое спокойствие, кажется, подействовало. Нартов поднял на меня глаза. Он подошел к машине, осторожно потрогал еще горячую, лопнувшую трубку. Его пальцы, казалось, видели то, чего не замечали глаза. Он долго молчал, хмурился, что-то прикидывая в уме.

— Трубку менять — ночи не хватит, — наконец пробормотал он. — Надо весь коллектор разбирать, паять заново… не успеем.

Он снова замолчал, и я видел, как в его голове идет бешеная работа. Он не искал отмазок, он искал решение. И это был уже новый Нартов — инженер-кризисник, способный думать в условиях полного аврала.

— А что, если… — он вдруг выпрямился, и его глаза загорелись. — Что, если ее не менять? Что, если ее просто… отсечь?

Я не сразу въехал, о чем он.

— Смотрите, ваше благородие, — он схватил кусок угля и прямо на грязном полу начал чиркать схему. — У нас десяток трубок. Лопнула одна. Мы не можем ее запаять. Но мы можем заглушить ее с обоих концов! Вырезать поврежденный кусок, а на его место впаять две глухие медные пробки. Мы потеряем в мощности, но вся остальная система будет работать!

Я смотрел на его корявый чертеж, и у меня перехватило дыхание. Байпас. Обводной контур. Гениально простое, элегантное решение, рожденное из чистого отчаяния. Не чинить сломанное, а изолировать его, пожертвовав малым, чтобы спасти целое.

— За работу! — заорал я, чувствуя, как возвращается надежда.

Ночь превратилась в лихорадочную, отчаянную гонку. Под светом десятков факелов Пушечный двор гудел, как растревоженный улей. Нартов руководил процессом с жесткостью и властью, которых я в нем раньше не видел. Он больше не просил, он приказывал. Его голос звенел над двором, он гонял мастеров, заставляя переделывать, добиваясь нужного результата. И они, видя его одержимость, заражались этим азартом, забыв про усталость и недовольство.

Глубокой ночью, когда работа была в самом разгаре, у ворот двора остановилась одинокая карета. Из нее вышел закутанный в плащ Стрешнев. Орлов было дернулся его остановить, но я махнул рукой. Старик, не говоря ни слова, прошел через двор, окинул хозяйским взглядом кипящую работу, и подошел ко мне. Он не спрашивал, что случилось. Он и так все видел.

— Говорят, государева машина с норовом оказалась, — тихо произнес он.

— Есть немного, Тихон Никитич, — ответил я, не отрывая взгляда от того, как мастера возятся.

Он постоял рядом, помолчал, а потом его слуга вынес из кареты плетеную корзину. Внутри, в соломе, оказалась пузатая, запечатанная сургучом бутыль старого церковного вина и два серебряных кубка.

— Это для куража, — сказал старик, протягивая мне один из кубков. — Я заехал лишь одно сказать, барон. Государь любит дерзких. Но еще больше он не любит проигравших. Помни об этом.

Он не стал ждать ответа. Разлил по глотку вина, мы молча выпили, и он так же тихо удалился, растворившись в ночной темноте.

Мы закончили за час до рассвета. Ночь, полная скрежета металла, ругани и запаха пайки, сменилась тишиной. Машина стояла готовой к новым испытаниям. На месте лопнувшей трубки теперь красовались две массивные медные заглушки — шрамы, напоминающие о нашей отчаянной борьбе. Мы не стали проводить повторный запуск. Не было ни времени, ни сил. Да и котел мог не выдержать второго нагрева. Мы поставили все на одну карту.

К Демидову я явился ровно в назначенный час (через Стрешнева договорились). Без свиты, в простом, добротном дорожном камзоле. В сопровождении одного лишь Орлова, который остался ждать у входа. Я намеренно шел один, демонстрируя, что мне не нужна поддержка. Моя репутация, раздутая слухами и домыслами, уже работала на меня. Я был загадкой, которую вся Москва пыталась разгадать.

Его палаты на Варварке встретили меня давящей роскошью. Резные потолки, изразцовые печи, ковры, в которых утопала нога. В просторной горнице, за длинным дубовым столом, меня уже ждал весь «трибунал». Во главе, в массивном кресле, восседал сам Никита Демидович. На нем был кафтан из такого дорогого бархата, что в нем можно было утонуть. Его маленькие, глубоко посаженные глаза следили за каждым моим движением. Рядом с ним сидели его самые доверенные люди: бородатые, кряжистые мужики, его уральские инженеры-самородки, чьи лица были высечены из камня и недоверия. Чуть поодаль — несколько влиятельных купцов, его финансовых партнеров, с цепкими, оценивающими взглядами. Атмосфера в комнате была ледяной. Они собрались на экзекуцию, а не на переговоры.

Я молча прошел к столу и остановился.

Демидов выдержал долгую паузу, наслаждаясь моим одиночеством перед его свитой. Наконец, он соизволил заговорить. Голос у него был низкий, с рокочущими нотками.

— Ну-с, здравствуй, барон. Дошли до нас слухи о твоих питерских забавах да о заморских диковинках. Говорят, ты там такие машины строишь, что сами по себе ездят. Сказывают, и серебро из камня добывать умеешь. Весь город на ушах поставил.

Он

— Только мы, люди уральские, делами привыкли жить, а не сказками. Держава наша на железе стоит, на поту и крови мужицкой, а не на пустых выдумках. Ты вот что скажи, — он подался вперед, и его взгляд стал жестким. — Ты к нам зачем пожаловал? Денег просить на свои потешные игрушки? Аль мастеров наших переманивать, смуту чинить?

Вот ведь странный какой. Сам ведь «вызвал» меня. Ну да ладно, мы тоже умеем играть в эти игры.

Это был прямой удар, рассчитанный на то, чтобы я начал оправдываться, лебезить, объяснять. Я был готов к этому. Я выслушал всю его тираду с непроницаемым лицом. Когда он замолчал, ожидая моего ответа, я позволил себе легкую, едва заметную усмешку.

— Никита Демидович, ты собрал здесь лучших людей, чтобы судить меня? Я приехал не на суд, а на смотрины.

По комнате прошел недоуменный ропот.

— Ты прав, слова — это ветер, — продолжил я, обводя тяжелым взглядом весь стол. — Поэтому я покажу вам, как московские мастера, на московском Пушечном дворе, из обычного чугуна и меди за несколько дней собрали то, чего ваши заводы не смогут построить и за десять лет. Я предлагаю завтра стать свидетелями рождения новой промышленной эры. Прямо здесь, в сердце России.

Моя наглость застала их врасплох. Демидов даже привстал со своего кресла, его лицо побагровело. Я перехватил инициативу и бросил ему в лицо перчатку, унизил его уральских мастеров, поставив выше них обычных москвичей. Его люди за столом заерзали. Тут были и бояре, которые имели деловые связи с Демидовым, но основную массу этого сословия оттянул на себя Стрешнев. Политика, чтоб ее…

Демидов, будучи человеком неглупым, мгновенно понял, что я делаю. И он не мог отступить. Отказаться — значило проявить слабость перед своими же людьми. Он был зажат в тиски моего вызова и любопытства собственных специалистов, которые теперь жаждали увидеть это «московское чудо». После долгой паузы он опустился в кресло. На его лице появилась хищная, предвкушающая ухмылка. Он решил поднять ставки до предела.

— Хорошо, барон, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — Мы придем. Не как зрители, а как судьи. Мои люди подойдут к твоей машине, они ее обстучат, обнюхают и вынесут свое решение. И если они, посмотрев на твое «будущее», скажут, что это — хлам, который развалится, то я, здесь же, перед всей Москвой, объявлю тебя обманщиком и пустомелей. И поверь, после этого даже Государь не сможет защитить тебя и твою «Компанию» от разорения. Ты согласен на такой суд?

Все взгляды были устремлены на меня. Это был ультиматум. Шанс на победу или полное, сокрушительное поражение. Я вспомнил пробитую трубку, отчаянную работу ночью, ненадежный котел. Машина могла не запуститься. Могла взорваться. Могла проработать пять минут и сдохнуть.

В помещении прозвучал мой голос:

— Согласен.

Глава 19

Утро выдалось — хуже не придумаешь. Серое, промозглое, с неба летела какая-то мелкая дрянь, от которой все вокруг становилось липким и неуютным. Ночь прошла как в бреду: гонка, запахи пайки и раскаленного металла, отборный мат. Вроде победили. Машина, изуродованная медной заплаткой, была готова. Но от такой победы на душе скребли кошки. Я стоял посреди Пушечного двора, кутаясь в дорожный плащ, и смотрел на свое детище — уродливого, пыхтящего паром идола, которому сегодня предстояло пройти экзекуцию.

Ровно в полдень к воротам подкатила целая процессия. Кряжистые мужики на крепких, низкорослых лошадках, явно привыкших к горным тропам. Два десятка человек, в добротных тулупах и высоких сапогах. Лица, будто из уральского камня высечены, — обветренные, с глубокими морщинами. Непрошибаемые. Они спешились, и я кожей почувствовал, как изменился воздух. Это волки, настоящие хозяева уральских гор, люди, которые с металлом были на «ты» с пеленок. И смотрели они на своего хозяина, улавливая каждый его жест и взгляд.

Демидов слез с коня. Его глубоко посаженные глаза скользнули по мне без всякого выражения. Даже не поздоровался. Просто кивнул своим, и они, как по команде, двинулись к паровой машине.

— Ну, показывай свое диво, барон, — уронил он.

Я повел их к своему детищу. Нартов, стоявший у рычагов, подобрался, лицо у него стало серым от напряжения.

— Вот она, господа мастеровые, — начал я, стараясь говорить ровно. — Сила, которая скоро и лошадь, и воду на покой отправит. Это котел. Внутри него вода от жара обращается в пар, а сила того пара, через вот эти хитрости, — я обвел рукой поршневую группу, — способна вертеть колеса с мощью сотни лошадей.

Уральцы обступили машину. Они переглянулись — быстро, почти незаметно. Сразу ухватили суть. Не дураки. Но на их лицах не отразилось ничего, кроме кислого презрения. Играли свою роль.

— Так вот она какая, машина бесовская, — пророкотал один из них, здоровенный, похожий на медведя мужик, искоса поглядывая на Демидова, будто ища одобрения. Он ткнул мозолистым пальцем в медную заплатку, оставшуюся после нашего ночного аврала. — Худая, видать. Уже латать пришлось.

— И пар травит, — поддакнул другой, бросив быстрый взгляд на хозяина. — Как ты, барин, уплотнение на этом держать будешь, коли его горячим паром распрет, а оно из кожи да пеньки? На час работы, а потом — под замену. Да и так, на самовар похоже, — хмыкнул уралец.

Андрей, услышав это, не выдержал. Нервы у него, видать, были натянуты до предела. Он попытался съязвить, кивнув на здоровенный медный цилиндр, где мы грели воду.

— Самовар де тоже его благородия затея, — брякнул он, пытаясь казаться беззаботным. — Это так, чтобы не забывали.

Демидов даже бровью не повел, а его люди на шутку и вовсе не отреагировали. Они уже переключились на макет. Когда я сдернул с него полотно, по их рядам прошел гул. Это была ядовитая смесь любопытства и снисхождения.

— Игрушка знатная, — наконец изрек старший, ткнув пальцем в крошечную деревянную вагонетку и снова покосившись на Демидова. — Красиво, да без толку. Боярским деткам — в самый раз.

Они обступили стол. На физиономии одного из них, худощавого, с цепкими глазами, на мгновение вспыхнул огонь неподдельного интереса, когда он увидел миниатюрный конвертер. Я вкратце рассказал назначение зданий и деталей механизмов. Этот любопытный уже открыл было рот, чтобы задать технический вопрос, но встретился взглядом

— А грушу-то свою, барин, ты чем футеровать будешь? — спросил кто-то пренебрежительным тоном. — Каким кирпичом, чтоб его жаром не поплавило после первой же плавки?

— Верно мелешь, Афанасий, — кивнул старший, подыгрывая. — Тут жар нужен огроменный. А как ты его дашь, коли все тепло в трубу улетает?

Они закидывали меня вопросами. Точными, острыми, бьющими в самые больные места. Видели огрехи, компромиссы. Они играли спектакль для одного зрителя, демонстрировали своему хозяину, что питерский выскочка — пустой хвастун, а его диковинки — детские забавы. И чем больше недостатков они выискивали, тем больше я понимал, что они начинают понимать суть и масштаб. Понимают, какой монстр родится, если все эти изъяны устранить. И этот скрытый, невысказанный восторг, который они так тщательно прятали за маской презрения, был для меня лучшей похвалой.

Их вердикт был вынесен еще до начала представления, они уже все для себя решили. Оставалось лишь дождаться, когда эта шайтан-машина сдохнет, чтобы с чувством выполненного долга доложить своему хозяину: «Пустое это все, Никита Демидович. Баловство».

Я выдержал их напор, не дрогнув. Взгляды, полные профессионального презрения, заточенные вопросы — все было частью игры.

Их игры. Теперь начиналась моя.

— Довольно слов, господа, — я обвел их всех спокойным, чуть усталым взглядом и повернулся к Нартову. — Андрей, давай.

Нартов криво улыбнулся. Вся его нервозность куда-то испарилась, осталась лишь ледяная сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. Он подошел к котлу, проверил манометр, который мы на скорую руку сварганили из свиного пузыря и пружины. Стрелка замерла где надо. Рабочие, стоявшие у топки, замерли как истуканы. В наступившей тишине было слышно только, как гудит в топке огонь и потрескивает пар, рвущийся на свободу.

Нартов взялся за длинный латунный рычаг. Медленно, с почти нечеловеческой плавностью, потянул его на себя.

И машина ожила.

Это был глубокий, ровный, мощный выдох.

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Оппозитная схема работала как часы. Два поршня, двигаясь навстречу друг другу, гасили вибрацию. Огромный маховик, набрав инерцию, завертелся ровно, без рывков, превратившись в размытый диск. Рядом запыхтел компрессор, и стрелка на ресивере уверенно поползла вверх. Машина не тряслась, не стонала — она дышала. Глубоко и мощно. Правда ресурса у нее немного и ненадолго, поэтому надо успеть ковать железо пока горячо.

Лица уральцев вытянулись. Маски презрения сползли, обнажив чистое, незамутненное изумление. Их старшой, Афанасий, невольно шагнул вперед, его глаза впились в слаженно работающий механизм. Он видел движущиеся железки, видел идею, воплощенную в металле, которую его мозг, не мог до конца переварить. Они переглянулись, забыв на миг о Демидове, который с каменным лицом стоял чуть позади, скрестив руки на груди.

Когда машина вышла на рабочий режим, я кивнул Нартову. Он потянул второй рычаг. Тонкий кожаный ремень, идущий от маховика к нашему макету, натянулся.

И на столе произошло чудо.

Крошечные деревянные колесики завертелись. Вагонетка, нагруженная кусочками угля, сама поехала по рельсикам, подкатилась к модели доменной печи и, опрокинувшись, высыпала свой груз. В механическом цехе, приводимые в движение нитками, закрутились шпиндели токарных станков. Из труб повалил легкий дымок. Весь завод, весь игрушечный мир ожил, пришел в движение, подчиняясь невидимой силе пара.

Толпа ахнула. По мастерам прошел гул — смесь страха, восторга и суеверного ужаса.

Я смотрел на Демидова. Его лицо было непроницаемым. Правда его пальцы чуть сильнее сжали рукав кафтана. Он тоже был потрясен. Он, с его чутьем, видел за этим кукольным театром рождение новой силы.

Я подошел к столу. Теперь это была моя сцена.

— Вы видите просто движущиеся деревяшки, господа, — начал я, мой голос звучал уверенно на фоне мерного пыхтения машины. — А я вижу будущее, в котором не будет ни лошадей, ни плотин, что пересыхают летом. Только уголь и пар.

Я взял со стола кусок черного, блестящего кокса, который привез с собой.

— Вот. Это хлеб наших будущих заводов. Каменный уголь. Обожженный без доступа воздуха, он дает такой жар, что способен плавить сам камень.

Я положил кокс и взял в руки миниатюрный конвертер.

— А это — сердце. Я про него уже рассказывал вкратце. В него мы заливаем чугун, продуваем его сжатым воздухом, и за полчаса получаем сталь такого качества, о котором вашим мастерам и не снилось. Без многодневной кричной переплавки и без потерь.

Не выдержал худощавый мастер с цепкими глазами, который раньше язвил про футеровку. Он забыл про осторожность.

— Постой, барин. Ты говоришь — сталь за полчаса. А шлак? Шлак-то куда девать будешь? Он же всю футеровку за раз сожрет, прикипит! После каждой плавки печь ломами ковырять?

Я ждал этого вопроса. Правда, я думал, что спорсят только тогда когда я подробно описал бы суть процесса. Но не перевелись на Руси самородки. А на этого вьюношу нужно обратить внимание.

— А для этого, мастер, — я указал на вторую, боковую дырку в модели конвертера, — вот эта вторая летка. Наклонил в одну сторону — шлак слил. Наклонил в другую — чистую сталь.

По рядам уральцев прошел возбужденный шепоток. Они увидели простое, элегантное инженерное решение. Они не знали, как его воплотить, но они поняли принцип.

Я говорил не о прибыли, не о деньгах. Я говорил о физике горения, о химии металла, о механике движения. Я читал им лекцию, вскрывая перед ними суть процессов, которые для них были сродни черной магии.

Я видел, как меняются их лица. Скепсис уходил, уступая место глубокой, задумчивой сосредоточенности. Это был разговор инженера с инженерами и они меня понимали, видели за моими словами знание, которое пугало их куда больше, чем любые мои угрозы.

Мой монолог оборвался. Я сделал все, что мог. Теперь слово было за ними. Я отошел от стола, позволяя самим подойти, потрогать, изучить. Котел работал уже полчаса, нужно было закругляться, пока он не сдох и не похоронил все мои усилия.

Мастера подошли. Медленно, с какой-то почти суеверной опаской, обступили работающий макет. Забыв и про меня, и про Демидова, они превратились в то, кем были на самом деле — в одержимых своим делом творцов. Они трогали пальцами крошечные деревянные рычаги, следили за движением нитей-приводов, спорили вполголоса, переходя на свой, уральский говор, полный специальных, понятных только им словечек.

Но главный их интерес был прикован к Нартову. Андрей, осмелев после удачного запуска, стоял у паровой машины, вытирая со лба пот, он был в центре внимания. Уральцы

— А котел-то твой, парень, — начал Афанасий, — сколько он такого давления выдержит? Не бабахнет через неделю?

— Медь — металл вязкий, — без тени заносчивости ответил Андрей. — Прежде чем рвануть, она вздуется, зашипит. А чтоб до греха не доводить, вот клапан предохранительный, — он указал на пружинный механизм. — Лишний пар сам стравит, хозяина предупредит.

Они засыпали его вопросами. О смазке, об износе, о точности литья. Долго обсуждали поршень, его суть. И в какой-то момент один из них, самый язвительный, задал вопрос, который должен был стать последним гвоздем в крышку нашего гроба:

— Все это ладно, парень. А вот скажи, как ты поршень-то свой в цилиндре точить будешь? С каким допуском? Чтоб и не болтался, и не заклинило его, когда металл от жара расширится? На глаз тут не выйдет, тут точность нужна, какой и у немцев не сыщешь.

В наступившей тишине Нартов на мгновение замолчал. Потом, не говоря ни слова, подошел к моему походному сундуку, который стоял тут же, и достал оттуда массивный латунный кронциркуль с нониусом — трофей из Евле.

— А вот этой штукой, дядя, — он протянул инструмент мастеру. — С точностью до сотой доли дюйма.

Уралец взял в руки тяжелый, блестящий инструмент. Повертел его, сдвинул ползунок. Его брови поползли на лоб. Он передал кронциркуль соседу. Инструмент пошел по рукам. Кажется их мир не будет прежним. Они смотрели на этот простой, в сущности, механизм, и понимали, что это ключ к совершенно другому уровню производства, где правит точный, холодный расчет без глазомера и чуйки.

Они замолчали. Допрос был окончен. Медленно, один за другим, отошли от машины и макета. Мастера стояли и просто смотрели, как крутятся деревянные колесики, как мерно пыхтит пар, как оживает игрушечный завод. В их глазах не было злости или зависти. Была растерянность. Пустота. Осознание того, что все, чем они жили и гордились, вся их уникальная, передаваемая из поколения в поколение наука, только что превратилась в архаичное ремесло.

Наконец, Афанасий, их старший, очнулся. Он окинул долгим взглядом работающую машину, и его плечи как-то сразу осунулись. Он подошел к Демидову, который все это время молча и неподвижно наблюдал за сценой. Остальные мастера последовали за ним. Они отошли в дальний угол двора, сбились в тесный кружок.

Я стоял на расстоянии, делая вид, что осматриваю котел, но все мое внимание было приковано к ним. Я не слышал слов, но я видел все остальное. Видел, как тяжело вздохнул Афанасий, прежде чем заговорить. Видел, как мрачнеет лицо Демидова с каждым словом его главного мастера. Видел, как уральцы жестикулируют, что-то доказывая, тыкая пальцами в сторону моей машины.

— Ну что, Афанасий? — голос Демидова был тихим, но я его почти расслышал. — Баловство?

Старый мастер долго молчал, собираясь с мыслями. Он посмотрел на своих товарищей, в поисках поддержки, и, тяжело вздохнув, поднял глаза на хозяина.

— Он не врет, Никита Демидович, — глухо произнес он. — Ни единым словом. Конструкция сырая, сделана наспех. Но задумка… эх… задумка у него верная.

— Котел его медный — слабоват, — подхватил другой мастер, — но ежели его из стали отлить, да по уму, он веками служить будет. И силу даст такую, что наши водяные колеса будут казаться баловством.

— А сталь его… конвертер этот… — Афанасий покачал головой. — Мы с ним в цене тягаться не сможем. Он нас за год разорит, если захочет. Только и успевай сырье подавать.

Наступила тишина.

— Воевать с этим бесполезно, — наконец подытожил Афанасий. — Эта штука… она изменит все. Это как с луком против ружья выходить. Можно одного-другого подстрелить из засады, но в чистом поле… Он нас обошел, хозяин.

Представление закончилось. Мастера, отбубнив свое, отошли, оставив Демидова одного. Он еще с минуту постоял, глядя на работающий макет, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он коротко кивнул своему старшему, Афанасию, и тот, подойдя ко мне, тихо произнес:

— Хозяин желает с тобой говорить. Один на один.

Я кивнул в ответ. Этого я и ждал.

Нартов выдохнул и принялся «выключать» котел, пока он еще не показал свои минусы.

Мы шли через двор. Демидов что-то буркнул про то, что его усадьба здесь на соседней улице. Мы шли не спеша, каждый погруженный в свои мысли. Было как-то странно все это.

Люди расступались, провожая нас молчаливыми, полными домыслов взглядами. Мы вошли в его горницу — давящая роскошь, тяжелый дубовый стол. Он молча указал мне на кресло напротив себя. Слуга бесшумно поставил на стол два кубка и штоф с темным, почти черным вином.

Демидов налил себе, потом мне. Мы молча выпили. Он не торопился.

— Вижу, барон, голова у тебя светлая, а руки — золотые, — наконец произнес он, и у него не было ни капли лести, только холодная оценка. — Такие люди на дороге не валяются. Бросай свои питерские забавы, поезжай ко мне на Урал. Дам тебе людей, лучшие домны. Строй там свои машины, сколько душе угодно. Под моим присмотром. В деньгах и почете нуждаться не будешь.

О как! Интересный ход. Он признавал мой талант, но тут же пытался поставить меня в положение подчиненного. Предлагал стать самым дорогим и ценным мастером в его уральской вотчине. Не думаю, что он это всерьез, зная, что я уже являюсь гендиректором своей Компании, где уже есть деньги, еще и царское участие.

— Благодарю за щедрость, Никита Демидович, — я поставил кубок на стол. — Только я не мастер, чтобы по чужой указке работать. Я — партнер. И разговор хочу вести как партнер.

Демидов усмехнулся. Мой отказ его не удивил. Он этого и ждал. Он просто проверил меня на амбиции.

— Хорошо, партнер, — он сделал ударение на последнем слове. — Железная дорога. Идея хороша, спору нет. Великая стройка, государевы заказы, тут барыши такие, что дух захватывает. Я готов в это дело войти. Но… — он сделал паузу, — на моих условиях.

Вот оно. Началось. Я смотрел на него в ожидании когда он выложит все карты на стол.

— Первое, — он загнул толстый, унизанный перстнем палец. — Управление. Мы владеем компанией на паях, поровну. Но в делах спорных, когда мнения разойдутся, право решающего голоса

Хитро. Не контрольный пакет, а право вето. Внешне — равенство, а по сути — полный контроль.

— Второе, — он загнул следующий палец. — Все железо для этой дороги — рельсы, крепления, все до последнего гвоздя — пойдет с моих уральских заводов. По моей цене. Я один могу дать нужный объем и качество, которое сам же и проконтролирую. Никаких поставок со стороны.

Он отпил вина, его взгляд стал еще жестче.

— И третье. Самое важное. Все технологии, которые родятся в этой нашей компании, — и твоя паровая машина, и способы литья стали, и все, что ты еще там в своей голове носишь, — становятся нашим общим достоянием. Но все новые заводы для производства этих диковинок строятся только на моих уральских землях, моими людьми. Ты приносишь семя, а расти оно будет в моей земле и под моим приглядом.

Он замолчал, откинувшись в кресле. Выложил свои условия. Это был ультиматум?

Он предлагал мне стать его самым ценным, но все же привязанным намертво партнером. Он пытался технологически закабалить меня, превратив мою Компанию в свой личный научный отдел, а все будущие заводы — в часть своей империи. Он предлагал мне золотую цепь. Ушлый тип, однако.

Я допил вино. Медленно, до последней капли. Необычный вкус у него. Поставил кубок на стол. Этот глухой звук прозвучал в тишине достаточно громко.

— Нет, Никита Демидович.

Он даже не удивился, лишь слегка приподнял бровь.

— Вы мыслите как хозяин завода. Пускай даже как хозяин всех уральских заводов. А я предлагаю вам мыслить как хозяин империи.

Не дожидаясь его ответа, я достал из внутреннего кармана, большой, свернутый лист плотной бумаги. Я развернул его на столе, и он с шуршанием лег поверх демидовских счетов и расписок. Это была карта мира.

— Ваши условия меня не интересуют, — я обвел взглядом его недоумевающее лицо. — Потому что пока вы пытаетесь урвать кусок в России, я готов предложить вам долю в ограблении целой империи. Вританской империи.

Глава 20

Мои слова про ограбление аглицкой империи повисли в воздухе, атмосфера как-то сдулась. Никита Демидович, человек, для которого мир состоял из руды, угля и пудов готового железа, уставился на меня, как на юродивого. Его маленькие, въедливые глазки, которыми он, наверное, мог на вес определить слиток чугуна, пытались просверлить меня насквозь, найти, где я блефую, где привираю. Я почти физически ощущал, как в его голове я из опасного конкурента превращаюсь в обычного бахвала, наглого питерского выскочку, притащившегося в Москву с пустыми карманами и грандиозными планами. Он медленно отвалился на спинку своего здоровенного кресла, которое жалобно заскрипело, и его пухлые, все в перстнях пальцы вцепились в резной подлокотник.

— Ты, барон, меня за дурака-то не держи, — грубовато заявил он. — Какое тебе дело до аглицкой казны? Я тебя позвал, чтобы потолковать, а ты мне тут сказки про белого бычка рассказываешь да карту мира на стол мечешь.

— Никита Демидович, — я говорил чуть лениво, и это, кажется, бесило его еще больше. — Это дело это, уж поверьте, поинтереснее будет, чем просто рельсы строить. Пока мы тут с вами силами меряемся, за морем такие дела творятся, что дух захватывает.

Я наклонился над картой и ткнул пальцем в точку, где был Лондон (вне карты).

— Вы же в курсе, что в этой ихней Англии две своры который год глотки друг дружке грызут? Одни — за короля, другие — за свой парламент да за купцов. Так вот, по чистому совпадению, те, кто сейчас у власти, эти самые «королевские», по уши вляпались в одно грязное дельце. Втихаря от всех, они годами за бесценок скупали в Швеции лучшую в мире сталь, набивая свои карманы. И так уж вышло, — я выдержал паузу, — что все бумаги по этому делу, со всеми именами и суммами, оказались у нас.

Демидов нахмурился. Он еще не догонял, куда я клоню, зато словосочетание «грязное дельце» ему явно пришлось по вкусу. Это был язык, который он понимал без переводчика.

— Ну и что с того? — буркнул он. — Их проблемы. Пускай хоть удавятся.

— А то, что их проблемы — это наш с вами товар, Никита Демидович, — я позволил себе усмешку. — Стоило их врагам, этим «парламентским», только намекнуть на существование этих бумажек, как в их Англии начался бардак. Вся их верхушка зашаталась. Им сейчас не до помощи шведам, не до защиты своих торговых караванов. У них под ногами земля горит, и тушить этот пожар они будут долго. Их купцы теряют хватку, флот не может гарантировать безопасность грузов. На европейских рынках, где веками заправляли англичане, образовалась дыра. И в эту дыру мы с вами просто обязаны влезть.

Я обвел помещение тяжелым взглядом. На его лице маска недоверия треснула, уступая место хищному, напряженному интересу. Дошло.

— Вы хотите монополию на поставку железа для одной дороги в одной стране? Это мелочь, Никита Демидович. Игрушки. Я предлагаю вам другое. Мы с вами станем главными поставщиками металла для всей Европы. Для голландцев, для немцев, для испанцев, которые сейчас сидят без надежного поставщика. И гнать мы будем не сырец, а готовые изделия, которые никто, кроме нас, не сделает. Пушки, которые бьют так, что враг и не поймет, откуда прилетело. Похуже, конечно, чем будем поставлять в нашу армию. Паровые котлы для их фабрик, которые не рванут к чертям собачьим. Опять же — похуже. И даже самовары, — я улыбнулся, — которые в Амстердаме или Париже будут отрывать с руками как диковинку из загадочной Московии. Мы с вами построим торговую империю, которая будет диктовать цены на металл от Лиссабона до Стокгольма. Вот это, я понимаю, дело. А ваша уральская монополия по сравнению с этим — так, пыль на сапогах.

Демидов молчал. Он тупо пялился на карту, но было заметно, что смотрит он сквозь нее, куда-то за пределы этой комнаты, за пределы России. Этот мужик, привыкший мыслить пудами и верстами, для которого вся жизнь была одной большой производственной цепочкой от руды до пушки, впервые в жизни столкнулся с чем-то нематериальным. С политикой, с какими-то биржами, с вещами, которые для него были такой же чертовщиной, как и моя паровая

Этот уральский волк-одиночка, который всю жизнь рвал глотку любому, кто смел сунуться на его делянку, вдруг увидел на горизонте целые стада жирных, бесхозных овец. И рядом — другого волка. Молодого, наглого, но с такими клыками, о которых он и мечтать не мог. С клыками новых технологий и глобального видения. В его голове бьются два зверя: гордыня, привыкшая к единоличной власти, и звериная алчность, которая шептала о горах золота.

— Значит, артель, говоришь… — выдавил он. — Ты мне, стало быть, машины да чертежи, а я тебе — железо да людей. И все это — на равных?

Я смотрел на него сузив глаза. Никаких других раскладов не будет, и он это знал. Демидов поднялся — грузный, массивный, настоящий хозяин своей земли. Прошелся по горнице, его сапоги утопали в персидских коврах. Подошел к окну, долго смотрел на московскую суету. Я не торопил. Он уже все решил. Сейчас он просто пытался обставить свое поражение как победу.

— А дорога твоя железная… — он обернулся. — Дело-то долгое. На одном голом желании тут не выедешь. Это не на год и не на два. Тут внукам нашим строить придется.

— Лет двадцать, а то и тридцать, Никита Демидович, — спокойно подтвердил я. — До первой большой ветки. Отсюда, из Москвы, да на юг, к крымским портам, к теплому морю. Чтоб зерно и металл возить, мимо всех дармоедов. Это дело всей нашей жизни. И жизни наших детей.

Это его окончательно отрезвило. Я не обещал ему быстрой наживы, а предлагал войти в историю, оставить после себя и заводы, и новую кровеносную систему для всей страны. Это был размах, который соответствовал его непомерному тщеславию. Он увидел в этой сделке династический проект.

Он медленно подошел ко мне. На его лице не было и тени прежней вражды — только сосредоточенность человека, который принял решение, меняющее все. Он протянул мне свою широкую, как ковш, ладонь.

— Идет, — глухо сказал он. — Быть по-твоему, партнер.

Я встал и крепко пожал его руку. Хватка была железной. В этот момент был заключен самый странный и самый могущественный союз в истории этой России. Пакт двух хищников, которые поняли, что вместе можно завалить и лося, и целого мамонта. Друзьями мы не стали, скорее стали подельниками и оба это прекрасно понимали. Он будет дышать мне в затылок, пытаясь выведать все мои секреты. А я буду держать его на технологическом поводке, зная, что без моих машин его уральская империя так и останется в прошлом веке.

Довольные консенсусом, и обсуждая детали, мы вернулись на Пушечный двор уже партнерами. Слово это все еще царапало слух. Мы шли по раскисшему двору, его хищный взгляд уже по-хозяйски прикидывает, что к чему: вот тут склад под его железо, вот этих мастеров можно к себе переманить, а этот цех под снос, больно хлипкий. Он мысленно уже делил шкуру еще не убитого медведя. В конторе нас уже ждал Стрешнев. Старик, увидев нас вместе, даже не удивился, только усмехнулся в усы, будто именно этого и ждал. Он-то свою задумку выполнил — убрал бояр из нашего общения, что только помогло нам найти общий язык. Однако, едва он нас встретил, Стрешнев выложил новость, от которой даже Демидов, кажется, подавился воздухом.

— Пока вы тут, господа, о делах великих толковали, в Москву гость пожаловал, — Стрешнев говорил тихо. — Тайный. Из самого Парижа. Маркиз де Торси, правая рука короля Людовика. И видеть он хочет не меня и не бояр наших, а тебя, барон.

Демидов, который только что рассуждал о европейских рынках как о своей вотчине, уставился на меня с таким выражением, будто я прямо у него на глазах вытащил из рукава козырного туза. В его взгляде смешались и зависть, и невольное уважение. Для него, человека, чьи горизонты ограничивались Уралом, Москвой и Питером, визит такого уровня был чем-то из области фантастики. Это было лучшее доказательство моей правоты. Я еще и пальцем не пошевелил, а плоды моей шведской авантюры уже сами плыли в руки. Никита Демидович договорился о нашем дальнейшем взаимодействии и ушел готовиться к созданию Компании, которую еще надо было у Государя отстоять — но я не думаю, что он будет против.

Перед самой встречей с французом, Стрешнев вытащил меня во двор. Осенний ветер пробирал до костей.

— Ты, Петр Алексеич, ухо востро держи, — старик заговорил вполголоса, его взгляд стал колючим. — Француз — он лис хитрый. Будет тебе сказки рассказывать, медом в уши лить. Может, и службу свою предложит, переманить попробует. Знаю я таких. Ты помни, Россия — не девка на ярмарке. Одно слово не так скажешь — и не оберешься потом хлопот.

Я с трудом подавил усмешку. Этот старый царедворец, видя во мне гениального, но политически неотесанного технаря, по-отечески пытался уберечь меня от соблазнов. Он и представить себе не мог, что для меня, человека из будущего, знающего про 1812-й год и про то, как эти «союзнички» потом себя поведут, верность России — это не вопрос присяги, а единственный способ выжить в этом времени. Все вокруг — враги. Настоящие, потенциальные, будущие. А союзники — это те, с кем сегодня по пути. И точка.

— Не извольте беспокоиться, Тихон Никитич, — я с серьезным видом заверил старика. — Я русский барон, и этим все сказано.

Встреча с маркизом проходила в одной из дальних палат Стрешнева. Никакой пышности. Только мы втроем и он. Маркиз де Торси оказался полной противоположностью напыщенному англичанину Эшфорту. Худощавый, элегантный, с живыми, умными глазами. Он говорил по-русски почти без акцента, в каждом его жесте сквозила порода и опыт сотен придворных интриг.

— Месье барон, — обратился он ко мне, демонстративно проигнорировав Демидова, — король Людовик восхищен вашей дерзостью. Вы нанесли нашему общему врагу, Англии, удар куда более болезненный, чем целая эскадра. Вы ударили по их кошельку и по их гордыне. Франция умеет ценить таких людей.

Я ожидал, что будет дальше.

—

Ларец открыли. Внутри, на бархате, лежало несколько книг в добротных кожаных переплетах. Я взял верхнюю. Это был труд Николя Лемери, «Курс химии», самое полное издание. Рядом — работы по баллистике, по гидравлике. Все не новее 1704 года, но для России это был клад, концентрат европейской научной мысли.

— Мы готовы наладить постоянный обмен сведениями, — де Торси внимательно следил за моей реакцией. — Ваши гениальные идеи, помноженные на нашу научную школу, могут создать оружие, которое заставит англичан навсегда забыть о господстве на море. Мы готовы прислать к вам своих инженеров и принять ваших у себя в Тулоне и Бресте. Подумайте, месье барон. Вместе мы станем непобедимы.

Предложение француза было заманчивым. Слишком уж заманчивым, чтобы принимать его за чистую монету. Я принял книги с подобающей случаю благодарностью, прекрасно понимая, что это лишь красивый жест, прелюдия к чему-то более серьезному. От обмена специалистами я вежливо уклонился, сославшись на то, что такие дела — государева прерогатива, и не мне их решать. Маркиз де Торси, как тертый калач, и не настаивал. Уловил, что на красивые слова я не куплюсь. Ему нужно было доказать, что его информация стоит больше, чем любые книжки, а его союз — не прихоть, а жизненная необходимость.

— Месье, то, что я вам сейчас скажу, — его голос стал тише, утратив светский лоск, — это главный козырь в пользу нашего альянса. Это сведения, за которые моя агентура заплатила кровью. Они касаются последствий вашего, без сомнения, блистательного рейда на Евле.

Я напрягся. Стрешнев, сидевший рядом, подался вперед, его старые, выцветшие глаза внимательно следили за каждым движением француза.

— Один шведский инженер, кхм… — замялся он, — не помню его имя, он попал в плен, — начал маркиз. — Его судно было перехвачено в открытом море британским военным фрегатом.

Ничего не понятно. Какой еще инженер? К чему это он?

— Но самое любопытное в другом, — де Торси сделал паузу. — Англичане не стали его топить или тащить в Лондон как пленника. Его и нескольких его лучших мастеров доставили на хорошо охраняемую верфь, где-то на островах, у побережья Шотландии. И он там не один. Вместе с ним, месье барон, в руки англичан попали и интересные документы. Включая, как донесли наши люди, и копии некоторых ваших ранних теоретических набросков, что были захвачены шведами в ходе пограничных стычек еще до вашей экспедиции.

Да чтоб тебя… Ранние наброски. Расчеты по баллистике, идеи по композитным материалам, сырые мысли о свойствах стали… Если они были в руках лучших инженеров Англии, да еще и приправленные практическим опытом шведского металлурга, то события могли развиваться очень непредсказуемо.

— Вы унизили их, месье Смирнов, — в голосе маркиза не было сочувствия, только анализ. — Вы поставили на колени их политическую элиту. И они решили ответить. Правда не дипломатией и не открытой войной, которую они сейчас себе позволить не могут. Они решили ответить технологией, бросив все свои ресурсы, всю мощь казны на создание абсолютного оружия, которое должно вернуть им господство и смыть позор.

Он выдержал последнюю, самую тяжелую паузу. Затем достал из потайного кармана своего камзола сложенный вчетверо лист бумаги.

— Мой агент заплатил жизнью за этот клочок бумаги, — с этими словами он положил его на стол перед нами.

Я осторожно развернул чертеж. Это был скорее эскиз, набросанный по памяти, но от этого он не становился менее пугающим. На бумаге был изображен прототип боевого корабля — мощный деревянный фрегат, чьи борта были защищены броневым поясом из толстых железных плит. Крепления были прорисованы схематично, но сама концепция была ясна как божий день. Это была плавучая крепость. Внизу, неровным почерком шпиона, было выведено кодовое название.

— Они строят это, господа, — голос маркиза звучал глухо, как похоронный колокол. — Они объединили шведский опыт литья, ваши трофейные идеи и свой морской гений. Проект носит название «Invulnerable» — «Неуязвимый». По нашим данным, это пока лишь сырой прототип, неуклюжий и медленный. Они уже проводят испытания артиллерии против броневых плит, и ядра просто отскакивают от них, не причиняя вреда. Они еще не решили всех проблем, но они нашли верное направление. Если они доведут его до ума, ни один флот в мире не сможет ему противостоять. Англия собирается вернуть себе господство на море. И, боюсь, у них есть все шансы это сделать.

Мысленно я прикидывал все проблемы, с которыми столкнутся разработчики. И я честно говоря не думаю, что они сильно затормозили бы создание эдакого броненосца. А это плохо, очень-очень плохо.

Я смотрел на этот корявый рисунок. Гонка вооружений, в которой я считал себя единоличным лидером, только что началась по-настоящему. И мой главный противник получил опасную фору.

Глава 21

Москву я покидал с таким чувством, будто из болота вылез, — весь в тине, зато живой. Этот город давилсамим духом — вязким, тягучим, пропитанным вековой пылью интриг, где каждое слово имело двойное дно. Наш с Демидовым пакт был лишь первым актом пьесы, финал которой никто предсказать не мог. Он уехал к себе, на Варварку, и оба мы знали, что это только начало большой игры. Стрешнев пообещал уладить дела с французом, организовав ему встречу с Государем уже в Питере, и я с легким сердцем спихнул на него эту дипломатическую эквилибристику. Мое дело — железо, а не реверансы.

Обратная дорога в Питер была другой. Воздух казался чище, а мысли — яснее. В голове уже не было места рефлексии. Мозг, как хорошо отлаженный механизм, перемалывал новые данные, выстраивая стратегии.

Демидов. Железные дороги. Торговая война с Англией.

Масштаб задач вырос настолько, что мои прежние амбиции — наладить выпуск винтовок и построить пару заводов — теперь казались детскими играми в песочнице. Я сам, своими руками, влез в жернова истории, и теперь они тащили меня за собой, требуя соответствовать. Игнатовское

Питер встретил знакомым пронизывающим ветром. Но все равно здесь я дышал полной грудью. Это был мой мир порядка. Едва я успел отдать первые распоряжения по разгрузке и размещению людей, как нарисовался гонец — запыхавшийся драгун с личным письмом от царя. Петр не привык ждать, требовал меня к себе немедленно. Уже донесли, что я прибыл.

Встречу он назначил в Адмиралтействе, в одной из чертежных палат, где пахло свежей стружкой и смолой. Он стоял у огромного стола, на котором был разложен чертеж нового фрегата, и с увлечением что-то обсуждал с голландским корабельным мастером. Увидев меня, он отпустил голландца и жестом указал на стул.

— Ну, барон, докладывай, — весело начал разговор Государь. — Как ты этого уральского медведя в наше тягло запряг? Я до сих пор в толк взять не могу.

Я не стал расписывать ему все тонкости нашего торга с Демидовым. Царю был важен результат, а не процесс. Я коротко, по-военному, изложил суть нашего союза: мы с Демидовым создаем новую компанию для постройки железных дорог, деля риски и будущие барыши. Он поставляет металл и людей, я — технологии и паровые машины. Государство при этом имеет значительную долю.

— Значит, все-таки уломал, — Петр хмыкнул, и в его глазах блеснуло одобрение. — Золотыми цепями его приковал, чертяка. Это по-нашему. А что барыши от этого будут казне — то и вовсе любо.

Он замолчал, а потом его лицо снова стало серьезным.

— Стрешнев донес и про француза твоего. Про этого маркиза. И про корабль ихний, железный. Вот про это — подробнее.

Я выложил ему все, что узнал от де Торси. Про шотландскую верфь, про проект «Неуязвимый», про то, как англичане, получив в руки мои ранние наработки и шведских мастеров, пытаются создать оружие абсолютного превосходства. Я говорил, а Петр слушал, и его лицо менялось на глазах. У него появлялся азарт игрока, которому на стол выложили смертельно опасную карту.

— Значит, броней обшивают… — протянул он, когда я закончил. — Ядра отскакивают… — Он прошелся по комнате. Остановился у окна, выходившего на верфь, где под стук топоров рождались новые корабли его флота.

— Что ж, — он резко развернулся. — Ответ наш будет простым и ясным. Они строят один «Неуязвимый»? Мы построим десять! Целую эскадру железных чудищ, которые сотрут их флот в порошок! Немедля садись за чертежи, барон! Мне нужны корабли, которые не боятся их пушек. Все ресурсы компании, все твое железо — на это дело!

Я ожидал чего угодно, но не такого. В его глазах уже пылал огонь нового грандиозного проекта. Он не видел проблем, он видел вызов. А я видел катастрофу.

— Государь, — я осторожно подбирал слова. — Идея сия, конечно, велика. Но…

— Что «но»? — он нахмурился.

— Но у меня рук на все не хватит, Государь! — вырвалось у меня. — У нас паровая машина еще сырая, ее до ума доводить надо! Винтовка СМ-1, которую армия ждет, до сих пор не сделана! Конвертер латать надо после каждой плавки! Мне бы с текущими делами разобраться, а ты уже целый броненосный флот строить хочешь! У меня людей нет, Государь! Нет мастеров, способных такие сложные задачи решать! Нартов один на всю Россию, я его на части разорвать не могу!

Петр слушал мой отчаянный монолог, и его лицо расплывалось в хитрой улыбке. Он подошел ко мне и тяжело опустил свою огромную ладонь на мое плечо.

— Экий ты у меня непонятливый, барон, — пророкотал он. — Рук у него, видишь ли, не хватает. Так в чем же дело?

Он отошел к столу, схватил перо, макнул в чернильницу и на чистом листе бумаги размашисто, в несколько строк, начертал указ.

— Вот тебе руки, — он протянул мне еще не просохший лист. — Даю твоей Инженерной канцелярии право по всем городам и весям нашим ездить и собирать под свои знамена лучших людей. Ремесленников, механиков, рудознатцев, самородков всяких. Всех, у кого голова на плечах и руки из нужного места растут. Вне зависимости от сословия и чина. Забирай с заводов, с мануфактур, хоть из острога вытаскивай, коли человек дельный. Даю тебе на это мою волю. Дворян, правда, не трогай, — он усмехнулся. — Да где ж средь них толковых-то сыщешь? Так, баловство одно. А вот из простого люда таланты выгребай. И строй. Строй мне флот, барон. Такой, чтоб вся Европа ахнула.

Я вернулся в Игнатовское опустошенным. Царский указ, дающий мне право на «охоту за головами», жег карман. Это был невиданный карт-бланш, но и ярмо, которое Петр повесил мне на шею. Он требовал чуда, и требовал его вчера.

Броненосный флот… Легко сказать. У меня в голове роились сотни нерешенных задач, а он уже замахивался на проекты, сложность которых опережала это время лет на сто пятьдесят. Но спорить с царем — все равно что пытаться остановить лавину.

Игнатовское встретило меня привычной деловой суетой. Наше пыхтящее и стонущее сердце — паровая машина — уже работала в полную силу, приводя в движение станки в механическом цехе. Нартов, получив в свое распоряжение трофейные инструменты и моих мальчишек-самородков, творил настоящие чудеса. Точность обработки деталей выросла на порядок. Мы наконец-то начали делать сложные, подогнанные друг к другу механизмы.

И впервые за последнее время, полное интриг, сражений и политических торгов, я почувствовал, что дома. Я заперся в своей «конструкторской», завалив стол чертежами и расчетами. Отбросил на время и флот, и винтовки, и всю эту государственную махину, которая грозила меня поглотить. Я позволил себе роскошь — просто думать. Заняться тем, что я любил больше всего на свете, — чистой, незамутненной инженерией.

Мы с Андреем часами просиживали над чертежами. Я вытащил из глубин памяти то, что казалось мне верхом изящества и эффективности, — двигатель Стирлинга. Идею машины, работающей не на взрывной силе пара, а на простом расширении и сжатии нагретого воздуха, Нартов сначала воспринял как мою «блажь».

— Как же он работать-то будет, Петр Алексеич, ежели в нем пара нет? — он с недоверием разглядывал мой эскиз с двумя цилиндрами и вытеснителем. — Воздух — он же пустой, силы в нем нет.

— В этом-то и вся соль, Андрей, — я пытался объяснить ему на пальцах, как ребенку. — Сила есть. Просто мы

Он долго смотрел на чертеж, в его глазах скепсис боролся с любопытством. Идея была слишком соблазнительной: двигатель без опасного котла, тихий, работающий на любой горелке. Мы решили отложить эту «воздушную машину» на потом, как стратегический проект, когда разберемся с текущими пожарами.

А завод-то рос. Мы уже заложили фундамент под второй, более мощный конвертер. Рядом, как грибы после дождя, поднимались стены новых цехов — прокатного, сборочного. Я ходил по этой стройке, по колено в грязи, и чувствовал себя творцом. Здесь, на этом клочке земли, рождалась новая Россия. Моя Россия, которую я видел в своих меччах. И от этого осознания, от вида того, как мои идеи обрастают плотью из кирпича и железа, на душе становилось тепло и спокойно. У меня было что защищать. И было что терять.

Мысли о «Неуязвимом» не отпускали. Вечерами, когда Игнатовское затихало, я расстилал на столе чистый лист и пытался представить себе это чудовище. Я не был кораблестроителем. Я пытался думать как они, мои безымянные противники из шотландской верфи.

Броня. Как они ее крепят? Просто прибить гвоздями к деревянному борту? Ерунда. Первый же удачный выстрел вырвет плиты вместе с куском обшивки. Значит, нужен силовой каркас. Система железных шпангоутов. Но как их соединять? Сварки нет. Значит, заклепки. Тысячи, десятки тысяч заклепок, которые нужно изготовить и установить вручную, обеспечив при этом прочность всей конструкции. Это адский труд, требующий совершенно иного подхода к постройке корпуса.

Двигатель. Здесь у меня вроде бы было преимущество. Наша паровая машина с оппозитной схемой — это пока сырой прототип. А чтобы сдвинуть с места махину весом в сотни, а то и тысячи тонн, ее мощности не хватит. Значит, нужно строить монстра размером с дом, который сожрет все полезное пространство. Или ставить несколько машин, работающих на один вал. Но как синхронизировать их работу, чтобы они не разнесли друг друга? Ответа у меня не было.

Я набросал другой вариант. Колесный пароход. Два огромных гребных колеса по бортам. Да, они уязвимы для вражеского огня, но зато дают невероятную маневренность. Это был интересный компромисс. Но и тут возникала проблема: как передать чудовищный крутящий момент от машины на эти колеса? Какие валы, какие шестерни выдержат такую нагрузку и не сломаются? Мы еще не умели отливать такие крупные и одновременно прочные детали.

И оружие. У меня были мои «Щуки». Примитивные, ненадежные, но это была хоть какая-то идея. Против броненосца они могли бы сработать, если подобраться вплотную. Но как обеспечить их точность? Как заставить их идти по курсу в открытом море, при волне и ветре? Нужны гироскопы, сложные системы управления, а у меня пока только ворот и мускульная сила.

На бумаге рождался монстр из нерешенных проблем. Приземистая, широкая плавучая батарея. Настоящий утюг, закованный в сталь, чье создание требовало решения десятков задач, каждая из которых тянула на отдельное изобретение. Я смотрел на этот эскиз, и мне становилось не по себе. Гонка вооружений, которую я так презирал в своем мире, начиналась по моей вине. Я был вынужден в ней участвовать, даже не зная, с какой стороны подступиться к этому технологическому чудовищу.

Я сидел в своей «конструкторской», заваленной чертежами и обрезками бумаги, когда вечернюю тишину Игнатовского разорвал стук копыт.

Гонец. За окном уже сгущались сумерки, и свет масляной лампы отбрасывал длинные тени на стены. Я отложил карандаш, которым вычерчивал очередной эскиз парового вала, и вышел на крыльцо. Драгун, весь в дорожной пыли, спешился и, не теряя времени, сунул мне в руки запечатанный сургучом пакет. На нем — знакомый герб Брюса и надпись: «Секретно. Смирнову П. А.». Сердце екнуло. Брюс не из тех, кто шлет письма ради светских бесед.

— От графа, — буркнул гонец, явно не расположенный к разговорам. — Велено передать лично и немедля.

— Благодарствую, — я кивнул, разглядывая пакет.

Он козырнул и исчез в темноте, оставив меня наедине с этим бумажным вестником. Я вернулся в комнату, сорвал сургуч и вытащил толстую пачку листов. Первые же строки заставили меня сесть. Это был отчет, написанный четким, почти механическим почерком. Брюс не поскупился на детали. Его лучший агент в Лондоне выложил все, что удалось выудить из наглосаксовских доков.

Я листал страницы, и с каждой строчкой внутри нарастало чувство, будто я стою на краю пропасти. Англичане создавали чудовище. Верфь в Шотландии, спрятанная где-то в глуши, работала день и ночь.

Проект «Неуязвимый». Железная обшивка, о которой говорил маркиз де Торси, была лишь частью кошмара. Они обшивали деревянный корпус листами металла и создавали нечто принципиально новое. Агент описывал, как кузницы в окрестностях верфи гудят, точно адские горны, выпуская сотни тонн заклепок, шпангоутов и броневых плит. Это был корабль, рожденный для войны нового типа.

Я дочитал до середины отчета и откинулся на спинку стула, пытаясь уложить все это в голове. Мой разум, привыкший раскладывать любую задачу на шестеренки, отказывался принимать масштаб. Они использовали мои наработки. Мои! Тогда я думал, что это просто наброски, идеи, которые никто в этом веке не сможет воплотить.

Брюс приложил к отчету несколько зарисовок, сделанных агентом. Я развернул один из листов. На бумаге был изображен «Неуязвимый» — приземистый, угловатый, с низким профилем и тяжелыми башнями, которые торчали, как шипы на спине дракона. Это был не корабль в привычном смысле, это была плавучая крепость, закованная в сталь. Агент отметил, что внешний вид — это все, что он смог добыть. Внутренности машины оставались загадкой. Но даже эти эскизы говорили о многом. Они пытались создать оружие, которое перевернет морские войны.

Я перевернул страницу. Агент перехватил донесение, которое один из британских инженеров отправил своему лорду-покровителю. В нем говорилось о вооружении, о чем-то, что они называли «Дыхание Дьявола». Тяжелые мортиры, способные метать снаряды, начиненные чем-то, чего англичане пока не изобрели. Но они знали, что это возможно. Они

Это была катастрофа. Я, сам того не желая, подарил им идею. Не чертежи, не формулы, а нечто хуже — уверенность, что такое оружие возможно. Они теперь будут рыть землю, чтобы воспроизвести его или украсть. Хотя, ни то, ни другое им не удастся, я принял все надлежащие меры, да и Брюс не дремлет.

Но все же, если если они добьются успеха, то их «Неуязвимый» станет символом конца моих заводов.

Последняя страница отчета была самой короткой. Это была расшифровка перехваченного разговора, подслушанного агентом в таверне близ верфи. Один из британских лордов, чье имя Брюс предусмотрительно вымарал, произнес фразу, которую я перечитал трижды, чтобы убедиться, что не ослышался:

«Пусть русские строят свой флот. Нам хватит одного „Неуязвимого“, чтобы сжечь Петербург прямо с рейда. Смирнов подарил нам огонь Прометея. Мы покажем ему, как разжигать настоящий пожар».

Я отложил лист. Где-то вдалеке лаяла собака.

Я встал, подошел к окну и посмотрел на темное небо. Где-то там, за морем, в холодной шотландской глуши, рождалось чудовище, которое могло перечеркнуть все, что я построил — мой завод, машины, мечты о новой России — все могло превратиться в пепел, если я не найду способа остановить их. Но как? Как бороться с врагом, который взял твои идеи? Как опередить тех, кто уже идет по твоим следам?

А ведь у меня есть ответ. Я хищно улыбнулся.

Интерлюдия.

Ноябрьская Гаага встретила приезжих пакостной, промозглой погодой, какая бывает только в преддверии большой европейской грызни. С низкого, свинцового неба без конца сеялась холодная изморось, отчего булыжники внутреннего двора Бинненхофа лоснились в свете редких факелов. К боковому входу подкатили две глухие кареты без гербов. Голландские гвардейцы, застывшие у ворот, пропускали гостей, не шелохнувшись, — секретность.

Из первой кареты выбрался Роберт Уолпол. Его пухлое лицо выглядело помятым с дороги, на губах играла неизменная, едкая усмешка. Он оглядел двор хозяйским, оценивающим взглядом и нетерпеливо махнул рукой. Вслед за ним из кареты вышел Джон Черчилль, герцог Мальборо. В отличие от политикана Уолпола, полководец двигался собранно, целеустремленно, не глядя по сторонам. Его интересовала лишь тяжелая дубовая дверь, за которой их уже ждали. Последними, держась чуть в стороне, показались двое ученых мужей: Исаак Ньютон, с его седой львиной гривой, и Эдмунд Галлей, с живыми, любопытными глазами. В этом змеином гнезде, где плелись интриги, они смотрелись белыми воронами.

Встречали их в просторном зале с высокими готическими сводами, тонущими во мраке. В огромном камине гудел огонь, но тепла от него было, почитай, никакого, только тени по стенам метались. За длинным столом уже сидели шведы. Во главе, в простом военном мундире, нервно барабаня пальцами по столешнице, сидел сам Карл XII. Его молодое лицо было напряжено, во взгляде полыхал нетерпеливый огонь. Справа от него устроился генерал Магнус Стенбок — кряжистый вояка с обветренным лицом, на котором было написано откровенное презрение ко всей этой закулисной возне. Слева, в своих мыслях, сидел инженер Кристофер Полхем — человек, привыкший к языку металла, а не к скользким речам.

— Приветствую вас в Гааге, господа, — голос Карла прозвучал резко, без всяких реверансов. — Надеюсь, причина, что оторвала вас от войны с французами, и впрямь того стоит.

Уолпол отвесил едва заметный поклон, его улыбка стала еще шире.

— Причина, Ваше Величество, самая что ни на есть веская. И касается она нашего общего дела и угрозы, что на востоке зреет. Не скрою, до Лондона доходят прелюбопытные слухи. Говорят, некий маркиз де Торси, правая рука короля Людовика, зачастил с тайными визитами в Россию.

Мальборо, не дав королю вспылить, вмешался. Он был солдатом и говорил по-солдатски, рубил с плеча.

— Ваше Величество, дело не во Франции. Угроза обрела имя, и имя это — Смирнов. Тот барон, что ваш завод в Евле разорил и чьи дерзкие вылазки на Балтике уже набили оскомину. Россия из простого соседа на глазах превращается в проблему для всей Европы.

Желваки заходили на скулах Карла. Сама мысль, что какой-то безродный русский выскочка может быть для него угрозой, была оскорбительна.

— Смирнов⁈ — он почти выплюнул это имя. — Вы эту кучку пиратов на шнявах да один удачный налет угрозой кличете? Доказательства на стол! А не ваши придворные сплетни!

— Мой флот урон несет от их казнозарядных фузей и скорострельных пушек, — вмешался генерал Стенбок. — Капитаны доносят о диковинных вещах. Мы корабли и людей теряем.

Уолпол обвел всех присутствующих медленным взглядом.

— Предложение простое, господа. Чтобы потушить пожар, нужно разжечь другой. Там, где враг его не ждет. Полагаем, южные границы Московии для новой искры вполне подойдут. Султан в Константинополе спит и видит, как бы себе Азов вернуть да позор Карловицкого мира смыть. Пара мешков золота, что упадут в карман нужным пашам, — и Петр будет вынужден гонять свои полки по дикой степи, оставив вас в покое.

Наступила тишина. Карл XII смотрел на Уолпола долго и тяжело. Он был не дурак и чуял, что за этой щедростью кроется расчет.

— И кто же оплатит эти «мешки с золотом», сэр Уолпол? — наконец спросил он. — Боюсь, шведская казна и так войной дочиста выскребли.

Уолпол улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.

— Мы найдем решение, выгодное для всех, Ваше Величество. На то и союзники, чтобы друг дружке помогать.

Каждый из присутствующих прекрасно понимал: в этой игре союзников не было.

— Война с турками — это так, для отвода глаз, господа, — Уолпол оперся руками о стол, и его голос, потеряв всякую игривость, стал серьезным и веским. — Да, мы оттянем их армию. Но главная зараза сидит не в их полках, а в голове одного-единственного человека. В голове этого Смирнова. Он думает не так, как все, и действует не по правилам. Попытки убить его — проваливаются, Брюс его пуще царя стережет. А чтобы его обыграть, надо заставить его плясать под нашу дудку. Надо бросить ему такую кость, от которой он, со своим непомерным гонором, не сможет отказаться.

Он выдержал паузу, обводя взглядом застывшие лица шведов, и кивнул своим ученым. Ньютон и Галлей, до этого скромно сидевшие в тени, вышли на свет. Они сноровисто развернули на столе большой, туго скрученный свиток.

— Мы назвали его «Неуязвимый», — произнес Уолпол. — Корабль, закованный в железо. Плавучая крепость, которой любой пушечный удар — ничто.

Мальборо, подойдя к столу, ткнул пальцем в чертеж.

— Замысел прост до безобразия. Петр помешан на море. А его барон, как нам доносят, возомнил себя новым Архимедом. Увидев это чудище, они не устоят. Они кинут на кон все, что у них есть, всю казну, лишь бы построить нечто подобное, а то и переплюнуть нас. Они ввяжутся в гонку, в которой им не победить. Мы их просто-напросто разорим, пока они будут возиться с одной бесполезной, но чудовищно дорогой игрушкой.

— Мы жертвуем скоростью и маневренностью ради брони, — уточнил герцог, его голос звучал ровно, как на плацу. — «Неуязвимый» будет медленным, неповоротливым. Один его вид должен внушать трепет. Он — идеальная наживка для амбиций русского царя.

Ньютон, откашлявшись, приблизился к чертежу. Он говорил так, будто читал лекцию в Королевском обществе, — сухо, академично, дотошно.

— Основа корпуса, господа, — дерево. Дуб, вымоченный в соляном растворе. Но поверх него — пояс из железных плит, закаленных по особому способу. Каждая плита крепится к силовому каркасу из кованых шпангоутов. Мы высчитали, что слой в четыре дюйма способен выдержать попадание тридцатидвухфунтового ядра с дистанции в полкабельтова.

Эдмунд Галлей, поправив парик, добавил:

— Само собой, такой вес требует усиления всей конструкции. Мы увеличили осадку, заложили двойной киль для прочности. По моим расчетам, остойчивость судна будет в норме, хотя в шторм его, признаться, будет мотать изрядно. Но на бумаге, господа, на бумаге он выглядит непобедимым.

Шведский инженер Кристофер Полхем, до этого молчавший, поднялся и подошел к столу. Он долго, без единого слова, разглядывал чертеж. Его взгляд профессионала скользил по линиям, оценивая, прикидывая. Наконец, он выпрямился, и на его лице отразился глубокий скепсис.

— Это же чистое безумие, — тихо, но отчетливо произнес он. — Вы хоть прикидываете, в какую сумму это влетит? Наши рудники, конечно, могут дать сталь нужного качества, но ее выплавка будет стоить целое состояние. Вес… Один только броневой пояс будет весить столько же, сколько весь наш линейный корабль. Чтобы эту махину с места сдвинуть, понадобятся такие паруса, что их из кожи дракона шить придется. Этот проект и вас, и нас по миру пустит.

Карл XII, которого вся эта техническая канитель уже начала раздражать, нетерпеливо стукнул кулаком по столу.

— Плевать мне на цену, коли эта посудина заставит русских дрожать! Мне нужны гарантии, что они хотя бы испугаются!

— Они не просто испугаются, Ваше Величество, — с хитрой улыбкой заверил его Уолпол. — Они в восторг придут. Слухи об этом корабле, подкрепленные якобы украденными чертежами, мы подкинем в Москву. Прямо на стол этому Смирнову. Мы знаем, как он тщеславен. Он клюнет. Не сможет он устоять перед таким вызовом.

В зале снова стало тихо. Ученые, увлеченные красотой своей инженерной мысли, уже спорили о баллистике новых, крупнокалиберных орудий, которые собирались ставить на «Неуязвимого». Политики же видели в этих чертежах лишь искусную ловушку.

Герцог Мальборо отодвинул от себя бокал с вином и положил ладони на стол.

— Господа, пока мы будем строить нашу приманку, нужно, чтобы у русского медведя болела не только голова, но и, простите, задница. Наши люди в Константинополе не зря там находятся. Султан слаб, его Великий визирь и несколько влиятельных пашей на золото падки, как мухи на мед. Немного денег да обещаний военной помощи — и они с радостью всадят свой ятаган в спину Московии.

— Это распылит их силы, — с удовольствием подхватил Уолпол. — Петр будет вынужден перебрасывать свои лучшие полки на юг. Его казна, и без того дырявая, начнет трещать по швам. А флот на Балтике, оставшись без поддержки с суши, станет куда более легкой добычей. Мы заставим его воевать на два направления, не имея сил ни на одном из них.

Карл XII мрачно кивнул. Мысль ударить по врагу чужими руками ему определенно нравилась. Но он был прагматиком.

— Золото для турок, верфи для этого вашего «Неуязвимого»… Все это денег стоит, господа англичане. Больших денег. И я так понимаю, раз уж затея ваша, то и основной воз расходов вы на себя возьмете.

Повисла неловкая пауза. Уолпол, мастер уходить от прямых ответов, витиевато улыбнулся.

— Разумеется, Ваше Величество, Англия не останется в стороне. Мы готовы отдать под проект наши лучшие верфи в Шотландии, обеспечить его лучшими мастерами. Но сталь… — он сделал многозначительную паузу. — Лучшая в мире сталь, что ядро держит, есть только у вас. Мы рассчитываем, что Швеция, как наш верный союзник, обеспечит проект сырьем.

Кристофер Полхем, услышав это, не выдержал.

— Наши плавильни и так на пределе работают, армию обеспечивают. У нас ни свободных мощностей, ни людей нет, чтобы тысячи тонн металла для вашего чудища выплавлять! Да и после налета этого Смирнова…

— Проблемы надо решать, — перебил его генерал Стенбок. Он повернулся к Карлу. — Ваше Величество, нам торопиться надо. Чтобы слухи о «Неуязвимом» до Петербурга дошли, строить надо начинать немедля. Каждая неделя простоя — это фора для русских.

Пока политики и военные делили шкуру неубитого медведя, ученые, казалось, вовсе забыли, где они. Они сгрудились над чертежами, ведя свой, далекий от суеты спор.

— Я настаиваю, сэр Эдмунд, что мы должны увеличить калибр орудий, — говорил Ньютон, тыча пальцем в схему палубы. — Расчеты показывают, что стандартное ядро, даже при максимальном заряде, может только поцарапать плиту, но не пробить. Нам нужны пушки, способные метать ядро весом не меньше сорока восьми фунтов.

— Но это же вес, сэр Исаак! — возражал Галлей. — Мы и так на грани. Каждый лишний фунт на палубе — это минус к остойчивости. Я предлагаю пойти другим путем: усилить броневой пояс у ватерлинии, пожертвовав броней на надстройках.

Карл, которому вся эта дипломатическая и финансовая тягомотина была уже поперек горла, снова грохнул кулаком по столу.

— Хватит! Я вижу, что вы, господа, пытаетесь все расходы на шведскую казну спихнуть, а себе лишь славу заграбастать!

Уолпол понял, что перегнул палку. Он поднял руки, его лицо изобразило такую искренность, в которую, впрочем, никто не поверил.

— Ваше Величество, ни в коем случае. Давайте искать компромисс. Англия готова

Союз, скрепленный недоверием и выгодой, трещал, но держался. Все понимали, что в одиночку им не справиться. В этот момент Уолпол добавил, обращаясь ко всем:

— И главное, господа. Чертежи. Их надо беречь как зеницу ока. Нельзя, чтобы этот Смирнов или его ищейки их перехватили раньше времени. Утечка должна быть строго дозированной. Он должен получить наживку, но не весь рецепт ее приготовления.

Торг закончился. Компромисс, пускай и кривой, был найден. Уолпол, с видом человека, провернувшего выгодное дельце, приказал секретарю тащить бумаги. При свете свечей, под скрип гусиных перьев, представители двух великих держав поставили свои подписи под тайным пактом. Соглашение, рожденное из страха и жадности, вступило в силу. Англия и Швеция объединяли силы для того, чтобы экономически задушить Россию.

— Итак, господа, порешили, — подытожил Уолпол, аккуратно посыпая песком еще сырые чернила. — Наша главная задача — заставить Смирнова клюнуть на нашу наживку. Будем скармливать ему информацию по крохам, через тех его людей, что, как мы знаем, уже отираются в наших портах. Пусть думает, что ворует наши секреты. Пусть его гонор заставит его броситься в эту гонку.

— А война с турками, — добавил Мальборо, — станет той самой гирей, что потянет их на дно. Пока Петр будет метаться между Балтикой и Черным морем, его казна опустеет.

Карл XII, все еще полный сомнений, но заинтригованный возможностью утереть нос русскому флоту, облегченно вздохнул. Для него этот «Неуязвимый», даже если он окажется бесполезным корытом, был шансом вернуть себе репутацию грозы Севера. Лишь Кристофер Полхем, склонившись над своими расчетами, тихо бормотал себе под нос что-то о пределе прочности и о том, что законы механики не обманешь, даже если ты король. Но на него уже никто не обращал внимания.

Исаак Ньютон, оторвавшись от своих баллистических таблиц, задумчиво посмотрел на чертеж «Неуязвимого».

— Есть лишь одно, что меня беспокоит, господа, — произнес он, и в его голосе прозвучали тревожные нотки. — Если этот русский барон и впрямь так умен, как о нем говорят, он может увидеть в нашем корабле лишь инженерную задачку. Он может найти иное, неожиданное решение.

— Именно поэтому, — вмешался Уолпол, — я настаиваю, чтобы корабль был максимально точен технически, а охрану верфи и всех чертежей утроим. Ни одна деталь не должна просочиться раньше времени. Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки.

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого — 5

Глава 1

Декабрь ввалился в Игнатовское без приглашения, завалив все вокруг снегом по самые уши. Моя усадьба, больше смахивающая на какой-то укрепрайон, под этим белым покрывалом выглядела даже нарядно. Из труб кузниц и литеек валил густой черный дым, смешиваясь с морозным воздухом, а из мастерских доносился новый, незнакомый звук —мерное, мощное дыхание.

Пых-пых… вжи-их… Пых-пых… вжи-их…

Это наши оппозитные паровые машины, доведенные до ума гением Нартова, крутили валы, гоняя станки. Этот звук был для меня лучше любой музыки.

Я сидел у себя в конторе, давно превратившейся в штаб, и пытался разгрести гору бумаг. За месяц, что прошел после моего возвращения из Москвы, я, кажется, постарел лет на десять. Вся эта канитель с Демидовым и новой компанией выпила из меня все соки. Зато результат был налицо. На столе, поверх чертежей, лежал главный трофей этой битвы — утвержденный Государем устав «Российских Железных Дорог». Цифры в нем глаз радовали: четверть акций — казне, за земли и высочайшее покровительство. По тридцать пять процентов — мне за технологии и Демидову за металл. Ну а остатки, для связки, раскидали по мелочи между Меншиковым, Брюсом и еще парой-тройкой нужных людей. Я всех повязал одной цепью — золотой — от этого не менее крепкой.

— Хитро ты его, Петр Алексеич, хитро, — прокряхтел Тихон Никитич Стрешнев, сидевший напротив. Старик решил у меня недельку погостить, отдохнуть от московской суеты. Хотя я понимал, что «отдых» этот — так, для отвода глаз. Приехал посмотреть, как я буду из этой каши выпутываться. — Запряг уральского медведя в одну телегу с собой. Теперь он, хочешь не хочешь, а в одну сторону тянуть будет. Правда, за тобой теперь глаз да глаз нужен. Такой, как Демидов, в любой момент может попытаться и вожжи на себя перетянуть, и твою долю оттяпать.

— На то и расчет, Тихон Никитич, — я откинулся в кресле. — Пока он будет барыши считать да секреты моих машин выведывать, у него на другие интриги времени не останется. Мы оба на крючке друг у друга.

В этот момент в дверь постучали. Вошел капитан де ла Серда. Старый испанец за это время превратился в настоящего начальника моей службы безопасности. Его «Охранный полк» стал грозой всей округи.

— Докладываю, барон, — начал он без предисловий, его русский с каждым днем становился все лучше. — За последнюю неделю — тишь да гладь. В окрестных деревнях спокойно. Людей, что тут крутились, как лисы у курятника, след простыл. Даже соглядатаи Брюса, что тут околачивались, и те запропали. Либо мыши так хорошо затаились, либо им приказали не соваться.

Я посмотрел на старика. Его спокойствие настораживало больше любой тревоги.

— Это-то и плохо, капитан, — я покачал головой. — Тишина перед бурей всегда самая обманчивая. Усиливайте дозоры.

Он молча кивнул и вышел, оставив нас со Стрешневым. Едва за ним закрылась дверь, как в контору, не постучав, впорхнула его дочь. Изабелла за это время освоилась, чувствовала себя в Игнатовском почти как дома. В руках она держала свиток.

— Месье барон, я закончила, — ее голос, с легким акцентом, прозвучал в тишине. — Я тут подумала над вашей идеей о защите изобретений. Вы говорили о «привилегиях» для мастеров, но ведь не только железом и механизмами жив человек.

Она развернула свиток. На нем каллиграфическим почерком был изложен проект об авторском праве на книги, музыку, пьесы.

— Я отправила это в вашу «Палату привилегий», — с улыбкой сказала она. — Мне кажется, защита творчества важна не меньше, чем защита технологий. Это тоже принесет славу государству.

Я смотрел на нее, и на душе стало теплее. Эта девушка мыслила на том же уровне, что и я, видела

В дверях появилась Любава. Принесла поднос с дымящимся сбитнем и пирогами, правда я уверен, что пришла она не ради этого. Ее взгляд, брошенный на Изабеллу, был острым. Она поставила поднос на стол с громким стуком.

— Кушайте, гости дорогие, — процедила она, демонстративно поправляя скатерть. — А то от этих ваших бумажек да разговоров иноземных скоро и аппетит пропадет.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Любава видела в утонченной, образованной испанке чужачку. Соперницу. Эта тихая, женская война в стенах моего дома меня начинала беспокоить. Здесь чертежами и логикой было не помочь.

На следующий день снег повалил с новой силой, и в этой белой каше на наш двор влетел царский кортеж. Петр нагрянул без предупреждения, впрочем, как всегда. В сопровождении Меншикова и десятка драгун он вихрем пронесся по Игнатовскому, заставив всех замереть на месте.

— А ну, показывай, барон, чем тут без меня промышляешь! — прогремел его бас, перекрывая гул паровых машин.

Я повел его по цехам. Царь, с его неуемной жаждой ко всему новому, был в своей стихии. Совал свой нос в каждую деталь, трогал руками еще горячие отливки, с детским восторгом смотрел, как работают станки, приводимые в движение паром. Я видел неподдельное любопытство и восторг, когда он доходил до сути очередного механизма.

Особый фурор произвел мой карманный пистолет-дерринджер. Я специально прихватил его с собой.

— Вот, Государь, для твоей личной безопасности, — я протянул ему маленькое, изящное оружие. — Бьет недалеко, но для разговора в темном углу — в самый раз.

Петр взял пистолет, повертел его в руках. Его длинные пальцы с какой-то особой нежностью гладили вороненую сталь.

— Игрушка… — протянул он, а потом его взгляд метнулся к Меншикову, который стоял чуть поодаль с кислой миной. — Слыхал, светлейший? Для разговоров в темных углах. Нам бы с тобой такие не помешали.

Меншиков лишь криво усмехнулся.

Вечером, после долгой инспекции, мы собрались в моей избе у камина. Петр долго молчал, глядя на огонь, его огромное тело едва влезало в кресло. Потом он резко повернулся ко мне. Его глаза смотрели с хитрым, пронзительным прищуром.

— Скажи мне, барон, начистоту, — грозным шепотом заявил Царь. — Ради чего ты все это затеял? Всю эту кутерьму с заводами, с компаниями, с дорогами этими железными… Власть? Богатство? Я тебя озолотить могу, чины дать, каких и не снилось. Или ты иное что-то таишь в душе своей?

Я посмотрел на него. Это был не просто вопрос. Это был допрос. Он пытался заглянуть мне в душу, понять, что движет этим странным, непонятным ему человеком. Я мог бы ответить, как положено: «Ради славы твоей, Государь, и процветания Отечества». Но он явно ждет другого.

— Я хочу видеть Россию равной среди равных, Государь, — ответил я, тщательно подбирая слова. Я пытался донести и смысл, и то, что стояло за ним. — Хочу, чтобы наши корабли не боялись выходить в открытое море, а наши купцы торговали по всему свету, не кланяясь англичанам. Чтобы слово русское звучало весомо и в Париже, и в Лондоне. Чтобы мы не выпрашивали технологии, а создавали их сами, и чтобы уже к нам ехали учиться, а не мы к ним — на поклон.

Я говорил то, что он хотел услышать, то, что совпадало с его собственной великой мечтой. Правда за этими пафосными, правильными словами скрывалось нечто иное, что я никогда не смог бы ему объяснить.

Про себя я думал о другом. О будущем, которое было моим прошлым. Я видел его в сухих строчках учебников истории. Я знал, чем заканчиваются великие империи, которые застывают в своем величии, любуясь блеском собственных корон. Я помнил, как владычица морей Испания превратилась в задворки Европы, потому что проспала промышленную революцию. Помнил, как гроза христианского мира Османская империя стала «больным человеком Европы», потому что ее янычары оказались бессильны против нарезных винтовок. Помнил, как сама Россия, эта огромная, неповоротливая махина, через сто с лишним лет проиграет Крымскую войну из-за парусных кораблей против паровых и гладкоствольных ружей против «штуцеров».

История — безжалостная штука. Она не прощает стагнации. Она перемалывает тех, кто не успел запрыгнуть в уходящий поезд прогресса. И сейчас, в этом заснеженном Игнатовском, я слышал далекий, еще неясный гудок этого поезда.

Поэтому я строил заводы, лил сталь и клепал винтовки. Я строил спасательный ковчег. Я пытался протащить эту огромную, увязшую в средневековье страну через технологическое «бутылочное горлышко». Дать ей шанс победить в этой конкретной войне, выжить в будущем, в жестоком и прагматичном мире, где право сильного будет определяться количеством доменных печей и длиной железнодорожных путей.

Моя мотивация была эгоистична до мозга костей. Раньше меня сложно было назвать патриотом. Но из-за многих событий, которые оголили истину (а я надеюсь, что верно все разглядел), я стал им, стал патриотом (в хорошем смысле этого слова, без перегибов, которыми грешат). Это был мой единственный дом. Место, где я жил, дышал, где у меня появились друзья и враги. И я до дрожи не хотел, чтобы этот мой новый мир, пусть и странный, и жестокий, через сто лет оказался растоптан сапогами какого-нибудь очередного Наполеона или раздербанен на куски более шустрыми и технологичными соседями. Я строил будущее для себя. Чтобы просто выжить.

Но этого ему говорить было нельзя. Для него, самодержца, такие мысли были бы крамолой. Он бы увидел в них не заботу, а умаление его собственного величия, сомнение в его гении. Поэтому я говорил о славе, о могуществе, о кораблях.

Петр долго смотрел на меня, а потом гулко, от души, расхохотался.

— Равный! Ай да Смирнов, ай да сукин сын! — он хлопнул себя по колену. — Мне по нутру твои речи! Но помни, барон, дорога к славе вымощена костями. Англичане свой «Неуязвимый» строят. И нам сидеть сложа руки нельзя. Требую от тебя ускорить дело с броненосным флотом. Все силы — туда!

— А как же дороги, Государь? — вмешался Меншиков, который до этого молча сидел в углу. — Барон наш и так на себя слишком много взвалил. Тут и заводы, и компания новая… Не надорвался бы.

— Не твоего ума дело, светлейший! — отмахнулся Петр. — Дороги — дело нужное! Ты, барон, мне так расписал, как по ним войска гонять можно, что я теперь спать не могу, все планы строю. Будут и дороги, и

В этот момент в комнату вошла Любава с подносом, на котором стоял большой жбан с квасом. Она молча разлила напиток по кружкам. Разговор постепенно перетек в обывательский треп. Испанка, пользуясь случаем, подошла к царю и завела с ним разговор о европейских верфях, о новых методах строительства, которые она вычитала в книгах. Говорила она увлеченно. Петр слушал ее с неподдельным интересом, задавал вопросы.

Царский визит встряхнул Игнатовское. Все забегали с удвоенной силой, но на душе у меня было паршиво. Ультиматум Петра — «построить броненосный флот» — звучал как приговор. Англичане уже дышали в затылок, а я все еще топтался на месте. Нужно было решение. Быстрое, изящное, неожиданное.

На следующий день после отъезда государя я собрал свой «мозговой центр» в конструкторской. Нартов, Магницкий и я. Изабелла, которой после отъезда двора стало откровенно скучно, тоже увязалась с нами — ее отец, капитан де ла Серда, окончательно перебрался в Игнатовское, и теперь она была здесь надолго. Я не стал возражать. Ее острый ум и знание языков могли пригодиться.

— Господа, задача проста и невыполнима, — начал я без обиняков, расстелив на столе копию чертежа «Неуязвимого». — У англичан вот это. У нас — шиш с маслом. Нам нужно найти способ проковырять эту скорлупу, либо построить лучше. Предлагаю мозговой штурм. Правила простые: мелем любую, даже самую дикую чушь. Никакой критики, никаких «это невозможно». Изабелла, будьте добры, записывайте все подряд.

Нартов, вглядевшись в чертеж, хмыкнул. Да, именно это и было моим главным оружием против врагов — мозги Нартова и Магницкого, плюс мое послезнание.

— Против лома нет приема, окромя другого лома, — повторил как-то обрононную мной фразу, Нартов, — «Щуку» нашу надо до ума доводить. И в нос ей пихать заряд особый вместо пороха. Стержень из нашей новой, каленой стали. Чтобы он их броню протыкал, как шило — кожу.

— Неплохо, — одобрил я. — Бронебойный заряд. Но как его доставить? Наша «Щука» еле ползет.

— А если не торпедой, а из пушки? — вмешался Магницкий, который уже скрипел пером на бумаге. — Я тут прикинул… Если снаряд сделать не круглым, а коническим, остроносым, как веретено, он по воздуху пойдет легче. А если его еще и закрутить в полете… Полетит дальше и ударит точнее. Я видел подобное в ваших набросках, барон.

На душе становилось тоскливо. Бронебойный сердечник, конический снаряд… все это было гениально для 1705 года. Но все не то.

— Идеи хорошие, господа. Запишите, Изабелла, — я повернулся к ней. — Но давайте подумаем вот о чем. Зачем нам пробивать броню, если можно ее… прожечь?

Я взял уголек и набросал на доске схему.

— Представьте, Андрей, что ваш бронебойный стержень — полый. А в эту пустоту мы засунем… скажем, медный конус, широкой стороной к цели. А вокруг него — взрывчатку. При взрыве вся его сила ударит в одну точку, а не в стороны. Она сожмет этот конус и выплюнет из него тонкую, раскаленную струю металла, которая летит с бешеной скоростью. Эта струя не пробьет броню. Она ее прожжет.

Нартов и Магницкий смотрели на мой рисунок сузив глаза.

— Да как же это… — начал было Андрей, но я его перебил.

— Неважно как. Назовем это «усиленной Щукой». Задача — сделать так, чтобы она работала. Андрей, продумайте корпус. Леонтий Филиппович, рассчитайте траекторию. Мы должны сделать вид, что просто дорабатываем старую идею.

Изабелла подняла голову.

— Месье барон, для таких сложных работ нам нужны новые мастера. Может, стоит объявить через вашу «Палату привилегий» конкурс? Посулить награду за лучшие идеи?

— Русские мастера, баронесса, — проворчал Нартов, — народ ушлый. Своими секретами делиться не любят. Каждый в своем углу сидит и думает, как бы соседа обхитрить.

Его ворчание прервал нарастающий шум со двора. Сначала — неясный гул, потом — возмущенные крики. Орлов влетел в избу.

— Ваше благородие, там… эти…

Я вышел на крыльцо. У ворот, перегородив дорогу телегам с углем, стояла целая делегация. Человек двадцать священников в черных рясах, с крестами и хоругвями. Возглавлял их высокий, сухопарый поп с длинной бородой и горящими, фанатичными глазами. Я узнал его. Феофан. Священник с моего села, которого, как я подозревал, подослал ко мне сам Стефан Яворский, ярый противник моих новшеств.

— Изыди, антихрист! — заголосил он, увидев меня. — Прекрати свои бесовские игрища! Твои адские машины губят души православные!

Толпа за его спиной согласно загудела. Я с трудом сдержал эмоции.

— Отец Феофан, — я постарался успокоиться. — Мои «адские машины» скоро будут спасать Россию. Или вы хотите, чтобы наши солдаты с голыми руками на их пушки лезли?

Какая-то глупая история повторяется. Или тут в чем-то подвох?

— Вера наша — вот наш главный щит! — не унимался он. — А ты смуту сеешь, народ от Бога отвращаешь!

Он окинул взглядом двор и нашел последний аргумент.

— Да у тебя тут и места святого нет! Одна сатанинская кузня! Где людям молиться, каяться в грехах, что они по твоей указке творят⁈

Я понял, что спорить бесполезно. Против этого лома приема не было.

— Хорошо, отец Феофан, — я поднял руку, призывая к тишине. — Будет вам часовня. Даю слово. Построю на своей земле.

Он на миг опешил, но тут же взял себя в руки.

— Вот то-то же, — процедил он и, развернувшись, повел свою паству прочь.

Часовня… Ладно. Будет им часовня. На территории усадьбы. Но за пределами завода. И за высоким забором. Это я уже для себя решил. А пока нужно было думать, как быть с этой новой, не менее опасной угрозой.

Вечером, после инцидента с попами, я пытался собрать мысли в кучу. День выдался выматывающим. Голова была забита от чертежей и споров, а на душе скребли кошки после встречи с Феофаном.

В дверь тихонько постучали. Вошла Любава, поставила передо мной кружку горячего молока с медом и, не уходя, задержалась у стола, поправляя и без того ровно лежащие бумаги. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать.

— Тяжелый день выдался, Петр Алексеич, — наконец произнесла она, не поднимая глаз. — Все о делах государевых печетесь.

— Есть такое, Любава, — я отхлебнул молока.

— Оно и видно, — она вздохнула. — Только вот гляжу я, и сердце кровью обливается. Доверие

Я понял, куда она клонит. Намек был прозрачнее некуда.

— Ты об Изабелле? — спросил я прямо.

Любава вздрогнула, отступать было не в ее правилах.

— А хоть бы и о ней, барин. Иноземка она. Хитрая, ученая. Все в бумаги ваши смотрит, все выведывает. А ну как она ворогу письма пишет, за море? Вы ей все тайны свои доверяете, а она, может, лазутчица. Не по душе она мне, ой не по душе.

Я посмотрел на нее. В ее глазах был искренний страх за меня. Она по-своему пыталась меня уберечь.

— Я ценю твою заботу, Любава, — я мягко коснулся ее руки. — Но ты зря. Изабелла — наш друг. И ее ум нам еще добрую службу сослужит.

Она поджала губы, правда спорить не стала, поклонилась и вышла, оставив меня наедине с горьким осадком на душе.

На следующий день я послал за Феофаном. Встречу назначил на пустыре, где собирался ставить часовню.

Он явился один. Стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как мои плотники размечают землю под фундамент.

— Вижу, барон, вы человек слова, — холодно буркнул он.

— Я всегда держу слово, отец Феофан.

Я подошел ближе.

— Давайте начистоту. Я знаю, что вас подослал Яворский. И знаю, чего вы хотите. Вы боитесь, что мои машины и знания изменят этот мир так, что для вашей веры в нем не останется места. Но вы ошибаетесь. Мои технологии — это не ересь. Это дар, который поможет России выстоять. Это щит и меч, который защитит и вашу паству.

Феофан слушал, на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Слова твои красивы, барон, — произнес он. — Но дела твои смущают умы. Ты даешь людям в руки силу, которой они не разумеют. А сила без веры — путь в преисподнюю.

Он подошел ближе. Его глаза смотрели в упор.

— Но я готов помочь тебе. Церковь может стать твоим союзником. Мы можем объяснить народу, что твои дела — не от лукавого, а от Бога, на благо Отечества. Мы можем унять ропот и благословить твои начинания.

Я напрягся, ожидая подвоха.

— И чего же вы хотите взамен? — спросил я.

— Сущую малость, — на его губах появилась змеиная улыбка. — Во-первых, ты должен публично покаяться. Признать, что твои «адские машины» были созданы в гордыне и заблуждении, и испросить прощения у Господа и у народа православного.

Я вздохнул.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — его голос стал вкрадчивым, — ты передашь часть своих технологий. Мы создадим особую церковную комиссию, которая будет решать, какие из твоих изобретений богоугодны, а какие — нет. Мы будем следить, чтобы твои знания служили укреплению веры. Мы поможем тебе отделить зерна от плевел, барон. А опасные знания будем хранить у себя. На всякий случай.

Глава 2

Я смотрел на его постное лицо Феофана с благостной улыбочкой, и еле сдерживал ярость. Дожили. Вот он, рейдерский захват в духе восемнадцатого века. Без масок-шоу и автоматчиков, зато с крестами, хоругвями и таким ультиматумом, что за версту несло святой инквизицией. Им нужно было влияние и деньги. Хотя, нет, им был нужен полный, тотальный контроль над моим главным, бесценным активом — знаниями. Создать комиссию, которая будет решать, что «богоугодно», а что нет. Отделять зерна от плевел… Да они просто собирались залезть ко мне в черепушку, выпотрошить ее, а все самое вкусное запереть под церковный замок «на всякий случай». А меня, выжатого как лимон, оставить с «богоугодными» проектами вроде какой-нибудь улучшенной маслобойки.

Согласиться — все равно что добровольно нацепить ошейник и отдать поводок этим хитрым, алчным попам. Любава, стоявшая на крыльце, прижала руки к груди. Де ла Серда напрягся, его ладонь сама легла на эфес шпаги.

Нужно было что-то решать прямо сейчас, причем так, чтобы и волки остались сыты, и овцы — то есть я — целы. Я заставил себя разжать кулаки и выдохнул.

— Слова твои, отец Феофан, весомы и требуют размышлений, — мой голос прозвучал даже с эдаким смирением. — Дело, что ты предлагаешь, государственной важности. И рубить с плеча, на эмоциях, было бы великой гордыней и грехом.

Я окинул взглядом место, где собирался строить часовню.

— В одном ты прав: всякая сила — от Бога. И прежде чем решать, как с ней быть, надобно мне самому с мыслями собраться, да и у Господа совета испросить. Дай мне три дня. Три дня на раздумья и молитвы. А как срок выйдет, я тебе и дам свой ответ.

Феофан опешил. Кажется он ждал чего угодно: что я взорвусь, начну торговаться, испугаюсь. Но не этого. Я перехватил инициативу, ударив его же оружием — благочестием. Отказать мне в праве на молитву он не мог, его же паства не поняла бы. На его лице мелькнуло досадливое выражение, он быстро натянул маску отеческой заботы.

— Что ж, барон. Похвально, — процедил он. — Молитва — дело богоугодное. Мы подождем. И помолимся за тебя, дабы Господь наставил тебя на путь истинный.

Он развернулся и, махнув рукой, пошел прочь. Его свита удалялась с видом победителей. Мои же мужики смотрели на меня в полном недоумении. Не въехали, почему их командир, только что вернувшийся с победой, вдруг сдулся перед каким-то попом. Я ничего не стал им объяснять. Молча развернулся и пошел к себе в контору. Война перешла в новую фазу. И вести ее предстояло не на поле боя.

Вечером, когда в Игнатовском все угомонились, я позвал к себе Орлова. Мой верный СБшник, прошедший со мной огонь и воду, был готов к любому приказу.

— Дело есть. Тайное и срочное, — я кивнул ему на стул. — Завтра чуть свет — в Петербург. Один. Переоденься попроще, без шума и пыли.

Орлов сел, весь обратившись в слух.

— Задача одновременно и простая, и с подвохом. Явишься к графу Брюсу. Лично. И передашь мою просьбу. Мне нужна встреча. Срочная и тайная. С местоблюстителем патриаршего престола, Стефаном Яворским.

Орлов удивленно вскинул бровь.

— С Яворским? Петр Алексеич, да он же… он же твой главный противник в рясах! Говорят, на

— В том-то и дело, — усмехнулся я. — Мне нужно понять, откуда ветер дует. Этот Феофан — он сам по себе такой ретивый, из кожи вон лезет, или это приказ самого Яворского? Может, старик и не в курсе, какие тут ультиматумы от его имени ставят. А может, как раз наоборот, это он и дергает за ниточки. Мне кровь из носу нужно это выяснить. Посмотреть ему в глаза, понять, готов ли он к разговору или уперся рогом.

Я подался вперед, понизив голос.

— Поэтому ты, когда будешь говорить с графом, передашь ему мои слова дословно. Брюс — тертый калач, поймет, как это лучше обставить. Я не жаловаться еду и не защиты просить. Я еду за «беседой», советом. Я, барон Смирнов, дескать, озабочен тем, чтобы мои машины и заводы служили мощи государства и укреплению веры православной. И потому испрашиваю совета у мудрейшего пастыря, как мне лучше все устроить, дабы не впасть в грех и не смущать умы людские. Понял? Ни слова об ультиматуме Феофана. Ни намека на конфликт. Я еду как смиренный сын Церкви, ищущий наставления.

Орлов медленно качнул головой, он уже был в курсе разговора с Феофаном (как и все мое окружение), на его лице появилась хищная ухмылка. Он уловил всю прелесть этой змеиной игры.

— Понял, Петр Алексеич. Смиренный, как лис в курятнике. Сделаю в лучшем виде. Граф Брюс обставит все так, что сам Яворский не сразу поймет, где правда, а где лесть.

— Вот именно. Мне не союзник нужен, а ясность. А пока ты будешь в пути, мы здесь тоже скучать не будем. Пора показать нашим гостям, что такое настоящее гостеприимство по-игнатовски. Иди, и помни, от тебя сейчас зависит больше, чем от целого полка.

Орлов встал, коротко козырнул и вышел, растворившись в ночной темноте. Я подошел к окну и долго смотрел ему вслед. Шахматная фигура двинулась с места. Теперь ход был за противником.

Отослав Орлова, я на пару часов заперся в конторе, пытаясь выкинуть из головы всю эту церковную канитель. Против них у меня было только одно оружие — холодный расчет и умение ждать.

Пока политики плетут свои паутины, инженеры должны ковать железо. И не просто железо, а то, что способно проломить череп любому врагу, будь он в рясе или в броне. Я развернул на столе копию чертежа «Неуязвимого» и снова уставился на этот приземистый, уродливый силуэт. Броня. Четыре дюйма закаленной стали. Любое ядро, даже самое тяжелое, отскочит от такой скорлупы, как горох от стены. Идти в лоб, пытаясь построить нечто подобное, — это не лучший вариант. Нет уж, дудки. Если не можешь пробить стену тараном, нужно найти отмычку.

На следующий день, с утра, я позвал Нартова с Магницким. Они уже ждали в лаборатории. Воздух здесь был густой, пропитанный запахами кислот, селитры и еще десятка реактивов. На столе уже лежали мои наброски — схема того, что я про себя называл «Прожигателем».

— Господа, — я ткнул пальцем в чертеж. — Вот наш ответ английскому «утюгу». Не будем мы его пробивать. Мы его прожжем.

Я в двух словах обрисовал им принцип кумулятивного эффекта — как направленный взрыв может превратить металлическую облицовку в тонкую, сверхбыструю струю, способную прожечь любую броню, тем более мы уже затрагивали эту тему. Нартов, с его бульдожьей инженерной хваткой, моментально ухватил суть. Но тут же уперся в главную загвоздку.

— Медный конус… — он задумчиво потер подбородок. — Идея-то хороша, Петр Алексеич. Но как его сделать? Отлить? Так в нем поры будут, раковины. Вся сила взрыва уйдет в эти дыры, разнесет его на куски. Точить на станке? Так это ж сколько меди в стружку перевести, да и точности такой, чтобы стенки были идеально ровные, не добиться. Чуть где перекос — и струя уйдет в никуда.

Он был прав. Вся гениальность кумулятивного эффекта держалась на идеальной геометрии. Я сам же об этом твердил. Малейшее отклонение — и вместо сфокусированного удара мы получим обычный, бестолковый «пшик». Я отошел к дальнему стеллажу, где в ящиках хранились мои «сокровища». Еще в прошлом году, готовясь к новогоднему празднику, я под видом закупки ингредиентов для невиданных фейерверков заказал через Брюса целую кучу химикатов и редких металлов. Тогда это было прикрытием. Теперь пришло время пустить их в дело.

— А что, Андрей, если нам его не лить и не точить? Что, если нам его… вырастить?

Я достал несколько медных и цинковых пластин, пару глиняных горшков и склянку с купоросным маслом.

— Я давно заметил, господа, одну прелюбопытную вещь, — осторожно заявил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — При взаимодействии некоторых металлов и кислот рождается некая невидимая энергия. Сила, способная творить диковинные вещи.

Магницкий, услышав это, снял очки и протер их, его взгляд стал острым. Он, конечно, знал про статическое электричество, про опыты Герике, про янтарь. Но то была сила мгновенная, капризная.

— Я назвал эту силу «электричеством», от греческого слова «электрон», — я тем временем наливал в горшок воду, добавлял кислоту, собирая примитивный гальванический элемент. — Но в отличие от искры, которую можно получить от трения, эту силу можно заставить течь постоянно. Как воду в ручье.

Я опустил в раствор медную и цинковую пластины, разделенные пропитанной рассолом тканью. К концам припаянной к ним проволоки я поднес тонкую железную нить. Прошла секунда, другая, и нить начала тускло светиться, а потом вспыхнула и перегорела.

— Невероятно… — прошептал Магницкий. Его удивлял не сам факт свечения — он видел и поярче вспышки. Его поражал сам принцип. — Постоянный, направленный ток… Петр Алексеич, да это же… это же новый раздел физики!

— А теперь представьте, — я повернулся к Нартову, который следил за моими манипуляциями с напряженным любопытством, — что мы эту силу пустим не на то, чтобы железку греть, а на другое дело. Возьмем восковую модель нашего конуса, покроем ее тонким слоем сажи, чтобы она проводила эту «электрическую силу». Опустим ее в раствор медной соли, в медный купорос. А потом подключим к ней наш «источник силы». По моей теории, медь из раствора начнет осаждаться на нашей восковой модели. Атом за атомом. Слой за слоем. Она будет повторять форму с такой точностью, о какой ни один литейщик и мечтать не смеет. Мы

Нартов замолчал. Он подошел к нашему медно-цинковому столбу, осторожно коснулся пальцем проволоки. На его лице отражалась вся гамма чувств инженера, который заглянул в замочную скважину нового, неизведанного мира. Это была не просто технология. Это была управляемая, предсказуемая, поставленная на службу человеку магия.

Я смотрел на них и ждал вопросов. А их должно быть много. Молчу уже про то, что понятия молекул и атома появятся через полтора столетия.

— Прежде чем мы начнем ставить опыты, — я взял чистый лист бумаги и грифель, — давайте все это изложим на бумаге. Рассчитаем.

И мы погрузились в работу. Магницкий выводил формулы, пытаясь рассчитать, какая сила тока потребуется для осаждения нужного количества меди, как концентрация раствора повлияет на скорость процесса (благо я набросал под удивленный взгляд математика пару простых для меня формул). Нартов тут же начал набрасывать эскизы гальванической ванны и конструкции для подвески моделей.

А я, глядя на их увлеченные лица, думал о другом. Эти примитивные гальванические элементы — лишь первый шаг, кустарщина. Они дают мало тока и быстро дохнут. Чтобы поставить дело на поток, нужен другой источник. Постоянный, мощный. И я знал его. Динамо-машина. Вращающийся в магнитном поле ротор. Проводник, пересекающий силовые линии…

Мысли путались. Магниты. Откуда взять мощные постоянные магниты из нашей новой легированной стали? Это нужно проверять. Электромагниты? Для них нужна изолированная проволока. Чем ее покрывать? Лаком на основе смолы? Он растрескается от нагрева. Обматывать каждую медную жилу шелковой нитью? Это же адский труд на годы… Голова шла кругом. Открыв одну дверь, я увидел за ней коридор с сотней других, запертых дверей. Но первая, самая важная, была уже приоткрыта. Идея получения электричества перестала быть мыслью, она обретала черты конкретного, невероятно сложного, инженерного проекта.

Пока мы с головой ушли в наши электрические опыты, внешний мир ждать не стал. Ровно через день у ворот Игнатовского нарисовалась новая делегация — гости куда серьезнее. Три крытые добротные телеги в сопровождении десятка хмурых, вооруженных до зубов мужиков. На козлах одной из них сидел приказчик Демидова, которого я уже видел в Москве. Он слез, отвесил мне вежливый поясной поклон и с широченной улыбкой сообщил, что Никита Демидович, де, радея о нашем общем деле, прислал в помощь своих лучших людей. Двух инженеров-самородков, которые, дескать, должны перенять у нас передовой опыт и помочь наладить дело.

Гостей провели во двор. Из телеги вылезли двое. Один — кряжистый, бородатый, с руками-кувалдами, настоящий уральский мастеровой. Второй — помоложе, худощавый, с бегающими, цепкими глазками. Представились Прохором и Елизаром. Дескать, лучшие доменщики с демидовских заводов. Я пригласил их в контору, получить пропуска, отметиться в журналах по ТБ.

Вечером, когда «гости» располагались в отведенной им избе, я сидел в узком кругу своих людей: де ла Серды и Магницкого. Нартов был слишком увлечен своими гальваническими ваннами, я не стал его отвлекать.

— Шпионы, — отрезал де ла Серда, не дожидаясь моих вопросов. Он раскуривал свою трубку, и в полумраке на его лице явно виделась хмурая складка на лбу. — Я велел своим ребятам присмотреться. Двигаются как солдаты. Постоянно по сторонам зыркают, прикидывают, где посты, где можно пролезть. И тот, что помоложе, Елизар… уж больно чисто говорит для уральского мужика. Ни говора их особого, ни словечек.

— Я и не сомневался, — усмехнулся я. — Демидов не был бы Демидовым, если бы не попытался сунуть свой нос в наши дела. Надеется, что я мальчишка, которого можно вокруг пальца обвести. Что ж, подыграем ему.

У меня не было ни злости, ни обиды. Я прекрасно понимал логику уральского хищника. На его месте я, может, поступил бы так же, а то и пожестче. Это была игра, и он сделал свой ход. Теперь моя очередь. Я не собирался ловить его за руку и тыкать носом, как нашкодившего котенка. Слишком просто и неэффективно. Я решил накормить его такой «дезой», чтобы он ею надолго подавился.

На следующий день я устроил нашим уральским «гостям» показательные выступления. Сначала повел их к паровой машине. Но не к нашей новой, с оппозитной схемой, а к старому, первому нашему монстру, который мы специально для такого случая вытащили из сарая и наскоро подлатали. Мы запустили его. Машина затряслась, застонала, заходила ходуном, как в лихорадке, но работала, приводя в движение пару станков.

— Вот, господа, наша гордость, — с деланым восторгом объявил я. — Сила пара! Правда, норов у нее еще дикий, колбасит ее не по-детски, да и котел давление долго не держит. Но мы работаем над этим. Думаем стенки потолще сделать, да заклепок побольше всадить.

Прохор и Елизар с серьезными лицами кивали, что-то чиркая в своих засаленных тетрадках. Они обменивались быстрыми, понимающими взглядами. Они видели перед собой сырую, громоздкую и неэффективную конструкцию — именно то, что и ожидали увидеть.

Апофеозом этого театра стал визит в нашу «секретную» мастерскую. Там, на верстаке, под полотном, их ждал главный «секрет». Это была еще одна паровая машина, но построенная по совершенно иному, заведомо провальному принципу, который я набросал за одну ночь. Огромный вертикальный котел, один массивный цилиндр и сложнейшая, запутанная система рычагов, которая, по моим «расчетам», должна была преобразовывать вертикальное движение во вращательное. Выглядело внушительно, сложно и абсолютно неработоспособно. Главное, кузнецам не пришлось особо стараться — чем страшнее, тем лучше.

— А это, — я понизил голос до заговорщицкого шепота, — наш новый проект. Совершенно иная схема. Мы считаем, что она даст нам втрое больше мощи. Пока сыровато, конечно, но мы на верном пути.

Я развернул перед ними чертежи. Специально подготовленные, с кучей лишних деталей, с намеренными ошибками в расчетах, которые, впрочем, мог заметить только очень опытный инженер. Тот, что помоложе, Елизар, буквально впился в них глазами. Он пытался понять логику этой безумной конструкции, найти в ней рациональное зерно. А зерна там не было, так как это был красивый, наукообразный бред.

— Впечатляет, — наконец выдавил он, стараясь скрыть свой интерес. — Весьма мудреная конструкция, ваше благородие.

— То-то же, — я с довольным видом свернул чертежи. — Пока это тайна. Но вам, как союзникам, я доверяю. Изучайте. Может, и вы чего дельного подскажете.

Я оставил их наедине с этой «тайной», а сам вышел. За дверью меня ждал де ла Серда.

— Они клюнули, — тихо сказал он.

— Я

Это была моя маленькая месть. Не кровавая, не жестокая, изящная. Я не собирался его разорять. Я хотел выиграть время. Уж лучше пусть он думает, что узнал все что надо. Мы заставим его бежать в неверном направлении, пока сами будем прокладывать дорогу в будущее.

Спектакль для уральских шпионов отвлек меня, но не де ла Серду. Старый испанец, в отличие от меня, не питал иллюзий насчет «святой делегации». Пока я играл в технологические поддавки с Демидовым, он вел свою, невидимую войну. Его не волновали ультиматумы и богословские споры. Он, как старый волкодав, чуял запах настоящей, смертельной угрозы.

— Они слишком чистые, барон, — сказал он мне тем же вечером, когда мы остались вдвоем. Мы сидели в его маленькой каморке, которую он оборудовал под штаб. Стены были увешаны картами окрестностей, на которых красными флажками были отмечены посты и маршруты патрулей. — Я наблюдал за ними, за попами. Двигаются слаженно, как отряд солдат. Почти не говорят между собой. И всегда, всегда кто-то из них остается на часах. Священники так себя не ведут. Это волки в овечьих шкурах. Заброшенную церквушку, которую они заняли, давно хотели восстановить. Селяне не нарадуются на них, священников этих.

— Я дал им три дня, капитан, — ответил я, разглядывая карту. — У нас есть время.

— Времени у нас как раз и нет, — отрезал он. — Враг, который скалит зубы, не так страшен, как тот, кто прячет их за улыбкой. Феофан — это ширма. Он орет громче всех, чтобы мы смотрели на него и не видели тех, кто стоит в тени. Мне не нравится, как легко они обходят мои дозоры. Мои ребята — лучшие, они зверя в лесу на слух чуют, а эти проходят сквозь их сети, как призраки. За ними стоит кто-то, кто знает наши повадки.

Его слова заставили меня напрячься. Де ла Серда не был паникером. Если он говорил об угрозе, значит, она была реальной. Я подошел к карте.

— Что предлагаете?

— Усилить давление. Сжать кольцо. Я хочу, чтобы они почувствовали себя дичью в клетке, — он ткнул мундштуком трубки в точку на карте. — Они остановились на ночлег на старой лесной заимке, в двух верстах отсюда. Место глухое, удобное для тайных встреч. В церквушке на пороге зимы не поспишь, вот селяне и дали им приют. Хотя их приглашали к себе домой — отказались. И это тоже странно. Я выставлю вокруг три скрытых поста наблюдения. Мы будем следить за каждым их шагом.

— Хорошо, — я взял уголек и обвел заимку кругом. — Ставьте посты треугольником, чтобы был перекрестный обзор и никто не мог подойти или уйти незамеченным. И никакого огня. Даже трубки не курить. Если что-то заметите — не лезть на рожон, а немедленно докладывать условным сигналом. Сова ухнет четыре раза — значит, замечена активность. Два — тревога, нужна подмога.

Де ла Серда коротко хмыкнул, его глаза одобрительно блеснули. Он лично отобрал для этой задачи шестерых своих лучших людей — бывших преображенцев, прошедших со мной шведский рейд, молчаливых, закаленных парней, для которых лес был родным домом. Они ушли в ночь, растворившись в темноте, словно их и не было.

Я лег спать с тяжелым сердцем. Чувство тревоги усилилось. Неужели у церкви появились такие люди, полувоенные, срытые? Так недалеко и до русских инквизиторов додуматься. Бред, конечно, но что-то в этом есть.

Ночь прошла тревожно. Под утро меня разбудил резкий стук в дверь. На пороге стоял один из сержантов «Охранного полка». Лицо у него было серым.

— Беда, ваше благородие. Западный пост на связь не выходит. Степан и Михей. Условного сигнала на рассвете не было. Один пропал, второй… Еще и попы эти пропали…

Да твою ж…

Я быстро оделся и с десятком вооруженных солдат поспешил к заимке. Зимний лес встретил нас тишиной. Ни звука, ни птичьего крика. Только хруст снега под сапогами.

Мы направились сразу к заимке, она была ближе. Здесь уже находился де ла Серда.

Заимка была пуста. Внутри — следы поспешного бегства: разбросанные вещи, остывшие угли в печи. Де ла Серда присел на корточки у порога.

— Ушли сразу после полуночи, — тихо констатировал испанец, разглядывая примятый снег. — Ушли организованно, след в след, в сторону болот. У них был готов путь отхода. Они знали, что их обнаружили.

Мы направились к месту, где должны были прятаться наши люди. Тело мы нашли в глубоком, заснеженном овраге. Это был Степан, молодой парень, из тех, кто первым лез на стену в Евле. Он лежал на спине, раскинув руки, его глаза удивленно смотрели в серое, бесцветное небо. На его темно-зеленом мундире не было ни единой капли крови. Никаких следов борьбы, никаких ножевых ран. Его напарника, Михея, нигде не было. Пропал.

Де ла Серда опустился на одно колено рядом с телом. Его пальцы осторожно коснулись головы убитого, чуть сдвинув его шапку. И тогда мы увидели маленькое, почти незаметное отверстие точно посреди лба. Аккуратное, с ровными, обожженными краями.

— Один выстрел, — глухо произнес испанец, поднимаясь. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — С большого расстояния. В темноте. Он даже не понял, что произошло. Это работа профессионала. Охотника.

Я смотрел на убитого парня, и меня накрыла волна ярости.

Глава 3

Ярость ослепляла. Глядя на маленькое, аккуратное отверстие во лбу Степана, я понимал, что это не убийство, а это послание. Демонстрация. Нас хотят остановить, пришли убивать — тихо, профессионально, без лишнего шума. Стрелял хладнокровный охотник, убирающий с доски мешающую ему фигуру.

В Игнатовское мы возвращались в гнетущей тишине, неся тело убитого на импровизированных носилках. Мои мужики, закаленные в шведском рейде преображенцы, не сводили

Вечером, запершись в каморке де ла Серды, я наблюдал, как старый испанец молча раскуривает трубку, наполняя комнату густым, терпким дымом. На стене висела испещренная его пометками карта.

— Феофан — это ширма, — нарушил я тишину. Голос прозвучал чуждо. — Шумная, крикливая тряпка, которой машут перед носом у быка, чтобы отвлечь от настоящего удара. Он был нужен, чтобы держать нас в напряжении, заставить совершать ошибки. А пока мы спорили с ним о часовнях, настоящие игроки готовили свой ход.

— Согласен, барон, — выдохнул дым де ла Серда. — Почерк не церковный. Это военная операция: разведка, выбор позиции, точный выстрел на предельной дистанции, организованный отход. Они знали, где будут наши посты. Знали или просчитали. Их просчет был лишь в одном: мы не испугались. А теперь они знают, что мы знаем. Они затаятся.

Подойдя к карте, он постучал мундштуком трубки по месту, где мы нашли Степана.

— Они будут ждать нашего следующего хода. И мы его сделаем, но не тот, которого они ждут. Прочесывать лес в поисках призраков мы не станем. Мы заставим их самих прийти к нам. Нужно выманить лису из норы. А для этого ей нужна приманка, от которой она не сможет отказаться.

Мысль была верной, изящной в своей простоте.

— Нартов? — прошептал я.

Де ла Серда медленно повернул голову. На его лице не отразилось и тени удивления.

— Именно, — подтвердил он. — Ваши чертежи можно украсть, ваши машины — скопировать, пусть и криво, как пытаются люди Демидова. Вас лично украсть тяжело, да и опасно. Но украсть вашего гения… украсть человека, который воплощает эти идеи, — вот настоящий куш. Они уже пытались. Теперь попробуют снова, но уже основательнее. Они поняли: Андрей Нартов — ваше самое ценное и самое уязвимое место.

План родился мгновенно, в нескольких коротких, обрывистых фразах. Не прятать Нартова в самом защищенном подвале, а наоборот — выставить на всеобщее обозрение. По спине пробежал неприятный холодок. Одно дело — рисковать собой, и совсем другое — хладнокровно ставить на кон жизнь доверившегося тебе человека. Я превращал своего гениального инженера, творца, в кусок мяса на крючке. Пусть и подставного, но сама идея вызывала отвращение.

На следующий же день по всему Игнатовскому, пущенный через самых болтливых баб на кухне, пополз слух. Любава их проинструктировала умело: дескать, барон после визита попов в ярости. Велел своему главному мастеру, Андрею, бросить все дела и срочно мастерить какой-то новый, невиданный «самодвижущийся экипаж», дабы утереть нос и англичанам, и церковникам. И вот теперь бедный Андрей, чуть ли не из-под палки, вынужден каждую ночь в одиночку корпеть над чертежами. А чтобы никто ему не мешал, выделили ему самый дальний сарай у старого торфяника — место, где охрана ходит редко, да и то по нужде.

Сам Нартов, выслушав мою затею, поначалу сбледнул с лица. Но, узнав, что его роль исполнит набитый соломой тулуп, а сам он будет спать под охраной в своей комнате, лишь мрачно усмехнулся и с головой ушел в работу над настоящим, а не выдуманным двигателем.

Подготовка ловушки заняла весь день. Руководил процессом лично де ла Серда. Мы выбрали тот самый дальний сарай — старое, покосившееся строение, которое и впрямь выглядело заброшенным. Внутри, за столом, усадили «Нартова» — манекен, наскоро сбитый из пары досок и одетый в старый армяк и шапку Андрея. Сгорбившись над разложенными на столе второстепенными чертежами приводов, в тусклом свете единственной плошки с маслом, он выглядел почти как живой. Следы вокруг аккуратно присыпали снегом.

С наступлением темноты «Охранный полк» занял позиции. Де ла Серда разделил людей на три группы. Две, по три человека в каждой, залегли в снегу по обе стороны от сарая, создавая огневой мешок. Третья, ударная группа из четырех бойцов во главе с самим капитаном, укрылась в дровяном складе напротив, готовая отрезать пути к отступлению. Холод стоял собачий, пар изо рта замерзал на воротниках, но никто не шевелился. Этот забытый богом угол превратился в театр военных действий. Декорации были расставлены, актеры заняли свои места. Оставалось дождаться зрителей. Дичь сама шла в клетку.

Пока мои стрелки мерзли в засаде, а старый испанец, подобно пауку, сидел в центре своей невидимой паутины, я не находил себе места. Ждать — не по мне. Оставив за главного одного из сержантов, я направился в самое сердце Игнатовского, в нашу святая святых — механический цех, где кипела настоящая работа. Скрытое за двумя постами охраны и толстыми кирпичными стенами, это помещение было нашей цитаделью, куда не было доступа даже демидовским шпионам. Здесь рождалось будущее, и нужно было убедиться, что оно не остановится из-за интриг настоящего.

Внутри стояли гул и жар, пахло раскаленным металлом и машинным маслом. Воздух дрожал от мерного дыхания нашей главной оппозитной машины, крутившей приводные валы. Миновав ее, я прошел в отдельную мастерскую, оборудованную для Нартова. Здесь, вдали от посторонних глаз, он бился над главной задачей — созданием двигателя для будущего паровоза (а ведь должен был сидеть у себя в комнате, фанатик от науки).

Я застал его склонившимся над верстаком. В его движениях появилась выверенная точность — он выковывал свою месть, вкладывая ее в каждую деталь.

— Как дела, Андрей? — спросил я тихо, чтобы не отвлекать.

Он выпрямился, протер руки ветошью. Лицо его осунулось, но глаза горели упрямым огнем.

— Да вот, бьюсь, Петр Алексеич. — Он кивнул на разложенные на столе чертежи. — Машина наша оппозитная хороша, спору нет. Мощна, устойчива. Но для самодвижущегося экипажа она — якорь. Громоздкая, тяжелая. Чтобы сдвинуть ее саму, да еще и повозки с грузом, понадобится котел размером с избу. Не годится. Это гигант, а нам нужен сильный и легкий зверь, что по рельсам побежит.

Его правота была очевидна: мы уперлись в технологический тупик.

— Мы пытаемся выжать всю силу за один раз, — продолжил он, больше рассуждая вслух, чем обращаясь ко мне. — Поршень толкает пар, пар толкает поршень. А потом? А потом мы выбрасываем его в трубу.

Подойдя к столу, я всмотрелся в схему. Настал момент, когда нужно дать легкий толчок, подсказать направление. У меня родилась интересная мысль.

— А что, если не

Нартов замер, проследив за линией, проведенной моим угольком. Он нахмурился, пытаясь ухватить суть.

— И куда его девать, этот ослабевший пар? — возразил он резонно. — Пустить по второму кругу в тот же цилиндр? Так он только мешать будет свежей струе из котла. А если в другой такой же, то какая от него работа? Силы-то в нем уже кот наплакал.

Он уперся в логичную стену. Я чуть подтолкнул его.

— А если второй цилиндр будет не такой же? Если он будет… шире? Представь: давление малое, а площадь, на которую оно давит, — большая. Сила ведь не только от давления зависит, но и от размера поршня, верно?

В его глазах вспыхнуло понимание. Разрозненные мысли на моих глазах складывались в единую, стройную картину. Схватив грифель, он буквально набросился на чистый лист бумаги.

— Так… Значит, пар из первого, малого цилиндра… не в трубу, а… в другой! — бормотал он, и рука его летала по бумаге, оставляя четкие, уверенные линии. — Мы пускаем его во второй цилиндр, большего диаметра! Давление меньше, зато площадь поршня — больше! Произведение одного на другое… Господи… Петр Алексеич… да мы заставим один и тот же объем пара работать дважды!

Оторвавшись от чертежа, он посмотрел на меня. Во взгляде его смешались потрясение и восторг открытия. Он сам дошел до этого. Я лишь убрал камень с его пути.

— Да это же… это же почти вдвое больше мощи! При том же котле, при том же расходе дров! Машина станет меньше, легче! Это же… это сердце!

Я положил руку ему на плечо.

— Вот теперь, Андрей, ты на верном пути. Это и есть наш главный секрет. Пусть они охотятся за призраками в старом сарае. А мы здесь, в тишине, будем строить настоящих гигантов.

Он ничего не ответил, снова склонившись над чертежом, полностью поглощенный новой идеей. А я смотрел на него, и в голову закралась мысль: сегодня ночью, пока где-то в снегу сидят убийцы и мои солдаты, здесь, в этой жаркой мастерской, произошла настоящая революция. Мы только что изобрели компаунд-машину. Двигатель, который позволит нам построить паровоз — он даст ключ к мощным и экономичным корабельным машинам, к новому поколению станков. Вот он, наш асимметричный ответ и англичанам, и всем тем, кто хотел загнать нас в могилу. Они могли украсть чертежи, но не могли украсть мысль. А мысль, однажды родившись, уже не останавливалась.

Прошла ночь, за ней другая — ловушка молчала. Напряжение в Игнатовском росло. Мои люди ходили хмурые, спали урывками, не снимая оружия. Уральские «гости», Прохор и Елизар, затаились; их показное усердие никого не обманывало — они ждали, как и мы. Чтобы не поддаваться гнетущему ожиданию, я с головой ушел в расчеты по гальванике и новой паровой машине.

На исходе третьего дня, когда я уже почти уверился, что враг раскусил наш план и затаился надолго, во двор влетел всадник. Орлов. Грязный, уставший, выражение его лица говорило само за себя: поездка в столицу дала плоды. Я встретил его у себя в конторе, приказав Любаве принести еды и горячего сбитня.

— Ну, докладывай, — сказал я, когда он немного пришел в себя.

Осушив кружку одним махом, Орлов начал:

— Все сделал, как вы велели, Петр Алексеич. Граф Брюс — голова. Понял с полуслова. Меня к нему провели. Выслушал, усмехнулся в усы и сказал, что «затея ваша, барон, тонка и зело хитра, но тем и хороша». Он все обставил. Яворскому доложили, будто вы терзаетесь сомнениями и ищете духовного наставления. Старик клюнул. Встреча назначена на завтра в его покоях. Брюс велел ехать без лишней помпы, как смиренный проситель.

Новость была отличная. Главная цель достигнута — я смогу взглянуть в глаза своему главному противнику в рясе. Однако по лицу Орлова было ясно: это еще не все.

— Что еще?

Орлов посерьезнел.

— Новости не самые добрые. Брюс велел передать. Демидов ваш… партнер… развернулся не на шутку. Получил он, видать, от своих соглядатаев весточку.

— Это было ожидаемо, — коротко бросил я.

— Так вот, по сведениям графа, он начал строить паровую машину, какого-то монстра. Согнал лучших мастеров, железа не жалеет, работает в три смены. Говорит всем, что строит «сердце России», которое переплюнет все заморские диковинки.

Моя уловка сработала. Даже слишком хорошо. Демидов, с его уральской основательностью и гигантоманией, вцепился в фальшивку и теперь возводил самый дорогой и бесполезный памятник инженерному заблуждению. На мгновение перед глазами встала картина: тысячи пудов лучшего металла, сотни рабочих рук, месяцы труда — все ухнет в бездну. Не выйдет ли это боком всей стране? Сомнение мелькнуло и погасло. Демидов сам выбрал этот путь — путь шпионажа и воровства. Только так, рублем, он поймет, что не стоит со мной играть в такие игры.

— Но это еще не все, — продолжил Орлов, и голос его стал жестче. — Пока он там железо переводит, его люди в Москве нам палки в колеса ставят. Тихо, исподтишка. Брюс говорит, наши заявки на поставку леса для шпал, на подводы для перевозки инструментов — все стопорится в Приказах. То печать не та, то челобитная не по форме, то дьяк захворал. Мелочи, казалось бы, но из этих мелочей и складывается простой.

Вот оно что. Старый лис. Он создавал мне логистические проблемы, чтобы замедлить, связать по рукам и ногам, хотел, чтобы его металл был нужен, но чтобы мои машины, для которых тот предназначался, строились как можно медленнее. Патриот? Без сомнения. Но какой ценой? Не окажется ли в итоге, что его Россия — это просто огромный завод с его фамилией на воротах? Этот двойной удар — лесть и сотрудничество здесь, саботаж и подножки там — был в его стиле. Хитро, подло и эффективно.

Подойдя к окну, я смотрел, как на Игнатовское опускаются зимние сумерки. Я был словно механик, запертый внутри огромного, сложного механизма. Вокруг скрежетали шестерни — церковники, Демидов, англичане. Каждая норовила провернуться, зацепив и сломав соседнюю, а я стоял в самом центре, пытаясь не попасть в этот безжалостный перемол и одновременно заставить всю адскую

— Спасибо, дружище. Информация ценная. Отдыхай, — сказал я, не оборачиваясь.

Он молча вышел. Я остался один. Демидов, сам того не ведая, дал мне в руки новый инструмент. Тормозя меня, он на самом деле давал мне повод для разговора с царем. Он сам затягивает на своей шее петлю, которую я ему с удовольствием намылю. Оставалось лишь дождаться, когда в нашу мышеловку попадутся другие, более опасные звери.

Часы на третью, самую холодную и нервную ночь бдения, тянулись. Уже закрадывалась мысль, что враг учуял неладное и вся затея провалилась. Сидя у себя в конторе, я безуспешно пытался сосредоточиться на чертежах: мысли то и дело возвращались к проклятому сараю, где в промозглой тишине мерзли мои люди.

Условный сигнал — четыре коротких, отрывистых уханья совы со стороны торфяников — разорвал ночную тишину. Сигнал де ла Серды. «Объект замечен».

Вскочив, я сорвал со стены заряженный штуцер и, накинув тулуп, вылетел на крыльцо. Почти тут же из казармы высыпал дежурный десяток «Охранного полка», обгоняя меня. Мы неслись к дальнему сараю, утопая в глубоком снегу, и сердце колотилось как умалишенное. Успеем? Или уже поздно?

На полпути тишину разорвал сухой, резкий треск ружейного выстрела. Один. За ним еще два, почти слившись воедино. И тут же ударила беспорядочная пальба. Короткие, злые хлопки наших штуцеров смешались с более глухими, тяжелыми выстрелами чужого оружия. В темноте мелькнула вспышка. Бой начался.

Мы подлетели к дровяному складу, позиции де ла Серды, когда все стихло так же внезапно, как и началось. В воздухе остро пахло пороховой гарью.

— Доложить! — хрипло крикнул я.

— Двое — всё. Один пленен, оглушили, еще один тяжело ранен, — донесся из темноты спокойный голос испанца. — У нас потерь нет. Чистая работа.

Из-за сарая вывели пленного, поддерживаемого двумя моими солдатами. Он еле стоял на ногах, его темная, неприметная одежда пропиталась кровью от ран в плече и ноге.

Затащив его в сарай, мы бросили его на пол у ног манекена, так и сидевшего сгорбившись над столом. В свете фонаря предстали нападавшие: не мужики из свиты Феофана, а крепкие, поджарые профессионалы с короткими стрижками. Чужие, незнакомые лица с общей печатью выучки. Рядом с телами валялись короткие, тяжелые дубинки. На поясе у одного висел кожаный мешочек, источавший резкий, сладковатый дух. Какой-то сонный дурман, чтобы брать живым. Смесь опиума с эфиром?

— Они не собирались его убивать, — констатировал де ла Серда, пнув ногой мешочек. — Хотели усыпить и утащить.

Он присел на корточки перед раненым. Тот дышал хрипло, с присвистом, изо рта шла кровавая пена. Жить ему оставалось недолго.

— Кто послал? — спросил испанец на чистом немецком.

Пленный молчал, испепеляя его полным ненависти взглядом.

— Говори, собака! — не выдержал я, ткнув его носком сапога. — Чьи вы? Демидова? Англичане?

Вместо ответа он харкнул кровью мне под ноги и вдруг заговорил. На ломаном, исковерканном русском, с жутким, незнакомым акцентом, с трудом выталкивая каждое слово.

— Скоро… всем вам… конец… — прохрипел он со страшной, торжествующей улыбкой. — Смерть Петру!

Захлебнувшись, он выгнулся в последней судороге и обмяк.

Мы с де ла Сердой переглянулись. В сарае повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием плошки. «Смерть Петру». Какому Петру? Мне, Петру Смирнову? Или…

Снаружи — крики и топот. В сарай влетел дозорный.

— Ваше благородие! Там поп этот, Феофан! Услыхал выстрелы и деру дал! Пытался в лес уйти, наши его перехватили!

Выскочив наружу, я увидел моих солдат, державших под руки трясущегося, белого как полотно Феофана. Его глаза были полны животного ужаса. При виде меня его лицо исказилось. Все встало на свои места: миссия провалена, хозяева бросили, а он, приманка, остался один на один с волками.

Но мне уже было не до него. Я смотрел поверх его головы, в темное, беззвездное небо, и одна мысль билась в черепе.

Смерть Петру.

Если царю… то я-то думал, что строю прочный механизм империи. А оказалось — лишь закручиваю гайки на крышке пороховой бочки, готовой вот-вот рвануть.

Глава 4

Я гнал лошадей в Петербург, не жалея ни их, ни себя. Дорога была тяжелой, а в голове неотступно звучала предсмертная хриплая фраза диверсанта: «Смерть Петру!». От моей расторопности зависело слишком многое. Захватив диверсантов, мы потянули за ниточку, ведущую, возможно, к заговору государственного масштаба. И мой визит к Яворскому из хитроумной интриги превращался в неотложную необходимость. Впрочем, иллюзий я не питал, всю дорогу прокручивая в голове предстоящий разговор. Я шел в логово человека, считавшего мои дела бесовщиной, и моими единственными козырями были факты и наглость.

В Питер я въехал без помпы, на простой кибитке, в сопровождении Орлова и пары верных людей. Резиденция местоблюстителя патриаршего престола встретила меня запахом ладана. Длинными, сумрачными коридорами меня провели в приемную. Здесь, вдали от грохота моих цехов, мир казался иным — застывшим, вечным.

Стефан Яворский принял меня в своей келье, больше похожей на кабинет ученого, чем на жилище монаха: высокие стеллажи со свитками и редкими книгами, большой письменный стол, заваленный рукописями. Сам он, высокий, худой, с пронзительными, умными глазами, сидел в глубоком кресле. В его взгляде не было и тени фанатичной ненависти, просто какая-то настороженность.

Я приветствовал его сдержанным поклоном.

— Ваше высокопреосвященство. Барон Смирнов. Прибыл по вашему соизволению.

— Наслышан о ваших делах, барон, — безэмоционально приветствовал меня церковник. — Говорят, вы ищете духовного совета. Что же смущает вашу душу? Не работа ли ваших машин, что дымят и грохочут, отвращая людей от мыслей о Боге?

Удар был нанесен первым. Интересное начало.

— Не машины смущают мою душу, а люди, что прикрываются именем Церкви для свершения дел, далеких от святости, — парировал я.

На стол лег протокол допроса.

— Некий человек, именовавший себя отцом Феофаном, появился в моем селе. Он требовал от меня покаяния, а также контроля над заводами. А после — его люди попытались похитить моего главного инженера. И убили одного из моих людей.

Яворский взял бумагу. На его лице проступило недоумение.

— Отец Феофан? Из вашего села? Странно, я не припомню, чтобы давал кому-либо подобные поручения.

Он читал, и его брови медленно сходились на переносице. Держался превосходно.

— Прискорбные события, — наконец произнес он, откладывая протокол. — Рвение не по разуму — великий грех. Видимо, этот

Он пытался свести все к самоуправству, но я не дал ему этой лазейки.

— Мне кажется, этот «пастырь» был лишь ширмой. Исполнители, которых мы взяли, оказались не мужиками из его паствы, а профессиональными солдатами. Скорее всего — иностранцами. И перед смертью один из них успел сказать кое-что интересное.

Я выдержал паузу, наблюдая, как он напрягся.

— Он прохрипел: «Смерть Петру!».

В келье воцарилась мертвая тишина. Яворский замер, его пальцы вцепились в стол. В глазах промелькнул настоящий, животный страх. Он мгновенно понял, чем это пахнет. Одно дело — интриги против неугодного царского любимчика, и совсем другое — обвинение в государственной измене, в заговоре против помазанника Божьего. В эти времена за одно лишь подозрение в подобном легко лишали головы, не то что сана.

— Что… что вы хотите этим сказать, барон?

— Я ничего не хочу сказать, ваше высокопреосвященство. Я лишь докладываю факты, известные мне. А очень скоро они станут известны графу Брюсу. И я не уверен, как он их истолкует. Как и сам Государь. Ведь какой-то самозванец, прикрываясь церковным саном, вел подрывную деятельность, а в итоге все вылилось в заговор против царя.

Прямой удар. Я дал понять: тень подозрения теперь лежит на всей церковной иерархии. Либо он поможет мне (если не замешан во всем этом), либо ему придется самому оправдываться перед Государем.

Он вскочил, и вся его напускная невозмутимость слетела.

— Мерзавцы! — прошипел он. — Иноземные псы! Они посмели прикрыться рясой и крестом, чтобы творить свои черные дела на нашей земле! Решили, что могут использовать Церковь как ширму в своих грязных играх! Они хотели бросить тень на всех нас!

О как! Либо он хороший актер, либо все действительно мимо его взора проскочило.

Заметавшись по келье, он боролся с яростью и страхом. Кажется он понял, что местоблюстителя патриаршего престола пытались вслепую втянуть в интригу против Государя. Если конечно он не при делах.

— Этот Феофан — самозванец! — отрезал он, остановившись передо мной. — И предатель! Я отдам приказ разыскать его и предать суду. Его ждет анафема и плаха!

Откинувшись в кресле, он тяжело дышал.

— Вы, барон, оказали государству неоценимую услугу, — его голос стал тише. — Вы вскрыли гнездо измены. Я считал ваши заводы угрозой устоям. А вы, оказывается, куёте щит для России.

Хм, быстро он переобулся. Или он действительно не при делах?

Наступила пауза. Он внимательно изучал меня.

— Ваши дела, барон, отныне не будут встречать препон со стороны Церкви, —произнес он. — Я издам указ, в котором разъясню пастырям, что ваши труды — на благо Отечества. Пусть всякий священник в любом уголке России знает, что мешать вам — значит идти против воли государевой.

Я мысленно выдохнул. Победа.

— Но и Церкви нужна ваша помощь, — продолжил он. — Нам много чего не хватает.

Хитёр. Хочет выгадать что-то для себя, несмотря на нависшую угрозу. С другой стороны, он предлагал честный, взаимовыгодный союз, если я правильно истолковал его последнюю фразу. У меня есть несколько мыслей, как помочь Церкви, давно их держал при себе, да вот случая не предвиделось.

— Ваше высокопреосвященство, — сказал я. — Я мог бы со своей стороны оказать услугу. А что, если мы облегчим труд ваших переписчиков? Представьте машину… небольшую, где на каждый рычажок нанесена своя буква. Нажимаешь — и молоточек с литерой бьет через красящую ленту по бумаге, оставляя ровный, четкий оттиск. Строка за строкой. Десятки, сотни одинаковых, безупречных копий в день.

Глаза Яворского, человека книжного, загорелись неподдельным интересом. Он мгновенно оценил масштаб идеи.

— Станок… Печатный… — прошептал он. — Вы и такое можете?

— Мы можем попробовать, — скромно ответил я. — Для блага Церкви и просвещения.

Мы договорились. Я выходил из кельи союзником одного из влиятельных людей в России после царя. Пока я шел по гулким коридорам, мысль о печатной машинке уже разрасталась в нечто большее. А что, если такие машины будут стоять и в монастырях, и в каждой школе? Азбуки, учебники, книги… Тысячи, миллионы экземпляров. Это ключ к поголовной грамотности, к России, где умение читать не будет привилегией дворян и духовенства. Сам того до конца не осознавая, я только что заложил фундамент для самой важной революции — революции в умах.

Угроза со стороны Церкви миновала, обернувшись своей противоположностью — мощной поддержкой.

После беседы с Яворским я направился прямиком в свою Инженерную Канцелярию, размещенную в добротном каменном доме неподалеку от Адмиралтейства.

Кстати, канцелярию возглавлял мой первый заместитель, Леонтий Магницкий. С ним я не прогадал (правда он, как и я, редко бывал здесь, Игнатовское забирало все свободное время): его ум и въедливость были нужны здесь для пробивания чиновничьих препон и закладки будущего. Именно он и стал главным двигателем амбициозного социального проекта — «Палаты привилегий».

Я застал его в кабинете, заваленном свитками и прошениями. На обычно строгом лице Магницкого читалась усталость, смешанная с мрачным удовлетворением.

— А, Петр Алексеич, — произнес он, отрываясь от бумаг. — Весьма вовремя. Кажется, после двух недель просеивания откровенного бреда мы наткнулись на первое рациональное зерно.

Он пододвинул ко мне аккуратно переписанную челобитную и большой лист с чертежами.

— Первые дни после объявления сюда хлынул поток городских сумасшедших и аферистов. Мы выслушали про вечные двигатели, способы превращения навоза в порох и проект летающей лодки на гусиной тяге. Я уже начал думать, что вся затея — пустая трата времени и денег. Но вот…

Указав на чертеж, он показал хитроумную конструкцию: большой котел, соединенный с ручным винтовым прессом и топкой.

— Корабельный мастер из Новгорода. Ефим Артемьев. Мужик толковый, пришел с образцами. Придумал, как уберечь древесину от гнили в морской воде.

Идея была проста и гениальна. Артемьев предлагал обмазывать дерево смолой, а потом пропитывать его насквозь. Для этого бревна закладывались в котел с горячей смолой, где с помощью пресса создавалось давление. Горячая, жидкая смола под давлением проникала глубоко в поры древесины.

Взглянув на чертеж, я мысленно хмыкнул. Идея блестящая, но в таком виде нерабочая.

— Котел из листового железа рванет при первом же нажиме, — заметил я. — А уплотнение пресса просто выдавит.

— Именно так я и думал, — невозмутимо подтвердил Магницкий. — Но сама мысль верная. Мы провели испытания на его образцах, и правда рвануло, уплотнение выдавило. Но все же

Магницкий и оценивал, и уже дорабатывал, улучшал.

— Что просит за свою идею? — спросил я.

— Просил сто рублей серебром, на старость. Я по вашему указу предложил ему на выбор: либо пятьсот рублей единовременно, либо двадцать рублей в год пожизненно и по копейке с каждого обработанного бревна.

— И что он выбрал?

— Долго чесал в затылке, не веря счастью. Пытался понять, где подвох. В итоге выбрал пожизненную пенсию и долю. Сказал, так и внукам его перепадет. Мужик с головой, понимает, что такое долгие деньги.

Я откинулся на спинку стула. Сработало. Моя идея о создании рынка интеллекта, которую многие, включая Меншикова, считали блажью, принесла первые плоды. Мы купили технологию, да. При этом, мы создали прецедент.

Я велел Магницкому немедленно выплатить Артемьеву сто рублей подъемных, выдать официальную «Привилегию на изобретение № 1» и опубликовать указ о награждении. Новость должна была разлететься по всей России.

И она разлетелась. Не за неделю, конечно, но через месяц слухи дошли до крупных городов. И началось. Поток просителей превратился в полноводную реку. Да, девять из десяти по-прежнему были мечтателями и аферистами, но теперь среди них начали появляться настоящие самородки: тульские оружейники с новым способом нарезки стволов, сибирские рудознатцы с чертежами более эффективных плавильных печей, поморские рыбаки с моделью небывалой сети.

Магницкому пришлось срочно расширять штат, нанимая толковых дьяков для экспертизы. «Палата привилегий» превратилась в гигантский фильтр, отделяющий зерна от плевел. Люди поняли главное: их ум и смекалка — это ценный товар, за который можно получить реальные деньги и почет.

Вскоре новость достигла и Царя. Как и ожидалось, он пришел в восторг, лично утвердил «Привилегию» Артемьева и велел выделить из казны дополнительные средства на поощрение изобретателей. Мой указ о праве «охотиться за головами» заработал в полную силу, мне даже не нужно было ни за кем охотиться — люди шли сами. Сидя в центре этой зарождающейся золотой лихорадки, я понимал: найден неисчерпаемый ресурс, куда более ценный, чем уральское железо или сибирская медь. Я нашел ключ к главному богатству России — ее талантам.

Из Канцелярии я направился прямиком к Якову Брюсу. Мой главный покровитель, и, пожалуй, единственный человек, с которым я говорил почти начистоту, должен был услышать о победе над Яворским не от шпионов, а от меня. Кроме того, моя затея с «печатной машинкой» требовала его участия.

Брюс принял меня в своем кабинете в здании Приказа рудокопных дел.

— Ловко ты его, барон, — хмыкнул он, разливая по бокалам рейнское вино. — Превратил грозного врага в смиренного союзника. Теперь попы по всей России будут молиться за твои заводы, а не проклинать их.

— Всякая сила требует контроля, Яков Вилимович, — ответил я. — Но польза от быстрого тиражирования указов и учебников, по-моему, перевешивает риски.

Наши рассуждения о том, каких мастеров привлечь к созданию прототипа, прервал стук в дверь. В кабинет, чеканя шаг, вошел высокий, статный гвардеец Преображенского полка и молча подал Брюсу запечатанный пакет.

— Благодарю, Андрей Иванович, — кивнул Брюс. — Можешь быть свободен.

Гвардеец козырнул и вышел так же бесшумно.

— Вот, — с досадой ломая печать, проворчал Брюс. — По пальцам можно пересчитать людей, которым доверяю, как себе. Этот — один из них. Андрей Ушаков. Исполнителен, умен, не по чину сообразителен. И главное — не ворует. Редкое качество.

Андрей Ушаков… Имя ничего мне не сказало, но что-то зацепилось на краю сознания. Пока Брюс читал донесение, его лицо мрачнело с каждой строкой.

— Дурные вести, Петр Алексеич, — наконец произнес он напряженным голосом. — Очень дурные. С юга пишут. Крымчаки… большая орда, тысяч десять сабель, прорвала нашу оборонительную линию под Азовом. Пожгли станицы, увели в полон несколько сотен человек и ушли в степь.

Я нахмурился.

— Государь уже знает?

— Ему доложили. Сейчас будет буря. Идем, барон. Твои уши в этом разговоре не помешают.

Он оказался прав. Не успели мы дойти до царского кабинета, как навстречу нам вылетел сам Петр. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.

— Яков! — прогремел он. — Какого дьявола у тебя творится⁈ Я доверяю тебе южное направление, а ты позволяешь этим басурманам хозяйничать на моей земле! Где была твоя разведка?

На лице Брюса мелькнула тень досады, но он постарался ответить спокойно.

— Мы не проморгали, Государь. Предупреждали о скоплении орды у Перекопа еще месяц назад. Но все силы сейчас на севере. На юге гарнизоны ослаблены.

— Ослаблены! — взревел Петр. — Моих людей в рабство угоняют, а у него гарнизоны ослаблены!

Тут его взгляд упал на меня. И глядя на эту бурю во плоти, я вдруг отчетливо вспомнил того гвардейца за дверью. Ушаков. Будущий глава Тайной канцелярии. Железный человек, который сейчас слушает этот рев с тем же невозмутимым видом, с каким будет слушать предсмертные хрипы на допросах. Надо запомнить это имя.

— Ты! Барон! Как нельзя кстати! — Петр подошел вплотную. — Мне нужны твои винтовки! Не сотни — тысячи! К весне я хочу иметь хотя бы один полк, полностью вооруженный твоим оружием! А к лету — всю армию, что я отправлю на юг под началом Шереметева!

Схватив меня за камзол, он вперил в меня горящий взгляд.

— Слышишь меня, Смирнов⁈ Все! Все силы твоего Игнатовского — на выпуск винтовок! Забудь про свои прожекты, забудь про дороги! Это все потом! Сейчас — война! Настоящая, кровавая война на два фронта. Мне нужно оружие. Делай что хочешь, но оружие должно быть! Крымские ханы должны быть низложены, это наверняка неспроста, османы там увеличивают армию — неспроста это.

Он развернулся и так же стремительно удалился, оставив нас с Брюсом в оглушительной тишине.

Царский ураган стих. Все мои планы и долгосрочные проекты, выстроенная стратегия — все летело к чертям. Царский приказ был абсолютен. Моя промышленная машина, которую я так тщательно выстраивал для марафона, должна была немедленно переключиться на спринт. На военные рельсы. Без права на ошибку.

Забыв про сон и отдых, мы работали в три смены. Весь декабрь прошел как в тумане, я даже не заметил, как наступил новый, 1706 год. Праздник прошел мимо, фоном; устроенный по старой

Этот месяц превратился в ад. Ничего не шло гладко: первые партии унифицированных деталей не подходили друг к другу; станок для нарезки стволов, постоянно ломался из-за негодных резцов; мастера портили одну заготовку за другой. Мы жили в цехах, спали урывками и ругались до хрипоты, но медленно, мучительно, шаг за шагом, отлаживали процесс. И вот, в середине января, первая серийная партия — пятьдесят винтовок — была готова.

На наш полигон для финальных испытаний вышли все. Осунувшийся и злой Нартов лично проверял каждое ружье. Магницкий готовился фиксировать результаты. Де ла Серда расставлял стрелков. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял неожиданно нагрянувший с инспекцией Меншиков, не скрывая скепсиса и явно ожидая нашего провала.

Первая часть испытаний прошла блестяще. Точность, скорострельность — все на высоте. Меншиков даже удовлетворенно хмыкал. Я уже готов был праздновать победу.

А потом начался тест на живучесть — имитация настоящего боя. Я сам взял в руки одну из винтовок.

Первые десять выстрелов. Двадцать. Тридцать. От цевья пошел легкий дымок. Я перезарядил ее в тридцать пятый раз, прицелился, нажал на спуск.

Сухой, трескучий щелчок. И тут же — сильный удар по левой руке, от которого винтовка дернулась, едва не выпав. Деревянное цевье под моей ладонью треснуло, опалив кожу горячими газами.

— Прекратить стрельбу! Всем прекратить стрельбу! — закричал я, отбрасывая раскалившееся оружие.

Мои стрелки мрачно смотрели на винтовки, которые тоже были в ужасном состоянии. Магницкий схватился за голову, уже прикидывая масштаб убытков. Почти на всех стволах змеились тонкие, рваные трещины. Катастрофа.

Меншиков не злорадствовал. Подойдя, он бросил:

— Плохо дело, барон. Государь ждет оружие, а не треснувшие железки. Если к весне не управишься, не только твоя голова полетит, но и вся южная кампания под угрозой. А это не шутки.

Развернувшись, он не прощаясь зашагал к своим саням, оставив меня на заснеженном полигоне, оглушенного провалом.

— Все, — глухо произнес Нартов, проводя пальцем по трещине на одном из стволов. Его лицо стало серым. — Сталь хрупкая.

Я подобрал одну из испорченных заготовок и в ярости ударил ее о камень. Она не погнулась — с сухим звоном разлетелась на несколько кусков. Я тупо уставился на излом: крупные, блестящие кристаллы. Перекалили. Слишком много углерода. Гомогенный, однородный материал не выдержал. Мы зашли в тупик.

Сев на край наковальни, я чувствовал себя опустошенным. Мысли неслись вскачь, но ни одна не давала ответа. Мой бесцельный взгляд блуждал по замершему полигону и зацепился за фигуру де ла Серды. Старый испанец стоял, положив руку на эфес своей шпаги. Толедский клинок. Взгляд упал на лезвие, на едва заметный, призрачный узор, который я считал украшением. Волнистые линии, переплетающиеся друг с другом. Он как-то показывал его, гордился им.

Узор. И в голове с лязгом провернулись нужные шестерни. Вскочив, я подлетел к испанцу.

— Капитан, вашу шпагу!

Он удивленно посмотрел на меня, расстегнул портупею и протянул оружие.

Я взял клинок в руки. Узор не был нарисован. Он был самой сутью металла. Не краска — структура. Видимая структура!

И тут меня пронзила мысль. Воспоминания из лекции по материаловедению. Композиты! Углепластик, стекловолокно… Принцип тот же: соединить несовместимое, чтобы получить новые свойства! Древние мастера интуитивно пришли к тому, до чего инженеры будущего дошли через науку. Они не пытались создать идеальный, однородный металл. Это было невозможно. Они брали два неидеальных — твердый, но хрупкий, и вязкий, но мягкий. И соединяли их!

Я посмотрел на Нартова, глаза которого расширились от моих непонятных ему действий.

— Андрей! Они не лили его! Они брали разное железо… и перековывали их вместе! Слой за слоем, снова и снова! Твердые слои, чтобы держали выстрел, и вязкие, чтобы не давали стволу треснуть!

Я поднял шпагу, и зимнее солнце блеснуло на ее узорчатой поверхности.

— Бросай все! Нам нужна кузница! Мы будем сталь… варить!

Глава 5

Не обращая внимания на ошарашенных мастеров, я ворвался в кузницу. За мной, едва поспевая, семенил Магницкий, а Нартов, сообразив все с полуслова, уже на ходу срывал с себя камзол. В этом аду нам предстояло либо победить, либо провалиться окончательно.

— Механический молот готовь! — рявкнул я на старшего мастера. — И два бруска! Один — из нашей партии стали. Второй — из старого, сырцового железа!

Андрей, уже хозяйничавший у горна, с профессиональной сноровкой подбрасывал уголь. Его лицо превратилось в суровую маску. Через пару минут два куска металла —тускло-серый и с рыжими прожилками — уже шипели в огне. Дойдя до нужной, слепяще-белой кондиции, они были молниеносно выхвачены щипцами Нартова и одним движением брошены на наковальню под механический молот.

— Давай! — выдохнул он.

К рычагам встал я сам. Громадная паровая машина натужно пыхнула, и многопудовая стальная баба с оглушительным грохотом обрушилась на раскаленный металл, высекая сноп искр.

Удар, еще удар. Под эти выверенные удары Нартов ловко поворачивал заготовку. Тонкая работа, требовавшая идеальной синхронизации: одно неверное движение — и драгоценный металл превратится в лепешку.

Два дня мы бились над этой задачей. Два дня грохотал молот, превратив кузню в филиал преисподней. Мы перепробовали с десяток разных способов: меняли количество слоев, температуру нагрева, силу удара, но результат удручал своей нестабильностью. Из десяти заготовок в лучшем случае одна получалась близкой к тому, что нам было нужно. Остальные либо трескались при закалке, либо оказывались слишком мягкими.

— Не то… — на исходе второго дня мрачно констатировал Нартов, разглядывая очередной испорченный брусок. На его поверхности темнели пятна непровара. — Мы не контролируем процесс. Каждый раз выходит по-разному. Для штучной сабли — сойдет, но для тысячи одинаковых стволов… это не годится. Мы разоримся на угле и железе.

Слова Магницкого, подкрепленные столбцами цифр в журнале, были приговором: девяносто процентов брака. Не просто тупик — финансовая пропасть.

Вымотанные и злые, мы вернулись в лабораторию. На столе высилась гора искореженного металла — наглядный результат наших двухдневных мучений, о который вдребезги разбилась моя гениальная догадка.

— Мы бьемся лбом о стену, — глухо сказал я, опустившись за стол. — Пытаемся решить проблему механически. А что, если… что, если проблема не в способе, а в самом материале?

Я шагнул к шкафу с образцами трофейных руд

— Шведские стволы, которые мы захватили, не такие хрупкие. Сделаны они из данеморской руды, а в ней есть вот эти странные, фиолетовые вкрапления, которых нет в нашей. Что, если именно эта «грязь» и дает нужный эффект? Понятия не имею, что это, но оно явно меняет свойства железа.

Магницкий взял один из камней, поднес к глазам, потер пальцем фиолетовую жилку.

— Примесь… — задумчиво произнес он. — Вся наша металлургия построена на избавлении от примесей, на получении чистейшего железа. А вы, Петр Алексеич, предлагаете его намеренно… загрязнять? Это же… против всех правил! Против всего, чему вы сами учили.

— А что, если в этом есть смысл? — задумчиво протянул я. — Давайте попробуем. Не будем смешивать руду. Растолчем в пыль именно эти фиолетовые прожилки и добавим их в наш чистейший расплав. Посмотрим, что выйдет.

Нартов, до этого молчавший, с сомнением покачал головой.

— Опять наугад? Как с дамаском этим?

— Не совсем. — Я взял лист бумаги. — На этот раз мы будем действовать как ученые. Проведем серию опытов: десять плавок. В первую добавим одну долю этого порошка на тысячу долей расплава. Во вторую — две. В третью — три. И так далее. Каждую заготовку испытаем. Никакого гадания. Только измерения и записи. На вас, Леонтий Филиппович, вся надежда, на ваши точные расчеты и педантичность. Мы должны найти ту самую «золотую середину», если она вообще существует.

Идея пришлась по душе. В глазах Магницкого вспыхнул азарт исследователя, а Нартов, кажется, обрел почву под ногами, увидев в этом понятную ему инженерную логику.

Следующие три дня наша малая плавильная печь не остывала. Методично, шаг за шагом, мы проводили плавку за плавкой. Первые образцы почти не изменили своих свойств. Четвертый и пятый стали заметно пластичнее. Но седьмой образец, с семью долями «присадки», после закалки от удара разлетелся на мелкие осколки — оказался еще более хрупким, чем исходный материал.

— Вот оно! — воскликнул Магницкий, делая пометку в своем журнале. — Есть предел! После определенной концентрации эта «примесь» начинает работать во вред! Значит, оптимальное значение где-то между пятью и шестью долями!

Для чистоты эксперимента мы провели контрольную плавку, взяв среднее значение — пять с половиной долей. Отлитый из этого сплава брусок после закалки и испытаний показал именно те свойства, которые были нам нужны. Он получился твердым, но упругим и при максимальной нагрузке не трескался, а гнулся.

Мы смотрели на этот невзрачный кусок металла, и тишина в лаборатории, казалось, звенела от напряжения. Осознание масштаба случившегося приходило медленно. Пять дней проб, ошибок, гора брака — и вот она, в наших руках, технология, выводящая всю нашу затею из тупика.

— Этой руды у нас кот наплакал, — трезво заметил Нартов, возвращая нас с небес на землю. — На тысячу стволов может хватит, а дальше что?

— А дальше, Андрей, мы будем искать такую руду у себя, — ответил я. — Отправлю геологов на Урал, в Карелию. Теперь мы знаем, что искать. А пока у нас есть ровно столько этого фиолетового порошка, чтобы выполнить приказ Государя. Мы победили. Мы нашли нашу легированную сталь.

Поиски и налаживание добычи нужной руды — дело месяцев, а то и лет, а царь ждал винтовки к весне. Мой триумф над сталью был стратегическим, но сейчас требовалась победа тактическая, здесь и сейчас. Проблема качества, пусть и решаемая в перспективе, отступила на второй план перед гигантской проблемой количества.

Мгновенно изменить состав металла для всей партии мы не могли, но изменить сам подход к производству — вполне. Запершись в конторе на целые сутки, окруженный чертежами сборочных цехов и отчетами мастеров, я искал выход. Игнатовское уже работало по-новому: унифицированные детали, взаимозаменяемость, разделение труда. Но это были лишь зачатки. Требовался прыжок.

Решение, пришедшее ко мне, было до гениальности простым. Весь сложный процесс сборки винтовки СМ-1 я расчленил на десятки простейших, элементарных операций (и ведь такое уже работало, правда, не в таком масштабе). Не «изготовить и подогнать затвор», а: «просверлить отверстие А», «нарезать резьбу Б», «вставить шпильку В». И так по каждому узлу. Задачи разбились на еще большие подзадачи.

На следующий день, собрав всех мастеров в главном сборочном цеху, я выступил с короткой и прямой речью.

— Господа, — объявил я, стоя на импровизированной трибуне из ящиков. — Мы в цейтноте. Государь требует оружие, и мы дадим ему это оружие. С сегодняшнего дня вся работа перестраивается.

Развернутый мной огромный рисунок явил мастерам новую схему цеха, начертанную Нартовым за ночь. Перед ними был уже живой, дышащий организм: длинные верстаки, выстроенные в одну непрерывную линию.

— Каждый из вас — лучший в своем деле, — продолжил я, обводя взглядом их сосредоточенные лица. — И мы используем ваше мастерство максимально эффективно. Ты, Афанасий, лучший по замкам. Стало быть, будешь заниматься только ими. Но не всей сборкой, а самой ответственной операцией — установкой и отладкой боевой пружины. Ты, Никифор, лучше всех работаешь с деревом. Твоя задача — финишная подгонка ложа к ствольной коробке. И так — каждый. Всю сборку мы разбиваем на тридцать отдельных постов. Каждый пост — одна операция. Ваша задача: выполнить ее безупречно и передать деталь дальше.

Ропота не последовало. Эти люди прошли со мной огонь и воду и видели, как работают мои идеи. Они доверяли мне. Их молчание было выражением предельной концентрации. Они понимали, что настал момент, когда от их слаженной работы зависит исход войны. И это далеко не пафосное изречение, ведь так и было на самом деле.

Первые дни обернулись производственным адом. Теория на бумаге — одно, практика — совсем другое. Тут же вылезли «узкие места»: пост, где нарезали резьбу на ствольной коробке, захлебывался, и вся линия за ним простаивала; у сборщиков прикладов то и дело кончались винты. Проводя круглые сутки в цеху, мы с Нартовым на ходу перестраивали схему, перебрасывали людей, организовывали промежуточные склады. Мы были диспетчерами, пытающиеся заставить этот огромный, сложный механизм работать как единое целое.

Через неделю мучительной отладки ритм начал выравниваться. Движение по линии стало непрерывным и плавным. Детали, словно река, текли от одного поста к другому, на каждом этапе обрастая новыми элементами, и в конце этого потока рождалась готовая винтовка. Мы вышли на невиданную производительность — до сорока штук в день. Победа организации и системы.

Однако, решив проблему

По моему указанию Нартов внес в конструкцию затвора крошечное, но принципиальное изменение: специальный газосбросный клапан — миниатюрное отверстие, откалиброванное с ювелирной точностью. В момент выстрела, когда давление достигало критической отметки, клапан стравливал ничтожную, но самую агрессивную часть пороховых газов в специальный канал в ложе. Этого хватало, чтобы уберечь хрупкий ствол от разрыва. Платой за безопасность стало неизбежное, хоть и небольшое, падение начальной скорости пули и, как следствие, дальности и точности боя.

Рискованный компромисс, инженерный трюк на грани фола. Чтобы обезопасить армию в будущем, каждая винтовка из этой «аварийной» партии получила особое клеймо — букву «К» в круге, выжженную на прикладе. В сопроводительной документации (я ввел этот обязательный документ) я честно, в обтекаемых выражениях, указал на «особую конструкцию для повышенной живучести ствола», рекомендовав использовать это оружие на дистанциях не далее двухсот-двухсот двадцати шагов. Я делал все, чтобы минимизировать риски: дать царю оружие, но не ложные надежды на его чудо-свойства.

В середине февраля первая серийная партия — пятьсот винтовок, собранных на новом конвейере, — была готова. Огромный обоз под усиленной охраной двинулся из Игнатовского на главный армейский полигон под Петербургом. Я ехал с ним — игрок, поставивший на кон всё. Впереди ждала комиссия во главе с самим Государем.

Полигон встретил нас промозглым ветром. Поодаль, кутаясь в меха, застыла вся верхушка: мрачный, как грозовая туча Государь; такой же хмурый Меншиков; и Яков Брюс, единственный, чей взгляд выражал напряженный интерес.

Начались испытания. Первая сотня стрелков, выстроенная в шеренгу, дала залп. За ним — второй, третий. Сжав кулаки до боли в костяшках, я вслушивался в грохот, ожидая предательского треска лопнувшего ствола. Но винтовки держались. Мой трюк с газосбросным клапаном сработал. Когда каждая отстреляла по две сотни раз, царь лично взял одну из винтовок. Взвесил в руке, придирчиво осмотрел, даже понюхал ствол.

— Ну, барон, — прогремел он, обращаясь ко мне. — Слово свое сдержал. Оружие есть. Хотя и с хитрецой, как я погляжу. — Он выразительно постучал пальцем по месту, где скрывался клапан. — Но стреляет. А это сейчас главное.

Меншиков лишь поджал губы. Испытания прошли успешно. Меня отпустило. Пока солдаты грузили ящики с винтовками для отправки в действующую армию, ко мне подошел Брюс.

— Поздравляю, Петр Алексеич. Выкрутился, — сказал он тихо, в его голосе не было и тени радости. Он протянул мне плотно запечатанный пакет. — Пришли новые донесения из Лондона. Боюсь, наши настоящие проблемы только начинаются.

Вечером, в петербургском кабинете Брюса, на столе передо мной лежала мозаика из разных источников: обрывки перехваченных писем, доклады агентов, подслушанные разговоры портовых шкиперов и финансовые отчеты, добытые подкупленным клерком из Адмиралтейства. Бумаги шелестели в моих руках, Брюс молча наблюдал, как мрачнеет мое лицо.

— Что там, полковник? — не выдержал он. — Вести, вижу, недобрые. Их «Неуязвимый» так силен, как они хвастают?

Я поднял на него глаза. Во мне клокотала ярость.

— Он не силен, Яков Вилимович. Он слаб. И в этом его главная сила.

Брюс удивленно вскинул бровь. Я взял один лист, потом другой, третий, раскладывая их перед ним, как пасьянс.

— Смотрите. Донесение от Ньютона: жалуется на чудовищный вес и черепашью скорость. Данные от нашего человека на верфи: вот дополнительные мачты и паруса. А вот, — я постучал пальцем по финансовому отчету, — они, вбухав колоссальные деньги в этого монстра, параллельно закладывают эскадру из десяти быстрых фрегатов нового образца. И при всем этом их офицеры в тавернах трубят на весь мир о несокрушимой мощи именно «Неуязвимого». Не видите странности?

Брюс нахмурился, вглядываясь в бумаги. Он был умен и сразу почувствовал подвох, но пока не видел всей картины.

— Они строят дорогое и слабое корыто, а хвастают им, как чудом, — медленно проговорил он, складывая факты. — А настоящую силу, быстрые фрегаты, строят втихую. Зачем?

— Это наживка, Яков Вилимович! — не сдержавшись, я стукнул кулаком по столу. — Гигантская, бронированная наживка! Они считают нас тщеславными варварами. Вся Европа знает, как Государь мечтает о флоте, способном тягаться с английским. Они специально строят этого левиафана, чтобы мы, увидев его, бросили все силы и всю казну на постройку таких же чудовищ! Чтобы мы надорвали экономику, пока их быстрые и дешевые фрегаты будут топить наших купцов на Балтике. Это экономическая ловушка!

До Брюса дошло, его лицо окаменело. Теперь и он видел всю глубину и подлость английского замысла. Видел, с какими новостями ему предстоит идти к Петру и объяснять, почему тот не получит свой долгожданный броненосец. Объяснять, что его мечту пытались использовать, чтобы поставить Россию на колени.

— Мерзавцы, — процедил он. — Они играют с нами…

— Вот именно. Но мы не будем играть в их игру. — Я взял себя в руки, пытаясь ухватиться за ускользающую интересную мысль. — У нас будет свой ответ.

Поздней ночью, лежа с открытыми глазами в своей комнате, я обдумывал идею. Шестеренки в голове с щелчком вставали на место. Пытаясь найти способ пробить их броню, я заставил себя и своих людей думать в совершенно новых направлениях. В памяти всплыла гальваника, первые опыты с электричеством. Англичане хотели загнать меня в ловушку, а на самом деле, сами того не ведая, открыли мне дверь в новый, неведомый им мир.

И тут же, следом, блеснула еще одна мысль, простая и ясная. Я думал о том, как пробить их броню. И в этом теперь нет смысла. На первый план выходит не пробитие, а мощь, уничтожение, с которым прекрасно справляется «Дыхание Дьявола». Его можно и нужно улучшить тем, что уже есть под рукой.

Главной проблемой старого состава было распыление и неполное сгорание. Я вскочил с постели и подошел к столу — набросывая на листе бумаги новую конструкцию. На бумаге рождалась уже новая бочка со взрывчаткой, двухкамерный боеприпас.

Первая камера, внутренняя, содержала основной топливный компонент: густую, вязкую смесь из скипидара и нашего нового сокровища — каменноугольной пыли, побочного продукта коксования, обладающей чудовищной калорийностью. Чтобы эта адская паста горела не просто жарко, а взрывообразно, даже при недостатке кислорода, я решил добавить в нее окислитель

Вторая камера, внешняя, окружала первую и была заполнена легковоспламеняющимся хлебным спиртом. Его задача была не столько гореть, сколько создать первичное облако, носитель для основного заряда.

Принцип действия был прост и дьявольски эффективен.

Сперва инициирующий заряд из бездымного пороха поджигал топливо во внутренней камере.

За сотую долю секунды эта камера превращалась в раскаленный добела реактивный двигатель. Реактивная струя из горящих газов и расплавленной каменноугольной пыли с чудовищной силой пробивала тонкую стенку между камерами. Этот раскаленный факел мгновенно испарял спирт и с огромной скоростью распылял его вместе с частицами горящего угля, создавая обширное, идеально перемешанное топливо-воздушное облако.

И наконец — детонация. Это облако, уже горящее и расширяющееся, само по себе было оружием, затекающим в каждую щель, люк и орудийный порт. А через мгновение, когда концентрация топлива и воздуха достигала идеальной пропорции, происходил основной, объемный взрыв.

Я создавал «Дыхание Дьявола — 2.0». Я создавал управляемый огненный шторм. Ему не нужно было пробивать броню. Он окутал бы корабль, сварив заживо все на палубе, а последующая ударная волна, усиленная детонацией паров внутри корпуса, просто разорвала бы его на части.

Против такого оружия их четырехдюймовая броня — бесполезная консервная банка. Они построили черепаху с непробиваемым панцирем. А я придумал, как вскрыть ее, словно устрицу, и поджарить содержимое.

Уже на следующий день меня вызвали на экстренное заседание Военного совета. В большом зале Адмиралтейства собрался весь цвет военной мысли страны: седоусые адмиралы, помнившие Азовские походы, напыщенные генералы и, конечно, сам Петр с неизменной свитой из Меншикова и Брюса.

Перед началом совета Брюсу удалось отвести меня и Государя в отдельный кабинет, где мы вполголоса и согласовали наш план. Выслушав нашу с Брюсом расшифровку английского замысла, Петр побагровел от ярости. Он ходил по кабинету, скрипя зубами, и я видел, каких усилий ему стоит сдержать свой взрывной нрав.

— Значит, так, — процедил он, остановившись. — Прямой приказ о постройке флота броненосцев вызовет хаос. Пойдем другим путем. Ты, барон, — он повернулся ко мне, — немедленно начинаешь работу над проектом нашего ответа — броненосца «Держава». Чертежи должны быть максимально подробными и впечатляющими. А ты, Яков, — он посмотрел на Брюса, — обеспечишь, чтобы эти чертежи, под видом величайшей государственной тайны, «случайно» утекли в Лондон через твоего самого «надежного» агента. Пусть думают, что мы клюнули.

Царь снова начал злится, он даже сгоряча упрекнул своих военачальников в заговоре. Справедливости ради, стоить отметить, что вряд ли они при делах. Но Государь был в гневе, он приказал «играть» и для них.

Войдя в зал, я уже знал свою роль — я изображал сдержанный оптимизм.

— Господа, — начал я, разложив на столе чертежи «Неуязвимого». — Угроза серьезна, да не фатальна. Английский корабль — это первый, неуклюжий шаг в новую эру. Я уже работаю над ответным проектом, броненосцем «Держава», который превзойдет его по всем статьям. Но, — я сделал многозначительную паузу, — на это потребуется время. И ресурсы. Огромные ресурсы.

Дальнейшее обсуждение превратилось именно в то, на что мы и рассчитывали. Адмиралы и генералы, не видя всей картины, яростно заспорили. Одни требовали немедленно бросить все силы на «Державу». Другие, как Меншиков, доказывали, что казна не выдержит таких трат. Итогом стало решение создать специальную комиссию для «изучения вопроса» — идеальная бюрократическая трясина, в которой «проект» нашего броненосца мог вязнуть месяцами.

Тем временем в Игнатовском все силы были брошены на реализацию настоящего плана «Капкан». Свой проект я назвал «Адский Котел». В его основу легла квинтэссенция инженерного цинизма: мы не строили корабли, а брали старые, списанные баржи и галиоты, годившиеся только на дрова. В их трюмы устанавливалась самая примитивная паровая машина, какую только можно было создать. Не оппозитная, не компаунд — просто котел и один поршень, работающий на гребные колеса. Ее задача — проработать полчаса.

А оружием был сам котел.

Тактику применения я продумал до мелочей, сделав «Адский Котел» по-настоящему беспилотным. Еще у причала команда техников раскаляла топку, доводя давление в котле до рабочего, но не критического. Затем предохранительный клапан наглухо заклинивался механизмом на расчетное время подхода к вражеской эскадре (на всякий случай).

После этого быстроходный и хорошо вооруженный корабль-носитель (модернизированная шнява с паровой машиной) брал этот плавучий вулкан на буксир. Система прочных тросов соединяла руль «Котла» с воротом на корме носителя, позволяя грубо корректировать курс.

Под покровом ночи, приближаясь к врагу, корабль-носитель отпускал буксир. В тот же миг срабатывал механизм, вводя в зацепление паровую машину с гребными колесами. «Адский Котел» оживал и начинал свой самостоятельный, неумолимый путь к цели. Финальное наведение на последних сотнях метров осуществлялось все той же системой тросов с корабля-носителя, который держался на безопасном расстоянии, ведя отвлекающий огонь и не давая вражеским шлюпкам перерубить управляющие тросы.

Враг видел бы, как из темноты на него ползет дымящий, шипящий гроб, не реагирующий на обстрел. А потом — удар.

Столкновение с бортом инициировало контактный взрыватель. Его задача — детонация четырех бочек с моим улучшенным «Дыханием Дьявола 2.0», размещенных вокруг котла. Они создавали мгновенный огненный шторм, окутывая корабль топливо-воздушным облаком.

А через мгновение, от чудовищного жара и ударной волны, происходило главное — детонировал сам перегретый котел, в котором давление к этому моменту достигало немыслимых значений. Это был выброс сотен литров воды, мгновенно превращающейся в пар и расширяющейся в тысячи раз. Взрыв, способный проломить любой деревянный борт и аннигилировать все в радиусе десятков метров.

План «Капкан» привели в действие. К весне мы должны были иметь шесть таких «Адских Котлов» и три корабля-носителя. Мало, но для первого удара, способного повергнуть врага в шок и суеверный ужас, — достаточно. Оставалось дождаться, когда дичь сама пойдет в ловушку. Все выглядело безупречно… на бумаге. А как оно будет на практике — покажет лишь время.

Зима прошла в лихорадочной, почти безумной гонке. Игнатовское кипело, и в этом котле плавились металл, дерево и человеческие силы. Нартов с мастерами, творя чудеса изобретательности, собирал примитивные мощные паровые машины. В химической лаборатории Магницкий лично надзирал за производством «адской смеси». Я же, разрываясь между цехами, конструкторским бюро и полигоном, пытался связать все это в единый, работающий механизм.

К началу апреля, когда лед на Неве начал трескаться, мы были почти готовы. Шесть уродливых, похожих на плавучие сараи «Адских Котлов» стояли у причала, укрытые от

А враг не спал.

Первый удар пришел не с моря, а с востока. В начале апреля прискакал запыхавшийся гонец с депешей от Демидова. Мой новоиспеченный партнер писал о катастрофе. На его заводах, на всех рудниках и угольных копях, как по команде, начались массовые волнения. Неведомые агитаторы, появившиеся из ниоткуда, подбили рабочих на бунт. Производство было полностью парализовано. Поставки металла, чугуна и, главное, угля для наших паровых машин — прекращены. В ярости Демидов обещал утопить бунт в крови, но предупреждал: на это уйдет не меньше месяца, которого у нас не было. Вначале я подумал, что он опять играет в свои неведомые игры.

Не успели мы переварить эту весть, как пришла вторая. С юга. Крымская орда, словно почувствовав нашу слабость, снова прорвала заслоны и теперь грабила земли в непосредственной близости от Воронежа, оттягивая на себя последние резервы армии.

Петр был в ярости. Я как раз находился у него в момент этого донесения. Царь уже готовил указ об отправке на Урал карательной экспедиции во главе с гвардейским полком, когда на пороге появился еще один гонец. Он молча протянул царю донесение от дозорных кораблей на Балтике.

Шведский флот вышел из Карлскруны. Огромная армада — более двадцати линейных кораблей и фрегатов. И вел ее сам Карл XII, решивший воспользоваться нашей сумятицей и ударить в самое сердце — Петербург.

Но это была не главная новость. Впереди эскадры, как чудовищный таран, двигалось нечто, повергшее наших моряков в суеверный ужас — уродливый, злобный брат-ублюдок английского «Неуязвимого». Шведы, не дожидаясь союзников, взяли свой самый большой 100-пушечный линейный корабль и в спешке обшили его борта коваными железными листами. Грубая импровизация, плавучий сарай, обшитый железом. Но он был огромен, защищен и страшен.

Глядя на рисунок, нацарапанный рукой дозорного, я начал смутно подозревать подвох. Детали мозаики сложились в единую картину. Неопровержимое доказательство. Шведы не могли придумать и реализовать такую идею в столь короткое время. Им помогли. Англичане явно поделились технологией, подтолкнули шведов к этому шагу, создавая для нас двойную угрозу. Уверен, что это их совместная, скоординированная операция.

— Они заодно, Государь, — глухо произнес я, указывая на чертеж. — Бунт на Урале, татары на юге… это все отвлекающие маневры. А это, — я ткнул пальцем в изображение шведского монстра, — главный удар. Они думали, что мы будем строить свой броненосец и окажемся беззащитны. Когда же их вранье не сработало, они пустили в ход реальную силу.

Петр молча смотрел на карту. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Враг запер нас в клетке. С моря надвигалась бронированная армада. С востока — промышленный коллапс и ресурсный голод. С юга — пламя войны.

Я стоял посреди своего арсенала без топлива для его двигателей и без металла для постройки новых. Капкан, который я с такой тщательностью готовил для шведского короля, захлопнулся. И, кажется, я сам оказался внутри.

Глава 6

Зал Военного совета в Адмиралтействе напоминал растревоженный улей. Воздух, густой от запахов воска и дорогого табака был наэлектризованным. Новость о шведской армаде у ворот и бунте на Урале ошеломила собравшихся генералов и адмиралов. Седовласые вельможи наперебой предлагали саамы разные варианты.

— … Все наличные силы — на оборону города! — гремел князь Меншиков, ударяя пухлым кулаком по дубовому столу. Его лицо лоснилось от пота. — Запереть Финский залив на замок, выставить все батареи! Нельзя рисковать городом! Барон наш со своими машинами весь уголь демидовский сожрал, а теперь и вовсе поставок не будет! На чем прикажете пушки лить?

Стоя в стороне у окна, я слушал этот театр сановников. Они все делали правильно, с точки зрения учебника по фортификации. И все делали именно то, чего от них ждал враг: запереться в столице, лишиться подпитки с Урала и ждать, пока мы сами себя сожрем. Это скоординированный удар, нацеленный на наш новый промышленный хребет. Петр во главе стола молчал, его огромное тело окаменело. Он слушал, лицо его темнело с каждой минутой. Еще немного — и он примет это гибельное решение. Пора.

— Это ловушка, Государь. — Мой голос прозвучал резко и громко, заставив всех обернуться.

Меншиков испепелил меня взглядом.

— В своем ли ты уме, барон⁈ Враг у ворот, а он о ловушках!

— Именно потому, что у ворот. — Я подошел к столу, прямо к карте. — Нас намеренно лишили уральского угля и железа, чтобы мы стянули все сюда и замерли в обороне. Чтобы наши новые заводы встали, а армия осталась без подкрепления. Сидеть в осаде — значит проиграть. Наш ответ должен быть непредсказуемым.

Петр поднял на меня тяжелый взгляд. На его лице была свинцовая усталость и ярость.

— Что предлагаешь? Говори.

— Я уже действую, Государь. Я взял на себя смелость и вчера ночью на Урал отправил большую часть охранного полка Компании. Это не карательный полк, а небольшая группа во главе с моим главным механиком, Андреем Нартовым, и капитаном Орловым. С собой они везут паровую помпу — машину, которая за сутки осушит затопленную шахту. Мы покажем людям другой путь и выбьем почву из-под ног у провокаторов, удивим и поможем рабочим. А ежели слово разума до них не дойдет, с ними капитан Орлов. У него приказ иной — действовать быстро и безжалостно.

В зале повисла тишина. Мысль об усмирении гигантского бунта горсткой людей с какой-то непонятной машиной не укладывалась в их головах.

— А мы, — я обвел взглядом карту Финского залива, — не будем ждать их у стен Кронштадта. Мы встретим их в шхерах. И свяжем боем. Наша задача — выиграть время. Неделю, может, две. Пока Нартов не запустит снова уральские заводы. А как только эта весть дойдет до шведов, то они поймут, что их стратегия не оправдала ожиданий. А это уже полпобеды, как мне кажется, Государь.

Петр долго смотрел на меня, потом на своих вельмож, и в его глазах блеснул знакомый хищный огонь.

— Быть по сему, — прогремел он, ставя точку в спорах. — Все вон! Смирнов, останься.

Я остался под некоторые ревнивые взгляды уходящих. Эх, опять я наживаю врагов там, где не надо бы.

Два дня спустя затхлый воздух адмиралтейских кабинетов сменился холодными, мокрыми порывами балтийского ветра. На продуваемом пирсе в секретной гавани мы с де ла

— Плавучие гробы, — пробурчал старый боцман, сплюнув в воду. — Дьявольщина какая-то.

Его настроения разделяла вся команда, приписанная к трем нашим кораблям-носителям. Моряки, привыкшие к стройным шнявам и изящным фрегатам, смотрели на этих уродцев со смесью презрения и суеверного опасения. Нужно было доказать им, а главное, себе, что эта безумная затея имеет право на жизнь.

— Ходовые испытания! — скомандовал я.

Первый «Котел» отдали швартовы. Из его трубы повалил густой черный дым, паровая машина натужно зашипела, и гребные колеса, скрипя и стеная, начали проворачиваться. Баржа дрогнула и медленно поползла вперед, к удивлению всех, разогнавшись до вполне приличных пяти узлов. Стоя на мостике корабля-носителя, мы с де ла Сердой начали отрабатывать управление. «Котел» послушно, хотя и с задержкой, начал поворачивать.

— Не так уж и плохо, — сдержанно произнес испанец.

Проблемы не заставили себя ждать. Паровая машина на втором брандере, шедшем параллельным курсом, начала работать с перебоями. Из трубы вместо дыма повалил густой белый пар — явный признак перегрева. Мы просигналили им сбросить давление, но было поздно. Раздался оглушительный хлопок, и фонтан кипятка и пара вырвался из предохранительного клапана, обдав палубу. Машина встала.

На третьем «Котле» при резком повороте на волне с оглушительным треском лопнул трос. Неуправляемая баржа, продолжая описывать циркуляцию, едва не врезалась в наш корабль-носитель, который матросы с руганью еле успели увести от столкновения. Весь оставшийся день мы, чертыхаясь, устраняли неполадки: укрепляли, вносили изменения в конструкцию клапанов и ругали Нартова за то, что он не здесь — без него как без рук.

К вечеру, вымотанные и злые, мы стояли на палубе, глядя на нашу флотилию. Скепсис на лицах моряков сменился чем-то другим — какой-то мрачной уверенностью в своих силах (и откуда только эта уверенность появилась — не понятно).

Де ла Серда раскурил трубку, глядя на темнеющий горизонт, откуда в любой момент мог появиться враг.

Предрассветный туман цеплялся за верхушки мачт, когда с фок-мачты нашего флагмана донесся хриплый крик:

— Паруса на северо-западе! Много!

Мандраж пропал. Они пришли. Поднявшись на ют, мы с де ла Сердой вглядывались в разрывы тумана, где в лучах восходящего солнца проступала армада. Десятки вымпелов. Лес мачт, закрывавший горизонт. Шведский флот шел на нас всей своей несокрушимой мощью. И впереди этого строя, толкая носом свинцовую воду, двигался их ублюдочный, импровизированный броненосец. Бывший 100-пушечный линейный корабль, наскоро обшитый листами кованого железа, он выглядел нелепым и уродливым, но подавлял размерами. Гигантский железный сарай, плывущий в окружении изящных хищников-фрегатов, которые вынуждены подстраиваться под его черепашью скорость.

— Красавец, не правда ли? — без тени иронии произнес де ла Серда, не отрывая подзорной трубы от глаза. — Неповоротливый, медленный. Идеальная мишень в открытом море. Но здесь…

— Пора показать королю Карлу наши гостеприимные скалы, — невесело хмыкнул я.

Наша маленькая флотилия, демонстративно показав корму, начала отступление. Со стороны это выглядело как паническое бегство. Шведы, увидев это, издали победный рев, который донесся до нас даже сквозь ветер. С жадностью хищника, учуявшего кровь, они ринулись в погоню, втягиваясь в узкое горло между островами, которое старый испанец выбрал для нашей первой встречи. Мы заманивали их в лабиринт, где численность и мощь орудий теряли всякий смысл.

Туман, сгустившись, стал нашим главным союзником. Вынужденная вытянуться в длинную кильватерную колонну, шведская армада ползла по узкому проливу почти наощупь. Наступил наш час.

— Первому — пошел! — скомандовал я.

С борта корабля-носителя отошли «котлы». Первый «Адский Котел» качнулся и, издав натужный кашель паровой машины, двинулся в сторону серой пелены, где, по нашим расчетам, замыкал шведскую колонну одинокий фрегат. Проба пера, проверка тактики. Мы вели его, ориентируясь на редкие просветы в тумане, управляя с двух воротов. Десять минут напряженной тишины, нарушаемой лишь скрипом механизмов. И вот из тумана донесся удивленный окрик на шведском. Они нас заметили. Слишком поздно.

Оглушительный взрыв «Дыхания Дьявола» разорвал тишину, на мгновение окрасив туман в оранжевый цвет. Результата мы не видели, но треск ломающегося дерева и крики ужаса говорили сами за себя. Удар пришелся по корме, по рулевому управлению. Мы не убили фрегат — мы его искалечили, превратив боевой корабль в неуправляемую бочку и закупорив проход. В шведской колонне начался хаос.

Пользуясь сумятицей, мы нанесли еще два удара. Наши «Котлы» выскакивали из-за скалистых мысов, атаковали и растворялись в тумане. Мы не топили их корабли, мы калечили их, сбивали с курса, заставляли сталкиваться друг с другом. Партизанская война на море, где три небольших кораблика держали в страхе целый флот.

И вот настала очередь главного приза. Левиафан. Он прошел мимо искалеченных фрегатов, неумолимо двигаясь к выходу из пролива. Его огромные размеры в узких протоках, стали его слабостью.

— Время, капитан, — сказал я де ла Серде. — Пора заканчивать.

Два наших последних «Котла» пошли в атаку одновременно, с двух разных направлений. Главный козырь. Первый брандер шел на таран в носовую часть. Шведы встретили его плотным огнем, но их ядра либо рикошетили от наклонных железных листов, либо беспомощно вязли в них, немного сбивая с траектории, благо удавалось чуть подправить. «Котел» дошел. Взрыв «Дыхания Дьявола» был страшен: огненный шторм окутал всю носовую часть «псевдо-броненосца», слизав с палубы матросов и орудийные расчеты. Загорелись просмоленные канаты.

Но пока все взгляды были прикованы к этому огненному аду, наш второй «Котел», обойдя гиганта с кормы, на полном ходу врезался ему в борт. Контактный взрыватель. Детонация «Дыхания Дьявола». И почти сразу же, от чудовищного жара и ударной волны, детонировал перегретый котел самого брандера — гидравлический удар чудовищной силы. До нас донесся глухой, рвущий звук — звук ломающегося хребта. Кованые листы брони оторвало, как картонки. Деревянная основа корпуса треснула, и в пролом хлынули тонны воды.

«Несокрушимая крепость» накренилась, зачерпнула бортом воду и замерла — гигантский, горящий, тонущий гроб. С ее палубы неслись крики ужаса. Охота на Левиафана завершилась.

В наступившей тишине я смотрел в подзорную трубу на этот апокалипсис. Чувство триумфа смешивалось с холодным ознобом. И тут я увидел на одном из фрегатов, кружившем возле тонущего гиганта, металась высокая фигура. Король Карл XII. Он

Пора валить отсюда. Срочно!

Я опустил трубу и отдал приказ на отход.

Историческая личность король Карл XII. «Александр Севера», гений тактики, разгромивший нашу армию под Нарвой. Он был в сотне саженей от меня и хотел моей крови. Снова подняв трубу, я увидел, что он указывает рукой, отдавая приказы, и его фрегат выполняет маневры с отточенной точностью. Этот человек был живым воплощением войны, хищник, лично ведущий свою стаю. Глядя на его пренебрежение к смерти, я чувствовал странное, извращенное уважение. Мы столкнулись с великим врагом.

На нашей палубе воцарилась деловитая тишина. Кажется, мы не успеваем улизнуть. И эта мысль начинает доходить до моих людей. Мои преображенцы, прошедшие огонь шведского рейда, молча готовились к работе. И это удивляло. Никаких затравленных взглядов — профессионалы до мозга костей. Один методично протирал ствол своей СМ-1, другой проверял ход затвора, третий аккуратно раскладывал на патроны. Их движения были экономными, выверенными, почти медитативными. Эти люди доверяли своему оружию, своему командиру и друг другу. И этого было достаточно.

С лицом хирурга перед сложной операцией, де ла Серда двигался вдоль их короткой шеренги, настраивая свой инструмент. Поправил плечо молодому солдату, заставив сместиться за бочку с солониной. Указал другому на сектор обстрела. Его спокойствие действовало лучше любой речи. Для него это была рутина, которую просто нужно сделать хорошо. Остановившись рядом со мной, он бросил короткий взгляд на шведский фрегат, который был уже так близко, что можно было разглядеть лица гвардейцев у борта. Мы обменялись залпами корабельных орудий почти одновременно, вроде без существенных потерь.

— Первый залп — по команде! Целиться в офицеров! — его голос прозвучал громко. — Лишить змею головы. Остальное сделаем потом.

Скрежет дерева и металла разорвал воздух — абордажные крючья впились в наш борт. На мгновение все замерло. А потом через фальшборт хлынула синяя волна гвардейцев.

— Огонь! — рявкнул я.

Сухой, частый треск наших винтовок слился в один непрерывный рокот. Первая волна атакующих захлебнулась и свалилась на палубу. В замкнутом пространстве скорострельность нашего оружия давала чудовищное преимущество. Шведы не успевали понять, откуда прилетает столько свинца. Их было слишком много. Вторая волна уже неслась, на палубе закипела хаотичная свалка.

Палуба стала скользкой от крови. В ход пошли сабли, тесаки, приклады. Отстреляв последний патрон, я выхватил шпагу и отступил к юту. Хаотичная атака шведов вдруг обрела центр, направление, ярость. Во главе новой группы, перепрыгнувшей на нашу палубу, был сам Карл. Он двигался как волк во главе стаи — стремительно, экономно, с хищной грацией.

Мы столкнулись почти случайно. Де ла Серда, отбиваясь от двух гвардейцев, опасно раскрылся, и один уже заносил тесак ему в спину. Я вышел чуть вперед, инстинктивно подставив шпагу. Клинок со скрежетом увел удар в сторону, и в это же мгновение передо мной выросла синяя фигура. Шведский король. Его шпага казалась живой — тонкое, смертоносное жало, описывающее в воздухе невидимые дуги.

Его клинок свистнул у самого уха. Я отшатнулся, едва успев подставить свой. Он был быстрее, опытнее, его тело — оружие, отточенное в десятках сражений. Я же был инженером, который держал в руках инструмент, понимая его принципы лишь в теории, практики почти никакой. Я не фехтовал, я отчаянно пытался выжить, отступая под его неумолимым натиском. Мой мозг, привыкший к расчетам, лихорадочно анализировал его движения — угол атаки, скорость, вектор силы. Но тело не успевало.

Он играл со мной, загоняя в угол, как крысу. Каждый его выпад был выверен. Шведский монарх заставлял меня спотыкаться о тела павших, терять равновесие. После одного из его финтов моя шпага с лязгом ударилась об обвязку мачты и застряла в просмоленном канате. Я остался безоружен.

Карл остановился, наслаждаясь моментом. На его губах мелькнула тень презрительной усмешки, и он занес клинок для последнего удара.

В этот миг страх исчез, вытесненный холодным, злым расчетом. Это не поединок чести. Это физическая задача. Противник: объект массой около восьмидесяти килограмм, движущийся с ускорением. Вооружен холодным оружием, защищен кирасой. Задача: нейтрализовать на время, достаточное для «перегруппировки» (назовем это так).

Пока его клинок начинал движение к моей груди, я не отступил, а рванул вперед, сокращая дистанцию, уходя с линии удара. Моя рука уже рванула из-за пояса холодную, тяжелую рукоять моего последнего аргумента. Мысль была одна: не пробить. Кинетическую энергию пули нужно передать целиком. Сбить с ног. Выиграть секунду.

Палец нашел тугой спуск моего дерринджера. Почти уперев ствол в узор на его кирасе, чуть ниже солнечного сплетения, я нажал. Глухой, мощный удар, а не выстрел. Отдача едва не сломала мне запястье (при том, что у него отдачи при правильном хвате — никакой). Сноп искр. Запах озона и горячего металла. Пуля, выпущенная в упор, расплющилась о закаленную сталь, весь импульс ушел в тело. Это был удар невидимого тарана. Короля буквально отшвырнуло назад. Он упал на палубу, как мешок с костями, — сбитый с ног, оглушенный, с выбитым из легких воздухом. Он был жив и на несколько драгоценных мгновений выведен из строя.

Я победил не как воин, а как инженер, который правильно рассчитал задачу.

На мгновение, растянувшееся в вечность, бой замер. Лязг стали, хриплые крики, глухие удары — все утонуло в оглушительной тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. Шведы и русские застыли, глядя на палубу с немым неверием. Шведский бог войны, непобедимый монарх, лежал на грязных, окровавленных досках. Несокрушимая сила шведских гвардейцев поиссякла; они были чуть ли не растерянными мальчишками, уставившимися на своего павшего отца. Их боевой порядок, на мгновение утратил мощь.

Тяжело поднявшись на ноги, я почувствовал, как пульсирует боль в вывихнутом запястье. Адреналин отступал, оставляя ледяное спокойствие и кристальную ясность мысли. Вот она, та самая точка бифуркации из книг по теории хаоса. Крошечное воздействие, приводящее к лавинообразным последствиям. Система замерла в неустойчивом равновесии. И ее нужно было толкнуть в нужную сторону.

Раньше меня среагировал де ла Серда. Без криков и эйфории. Его холодный голос, прозрезал тишину.

— Дави их! К борту! Короля взять живым!

Эта команда вернула моим преображенцам второе дыхание.

Шведы дрогнули. Часть инстинктивно бросилась к своему королю, пытаясь создать вокруг него живой щит. Другие, потеряв командиров и цель, попятились к борту, к спасительному фрегату. Их строй был сломлен. Битва превратилась в зачистку. Мои бойцы, работая в парах, проламывали их оборону: один отвлекал, второй наносил удар (спасибо Орлову, который смог воплотить в жизнь мои скудные познания тактики малых групп).

Десяток самых верных гвардейцев Карла окружили своего монарха, отчаянно отбиваясь. Сам король уже приходил в себя. Он сел, тряся головой, его глаза мутно сфокусировались. Увидев происходящее, он попытался подняться, нащупывая шпагу.

— Не дать! — крикнул я, и мы с де ла Сердой и еще тремя преображенцами ринулись на этот последний очаг сопротивления.

Схватка была короткой и жестокой. Мы проломили их строй массой. Де ла Серда точным уколом убрал одного. Я, подобрав с палубы тяжелый тесак, оглушил другого. Шатаясь, Карл встал на ноги, его рука уже сжимала эфес, но было поздно. Двое моих парней навалились на него с двух сторон, выкручивая руки. Он рычал. Его бросили на колени, вырвали шпагу. Я подошел и, не говоря ни слова, стянул с его пояса перевязь, грубо связав ему руки за спиной. Король-воин, гроза Европы, был пленен.

Оставшиеся в живых шведы, видя это, бросились в смертельный рывок к королю. На верхней палубе капитан Глебов организовал десяток стрелков, который дали залп. Шведы окончательно сломались. А Глебов ритмично отдавал приказы, безжалостно выкашивая врагов. Противники бросали оружие, прыгали за борт в ледяную воду, пытаясь доплыть до своего фрегата, который начал медленно тонуть (все же смогли попасть в начале боя), бросая своего короля на произвол судьбы.

Бой закончился. На палубе, среди тел, стояли мои измотанные, торжествующие солдаты. Они смотрели то на меня, то на пленного короля с благоговением. Мы сделали невозможное.

В наступившей тишине раздался крик дозорного:

— Паруса! На востоке! Наши! Русские идут!

Радостный, звериный рев вырвался из глоток моих бойцов. Я поднялся на ноги. Спасение! Мы выстояли! На горизонте, четко вырисовываясь на фоне серого неба, шла целая эскадра. Десятки вымпелов. Флот Апраксина. Сейчас они ударят шведам в тыл. Мои люди кричали «Ура!», обнимались, плакали от облегчения.

К моему удивлению корабли не спешили вступать в бой. Они шли ровным, безупречным строем. Слишком ровным. Вместо атаки они начали выстраиваться в линию, перекрывая выход из шхер. Радостные крики на моей палубе стали стихать, сменяясь недоумением.

— Что они делают? — пробормотал один из матросов. — Зачем они так встали?

Я схватил подзорную трубу. Хитрый маневр? Заходят с фланга? Но чем дольше я смотрел, тем холоднее становилось внутри. На юте флагмана Апраксина, рядом с адмиралом, стояла знакомая, грузная фигура. Меншиков. Его лицо было деловым и непроницаемым, как у купца, заключающего выгодную сделку.

Я опустил трубу.

Мои люди в оцепенении смотрели то на Карла, то на приближающийся русский флот, их лица медленно вытягивались от ужасающего, немыслимого осознания. А я смотрел на своих бойцов, у меня в голове вынырнула отвратительная догадка. Я только что привел всех в ловушку, из которой нет выхода.

От автора: если вам нравится эта история, то ставьте ❤️. Это увеличивает шансы на вероятность появления 6 тома цикла.

Глава 7

Все чувства разом отступили, вытесненные единственной мыслью — мы в ловушке.

Радостные крики на палубе сменились сначала недоуменным ропотом, а теперь и звенящей тишиной. Мои преображенцы сбились в плотные группы, инстинктивно ища защиты друг у друга. Их взгляды метались от меня к русской эскадре, в этих взглядах плескалось то же, что творилось у меня в душе: оглушающее, тошнотворное непонимание. Это ни в какие ворота не лезло. Этого просто не могло быть.

Флот Апраксина не шел на помощь. С отточенной, убийственной точностью он выстраивался в безупречную линию блокады, перекрывая нам единственный путь к спасению, к Кронштадту. Ни единого лишнего движения, ни одного сбившегося с курса вымпела. На флагмане, рядом с адмиралом, стоял Меншиков. Даже отсюда, с расстояния в полверсты, виднелась его грузная, уверенная фигура. Его физиономия была непроницаемой, как у игрока, который выложил на стол свой главный козырь и теперь ждет, когда противник осознает свое поражение.

Вопросы скользили одна на другую, я не мог понять что происходит. Впервые в этом времени у меня не было четкого ответа что делать — ни малейшего представления. Чья это игра? Меншикова? Этот интриган и казнокрад давно точил на меня зуб, видя во мне опасного конкурента, оттесняющего его от царской кормушки. Но ведь мы с ним договорились, я смог же умаслить его внутреннюю жабу.

Запереть меня здесь, позволить шведам добить, а потом списать все на мою авантюру и безрассудство — вполне в его духе. А потом явиться к Государю с печальным лицом и доложить, что неуемный барон-выскочка погубил себя и своих людей. Не слишком ли тут много свидетелей для такого вранья? С другой стороны, а решился бы он на такое без санкции сверху? Один, на свой страх и риск? Сомнительно. Слишком велик был риск самому лишиться головы, если бы я каким-то чудом выкрутился.

Значит, сам Государь. Кровь застыла в жилах, мозг отказывался принимать эту чудовищную мысль. Царь, давший мне невиданные полномочия сам загнал меня в этот капкан? Испугался? Решил, что я набрал слишком много силы, обзавелся собственной армией, личной спецслужбой, верными до гроба людьми? Испугался, что барон Смирнов, созданный его же волей, стал слишком независимым и слишком опасным? Типа вчера я строил для него флот, а завтра построю эшафот? Патриотизм в нем всегда боролся с паранойей, неужели на этот раз вторая победила? Картина Репина «Приплыли».

— Ваше благородие… что происходит? — Голос капитана Глебова дрогнул. Он стоял рядом, лицо его стало серым. — Это же наши… Почему они?..

Я не ответил, мой взгляд был прикован к коленопреклоненному шведскому королю. Карл XII. Вот он, главный трофей, который должен был вознести меня на вершину славы, а вместо этого стал камнем, тянущим на дно. И этот «камень» вдруг начал снова приходить в себя.

Шведский монарх встряхнул головой, разгоняя дурман. Его мутный поначалу взгляд

На его лице вспыхнул прежний, ледяной огонь. Воин до мозга костей, он продолжал сражаться даже на коленях, со связанными руками.

— Stå upp! Till vapen! De är i oordning! Framåt! (Встать! К оружию! Они в замешательстве! Вперед! — швед.) — его командный голос, ослабевший, но полный прежней властной силы, прорезал тишину.

Оставшиеся в живых на палубе шведские гвардейцы, раненная личная охрана, вздрогнули. Очнувшись от оцепенения, они с яростью ринулись на моих преображенцев, пытаясь отбить своего монарха. Приказ короля вернул им цель и смысл. На палубе снова закипела жестокая свалка.

Я оказался между молотом и наковальней. Впереди — стена из своих кораблей, готовых в любой момент открыть огонь. Позади — разрозненные, но все еще опасные остатки шведского флота. А прямо здесь, на моей палубе, разгорался бунт. Времени на раздумья не было. Ни секунды.

Сдаться Апраксину? Неминуемый конец. Меня бы судили за измену, а моих людей либо перебили бы при попытке сопротивления, либо отправили на каторгу. Сражаться со шведами до конца? Бессмысленное геройство, которое лишь отсрочит гибель на пару часов. Был только один выход. Безумный, самоубийственный, но единственный. Прорваться.

Глебов продолжил методично отстреливать врагов. Краем глаза я видел, как в нашу сторону устремилась вся шведская армада.

Я подошел к королю. Он уже пытался подняться, его гвардейцы прорубали к нему кровавый коридор. Его взгляд встретился с моим — полный торжествующей ненависти. Он думал, что победил.

Не выхватывая шпаги, которую подобрал по пути, я развернул ее в руке, перехватив за лезвие. Тяжелое, узорчатое навершие эфеса превратилось в кастет.

— Простите, ваше величество, — пробормотал я. — Ничего личного.

Короткий удар пришелся ему точно в висок. Несильный. Карл качнулся, его глаза закатились, и он безвольно осел на палубу. На этот раз — надолго.

Остатки шведских гвардейцев замерли. Их бог снова пал, на этот раз от руки трусливого варвара, ударившего исподтишка.

— Взять его! — крикнул я своим.

Двое моих бойцов подхватили обмякшее тело короля и поволокли его к трапу, ведущему в трюм. Глебов таки добил врагов, кто не сдался нам. Палубы была скользкой от желеистых сгустков крови.

Я обернулся к своим людям. К Глебову, к де ла Серде, к десяткам измазанных в крови и пороховой гари лиц, смотревших на меня с надеждой и ужасом.

— Слушать мою команду! — громко проорал я. — Штурвал — на норд-ост! Машине — полный ход! Готовимся к прорыву!

Глебов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Но, барон… там же наши… Апраксин…

— Это приказ, капитан! — отрезал я. — Мы идем сквозь них. Напролом. Кто встанет на пути — его проблемы. Выполнять!

На мгновение мне показалось, что никто не сдвинется с места. Идти на таран своих же — за гранью понимания, за гранью воинского долга и простой человеческой логики. Глебов смотрел на меня, на его лице было все написано — шла борьба: присяга против здравого смысла, приказ командира против очевидного самоубийства. Но рядом с ним стоял де ла Серда. Старый испанец, не моргнув глазом, выхватил шпагу и молча указал ею вперед, в сторону блокады. Этот жест решил все.

— Рулевой! Лево руля! Курс на прорыв! — рявкнул Глебов, и его голос вернул команду к жизни.

Корабль вздрогнул. На приказ отозвались отчаянным звоном лопат, швыряющих последние запасы угля в ненасытную топку. Наше усовершенствованное, доведенное до ума Нартовым сердце — паровая машина — взревела, переходя с размеренного рабочего ритма на предельные обороты. Палуба задрожала от напряжения, гребные колеса взбесились, вспенивая свинцовую воду, и наша маленькая флотилия из трех потрепанных в бою кораблей-носителей рванула домой.

Мы шли не на флагман Апраксина, не в центр их грозного строя, а в самую узкую щель, в брешь между двумя линейными кораблями, стоявшими чуть поодаль от основной группы. Единственный шанс. Колоссальный риск: одно неверное движение рулем, один сбой в машине — и нас размажет между двумя гигантами. Но именно в этом и заключался расчет — в нашей скорости и маневренности. Мои легкие, оснащенные паровыми машинами корабли были куда проворнее громоздких парусников Апраксина, которые в условиях шхер и переменчивого ветра становились неповоротливыми коровами на льду.

На флагмане блокады наш маневр заметили. Там началось движение. Снова подняв подзорную трубу, я увидел, как Апраксин метался по юту, отдавая приказы, орудийные расчеты занимали свои места, из пушечных портов высовывались черные, голодные жерла орудий. Но огня не было. Адмирал колебался. Он не мог поверить в нашу дерзость, не мог отдать приказ стрелять по русскому флагу.

Рядом с ним стоял Меншиков. Его лицо было багровым, он что-то кричал, яростно жестикулируя, указывая то на нас, то на пушки. Светлейший князь, в отличие от адмирала, колебаний не испытывал, он был готов утопить нас здесь и сейчас, не задумываясь. Для него мы были угрозой, которую нужно ликвидировать любой ценой. Но приказ отдавал Апраксин, и на его плечах лежала вся ответственность. Открыть огонь по кораблям, только что одержавшим немыслимую победу, захватившим в плен шведского короля, — верный билет на плаху, независимо от исхода. Гнев Петра был страшен, и адмирал это знал лучше, чем кто-либо. Если конечно Государь не является инициатором нашего бедственного положения.

Мы неслись прямо на них. Расстояние таяло на глазах. Сто саженей. Пятьдесят. Уже можно было разглядеть изумленные и испуганные лица матросов, не понимающих, что вообще происходит. Мы прошли так близко, что, казалось, можно было дотронуться рукой до их просмоленного борта. Мимо пронеслись ряды пушек, растерянные лица канониров, сжимавших в руках зажженные фитили. А потом — корма, бурун от руля, и мы вырвались на оперативный простор, оставив за спиной ошеломленную эскадру.

Прорыв удался. Мы прошли сквозь строй, не получив ни единого выстрела в спину.

Оглянувшись, я замер. Картина была достойна кисти великого баталиста. Наша маленькая флотилия уходила к Кронштадту. За нами, нарушив строй, разворачивался флагман Апраксина, явно намереваясь преследовать. А дальше, в лабиринте шхер, застыл обезглавленный шведский флот. Оправившись от первого шока, потушив пожары, они не двигались с места. Их король был у нас. Их несокрушимый броненосец лежал на дне. Их адмиралы, лишившись верховного командования, не решались ни на отступление, ни на атаку, просто наблюдая

Шведы были мощнее. Даже сейчас, потеряв несколько кораблей, они все еще представляли грозную силу, способную раздавить и нас, и эскадру Апраксина. Но они были парализованы, их боевой дух сломлен.

На моем корабле напряжение понемногу спадало. Люди, осознав, что выжили, обессиленно опускались на палубу. Кто-то смеялся нервным, срывающимся смехом, кто-то просто молча смотрел на удаляющийся вражеский флот.

— Они не будут стрелять, — глухо произнес де ла Серда, подходя ко мне. Он вытер со лба пот, смешанный с пороховой гарью. — Апраксин не рискнет. Он будет идти за нами до самого Кронштадта, чтобы взять нас там. Он думает, что запер нас в еще большей ловушке.

— Главное, мы выиграли время. — ответил я. — И привезли с собой такой трофей, от которого ни Меншиков, ни сам Государь так просто не отмахнутся.

Я посмотрел на юго, в сторону дома. Я возвращался триумфатором, только что выигравшим битву, а может и войну.

Кронштадт встретил нас гулом колоколов и восторженными криками. Весть о нашей невероятной победе подобно лесному пожару, обогнала нас и уже бушевала в городе. Весь порт, причалы были забиты народом. Люди карабкались на крыши пакгаузов, на мачты стоящих в гавани кораблей, чтобы увидеть героев, сокрушивших шведскую армаду и пленивших самого «Северного льва».

Наша маленькая, израненная флотилия медленно входила в гавань. На палубе моего флагмана царила выжидающая тишина. Мои преображенцы, смыв кровь и грязь, стояли в безупречном строю с суровыми, непроницаемыми лицами. Они не разделяли всеобщего ликования, они, как и я, ждали развития событий и объяснения поступку русских флотоводцев. Флагман Апраксина вошел в гавань следом за нами, отрезая пути к отступлению даже здесь, в сердце русского флота.

Мы ошвартовались у главного пирса. Я спустился по трапу первым. Земля под ногами была непривычно твердой. Толпа взревела, приветствуя меня. Десятки рук тянулись ко мне, люди выкрикивали мое имя, женщины радовались. На миг я ощутил себя римским полководцем, вернувшимся с триумфом, правда это чувство оказалось мимолетным.

Следом за мной на берег сошли мои люди. За ними, под конвоем, вывели плененного Карла XII. Шведский король, с перевязанной головой и связанными за спиной руками, держался с ледяным достоинством. Он с презрением оглядел ликующую толпу, и его взгляд не выражал ничего, кроме холодной ярости.

С флагмана Апраксина уже спускались. Меншиков шел впереди, на его лице застыла непроницаемая маска, в которой, однако, сквозило плохо скрываемое торжество. За ним, с видом человека, исполняющего неприятный, но необходимый долг, следовал Апраксин.

На причале нас уже ждали. Две роты преображенцев, жаль не из моих, а из полка Меншикова, выстроились в идеальное каре, отсекая нас от толпы. Лязг оружия, блеск штыков, каменные лица гвардейцев — атмосфера сгущалась, в ней не было ничего от праздника, только предчувствие экзекуции. Меншиков подошел вплотную. Толпа замерла, в этой тишине зависло ожидание чего-то важного.

— Именем Государя и Отечества, — голос светлейшего князя звенел от плохо сдерживаемой радости, пока он разворачивал свиток с большой сургучной печатью. — Барон Петр Алексеевич Смирнов, вы обвиняетесь в государственной измене, самовольном оставлении поля боя, неподчинении приказу и развязывании братоубийственной бойни. Вы арестованы.

Он протянул мне указ. Я не стал его брать, мой взгляд был прикован к подписи и печати. Все верно. Рука Государя.

За моей спиной раздался сухой, резкий лязг взводимых курков. Мои преображенцы, личная гвардия, вскинули винтовки, направив их стволы на гвардейцев Меншикова. Де ла Серда, стоявший чуть в стороне, без единого слова обнажил шпагу. Воздух наэлектризовался. Еще одно мгновение, одно неверное движение — и причал превратится в кровавую баню. Русские начнут убивать русских еще и на глазах у пленного шведского короля.

— Ваше благородие, только прикажите, — прохрипел стоявший рядом со мной сержант, который прошел со мной рейд на Евле. — Мы за вас любому глотку перегрызем.

Меншиков на миг отступил, его лицо потеряло всю свою напускную храбрость. Он не ожидал такого, думая, что я сломлен, а мои люди бросят меня при первом же грозном окрике. Но он просчитался: эти люди были верны мне.

Я поднял руку, останавливая их.

— Отставить, — мой голос прозвучал достаточно громко. — Опустить оружие.

— Но, барон… они… — начал было де ла Серда.

— Это приказ, капитан, — я посмотрел на испанца. — Нельзя. Нельзя идти против Государя. Они только этого и ждут. Хотят, чтобы мы подняли бунт и дали им законное право вырезать нас всех до единого. Не доставляйте им такого удовольствия. Мы проиграем этот бой, чтобы выиграть войну.

Мои солдаты с неохотой опустили оружие. На их лицах отчетливо читались ярость и бессилие. Они подчинились.

Меншиков, придя в себя, самодовольно ухмыльнулся.

— Взять его! — скомандовал он своим гвардейцам.

Двое солдат подошли и грубо заломили мне руки за спину. Я не сопротивлялся. Меня повели сквозь строй, как преступника. Рядом вели и Карла. Шведский монарх, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым изумлением, вдруг расхохотался. Громко, истерично. Он смотрел то на меня, то на Меншикова, и в его смехе было все: и понимание, и презрение к этой дикой, варварской стране, где победителей бросают в тюрьму.

Нас провели через весь городок. Толпа, которая только что ликовала, молча расступалась, провожая меня испуганными и сочувствующими взглядами. Меня не бросили в обычную тюрьму, а привели в самые мрачные казематы крепости, туда, где держали опаснейших государственных преступников.

Тяжелая, обитая железом дверь со скрежетом захлопнулась за мной, отрезая от мира. Я остался один, в кромешной тьме, в ледяном, пахнущем сыростью каменном мешке. Триумф обернулся падением. Сидя на холодном полу, я думал лишь об одном: чего я не знаю?

Что случилось за тот промежуток времени, что я вышел из гавани на битву со шведами?

Глава 8

Я остался один в темноте.

Первые несколько мгновений мозг отказывался принимать реальность, парализованный ступором. А потом меня прорвало. Не страх, и не отчаяние — ярость. Она поднялась из самых глубин, выжигая остатки разума. Вскочив, я не помня себя впечатал кулак в шершавый камень стены. Острая боль в костяшках, отдающаяся до самого плеча лишь подлила масла в огонь.

Предал! Он меня предал! Царь, Государь, твою мать, Петр Алексеевич Романов! Из ничего, из грязи и промышленных отходов я слепил для него оружие победы.

«Государственная измена… Самовольное оставление поля боя…» — слова из меншиковского указа пульсировали в голове, отзываясь тупой болью. Какая измена⁈ Какое оставление⁈ Я прорывался из ловушки, которую они же мне и устроили! Спас людей, корабли и самый ценный трофей этой войны! И за это — тюрьма. Обвинение, состряпанное наспех, настолько нелепое и грубое, что от него несло фальшью за версту. Но он поверил.

Или сделал вид, что поверил.

Воздуха в камере не хватало. Мерил шагами свое узилище — четыре туда, четыре обратно. В голове вспыхивали и гасли картины: дымящиеся развалины Евле, лицо Нартова, озаренное открытием, хрип умирающего диверсанта, искаженное ненавистью лицо Карла… Все напрасно. Вся моя титаническая работа обнулилась одним росчерком пера, продиктованным то ли страхом, то ли завистью.

Проклятые интриганы! Проклятые нравы! Верность здесь ничего не стоит. Победителей не судят? Ха! Победителей здесь боятся больше, чем врагов, и спешат закопать поглубже, пока они не стали слишком сильными. Я проклинал тот день, когда решил ввязаться в эту игру, поверив, что могу что-то изменить. Нужно было сидеть в своем Игнатовском, строить маленькую крепость и не лезть в большую политику. Дурак. Самонадеянный, тщеславный дурак.

Опустившись на холодный, влажный пол, я прислонился спиной к стене. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту. Дыхание выровнялось. Нестерпимо ныла рука. В полумраке с трудом различил сбитые костяшки. Боль подействовала как нашатырь. Она заставила мозг, привыкший к поиску неисправностей, наконец-то заработать.

Эмоции — в сторону. Непродуктивно. Нужен анализ. Нужна логика.

Итак, что в сухом остатке? Я арестован. Приказ подписан лично Государем, сомнений нет. Меншиков, зачитывая указ, едва сдерживал торжество. Все это произошло публично, на глазах у всего флота и пленного шведского монарха.

Начнем с простого. Мог ли Меншиков провернуть это в одиночку? Сфабриковать указ, подкупить Апраксина, арестовать меня? Нет. Исключено. Александр Данилович — казнокрад, интриган, но не безумец. Риск не просто велик — стопроцентный. Петр бы его с землей сровнял, как только разобрался бы в ситуации. Значит, приказ подлинный. Царь знал и одобрил. Это аксиома, отправная точка.

Идем дальше. Мотив Петра. Паранойя? Страх перед моей возросшей силой? Возможно. Я действительно стал слишком заметен: своя промышленность, своя армия, свои люди, теперь еще и слава победителя. Для правителя, всю жизнь борющегося с заговорами, такой набор качеств у одного подданного — серьезный повод для беспокойства.

Но и здесь что-то не сходилось, логика давала сбой. Зачем такая демонстративность? Зачем подрывать боевой дух армии, наглядно показывая, как поступают с победителями? Выставлять на посмешище всю страну перед Европой — это политически невыгодный ход. А Петр, при всей своей импульсивности, прежде всего прагматик. Он не стал бы ломать работающий и чрезвычайно эффективный инструмент, то есть меня, без веской, сверхвеской причины. В этом аресте не было прагматизма, была только какая-то показная, почти истеричная расправа.

Значит, в уравнении не хватает переменной. Есть некий фактор «Х», о котором я не знаю. Что-то произошло за то время, что я был в море. Что-то, заставившее царя действовать вопреки собственной выгоде и перевесившее на весах и пленение Карла, и мою будущую полезность. Вот она, ключевая точка. Нужно ее найти.

В этих размышлениях я не сразу услышал шаги за дверью. Скрип замка заставил поднять голову. Дверь со стоном отворилась, впуская в камеру тусклый свет свечного фонаря и две фигуры. Впереди — молчаливый тюремщик. За ним — высокий, сухой человек в темной рясе.

Стефан Яворский.

Остановившись на пороге, он изучал меня в полумраке своими умными, пронзительными глазами. Тюремщик поставил фонарь на пол и, не говоря ни слова, вышел, снова заперев дверь. Мы остались одни.

— Мир вам, барон, — безэмоционально произнес Церковник. — Я пришел исполнить свой пастырский долг. Государственные преступники перед лицом грядущего суда нуждаются в исповеди и наставлении духовном.

Я угрюмо смотрел на него снизу вверх. Исповедь. Какая тонкая издевка. Этот человек, считавший мои заводы бесовщиной, теперь пришел слушать мое покаяние.

— Благодарю за заботу, ваше высокопреосвященство, — медленно поднимаясь на ноги, я отряхнул одежду. — Но, боюсь, каяться мне не в чем. Разве что в излишнем усердии на службе Государевой.

Яворский не отвел взгляда. В тусклом свете фонаря его лицо оставалось непроницаемой маской. Выдержав паузу, он тем же тоном продолжил:

— Усердие — добродетель, барон. Но усердие, что порождает смуту в умах и сеет рознь среди верных слуг Государя, — уже грех гордыни, — начал он издалека, будто прощупывая почву. — Ваша победа велика, вот только эхо от нее оказалось громче самой победы. Оно разбудило тех, кто предпочел бы спать спокойно.

Он говорил загадками, я решил подыграть этой тонкой иезуитской игре. Ясно, что он пришел на разведку, прощупать почву. Нужно было понять, что именно ему требуется.

— Неужто моя скромная персона так встревожила покой господ? — в моем голосе прозвучала неприкрытая ирония.

— Ваша персона, барон, стала знаменем, — отрезал он, и в его голосе впервые прорезался металл. — Знаменем новой силы, не подчиняющейся старым законам. Против вас сплотились те, кто вчера еще грыз друг другу глотки: князь Меншиков, видящий, что вы строите промышленность, где не будет места его монополиям; старые боярские роды, слышащие в гуле ваших машин похоронный звон по своему миру; генералы, для которых ваша тактика — прямое оскорбление. Они все пришли к Государю. Кричали о вашей гордыне, о личной армии, о популярности в народе. Кричали, что завтра вы, опьяненный славой, захотите большего.

Внимательно наблюдая за моей реакцией, он подводил меня к мысли, что царь сломался, поддался давлению. Хотел увидеть в моих глазах гнев, жажду мести. Хотел, чтобы я сам предложил ему союз против предавшего меня монарха. Серьезно?

— И Государь их послушал? — спросил я, пытаясь узнать что же происходит за стенами тюрьмы. — Поверил, что я, создавший для него оружие, направлю его против него же?

— Государь устал, барон, — уклончиво ответил Яворский. — Перед ним стена ненависти. И ваше имя — на флаге тех, кто эту стену воздвиг.

Он замолчал, казалось он ненавязчиво хочет дать мне возможность сделать свой ход. Я почти его сделал, обида и злость снова закипали внутри. Но что-то мешало. Какая-то деталь

Рассуждая больше вслух, чем обращаясь к нему, я начал говорить:

— Странно все это. Если бы он хотел меня убрать, сделал бы это тихо. Яд в вине, несчастный случай на охоте, кинжал в темном переулке — проще и… чище. Зачем этот спектакль? Этот арест на глазах у всех? Зачем показывать шведам наш разлад? Не похоже на него. Невыгодно.

Яворский смотрел на меня с нечитаемым выражением. Кажется, ход моих мыслей его удивил. Он ожидал эмоций, а тут — анализ.

— Возможно, у него не было выбора, — осторожно предположил он. — Они были готовы к бунту.

— К бунту? — я усмехнулся. — Против Петра? Да они боятся его тени. Нет. Здесь что-то другое.

И тут в голове, словно шестеренки в сложном механизме, со скрежетом сошлись все нестыковки. Публичность. Безопасность государственной тюрьмы. Вопиющая невыгодность для самого царя. Все детали сложились в единую, чудовищную в своем цинизме картину, указывая на единственно возможное решение. Ай да Петр, ай да красава!

— Он меня не предал, — я посмотрел прямо в глаза Яворскому. — Он меня спрятал.

Местоблюститель вздрогнул, его напускное спокойствие увяло.

— Что вы имеете в виду?

— Единственный логичный ответ! — я нахмурился, мысленно осматривая возникшую мысль. — Он понял, что они меня убьют. Что ваш Меншиков, бояре, все эти напуганные аристократы найдут способ от меня избавиться, потому что я стал для них смертельной угрозой. Он не мог меня защитить открыто — это бы спровоцировало их на немедленные действия против него самого. Поэтому он и разыграл этот спектакль! Публично унизил и бросил в тюрьму, чтобы показать им: «Проблема решена, он больше не опасен». Он запер меня в единственном месте, куда они не посмеют сунуться, — в своем личном каземате! Это не предательство, ваше высокопреосвященство. Это… охранная грамота. Написанная кровью моей репутации.

Яворский был ошеломлен. Еще бы, он пришел вербовать сломленного мятежника, а нашел человека, разгадавшего замысел самого Царя. Он недооценил меня. И до него дошло, что игра гораздо сложнее, чем он предполагал.

— Даже если вы правы, — наконец произнес он, обретая дар речи, — это отчаянный ход. Государь играет с огнем. Успокоив одних, он мог придать смелости другим, кто метит выше.

— Вы о боярах, — я ухватился за эту нить.

— И не только, — Яворский понизил голос. — В Москве все чаще говорят о царевиче Алексее. О том, что он — надежда на возврат к старым, благочестивым временам. Эти разговоры активно подогревает его новый воспитатель, барон Гюйссен. Весьма умный и деятельный господин. И, что примечательно, с недавних пор — близкий друг и частый гость в доме светлейшего князя Меншикова.

Вот оно. Последний элемент мозаики. Меншиков, пытаясь убрать меня, сам того не ведая, играет на руку тем, кто хочет убрать его патрона. Вступил в союз с силами, которые используют его вслепую. Они плетут заговор вокруг наследника, и мой арест, ослабивший царя, — именно то, что им было нужно. Вот ведь навертели, интриганы!

Взгляд Яворского изменился. Он понял, что я разгадал игру, готов в нее играть. И что в этой борьбе за власть я могу стать для него ценным союзником, потому что теперь наши цели совпадали.

Горечь предательства испарилась. Первая, эгоистичная мысль — «Так ему и надо! Сам заварил эту кашу, пусть сам и расхлебывает!» — умерла, не успев родиться. Мгновенно пришло понимание: доберись эта боярская свора до Петра, меня не просто убьют. Меня сперва заставят под пытками выдать все мои секреты, все чертежи, а потом пустят в расход как опасного свидетеля. Моя жизнь оказалась неразрывно связана с жизнью моего тюремщика. Мы в одной лодке, которая дала течь и стремительно идет ко дну.

— Государь заигрался, — произнес я вслух, и Яворский осторожно склонил голову. — Он думает, что контролирует ситуацию, и к сожалению недооценивает их упорство. Царь видит в них жадных шакалов, а это уже готовая волчья стая, ждущая лишь момента, когда вожак ослабеет.

Наблюдая за местоблюстителем, стало ясно, что перед Яворским открылась совершенно иная, куда более страшная перспектива.

— Вы пришли ко мне, ваше высокопреосвященство, не для исповеди, — я решил перехватить инициативу. — Пришли, потому что боитесь смуты, которая похоронит под собой и трон, и церковь. Искали союзника, полагая, что я сломлен и жажду мести. Но ситуация сложнее. И теперь мы можем помочь друг другу.

Он выпрямился.

— Вы просите меня, барон, пойти против воли Государя? Формально, вы — преступник. А я, местоблюститель престола, должен стать вашим пособником? Это безумие.

— Это единственный выход, — парировал я. — Я не прошу вас идти против Государя. Я прошу помочь ему не совершить роковую ошибку. Вам нужно передать послание Якову Брюсу. На словах.

Подойдя ближе, я понизил голос, чеканя каждое слово:

— Передайте графу дословно: «Заговор глубже, чем кажется. Под удар хотят поставить самого Государя. Главная угроза исходит от старых родов, которые вслепую используют алчность Меншикова. Пусть ищет связь между ними и воспитателем царевича, бароном Гюйссеном». Все. Это информация к размышлению, а не призыв к бунту.

Яворский молчал, взвешивая каждое мое слово. Смертельный риск. Он становился носителем информации, за которую могли лишить головы.

— Даже если я это сделаю… — начал он с сомнением. — Брюс — исполнитель. Решение принимает царь. А он вас не слышит.

— Значит, нужно, чтобы он услышал, и говорить с ним следует не о моей судьбе. Говорите о судьбе главного трофея этой войны. Вот ваши аргументы, ваше высокопреосвященство. Пленный король Карл. Пока он здесь, мы диктуем условия Европе. Но если до Лондона или Вены дойдут слухи, что в России смута, а пленивший короля полководец сидит в тюрьме… Наш авторитет не будет стоить и медного гроша. Они могут потребовать выдачи Карла как незаконно захваченного монарха. Или, хуже того, помогут ему бежать, воспользовавшись нашим хаосом. Скажите Государю, что, играя в свой гамбит со мной, он рискует потерять главный плод всей Северной войны. Пусть посчитает, что ему дороже: внутренние интриги или мирный договор на его условиях.

Мои слова попадали в цель — логика, понятная любому государственнику. Я давал ему в руки инструмент давления, способ спасти ситуацию.

— Хорошо, барон, — после долгой, мучительной паузы твердо произнес он.

— У нас общая игра, и ставка в ней — наши головы, — отрезал я. — И есть еще один нюанс. Они могут попытаться выкрасть Карла, чтобы лишить царя этого козыря. — Взглянув на решетку своей камеры, я добавил: — Так пусть он будет здесь. Под самым надежным замком. Рядом со мной.

Местоблюститель удивленно вскинул брови.

— Зачем это вам?

— Официальная причина для властей — безопасность, — я криво усмехнулся. — Два главных узника государства в одном, самом охраняемом месте. Проще и дешевле для казны. Придумайте что-нибудь в этом духе. Меншикову эта идея понравится, он любит экономить на всем, кроме себя.

— А истинная причина?

— Истинная причина в том, что я смогу за ним наблюдать. Слышать, кто к нему приходит, что происходит. Я стану лучшим стражем, чем вся охрана. А кроме того… — я позволил себе легкую усмешку, — у меня появится достойный собеседник. Хочу понять, как мыслит человек, поставивший на колени пол-Европы. Мне нужно изучить своего врага, чтобы знать, как побеждать таких, как он, в будущем. А если повезет, — добавил я уже почти шепотом, больше для себя, — может, удастся и свою небольшую дипломатическую партию разыграть.

На лице Яворского впервые за все время нашего разговора появилось нечто похожее на хищную, понимающую улыбку игрока, оценившего красоту и дерзость хода. Он ничего не ответил, коротко кивнул и направился к двери, чтобы подать знак тюремщику.

Уходил он уже как мой невольный и рискующий всем союзник, мой гонец. А я остался в камере, но уже не чувствовал себя узником. Я снова был в игре. Да, с крайне слабой позиции, из самой глубокой ямы. Моя промышленная империя была далеко, но мой главный актив — умение анализировать и находить нестандартные решения — остался при мне.

Яворский ушел. Время потекло по-тюремному — медленно, вязко, каждая минута казалась вечностью. Снова и снова прокручивая в голове наш разговор, я ходил из угла в угол, взвешивая шансы. Передаст? Поверят ли ему? Успеют ли

Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем за дверью снова послышались шаги — торопливые, почти беглые, сопровождаемые лязгом оружия и приглушенной перебранкой. Замок скрипнул с такой поспешностью, что я напрягся. Дверь приоткрылась, и в узкую щель протиснулась знакомая фигура.

Изабелла?

В тусклом свете коридорного факела — ее испуганное лицо. Она была одна. Следом в проеме возник молодой офицер-охранник, испуганно озираясь.

— Две минуты, не более! — прошипел он. — Если нас застукают, нам обоим головы не сносить!

Оставшись в коридоре, он прикрыл дверь, но не запер. Изабелла шагнула ко мне. От нее пахло духами и свежестью, и этот контраст с затхлым воздухом камеры был оглушительным.

— Петр Алексеевич… — ее голос дрожал. — Простите, я… я не могла иначе.

Она говорила быстро, сбивчиво, шепотом, боясь, что ее прервут.

— Вас не забыли! Но дела плохи. Доходят страшные слухи… Говорят, Игнатовское оцеплено… какая-то хворь, но стража там гвардейская, не доктора! Отец не отвечает на письма… Боюсь, они в ловушке! Я не знаю точно, что там происходит, но это очень плохо!

Новость потрясала. Я думал о своей свободе, а оказалось, что и мои самые верные люди тоже в клетке. Меншиков действовал эффективно, отсекая мои ресурсы.

— Отец перед этим успел передать послание, — ее дыхание сбивалось. — Просил сказать вам только одно слово: «Терпение». И умолял не делать глупостей, не пытаться бежать. Сказал, что они только этого и ждут.

Терпение. Легко сказать.

— Как ты прошла сюда? — спросил я, понимая, какому риску она себя подвергает.

— У этого офицера… сестра служит при дворе. И у нее большие неприятности. Я пообещала помочь, — она горько усмехнулась. — Все имеет свою цену.

Ее время истекало. Сделав шаг назад, к двери, она вглядывалась в мое лицо.

— Я пришла не только ради отца, — вдруг вырвалось у нее почти беззвучно. — Вы поверили в меня, дали мне дело, которого у меня никогда не было. Я не могу… я не хочу просто стоять и смотреть, как вас уничтожают.

В ней не осталось ни придворной дамы, ни хитрого игрока — только напуганная девушка.

— Береги себя, Изабелла, — выдавил я. — Не рискуй больше.

Она кивнула, но я видел — не послушается. В последний момент, уже у самой двери, она обернулась.

— Берегите себя, Петр… — прошептала она.

Дверь за ней закрылась, щелкнул замок.

В тот же день, когда тот же продажный охранник принес мне вечернюю баланду, он, ставя миску на пол, «неловко» задел ее краем. Я не сразу обратил внимание, но после его ухода увидел под миской крошечный, с ноготь, клочок пергамента. На нем — всего два слова, выведенные знакомым, бисерным почерком Брюса:

«Царь в изоляции. Терпи».

Я опустился на пол, сжимая этот крошечный клочок бумаги. Луч надежды, о котором я думал, оказался тусклым, мерцающим огоньком свечи на штормовом ветру. Я по-прежнему был один. Мои люди — в ловушке, я не знал, насколько серьезной. Мой единственный надежный союзник на воле, Брюс, был отрезан от царя.

И все же…

Слово «терпение» от мудрого де ла Серды. Тревожное подтверждение от Брюса.

Борьба продолжалась. Изнурительная, почти безнадежная борьба.

Глава 9

В каменном мешке время не идет — оно сочится, капает с покрытых слизью сводов и смешивается с тишиной, давящей на уши похлеще любого грохота. После ухода Изабеллы, оставившей после себя едва уловимый аромат духов, я долго сидел, сжимая в кулаке крошечный клочок пергамента от Брюса. Ярость выгорела дотла, оставив лишь холодную пустоту, идеальную для анализа. «Терпение». «Изоляция». Два этих слова, брошенные мне с воли, стали самым недостающим элементом, от которого все встало на место.

Чувство, что я — преданная жертва, испарилось. Я — фигура на шахматной доске, которую гроссмейстер, чтобы спасти от неминуемого размена, временно убрал с поля, пожертвовав пешкой — моей репутацией и свободой. Игра стала сложнее, ставки взлетели до небес. Поднявшись, я начал мерить шагами свою клетку, восстанавливая в голове всю цепь событий. Унижение от ареста на глазах у собственных людей, злобное торжество на лице Меншикова, ледяное спокойствие Петра… Я пытался нащупать самую недостающую переменную, тот фактор «икс», который

Мои размышления прервал шум в коридоре. Не смена караула — что-то другое. Грубые, гортанные окрики, тяжелый, шаркающий скрежет множества сапог по каменному полу. Затем — лязг отодвигаемого засова и глухой удар, будто в соседнюю, до этого пустую, камеру швырнули что-то большое и тяжелое. Дверь с визгом захлопнулась, замок прогрохотал. Тюремщики не спешили уходить. Приблизившись к холодной, влажной стене, я разобрал их приглушенные голоса.

— … сиди теперь, ваше величество, — донесся злорадный бас одного из охранников. — Компанию тебе знатную подобрали. Со своим обидчиком, с бароном этим, в соседях куковать будешь. Поговорите о высоком.

— Тише ты, дурень, — оборвал его другой. — Языком мелешь. Сказано было молча запереть и уйти. Пошли отсюда, пока начальство не увидело.

Шаги удалились. Я отстранился от стены. Так вот оно что. План Яворского сработал.

Блестяще.

Старый лис провернул свою часть комбинации, убедив кого нужно, что самый ценный пленник государства должен содержаться в самом надежном месте. И в самой надежной компании.

Странно, что так быстро. Все же велика роль Церкви в этом времени, даже в столь урезанном виде, которую сотворил Царь.

Не успела тишина снова стать привычной, как из-за стены донеслась отборная, яростная ругань на шведском (я уже различал несколько фраз, с ёмким содержанием). Голос был знаком. Властный, металлический тембр, привыкший повелевать армиями, я слышал на палубе своего корабля. А затем тот же голос перешел на русский. На ломаный русский.

— Эй, вы! Тюрьма-собака! Где мой слуга? Где постель? Я — Король! Не вор! Ты говорить со мной будешь! Немедленно!

Ответа, разумеется, не последовало. Он замолчал, прислушиваясь. Наверное, уловил мое движение. Пауза длилась недолго.

— А-а-а… А ты, сосед, как? — его голос, намеренно громкий, чтобы пробить толщу камня, был пропитан ядовитым, торжествующим сарказмом. — Барон-победитель? Как тебе новые покои? Удобнее, чем в твоем имении? Или камень слишком холодный для твой изнеженная задница?

Он упивался моим унижением. Для него все было просто и ясно: временный фаворит, умный мужик, которого тщеславный царь сначала вознес, а теперь выбросил на помойку.

— Я всегда говорить, что твой варвар-государь — человек настроения, — продолжал он. — Сегодня он тебя на руках носит, а завтра бросит в яму. Ты для него игрушка, барон. Умный, полезная, но не более. И он наигрался. Теперь будешь здесь сидеть и гнить, и никто о тебе не вспомнит. Ты — никто. Пыль. А я — Король. Даже в этой дыре я остаюсь Королем Швеции! Мои генералы перегруппируются, мои дипломаты поднимут всю Европу. Меня отсюда вытащить. А за тобой не придет никто.

В его голосе, помимо злорадства, звучала непоколебимая, абсолютная уверенность в своем праве. Он не играл, а был таким. Этот человек, потерпевший сокрушительное поражение, плененный, униженный, не сломался. Он продолжал воевать единственным доступным ему оружием — словом. И я, слушая его, не мог не испытать странной, извращенной формы восхищения. Вот она, порода, воля, способная двигать горы. Знать язык врага до такой степени, чтобы даже в тюремной камере вести психологическую войну, пытаться давить на самые больные точки… Это требовало колоссальной внутренней дисциплины. Он был великим противником, опасным, жестоким, но великим. Этот противник, сам того не ведая, начинал со мной диалог, который мог изменить все.

Я ждал пока его гневный монолог иссякнет, пока он выплеснет всю свою ядовитую спесь. Я не собирался ни оправдываться, ни вступать с ним в перепалку. Спорить с человеком в таком состоянии — все равно что тушить пожар бензином. Моя задача была иной. Он бьет точно, профессионально, по самым больным точкам. Что ж, придется отвечать на том же уровне. Я должен был стать для него зеркалом, в котором он увидит истинные причины своего краха. Когда за стеной наконец воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, сбитым дыханием, я заговорил. Спокойно, голосом лектора, начинающего свой курс для единственного, очень важного студента.

— Ваше Величество, вы ошибаетесь, — мой голос прозвучал непривычно громко и отчетливо. — Мой Государь не играет со мной. И я не игрушка. А ваше положение, увы, куда серьезнее, чем вам кажется. Вы проиграли не мне и не Петру Алексеевичу. Вы проиграли задолго до того, как ваш флот вошел в эти шхеры.

Из-за стены донесся презрительный смешок, а затем — глухой удар. Кажется, он пнул стену.

— Проиграл? Я⁈ — его голос сочился ядом. — Мальчишка, которого мой генерал мог раздавить под Нарвой, как букашку, сметь говорить мне о поражении? Твой удача закончилась, барон. Теперь ты будешь слушать, как ржавчина съедает решетку на твоем окне.

— Удача здесь ни при чем. Только математика и экономика, — я продолжал говорить так же спокойно, меряя шагами свою клетку. — Ваше первое поражение случилось в тот день, когда я сжег ваш металлургический завод в Евле. Вы, как и все полководцы, привыкли считать свои потери в людях, кораблях и пушках. Вы не поняли, что я уничтожил нечто куда более важное — вашу способность эти потери восполнять. Я лишил вас данеморской стали. С этого момента каждая ваша пушка, мушкет и клинок стали невозобновляемым ресурсом. Ваша армия превратилась в льва с подрезанными сухожилиями. Он все еще может страшно рычать и махать лапами, но уже не способен догнать добычу.

— Бред! Ложь твоих шпионов! — рявкнул он. — Мои верфи в Карлскруне будут ковать оружие! Моя империя велика, я найду новые рудники!

— Чтобы ковать оружие, нужна сталь. А чтобы делать качественную сталь, нужен не просто рудник, а целый промышленный комплекс, который вы потеряли. Чтобы построить новый, вам нужны годы и миллионы денег. Но откуда их взять, Ваше Величество? — я остановился и прислонился лбом к холодному, шершавому камню. — Ведь ваши английские друзья, на чью казну вы так рассчитывали, вас предали.

Я услышал, как он замер. Эта тема, видимо, была для него больной.

— Что ты несешь, червь? Англия — наш вечный союзник!

— Была союзником, — поправил я. — Пока вы были ей выгодны. Пока вы планировали свой победоносный поход на Петербург, я доставил своему Государю не только образцы вашей стали, но и кое-что поинтереснее. Тайные бухгалтерские книги из конторы в Евле. Написанные на английском языке. В них очень подробно расписана вся контрабандная схема, которую ваши покровители

За стеной — тишина. Даже его дыхание, казалось, замерло. Я нащупал его слабое место.

— Мой друг, граф Брюс, позаботился о том, чтобы копии этих документов попали в нужные руки в Лондоне. Прямиком к их политическим противникам из партии вигов, — я чеканил каждое слово, представляя, как они впиваются в его сознание. — Можете себе представить, какой скандал там разразился? Грандиозный. Обвинения в казнокрадстве, в предательстве национальных интересов, парламентские слушания… Вся внешняя политика Англии оказалась парализована на несколько месяцев. Их флот, на который вы так рассчитывали, не пришел к вам на помощь не потому, что не захотел, а потому что не смог. Они были заняты спасением собственных шкур. Они не просто бросили вас, Ваше Величество. Они цинично использовали вас как таран против России, а потом, когда вы стали им не нужны, списали со счетов. Вы были для них всего лишь фигурой в их большой игре против Франции.

— Это… это не может быть правдой… — его голос прозвучал неуверенно.

— Это факты, которые легко проверить, если у вас будет такая возможность, — безжалостно закончил я. — Ваш локальный военный гений, Ваше Величество, оказался бессилен перед глобальными экономическими и политическими процессами. Вы оказались слишком предсказуемы. Вы пытались вести войну восемнадцатого века, не заметив, что она уже стала войной ресурсов, информации и технологий.

Я замолчал, предоставив ему возможность осознать всю глубину своего падения. Я слышал, как он тяжело опустился на лежанку — скрипнула солома. Он думал. В этой гнетущей тишине я понял, что мой первый удар достиг цели. Высокомерие в его голосе сменилось мрачной, подавленной задумчивостью.

Потом я услышал шорох, скрип лежанки, и он заговорил снова. Голос его был другим — лишенным прежней ярости, зато наполненным энергией. Он принял новую реальность и теперь искал в ней новые возможности.

— Такой ум… и пропадает в этой стране варваров, — начал он, и в его речи слышался легкий, но отчетливый иноземный строй. — Твой царь не ценить тебя. Он боится. Я знаю таких, как он. Они любят сильных людей, пока те служат им. Но как только сильный становится сильнее их — они его уничтожать. Сегодня ты в тюрьме. Завтра твой голова будет на плахе. Это закон этой земли.

Я молчал, давая ему выговориться. Он больше не пытался меня унизить. Он пытался меня понять. И завербовать.

— Ты мыслишь, как я. Но ты — один. А я — Король. Мои генералы ждут моего слова. Мои дипломаты плетут сети в Вене и Париже. Деньги мои открывают любые двери. Помоги мне бежать. Я сделаю тебя своим первым советником. Нет. Я сделаю тебя герцогом, фельдмаршалом всей шведской армии! Мы вернемся. Вместе. Моя армия и твои машины. Представь это! Мы поставим на колени всю Европу! Весь этот прогнивший мир будет лежать у наших ног. Франция, Австрия, даже твоя бывшая родина! Мы построим новую империю, от Ледовитого океана до Средиземного моря!

Его слова рисовали грандиозную, безумную картину. Он не предлагал мне богатство или власть — он предлагал мне долю в своем величии, в своей мечте о мировом господстве. Это было соблазнительно, не скрою. Не сама идея, конечно, а ее масштаб. Мыслить континентами, перекраивать карты — в этом было что-то пьянящее. Но это была его мечта, не моя.

— Благодарю за столь лестное предложение, Ваше Величество, — ответил я так же ровно. — Но мои амбиции лежат в несколько иной плоскости. Я предпочитаю строить заводы, а не империи. Это надежнее.

За стеной снова воцарилась пауза. Мой отказ, похоже, не обескуражил его, а лишь заставил искать новый подход. Он понял, что стандартные приманки — титулы, деньги, слава — на меня не действуют. И тогда он пошел ва-банк, сделав самое дерзкое и неожиданное предложение, на которое только был способен монарх, привыкший повелевать судьбами.

— Хорошо, — его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Если ты не хочешь служить королю… так стань им сам.

Я замер. Этого я не ожидал.

— Твой Петр — тиран. Сумасшедший плотник на троне, который ломает твою страну через колено. Он ведет ее в пропасть. Он нестабилен. Он уничтожит тебя при первой же возможности. Посмотри, где ты сейчас. Это только начало. — Он говорил убедительно, логично, апеллируя к моему инстинкту самосохранения. — Я помогу тебе. Мои люди при вашем дворе, мои связи в Европе, остатки моего флота — все будет в твоем распоряжении. Я организую тебе поддержку. Мы поднимем старых бояр, недовольных его реформами. Мы подкупим генералов. Свергни его! Основывай новую династию. Династию Смирновых! А я… я взамен прошу лишь одного. Вечный мир и союз между нашими державами. Мы разделим сферы влияния в Европе. Север — наш. Юг — их. Мы будем править как равные.

От этого предложения, от этого грандиозного, циничного и по-своему гениального плана, я не смог сдержать смех. Не издевательский, не громкий. Просто тихий, усталый смешок, который вырвался сам собой. Этот человек был неисправим. Даже на дне самой глубокой ямы он продолжал чертить планы по переустройству мира, тасуя королей и династии, как колоду карт.

В любом случае, если бы я и хотел править, то только в качестве серого кардинала, эдакого субъекта «глубинного государства».

— Вы переоцениваете мои политические амбиции, Ваше Величество, — сказал я, когда приступ смеха прошел. — И недооцениваете моего Государя. Он сложный человек, но он строит будущее для этой страны. Пусть и своими, порой жестокими, методами. А я всего лишь инженер, который помогает ему с инструментами.

Я слышал, как он тяжело вздохнул за стеной. Кажется, я окончательно его обескуражил. Он столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. С человеком, которому не нужна была власть ради власти. Он исчерпал все свои аргументы и предложения, и в наступившей тишине я почувствовал, как изменился баланс сил между нами.

Атмосфера за стеной изменилась. Передо ним был человек, которого не сломить, не подкупить и не постичь его логикой завоевателя. Настало время нанести последний, решающий удар. Не из жестокости, а из необходимости — чтобы окончательно закрепить свое ментальное превосходство и заставить его слушать по-настоящему.

— Ваше Величество, — мой голос прозвучал тихо, в нем не было ни злорадства, ни триумфа, а лишь констатация факта. — Вы проиграли не мне и

Я намеренно сделал паузу. Эти слова должны были ранить его самолюбие сильнее любого клинка. Но я еще не закончил. Нужно было показать ему, что я не просто анализирую прошлое, но и формирую будущее.

— А теперь ваши бывшие союзники, англичане, пытаются проделать с Россией тот же самый трюк, что и с вами, — продолжил я все тем же ровным тоном. — Они думают, что мой Государь так же, как и вы, одержим идеей превосходства на море. Они хотят втянуть нас в разорительную гонку вооружений, подсунув нам дорогую и бесполезную приманку — свой броненосец «Неуязвимый». Они думают, что мы, как и вы, поведемся на грубую силу и погонимся за этим железным призраком, надорвав свою экономику. Но я их уже переиграл. Их ловушка не сработает.

Эта фраза произвела за стеной эффект разорвавшейся бомбы. Я услышал резкий, сдавленный вздох. «Неуязвимый». Сверхсекретный англо-шведский проект, о котором должны были знать единицы, высшее военно-политическое руководство. То, что я, заключенный, брошенный в самый глубокий каземат, не просто знаю кодовое название, но и понимаю всю суть этой экономической диверсии, окончательно сломало его картину мира. Это было невозможно. Это было за гранью шпионажа, за гранью простого ума. Это было знание, которого у меня быть не могло.

Вся его королевская спесь, вся его гордыня, державшая его на плаву все это время, испарилась без следа. Я почти физически ощутил, как через камень стены на меня смотрят не как на врага или выскочку, а как на нечто непостижимое и пугающее. В его долгом, оглушительном молчании слышался шок и, возможно, первая крупица настоящего, неподдельного уважения. Он понял, что его пленил не просто удачливый барон. Его пленила сама История, сделавшая крутой и непонятный ему поворот.

Именно в этот момент максимального психологического напряжения, когда тишина в каземате стала почти осязаемой, в коридоре раздались шаги — тяжелая, уверенная, хозяйская поступь, от которой, казалось, вибрировали каменные плиты. Шаги остановились прямо у моей двери. Ключ с лязгом провернулся в заржавевшем замке. Засов отошел со скрежетом, который прозвучал в тишине как выстрел.

Дверь медленно распахнулась.

В проеме, в неровном свете факелов, которые держали за его спиной два гвардейца-гренадера, стояла гигантская, заполнившая собой все пространство, фигура. Сам царь Петр I пришел к своему арестанту. Он был без парика, в простом суконном камзоле. Его взгляд был устремлен на меня.

Какая ирония. Три ключевые фигуры этого нового, безумного мира — свергнутый король, запертый в соседней клетке; опальный гений, только что перевернувший его мир; и всемогущий император, держащий в своих руках их судьбы, — оказались заперты в одном крошечном, удушающем пространстве кронштадтского каземата.

Глава 10

Шагнув внутрь, царь остановился. Дверь за его спиной осталась приоткрытой, гренадеры застыли в коридоре, отсекая этот крошечный мирок от остальной крепости. Мы смотрели друг на друга. Я — в рваной, грязной рубахе, прислонившись к стене, чтобы скрыть дрожь от холода и нервного истощения. Он — гигант, скала, в глазах которого бушевал целый шторм: и ярость на меня, и злость на тех, кто вынудил его пойти на этот шаг, и, как мне показалось, тень вины. Он пришел посмотреть, лично убедиться, что его самый ценный и самый опасный инструмент не сломался, запертый в этой сырой дыре. Моя догадка о его хитрой игре лишь теория. Его молчание было тяжелее любых обвинений, оно давило, заставляя воздух в камере звенеть. От сырости и голода ломило суставы, а сбитые в кровь костяшки на руке пульсировали тупой, ноющей болью.

Сколько это продолжалось, я не знал. Минуту? Пять? Время здесь потеряло свою цену. И в этой вязкой, удушающей тишине из соседней камеры раздался голос моего соседа.

Сперва донесся невнятный шорох соломы, а потом приглушенный скрежет — он, должно быть, прижался ухом к стене, пытаясь понять, что происходит. Я и сам не сразу понял, как он догадался. А потом осознал: шаги. Не тяжелая, размеренная поступь тюремщиков и не торопливая семенящая походка Яворского. Это была поступь хозяина, уверенная, единственная в своем роде. И главное — тишина. Абсолютная, неестественная тишина в тюремном коридоре. Никаких окриков, никаких команд. Даже тюремщики не смели дышать. Так бывает только в присутствии одного человека в этой зарождающейся империи. Карл, с его обостренным чутьем хищника, уловил это изменение атмосферы. Он понял, кто пришел.

— Ваше величество, — в голосе Карла был ядовитый, холодный сарказм. — Я вижу, услуги этого человека вам более не требоваться. Весьма опрометчиво. От скуки я вел с ним беседа через стену. И, должен признаться, почти склонил его на свой сторона.

Петр даже не повернул головы, на его шее вздулась вена, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Если вы не знай, как поступить с таким ум, — продолжал неумолимый голос шведа, — то я готов испросить право на его жизнь. Назовите цену. Любую. Швеция заплатит. Такой человек не должен окончить свои дни здесь из-за прихоти самодержца.

Этот выпад угодил в самое уязвимое место Петра — в его чувство абсолютного, безраздельного владения всем и вся в этой стране. Моя ценность, подтвержденная его главным врагом, мгновенно превратилась из актива в угрозу. Лицо царя налилось темной кровью. Он не мог ответить — это значило бы вступить в торг, признать саму возможность подобной сделки, унизить себя перед пленником. Промолчать — значило бы проглотить оскорбление.

И он выбрал третий путь.

Не проронив ни единого слова, Петр резко развернулся. Так поворачивается медведь, потревоженный в берлоге, — одним слитным, тяжелым, смертельно опасным движением. Он вышел из камеры, и за его спиной дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась каменная крошка, а пламя факелов в коридоре полыхнуло и едва не погасло. Шаги удалились. Я остался один, оглушенный этим безмолвным взрывом ярости. Гамбит дал трещину. В мою игру, которую я едва начал понимать, вмешалась третья, непредсказуемая сила.

— Ваше величество, ваша откровенность могла дорого нам обоим обойтись, — проговорил я в тишину, обращаясь к стене. В моем голосе была бесконечная, глухая усталость.

Из-за стены донесся настоящий,

— А я не шутил, барон, — голос Карла стал серьезным, в нем пропал сарказм, уступив место деловому тону. — Я видеть, как ты воюешь. Не как солдат — как… как разум. Ты разрушать основы. Этот твой Петр… он тебя боится. Сегодня он тебя прячет, а завтра, когда ты станешь ему не нужен, он тебя уничтожит. Это природа таких, как он. Мой предложение в силе.

Прислонившись к холодному камню, я закрыл глаза. Что за безумный день. Голова раскалывалась, мысли путались. Неужели этот швед прав? Неужели я и правда всего лишь инструмент, расходный материал? В его словах проступала своя, страшная логика. Он предлагал побег, союз, реванш. А что предлагал мне мой царь? Сырую камеру и молчание. На мгновение перед глазами встала картина: я, в шведском мундире, стою рядом с Карлом на палубе флагмана и смотрю на горящий Петербург.

Бр-р-р!

— Если ваш государь окончательно лишится разума и решит от тебя избавиться, — продолжал шведский король, — найди способ дать мне знать. Я вытащу тебя. Мои люди есть везде. Подумай об этом, барон. В Стокгольме для тебя всегда найдется место. И не в тюрьме.

Он замолчал. Я медленно открыл глаза. Соблазн прошел. Я не верил ему. Не потому, что он враг, а потому, что он не спасает меня, он хочет заполучить оружие против Петра. Это вербовка. И все же… сам факт этой вербовки менял все. Он, сам того не осознавая, только что вручил мне в руки козырь, о котором я не мог и мечтать. Рычаг давления.

Дни в каземате слились в одну бесконечную, серую массу. Через каменную толщу стены между мной и Карлом завязалось странное, немыслимое общение. Начавшись с коротких, язвительных реплик, оно переросло в своего рода интеллектуальные поединки. Он, от скуки и желания понять феномен своего поражения, рассказывал о битвах при Нарве и Клишове, рисуя на словах гениальные тактические маневры. Я же, в ответ, объяснял ему принципы работы паровой машины, законы баллистики и основы химии взрывчатых веществ (но только в общих чертах — не дай Бог действительно поймет механизм). Мы были двумя шахматистами, которые, потеряв доску, продолжали играть партию в уме. В его голосе все реже слышалось высокомерие, уступая место неподдельному интересу профессионала, столкнувшегося с совершенно новой школой военной мысли.

За день до суда ко мне снова проскользнул тот самый молодой офицер, подкупленный Изабеллой. Под видом смены белья он принес несколько листов чистой плотной бумаги, грифель и, главное, точную копию морской карты Финского залива. «Баронесса просила передать. И еще вот это», — прошептал он, сунув мне в руку крошечный, туго скрученный свиток. Записка от Брюса была коротка: «Держись. Говори правду. Мы готовы». Той ночью я не спал. В тусклом свете, пробивавшемся из коридора, я наносил на карту диспозицию флотов, выверяя каждый курс, каждую дистанцию. Я готовился не к оправдательной речи. Я готовился к бою.

Когда за мной пришли, я был готов. В главный зал Адмиралтейства меня ввели под конвоем. Весь цвет нации — генералы, адмиралы, бояре — собрался здесь, чтобы поглазеть на падение вчерашнего фаворита, и их лица выражали плохо скрываемое злорадство. Во главе стола, покрытого зеленым сукном, восседал Петр, его лицо было непроницаемо, как гранит. Неподалеку я заметил и Якова Вилимовича. Он был хмур.

Первым слово взял Меншиков. Расправив складки на своем роскошном камзоле, светлейший князь поднялся. Его голос звенел от праведного гнева, когда он картинно воздел руки:

— Господа судьи, ваше величество! Перед вами стоит человек, которому была оказана невиданная честь! Государь наш, в своей безграничной милости, доверил ему дело государственной важности! И что же мы видим? Вместо того чтобы строить мощные, линейные корабли, способные встать в один ряд с лучшими флотами Европы, барон Смирнов, обуянный гордыней, потратил казну на создание каких-то… мужицких барж! Плавучих сараев, которые он, в своей самонадеянности, назвал «Адскими Котлами»! Адскими, только вслушайтесь!

По рядам генералов пронесся одобрительный гул.

— Он ослабил наш флот! Он поставил под угрозу само существование Петербурха! Вместо проверенной веками тактики он предложил нам безрассудную авантюру! Это ли не преступление перед Отечеством?

Следом поднялся адмирал Апраксин. В отличие от Меншикова, он не упивался моментом. Он выглядел уставшим, словно нес на своих плечах невидимый груз. Его голос был тяжелым, как гул корабельных орудий.

— Я, как командующий флотом, должен исполнить свой долг, — начал он, не глядя на меня, а устремив взгляд куда-то поверх голов. — Приказ был ясен: держать оборону у Кронштадта, не рисковать флотом и столицей. Барон Смирнов, нарушив этот приказ, ввязался в бой, действуя на свой страх и риск. Он поставил под угрозу жизни сотен моряков и вверенные ему корабли.

Он говорил как человек, зачитывающий приговор, с которым он сам, возможно, не согласен.

— А после… после его дерзкой, но безрассудной атаки, он пошел на прорыв. Я не могу назвать это бегством. Но это было самовольное действие, нарушившее всю диспозицию и строй флота. Я отвечаю за каждый корабль, за каждого матроса. И я не мог рисковать ими, ввязываясь в хаотичную свалку в узких шхерах, не имея четкого понимания обстановки и не зная замысла барона. Мой долг был — сохранить флот для защиты столицы. И я его исполнил.

Когда они закончили, в зале воцарилась тишина. Петр поднял на меня тяжелый взгляд.

— Что скажете в свое оправдание, барон?

Я вышел немного вперед.

— У меня нет каких-то оправданий, Государь, — я вздохнул. — У меня есть только анализ.

— Господин адмирал Апраксин говорит о приказе держать оборону, — начал я. — Но позвольте спросить, как он представлял себе эту оборону, если бы шведский флот, раздавив мой малый отряд, вышел бы на оперативный простор? Моя «тактика», как ее изволил назвать светлейший князь, была не авантюрой, а единственно возможным способом остановить врага на дальних подступах.

Я перевел взгляд на Петра.

— Я не нарушал какой-либо приказ. План был одобрен лично Государем. Я исполнял его так, как считал наиболее эффективным. Я не бежал, просто выполнил главную стратегическую задачу: обезглавил шведский флот. Их флагман-броненосец лежит на дне. Их король — в нашей тюрьме. После этого продолжать бой было бы бессмысленной бойней.

В зале зашумели. Мои слова были дерзкими, зато логичными.

— А теперь о главном, — я повысил голос, и

Развернув чертеж, нанесенный на бумагу ночью, бросил на стол и ткнул пальцем в точку.

— Вот здесь находились мои корабли, атакующие шведский флагман. А вот здесь, — палец переместился к выходу из пролива, — стоял флот господина адмирала. В полной боевой готовности. Я подавал сигналы о поддержке. Флажками и пушечным выстрелом. Несколько ваших капитанов, господин адмирал, видели их. Но вы предпочли пассивно наблюдать. Если бы хотя бы несколько ваших легких фрегатов ударил шведам в тыл, мы бы взяли в плен весь их флот. Весь! Но этого не произошло. Вы не предали меня. Вы предали победу, которая была у нас в руках.

Я замолчал. Апраксин тяжело оперся о стол, не в силах вымолвить ни слова. Он был сломлен не моими обвинениями, а весом собственной ошибки, которую, я был уверен, он и сам осознавал. Меншиков же вперил в меня полный ненависти взгляд. А Петр молча смотрел на карту.

Видя, что адмирал вот-вот сломается, Меншиков уже готовился нанести новый удар, обрушить на меня всю мощь своего придворного красноречия. Он открыл рот, но его голос утонул в другом, спокойном и веском.

— Позвольте, ваше величество.

Все взгляды обратились на Якова Брюса. Мой покровитель, который до этого момента сидел с непроницаемым лицом, поднялся со своего места.

— У Военной коллегии есть некоторые сведения, которые могут пролить свет на действия господина адмирала, — произнес он, раскладывая на столе несколько бумаг. — Это скорее пища для размышлений, Государь.

Он поднял первый лист — копию финансовой ведомости.

— Любопытное совпадение. За неделю до сражения светлейший князь Меншиков перевел доверенному лицу господина адмирала Апраксина весьма круглую сумму. Официально — за поставку корабельного леса для личных нужд князя. Сумма, впрочем, втрое превышает рыночную стоимость всего леса.

Меншиков вскочил, его лицо пошло пятнами.

— Это возмутительно! Мои личные дела не касаются…

— Разумеется, — невозмутимо согласился Брюс. — Но есть и другое совпадение. Письмецо, перехваченное нашими людьми. Оно не содержит прямых приказов, но в ней есть фраза, которая заслуживает внимания: «Надобно проявить должную осмотрительность и позволить ситуации разрешиться естественным путем». Господа судьи, — Брюс оглядел зал, — позволить сражению «разрешиться естественным путем», когда один твой отряд атакует, а весь остальной флот стоит на якоре… Весьма изящная формулировка для смертного приговора.

В зале зашептались. Это был тонкий намек на сделку, на сговор. Петр медленно повернул голову в сторону Меншикова, в его взгляде — холодный, смертельный интерес.

— Вызвать капитана Синявина! — скомандовал Брюс.

В зал вошел высокий морской офицер. Подойдя к столу он принес присягу. Каждый его шаг давался с видимым трудом. Говорить против командующего флотом и всесильного Меншикова — это конец карьеры, а то и жизни, и он это осознавал.

— Капитан, — голос Брюса был мягок. — Видели ли вы сигналы с корабля барона Смирнова?

Синявин сглотнул, его взгляд метнулся к Апраксину, потом к Петру. Он колебался.

— Ваше величество, — произнес он, обращаясь к царю, — я…

— Говори правду, капитан, — строго прервал его Петр. — Как перед Богом.

— Так точно, ваше величество, — наконец выдавил Синявин. — Видел отчетливо. Я доложил господину адмиралу и просил разрешения вступить в бой. Но господин адмирал… он сказал, что барон действует самовольно и приказал держать строй.

— И наконец, — Брюс, видя, что этого достаточно, не стал вызывать второго капитана, давая понять, что у него есть и другие свидетели. — Чтобы окончательно развеять все сомнения в тактической правоте или неправоте барона, я прошу позволения вызвать последнего свидетеля. Того, кто видел бой с другой стороны.

Петр медленно кивнул.

— Ввести!

Двери зала распахнулись. Под конвоем четырех гвардейцев в зал вошел Карл XII. Он был в чистом мундире, без шпаги, его осанка была королевской. Он не выглядел пленником. Он выглядел монархом.

Карл прошел к столу и остановился, окинув всех присутствующих ледяным, презрительным взглядом. Он не смотрел на меня. Швед сел на подготовленное для него кресло. Какой контраст: с соломенного тюфяка тюрьмы в роскошное кресло.

— Как солдат солдату, скажи, король, кто был прав в том бою? — спросил Петр, нарушив тишину.

Петр Алексеевич явно был в курсе именно этого свидетеля, так как только он и Брюс сохранили хладнокровие, остальные же были возбуждены, зал утопал в шуме и гаме.

Карл на мгновение замер. Этот прямой, солдатский вопрос, похоже, задел в нем нужную струну. Его гордость боролась с честностью профессионала. Он медленно повернул голову к Апраксину.

— Ваш адмирал действовал по уставу, — произнес он на немецком, и толмач тут же перевел. А ведь мог спокойно на русском говорить. — Он держал флот вдалеке от зоны досягаемости моих орудий. Он берег людей и корабли. Он ждал. Но война — это действие.

Затем его взгляд остановился на мне.

— А этот человек… не ждал. Он атаковал с дистанции пистолетного выстрела. Его «плавучие кузни» были безумием с точки зрения тактики. Но они лишили меня флагмана и маневра. Если бы ваш адмирал в тот момент, когда я был связан боем, ударил мне в корму своими фрегатами, — Карл сделал жест рукой, словно зажимая клещи, — от моего флота не осталось бы и щепок. Весь флот ринулся ко мне на подмогу, оголив беззащитный тыл. Я бы стоял здесь не один, а со всеми своими капитанами. Ваш барон дал вам шанс закончить все одним ударом. Вместо этого вы судите его. Странные у вас обычаи.

Он замолчал. Его слова, лишенные всяких эмоций, прозвучали как приговор всей системе, которая пыталась меня уничтожить.

Это был ход короля.

Слова шведского короля — эпитафия на могиле заговора, так тщательно выстроенного Меншиковым и его кликой. Лицо светлейшего князя на глазах теряло краски, превращаясь в серую, дряблую маску. Апраксин понурил голову, как бык, ожидающий удара мясника. Он все понял. Все они всё поняли.

И в этот момент поднялся Петр.

Он поднялся медленно, во весь свой гигантский, подавляющий рост, и зал, казалось, съежился под его тенью. Обводя всех тяжелым, свинцовым взглядом, он посмотрел на Меншикова, на Апраксина, на перешептывающихся бояр, на испуганных генералов. Он видел их всех насквозь — их страхи, алчность, мелкие интриги, которые едва не стоили ему победы в войне всей его жизни.

—

Шагнув из-за стола, он заставил всех инстинктивно податься назад.

— Ты, Александр! — он ткнул пальцем в сторону Меншикова, который съежился под его взглядом. — Я доверил тебе казну, а ты пускаешь ее на подкуп моих адмиралов! Я доверил тебе армию, а ты мешаешь ей побеждать! Ты, Федор Матвеевич! — он повернулся к Апраксину. — Я дал тебе флот, лучший флот на Балтике, а ты превратил его в стадо трусливых овец! Вы… вы чуть не лишили меня всего! Из-за своей мелочной зависти! Вы чуть не проиграли войну!

Его голос нарастал, превращаясь в громовой рев.

— Судить вас? Мало! На кол! Чтобы другим неповадно было!

Он замолчал, тяжело дыша. В зале не дышал никто, все ждали неминуемой, страшной развязки. Взгляд царя, скользнув по залу, остановился на мне. Ярость в его глазах не угасла, но к ней примешалось нечто иное — холодная, расчетливая уверенность.

— Смирнов! — прогремел он. — Подойди!

Я подошел, остановившись перед ним.

— Снять с него обвинения! Все! — приказал он судебному секретарю. — Барон Петр Алексеевич Смирнов не виновен. Он — герой. Он один сделал больше, чем все мое адмиралтейство.

Петр не стал вешать на меня ордена, понимая, что это вызовет лишь новый виток ненависти. Вместо этого он сделал ход куда более тонкий.

— Отныне, — он оглядел замерший зал, — за проявленную доблесть и ум, жалую барона Смирнова чином бригадира. И ввожу его в состав Военной коллегии с особыми полномочиями. Отныне ни один проект по вооружению и снабжению армии и флота не будет утвержден без его личного одобрения.

Бригадир. Следующая ступень после полковника, открывающая путь в высший генералитет. Это был уверенный шаг наверх, который давал мне официальный вес и власть, но не делал из меня выскочку в глазах старого генералитета. Умное, взвешенное решение.

Затем Петр повернулся к окаменевшим от ужаса Меншикову и Апраксину.

— А вас… — он криво усмехнулся, и в ней не было ничего хорошего. — Казнить вас — слишком просто и невыгодно для казны. Вы будете служить. Ты, Федор Матвеевич, за проявленную «осмотрительность» разжалован до вице-адмирала. Отправишься на Азов, командовать гребной флотилией. Будешь гонять крымских ханов и турков по лиманам, может, вспомнишь, что такое настоящая война, а не придворные игры.

Для Апраксина это была почетная, но унизительная ссылка.

— А ты, светлейший, — взгляд царя впился в Меншикова, — останешься при своих должностях. Пока. Но за то, что твои деньги едва не стоили мне победы, налагаю на вас обоих штраф. По сто тысяч рублей с каждого. В казну. На постройку нового флота. Под руководством и надзором бригадира Смирнова. Он лично проследит, чтобы каждая копейка пошла в дело, а не в твой карман.

Он поставил точку. Жирную, унизительную точку. Он заставил их финансировать мое возвышение.

Я выходил из зала Адмиралтейства другим человеком. За моей спиной молчаливой тенью следовал Брюс. Униженные и раздавленные Меншиков и Апраксин спешили скрыться от любопытных и злорадных глаз. Я не чувствовал радости победы. Я стал опорой трона, фигурой, с которой отныне придется считаться всем, получив от Царя прямой мандат на переустройство военной машины России.

Но, проходя мимо рядов, я ловил на себе взгляды генералитета. Они будут ждать своего часа для реванша.

Глава 11

Дорога из Петербурга, пропахшего сыростью каналов, показалась мне на удивление короткой. По настоянию Якова Вилимовича Брюса я ехал в его карете — и это было актом почти милосердия. После ледяного камня кронштадтского каземата мягкое покачивание, скрип выделанной кожи и приглушенный стук копыт по укатанному тракту действовали как бальзам на душу. Мне было необходимо перевести дух, а Брюс, видя мое состояние, не спешил с расспросами. Лишь когда столица осталась далеко позади, он достал из потайного ящика флягу и два серебряных стаканчика.

— Рейнское, — коротко пояснил он, наливая. — Кости согреть после тюремной промозглости не помешает.

Вино было добрым, терпким. За окном проносились леса и приземистые деревушки, а в уютном полумраке кареты мой покровитель, не торопясь, начал раскладывать передо мной всю подноготную недавних событий.

— Ты, чай, думаешь, что на суде том правда твоя победила? — хитро прищурился он.

— А разве нет? — я пожал плечами. — Факты были на моей стороне.

— Факты, барон, вещь податливая, как воск в теплых руках. Особенно в руках таких, как у светлейшего князя. Нет, партия была разыграна задолго до того, как ты вошел в зал. Меншиков был уверен, что держит Апраксина на коротком поводке, и не учел одного — наш адмирал боится гнева государева куда больше, чем долговой ямы. Светлейший князь, в своей алчности и спеси, сам себе петлю на шею накинул.

— И все же, Апраксин колебался. Я это видел.

— Верно. И тут на сцену вышел наш новый союзник, — Брюс усмехнулся в усы. — Местоблюститель Яворский. Накануне суда он провел с адмиралом душеспасительную беседу. О грехе предательства, о Божьей каре… и, между прочим, упомянул, что царь уже осведомлен о некоторых весьма любопытных сделках на поставку корабельного леса. Старый лис все понял. А показания капитана Синявина стали лишь последней каплей.

Я лишь присвистнул. Вот оно как… Моя железная логика и неопровержимые факты потонули бы в хоре обвинителей, не сплети Брюс с Яворским эту невидимую миру паутину.

— Слыхал я, сосед у тебя в камере оказался на редкость разговорчив, — как бы невзначай заметил Брюс, и его глаза внимательно впились в мое лицо. — Не предлагал ли чего неподобающего? В его положении люди на многое способны.

Он прощупывал меня. Видать, Государь пересказал «предложение» шведского монарха. Отвернувшись к окну, я смотрел на унылый зимний пейзаж. Предложение Карла, его безумная, грандиозная мечта о новой империи казалась мне чужой.

— Король — добрый точильный камень для ума, не спорю, — ответил я, не поворачиваясь. — С ним полезно мыслями перекинуться, дабы не заржаветь. Но в одной упряжке с ним я не пойду. Он мыслит категориями вчерашнего дня. А я, Яков Вилимович, строю здесь. Наши заводы, мои люди, мое будущее —

Брюс удовлетворенно хмыкнул. Прагматизм и здравый смысл у него ценились куда выше пафосных клятв в верности. Разговор сам собой перетек в будущее, и здесь уже я почувствовал себя увереннее.

— Теперь, когда все эти дрязги позади, нужно действовать, — заговорил я другим, более деловым тоном. — Война, по сути, окончена. Швеция обезглавлена. Нужно немедленно начинать мирные переговоры, с позиции силы. Диктовать свои условия. Ни пяди земли сверх необходимого, но и ни одной уступки в том, что наше по праву. Балтика должна стать внутренним русским морем. Хватит кланяться Европе.

Едва я закончил, ощутив полное с ним взаимопонимание, Брюс нанес свой удар.

— Государь с тобой согласен. И именно поэтому он принял одно решение, касающееся тебя лично, — произнес он, и его голос стал серьезным. — После всей этой истории с Меншиковым Петр Алексеевич более не доверяет окружению царевича. Он хочет передать Алексея под твою опеку, барон.

Я замер, не сразу поняв смысл сказанного.

— В каком смысле — под опеку?

— В самом прямом. Ты станешь его главным наставником. Государь желает видеть в наследника престола мужа сведущего в делах рудных и мануфактурных, правителя, чей ум остер, как бурав, а не отуманен молебнами. Он как-то сказал мне: «Пусть Смирнов покажет ему, как мир устроен! Не иконами и заговорами он держится, а железом, углем да головой на плечах! Может, хоть так из него человек выйдет, а не тень боярская».

— Я инженер, а не нянька! — вырвалось у меня. — У меня заводы, железные дороги! Мне еще сопли наследнику утирать не хватало! Да он же наверняка меня ненавидит, как и все, что связано с отцом!

— Это приказ, Петр Алексеевич, — твердо ответил Брюс. — И единственный способ обеспечить преемственность. Чтобы через двадцать лет к власти не пришел человек, который одним росчерком пера пустит под откос все, что мы с тобой строим.

Я откинулся на мягкую спинку сиденья. Царевич Алексей… Я мало что знал о нем. В голове всплыли обрывки знаний из будущего: забитый, несчастный юноша, ненавидящий отца, плаха, заговор… Трагедия, сломавшая Петра. И теперь мне предлагали стать частью этой самой трагедии.

— Это безумие, — пробормотал я. — Я не справлюсь.

— Справишься. Я понимаю твои опасения, — Брюс стал мягче. — Торгуйся. Государь ждет от тебя дельного совета. Потребуй, чтобы обучение проходило не в душных дворцах, а в Игнатовском. Пусть наследник своими руками поработает, пороховую гарь понюхает. Может, и впрямь толк выйдет.

Эта мысль мне понравилась. Не пассивный уход в воспитатели, а попытка переформатировать задачу под себя.

— Хорошо, — выдавил я. — Я согласен. Но на моих условиях. Обучение — только в Игнатовском. И если он сломает мне хоть один чертеж, я за себя не ручаюсь.

Брюс улыбнулся. Впервые за всю дорогу — искренне и широко.

— Вот это другой разговор, барон. Вот это по-нашему.

С каждой верстой, приближавшей нас к Игнатовскому, напряжение последних недель отступало, уступая место чему-то почти забытому. Сперва я уловил его носом — едкий, но родной запах древесного угля, смешанный с холодным воздухом. А потом и ухом — донесся знакомый, мерный грохот механического молота и гул паровых машин. Для кого-то — адская какофония, для меня — лучшая музыка. Это был звук жизни, звук работающего механизма, который, как оказалось, продолжал стучать даже в мое отсутствие.

Едва карета Брюса, миновав сторожевые посты, въехала на главный двор, случилось нечто странное. Гул стих. Постепенно, словно огромный организм затаил дыхание. Из цехов, из кузниц, из литеек начали выходить люди. Мастера в кожаных фартуках, рабочие с перемазанными сажей лицами, их жены, вытирающие руки о подолы, выбежавшие из-за изб чумазые ребятишки. Они выстраивались вдоль дороги, и на двор опустилась плотная, тишина.

Сотни людей молча смотрели на остановившуюся карету. Никто не кричал. Они просто стояли, сняв шапки, и в этой тишине было больше уважения и неподдельной радости, чем в самых громких приветствиях. Они считали меня погибшим. Или, что хуже, предателем, сгинувшим в царских застенках. И вот я вернулся.

— Кажется, барон, вас здесь любят, — тихо произнес Брюс, глядя в окно. На его лице играла легкая, понимающая усмешка циника, наблюдающего редкое природное явление. — Редкое качество для начальника. Берегите это.

Я сглотнул подступивший к горлу ком. Дверца кареты открылась. Я спустился на землю. Вперед вышел старый кузнец Афанасий, который в Москве вынес вердикт моим машинам. Он подошел и, не говоря ни слова, протянул мне тяжелый, еще теплый кусок металла. Заготовка для поршня компаунд-машины, выкованная с такой точностью, о какой я мог только мечтать.

— Не сидели сложа руки, барин. Ждали, — глухо произнес он.

Этот простой жест, идеально сработанная деталь, была для меня дороже всех наград. Я взял металл в руки, ощущая его приятную тяжесть.

— Спасибо, Афанасий. Спасибо, что дождались, — выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Работаем.

Мои слова прорвали плотину. Тишина взорвалась облегченным, радостным гулом, нестройными криками, кто-то даже перекрестился.

Не успел я сделать и нескольких шагов к крыльцу усадьбы, как из дверей вылетела легкая фигурка. Изабелла. Забыв про все придворные условности, она подбежала и бросилась мне на шею. Ее руки сжали меня с такой отчаянной силой, что на миг перехватило дыхание. Она дрожала. Но, заметив рядом со мной Брюса, тут же смутилась, отстранилась, пытаясь придать своему порыву вид светской, чуть чрезмерной восторженности.

— Месье барон! Какое счастье! Мы уж и не чаяли!

Следом, с более сдержанным достоинством, подошла Любава. В ее глазах стояли слезы, она держалась, как и подобает хозяйке дома. Она низко, по обычаю, поклонилась в пояс.

— С возвращением, Петр Алексеич.

Видя ее заплаканные глаза, я подхватил ее под локти, заставив выпрямиться, и крепко, по-братски, обнял. Краем глаза я уловил, как по толпе пронесся шепоток, а лица некоторых мастеров вытянулись от удивления. Пусть. Эта женщина была мне не прислугой. Она была частью моей новой, странной семьи.

А потом меня окружили свои. Седовласый Леонтий Филиппович, мой учитель и первый соратник, сжал в объятиях, как родного сына. Верные Федька и Гришка, мои первые помощники, хлопали меня по плечам, не скрывая радости. Пожилой капитан де ла Серда, чье лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плясали теплые искорки, крепко пожал мне руку. А капитан Глебов просто стоял рядом, и

В этой теплой суматохе я сразу почувствовал отсутствие двоих, самых важных винтиков в моем механизме.

— С Урала вестей не было? — спросил я у Глебова, сгоняя с лица капитана улыбку. — От Нартова с Орловым ничего?

— Третья неделя пошла, как они уехали, ваше благородие, — посерьезнев, ответил он. — Ждем.

Вечером в большой горнице моей усадьбы, которую Любава наскоро превратила в подобие банкетного зала, было шумно и людно. На длинном дубовом столе дымились щи, стояли горы пирогов и запотевшие жбаны с домашним квасом. За столом собрались все мои люди. Яков Вилимович Брюс, принявший мое приглашение остаться, восседал на почетном месте и, попивая рейнское из своей фляги, с интересом слушал, как Глебов, уже изрядно захмелев, в сотый раз живописал подробности абордажного боя.

— А я ему, ваше высокопревосходительство, прямо с мостик грю: «Огонь»! — басил капитан, обращаясь к Брюсу.

Изабелла была смущена своим порывом до сих пор. А ее отец, капитан де ла Серда, изредка вставлял свои веские тактические поправки:

— Не совсем так, капитан. Мы заходили ему не в борт, а под корму, используя слепость его орудий. Классический прием.

Я улыбался, кивал на очередную байку Глебова, но мыслями был уже далеко. Глядя на пляшущие в камине языки пламени, я видел доменные печи будущего.

Хватит. Хватит латать дыры и реагировать на угрозы. Пора строить целую систему.

Первый узел, становой хребет — железные дороги. Они свяжут эту огромную, неповоротливую страну, превратив ее главную слабость — расстояния — в силу. Второй, питающий его, — промышленность. Компания с Демидовым должна работать как часы, обеспечивая стройку рельсами, углем и машинами. Третий — армия и флот. Новая доктрина, уставы, обучение. И легкий, маневренный флот, способный жалить, а не бодаться.

Но это все — эволюция. Совершенствование того, что уже есть. Этого мало. Англичане или французы рано или поздно скопируют наши паровые машины. Нужен прыжок через ступеньку. Технологический отрыв, который невозможно будет сократить в ближайшие десятилетия. Я вспомнил наши кустарные опыты с гальваникой, получение идеально ровных медных конусов для «Прожигателя»…

В голове, словно искра перескочила на нужный контакт, вспыхнула картина: ночной Петербург, залитый ярким, ровным светом дуговых ламп. Телеграф, за минуты передающий указ из столицы на Урал. Электролиз, позволяющий получать чистейшие металлы… Это был прыжок в другой век. Электричество.

Но для всего этого нужны были люди. Сотни, тысячи людей с новым мышлением. Нартов — гений, но он один. И так родился пятый узел, возможно, самый важный. Инженерная Академия, полноценное учебное заведение здесь, в Игнатовском. Место, где мы будем ковать мозги, создавать касту инженеров, механиков, химиков, которые и станут двигателем всех моих реформ.

И, наконец, последний, самый неприятный узел — царевич Алексей. Головная боль, которую нельзя игнорировать. Задача, требующая дьявольского терпения и таланта психолога, которого у меня не было.

Я оторвался от созерцания огня и встретился взглядом с Брюсом. Он смотрел внимательно, словно пытался разгадать ход моих мыслей.

— Твои заводы, барон, — тихо произнес он, когда в разговорах возникла пауза, — теперь лакомый кусок для всей Европы. Они попытаются украсть твои секреты. Твоя главная война только начинается.

— Я думал об этом, Яков Вилимович, — ответил я. — Думал о том, что нам нужна крепость для знаний. Место, где мы будем растить своих Нартовых.

Брюс одобрительно кивнул. Он понял меня с полуслова. В который раз диву даюсь насколько он вовлечен в процессы, которые я только задумываю, а он схватывает на лету.

Ужин подходил к концу. Гости, разомлевшие от тепла и сытной еды, начали понемногу расходиться. Я проводил Брюса до самой кареты. Уже садясь внутрь, он задержался на мгновение, и его лицо стало серьезным.

— Я отправляюсь в столицу, — сказал он, и его голос стал тише. — Государь спросит, каков твой следующий шаг. Что мне ему передать, барон? Что ты дашь ему после этой победы? Продолжение или начало чего-то нового?

Он не дал мне ответить, хлопнула дверца, карета тронулась, растворяясь в темноте. А я остался один на крыльце, и его вопрос завис в воздухе.

Я долго стоял, вдыхая запах дыма из заводских труб. Игнатовское, мое детище, не спало. Из окон мастерских лился тусклый свет, доносился приглушенный стук.

Вопрос Брюса требовал ответа. Продолжение или начало? Эволюция или революция?

Но дело было уже не только в Царе. Его нетерпение — лишь катализатор.

Я ходил по опустевшему двору, и мысли мои метались между паровозами и динамо-машинами, между рельсами и телеграфными проводами. Паровая машина — это сила, но сила грубая, механическая. А электричество… это было нечто иное. Сила, способная передаваться на расстояние мгновенно. Сила, способная изменять саму химию веществ.

Я вернулся к себе в контору. Смахнув со стола чертежи паровоза, я взял чистый лист бумаги и грифель. Руки сами, почти бессознательно, начали рисовать. Я набросал схему примитивной динамо-машины: ротор с обмоткой, вращающийся между полюсами мощного электромагнита. Рядом — схема электролизной ванны.

Телеграф, который свяжет Петербург и Игнатовское. Электродуговая сварка, которая позволит создавать невиданной прочности котлы и корпуса кораблей. Электролиз, который даст нам чистейший алюминий… И тут же мысленно осекся. Какой, к черту, алюминий? Для его получения нужны объемы электроэнергии, сравнимые с мощностью небольшой гидроэлектростанции, до которой нам еще как до луны пешком. Но медь… Мы сможем получать электролитически чистую медь, идеальную для проволоки. Мы сможем покрывать железо тончайшим слоем цинка, создавая защиту от ржавчины.

Это и было то самое «начало», целый каскад новых технологий, вытекающих одна из другой. Новая промышленная революция, о которой здесь еще никто даже не догадывался.

Но тут же, следом за эйфорией, пришло отрезвление. Целый ворох практических, неразрешимых, казалось бы, задач.

Динамо-машина? Для нее нужна изолированная проволока. Чем изолировать сотни метров медной жилы? Лаком на основе смолы? Он растрескается. Шелком? Дорого и долго. Каучук! Он идеален. Но он растет в Южной Америке, на другом конце света. Значит, нужна целая экспедиция, сравнимая по сложности со шведским рейдом.

Мощные электромагниты? Для них нужна мягкая сталь с особыми свойствами, а у нас каждая капля легированного сплава на счету для винтовочных стволов.

Все упиралось одно в другое, создавая гордиев узел проблем. Я смотрел на свой эскиз, изящную схему, которая обещала невероятную мощь. Между этой идеей и ее воплощением лежит пропасть, которую нужно будет замостить десятками

Усталость отступила. Вместо нее пришел холодный, расчетливый азарт инженера, получившего самую сложную задачу в своей жизни. Я взял грифель и под своим эскизом динамо-машины написал одно слово:

«Начало».

Глава 12

Ночь прошла под знаком нового слова — «Начало». В тусклом свете огарка на бумагу ложились схемы динамо-машин и электромагнитов, в мыслях я уже прокладывал телеграфные линии через всю страну. Казалось, ключ от будущего в моих руках, и стоит лишь повернуть его в замке… Однако холодное утро принесло стопку бумаг. Мой новый чин бригадира и место в Военной коллегии открыли шлюзы: на стол хлынул поток донесений, рапортов и жалоб со всех концов страны. С каждой прочитанной страницей становилось яснее: моя мечта о веке электричества рискует разбиться о суровую прозу века «железного». К полудню, осознав, что в одиночку этот узел не распутать, я, минуя формальности, просто послал за Магницким и Глебовым.

Они застали меня в конторе, сидящим над столом, заваленным бумагами. Мое состояние нельзя было назвать злостью или раздражением; это было нечто иное — глубокое, холодное разочарование инженера, который обнаружил в идеально отлаженном механизме скрытый дефект, способный разнести всю конструкцию вдребезги.

— Что стряслось, Петр Алексеич? — первым нарушил молчание Глебов, входя в контору. Его лицо еще хранило отсвет недавнего триумфа. — Вид у вас, будто мы не шведа побили, а сами биты были. Пора бы и отпраздновать как следует!

— С празднованием повременим, капитан, — ответил я, пододвигая к нему верхний лист со стола. — Вот, будьте добры, ознакомьтесь. Рапорт от артиллерийского приемщика из Адмиралтейства.

Глебов взял бумагу. По мере чтения его уверенное выражение лица постепенно сменялось недоумением. Магницкий, уже посвященный в суть дела, скрестил руки на груди, словно учитель, ожидающий, пока нерадивый ученик дойдет до сути задачи.

— Не годно, значит… — пробасил Глебов, дочитав. — Ну, брак. Дело житейское, на войне всякое бывает. Лес рубят — щепки летят. Главное, что победа за нами.

— Дело тут не в случайностях, капитан. Это цикличный сбой, — вмешался Магницкий. Его голос был сух. — Я позволил себе свести воедино донесения с десяти казенных заводов за последний месяц. Картина удручающая. Процент брака по литью доходит до шестидесяти. Потери рабочего времени на ручную подгонку деталей оружейных замков — до половины от всего производственного цикла. Мы топим печь лесом, получая на выходе гору негодного чугуна. Еще одна такая «победа», и казна останется пуста. Даже не представляю сколько денег уходит в ничто.

Глебов замолчал, переваривая услышанное. При всей его солдатской хватке, он мыслил категориями боя, а не производственной цепочки. Проблему нужно было перевести на понятный ему язык.

— Помните, капитан, как мы вводили единый стандарт для винтовок? — спросил я. — Чтобы любая деталь от одного ружья подходила к другому. Чтобы в полевых условиях солдат мог починить оружие за пять минут, а не тащить его к полковому кузнецу.

— Помню, барин. Добрая мысль, — согласился он. — И в Игнатовском она работает.

— В Игнатовском — да. За его пределами — нет, — я взял со стола еще один документ. — Это бумага из Тулы. Наши мастера наловчились обходить стандарт, по-прежнему подгоняя каждый замок вручную, напильником, «на глазок». И хотя ружье в итоге стреляет, оно снова становится уникальным, штучным изделием. Детали от него не подойдут ни к какому другому, что сводит на нет всю идею массового, взаимозаменяемого оружия. Представьте, капитан: разгар боя, у вашего лучшего стрелка ломается боевая пружина. Вы даете ему другую, запасную, а она не встает. И все. Ваш стрелок — пехотинец с бесполезной дубиной в руках.

Глебов мрачно засопел. В его сознании абстрактные цифры брака обрели плоть, превратившись во вполне конкретную тактическую угрозу, с которой ему, как строевому офицеру, предстояло столкнуться в следующем походе. Угрозу жизни его людей.

Разговор как-то увял. Продолжалась война с врагом куда более опасным — с вековой косностью, с привычкой делать «тяп-ляп», с отсутствием самой культуры точности. Можно было изобрести хоть динамо-машину, хоть космический корабль, однако все это было бессмысленно, пока на заводах ядра отливают по принципу «и так сойдет», а детали для сложнейших механизмов доводят напильником. Я-то, наивный, полагал, что, введя единый стандарт — метрическую систему (волевым услием), дал чертежи, рассчитал допуски, думал, что теперь вся промышленная махина государства заработает как единый механизм. Как же я ошибался. Я дал им ноты, но забыл, что они не умеют играть и не имеют исправных инструментов. Издать указ о стандарте и отправить на заводы образец измерения — это одно. А вот заставить тысячи людей на десятках заводов по всей стране ему следовать — вот настоящая, титаническая задача.

Гнетущая атмосфера в конторе требовала немедленного действия. Отчаяние — непродуктивная эмоция, и время для него прошло еще утром. Требовалось простое, грубое решение. И, кажется, у меня есть идея.

— Мы не сможем переучить всех мастеров в стране за один год и не заставим их полюбить точность, — я прошелся по комнате. — Однако мы можем дать им в руки то, с чем не поспоришь, что не обманешь, сославшись на «особый глаз» или «верную руку». Наша первая цель — не армия. Мы начнем с тех, кто контролирует качество ее оружия, — с военных приемщиков.

Остановившись у стола, я обвел их взглядом.

— У нас будет новый проект. Назовем его «Калибр». Цель — создание единой системы контроля качества для всей военной промышленности. Пока я буду возиться с технической частью, на вас, Леонтий Филиппович, ляжет задача разработать «Устав военной приемки» — подробнейшую инструкцию для будущих контролеров, с таблицами допусков и системой штрафов за брак. А вы, капитан, — я повернулся к Глебову, — начните подбирать из своих людей первый десяток. Нужны офицеры с несгибаемой честностью и въедливым, дотошным характером. Их мы и будем обучать.

Чтобы объяснить, чего я хочу, я взял со стола два бракованных оружейных замка, привезенных из Тулы.

— В чем разница, капитан? — спросил я.

— Да вроде одинаковые, — пожал тот плечами, повертев их в руках.

Тогда я достал из своего сундука шведский кронциркуль, мой личный эталон.

— А теперь смотрите. — Я замерил детали. — У этого штифт на три сотых дюйма толще, а у этого паз на пять сотых уже.

На

— Помимо этого, — я взял со стола два небольших стальных бруска, которые мы использовали для отладки наших станков, — нам нужны будут вот такие штуки. Сотни. Для каждого калибра пушек, для каждой детали замка. Это — калибр-скоба. А это — калибр-пробка. Принцип простой. Ваш приемщик приходит на завод, берет ядро, сует его в скобу. Проходит — годно. Застревает или болтается — в переплавку. Никаких споров, никаких «на глазок». Есть только «да» или «нет».

Глебов оживился. Эта простая, армейская логика была ему понятна и близка, он представил своих офицеров, вооруженных таким неоспоримым аргументом.

— Добрая мысль, Петр Алексеич! С таким и не поспоришь!

— Только вот чтобы такую скобу сделать, да чтобы она была точнее самого ядра… — вставил Магницкий, всегда возвращающий нас на землю. — Нужен станок, превосходящий все, что у нас есть.

Он был прав. Мы уперлись в главный технологический барьер — невозможно создать точный измерительный инструмент на неточном оборудовании. Замкнутый круг. Разорвать его предстояло мне, раз уж мой главный гений-механик сейчас решал проблемы государственного масштаба на Урале.

После этого разговора я все время проводил в непрерывной борьбе с металлом. Я практически поселился в мехцехе, свалив все административные дела на Магницкого, и моей правой рукой стал Федька. Мы не стали создавать станок с нуля, а взялись доводить до ума лучший имеющийся экземпляр (Брюс в свое время присылал образцы заграничных устаревших станков для изучения, да и своих игнатовских образцов хватало), чтобы выжать из него все возможное и даже немного больше.

Первым делом мы взялись за главную болезнь — вибрацию, врага точности. Английская станина, сделанная из дерева и усиленная железными скобами, была слишком легкой.

— В переплавку! — безжалостно приказал я. — Все, кроме направляющих.

В нашей литейке по моим эскизам отлили новую станину. Цельнолитую, из чугуна. Массивную, втрое тяжелее прежней, с толстыми, ребристыми ногами, которые должны были намертво врасти в земляной пол цеха. Ее задача была проста: своей массой, своей инертностью гасить любую дрожь, поглощать ее, не давая дойти до заготовки.

Однако главный бой развернулся за суппорт. Примитивный механизм, что мы сладили почти год назад, годился для грубых работ, но для микронной точности был бесполезен. Запершись в своей конторке при цехе, я несколько ночей напролет корпел над чертежами, вытаскивая из памяти все, чему меня учили на парах по теории машин и механизмов. На бумаге рождался принципиально новый узел, аналогов которому в этом мире еще не было, — дифференциальный механизм с микрометрической подачей.

Идея была проста для меня, однако казалась магией для Федьки.

— Представь, — объяснял я ему, водя грифелем по бумаге, — что один оборот главного винта двигает суппорт на дюйм, а один поворот вот этой маленькой, градуированной рукоятки — всего на одну тысячную долю. Тебе не нужно будет полагаться на глазомер, а просто повернуть лимб на нужное количество делений. Точность перестанет быть искусством. Она станет математикой.

Неделя за неделей уходила на воплощение этой идеи. Мы испортили три заготовки для ходового винта, пока не подобрали правильный шаг трапецеидальной резьбы, которая бы сама тормозилась, убирая люфт. Федька, казалось, сросся со своим рабочим местом, он лично перетачивал резцы из нашей новой легированной стали, добиваясь нужной чистоты поверхности на шестернях дифференциала. Я ночами сидел над расчетами, пытаясь понять, почему механизм клинит после десятого оборота. Решение пришло случайно, когда я заметил, что из-за перегрева деформируется бронзовая втулка. Заменили на чугунную — и все пошло как по маслу. Мы боролись и с металлом, и с самими законами физики, пытаясь обмануть их на микроскопическом уровне.

К исходу месяца станок был готов. Он выглядел как приземистый, мощный зверь рядом с изящными и хлипкими собратьями. Я встал к нему сам. Рука легла на холодную, рифленую рукоятку микрометрической подачи. Легкий поворот. Резец, без малейшей дрожи, с тихим шелестом вгрызался в металл, снимая тончайшую, почти невесомую стружку, похожую на паутину. Я управлял процессом с точностью, о которой еще недавно нельзя было и мечтать.

Через час работы первая, эталонная калибр-скоба была готова. Я взял ее в руки — идеально гладкие, параллельные поверхности, выверенные до сотых долей дюйма. Подойдя к верстаку, где Федька, затаив дыхание, заканчивал работу над копией шведского кронциркуля, я понял, что у него тоже получилось. Я взял у него готовый инструмент и подошел к ящику с бракованными деталями тульских замков. Вставил первый попавшийся штифт в паз. Он вошел без малейшего люфта, как поршень в цилиндр. Затем проверил второй, третий. Все они были разные. Мой калибр бесстрастно отделил брак от нормы. Вот он, мой безмолвный судья. Инструмент, который будет говорить вместо меня на всех заводах будущей империи.

Пока я и Федька заканчивали отладку станка, Леонтий Филиппович развил бурную деятельность. Помимо составления «Устава», он руководил работой нашего небольшого конструкторского бюро. И вот, когда первая партия калибров была почти готова, он вошел ко мне в цех с таким лицом, будто только что пытался решить задачу о квадратуре круга и потерпел фиаско.

— Петр Алексеич, мы зашли в тупик, — без предисловий заявил он, разворачивая на ближайшем верстаке огромный лист бумаги, испещренный столбцами цифр и формул. — Капитан Глебов докладывает с полигона: наши новые, стандартные пушки показывают чудовищный перерасход пороха и ядер. Офицеры действуют по старинке, пристреливаясь. На поражение одной цели уходит десяток выстрелов, а то и больше. Вся наша точность литья идет прахом из-за неточной стрельбы.

На ватмане темнели углы, скорости, сопротивление воздуха, вес порохового заряда… Тысячи вычислений для каждого типа орудия. Честно говоря, я не совсем понял что от меня хочет математик.

— Капитан как-то обмолвился, и я считаю, что он прав, — вздохнул Магницкий. — нам нужна система точного огня. А для этого требуются полные баллистические таблицы. Чтобы любой артиллерийский офицер мог, зная дистанцию и угол возвышения, бить точно в цель, а не по воробьям. Однако объем вычислений… он чудовищен. Чтобы рассчитать одну-единственную траекторию, мои дьяки тратят целый день, скрипя перьями. Умножение, деление, извлечение корней, логарифмы… Они путаются, делают ошибки, приходится все перепроверять по три раза. Такими темпами мы эти таблицы и за десять лет не закончим.

Он был прав. Даже я, с моим знанием высшей математики, мог бы лишь ненамного ускорить процесс. Мозг — не

— А что, если мы дадим вашим дьякам инструмент, который будет умножать и делить быстрее, чем они успеют макнуть перо в чернильницу? — спросил я, и в голове уже начал складываться план.

Идея логарифмической линейки была мне знакома с институтских времен. Простой, гениальный счетный инструмент, позволяющий производить сложнейшие вычисления простым движением движка. Однако одно дело — знать принцип, и совсем другое — изготовить ее с необходимой точностью. Шкалы на линейке должны быть не просто ровными, а логарифмическими, где расстояние между делениями меняется по строгому математическому закону. Малейшая ошибка — и весь инструмент превращался в бесполезную деревяшку.

Магницкий, которому я изложил идею, сперва отнесся к ней скептически.

— Двигать палочки, чтобы числа считать? — он недоверчиво покачал головой. — Звучит как забава для детей, а не как инструмент для ученых мужей.

— А вы, Леонтий Филиппович, не на палочки смотрите, а на математику, — парировал я. — Вы мне рассчитайте. Составьте таблицу логарифмов от одного до тысячи с точностью до четвертого знака. Это долго, зато вам по силам. А я превращу ваши цифры в инструмент.

Следующие две недели, пока Магницкий с двумя лучшими учениками из Навигацкой школы, запершись в конторе, вычислял свою таблицу, я снова встал к станку. Задача была еще сложнее, чем изготовление калибров. Мне нужна была программная точность. Главная проблема: как создать первую, эталонную логарифмическую кривую для копирного механизма, если у тебя нет эталона?

Решение подсказал сам Магницкий. Мы не точили ее целиком. Мы разбили всю длину будущей эталонной пластины на тысячу крошечных отрезков. Используя наш сверхточный суппорт, мы выставляли резец на рассчитанную до микрона глубину в каждой конкретной точке, а затем вручную, с помощью шаберов и полировальных паст, соединяли эти точки, стачивая металл до получения идеально плавной кривой. Это была адская, кропотливая работа — мы не создавали кривую, а скорее «проявляли» ее на металле, точку за точкой, по таблицам Магницкого. И только потом этот эталон был установлен на станок в качестве копира.

Мы перепортили с десяток заготовок, пока не добились нужного результата. Каждая черта наносилась с ювелирной точностью. Когда Магницкий наконец принес свою заветную таблицу логарифмов, мы провели финальную калибровку. Результат превзошел все ожидания. Наша логарифмическая линейка давала погрешность меньше процента, чего для баллистических расчетов было более чем достаточно.

Когда я принес первый готовый экземпляр в конструкторское бюро, дьяки сперва отнеслись к нему с недоверием. Однако, когда я показал им, как простым совмещением черточек можно за десять секунд перемножить два четырехзначных числа — задача, на которую у них уходило по полчаса, — в комнате повисло благоговейное молчание. Магницкий взял линейку в руки, и на его лице проступил восторг ученого, получившего в руки телескоп после многих лет наблюдения за звездами невооруженным глазом. Этот простой, изящный инструмент стал нашим «секретным оружием». Производительность КБ выросла на порядок. Баллистические таблицы, казавшиеся невыполнимой задачей, теперь рождались одна за другой.

К месяца на большом столе в моей конторе лежал весь комплект для будущей демонстрации перед Государем — а целая система, воплощенная в металле и дереве. Я хотел сделать своего рода презентацию того, как можно с помощью науки и техники перевернуть саму экономику военной промышленности. Я собрал Магницкого и Глебова, чтобы прорепетировать будущий доклад.

— Так, смотрите, — сказал я, расставляя предметы на столе. — Когда приедет Государь, мы начнем вот с этого. — Я взял в руки логарифмическую линейку. — Леонтий Филиппович, вы объясните, как эта «палочка» сберегла нам полгода работы. Затем, капитан, вы продемонстрируете вот это. — Я катнул по столу идеальное ядро. — А потом я беру вот эту скобу и показываю, что оно входит в нее идеально. А затем беру ядро, присланное с Тулы, и показываю, что оно не лезет. И задаю один вопрос: «Так какое ядро нам нужно, Государь? То, что красиво летит по бумаге, или то, что попадает в цель?».

— Я хочу, чтобы Государь увидел всю производственную цепочку, — подвел я итог. — От идеи, ускоренной нашими счетными инструментами, через точное производство на новых станках, к неотвратимому контролю качества. Пусть он увидит, как работает система.

При его инженерной хватке, Петр должен был оценить красоту и мощь этого подхода. Демонстрация обещала стать моим очередным триумфом.

Репетиция моего «выступления» перед Магницким и Глебовым была в самом разгаре, когда во двор влетела знакомая карета. Яков Вилимович снова пожаловал в Игнатовское. Такой визит не сулил ничего хорошего. Не заходя в дом, он прошел прямо ко мне в контору. По его лицу все стало ясно — стряслось нечто серьезное.

— Отставляй свои игрушки, барон, — без предисловий начал он, сбрасывая на лавку тяжелую, подбитую мехом шубу. — Игра пошла по-крупному. И не в нашу пользу.

Подойдя к столу, он уселся в кресло, перекинувшись приветствием с моими людьми, которые поспешили оставить нас одних. После того, ка за Магницким и Глебовым закрылась дверь, Брюс выпалил:

— В Петербург прибыла шведская делегация. Официально — для начала мирных переговоров. Неофициально — привезли с собой гостя. Нового английского посла, лорда Уитни. И этот гость, не успев распаковать чемоданы, вручил Государю ультиматум.

Брюс говорил тихо. Я же не понимал почему он все это мне говорит.

— Разговоры, разумеется, дипломатические, витиеватые, зато суть проста. Англия требует немедленного и безоговорочного освобождения короля Карла. В противном случае — полная морская блокада Балтики. Их флот уже стоит на рейде у Копенгагена. И это не все. Они обещают полную финансовую и военную поддержку любому, кто захочет повоевать с Россией. Туркам, полякам, да хоть самому дьяволу.

О как! Интересно.

Англичане, оправившись от внутреннего скандала, перешли в контратаку. Они не могли простить нам ни унижения своего союзника, ни того компромата, что едва не стоил им политического кризиса. Теперь они давили на самое больное место, шантажируя войной на два, а то и на три фронта.

— Государь в ярости, — продолжал Брюс. — Рвал и метал, хотел вышвырнуть этого лорда за дверь. Однако он не безумец и понимает, что воевать с Англией не стоит. Казна пуста, армия измотана, нам кровь из носу нужна передышка. Поэтому приходится лавировать. Царь согласился на переговоры со

Кажется я начинаю догадываться о цели его визита.

— И этим оправданием должен стать я, — закончил я за него.

— Именно, — подтвердил Брюс. — Приказ Государя таков: ты должен провести для шведской делегации хм… прогулку по Игнатовскому, показать… эм… новые пушки. Ты должен их раздавить. Уничтожить морально. Показать им такую технологическую пропасть между нашими странами, чтобы они, вернувшись, смогли доказать и своему риксдагу, и своим английским покровителям, что дальнейшая война с Россией — это самоубийство. Ты должен дать им в руки козыри, которыми они смогут оправдать мирный договор, заключенный на наших условиях. Понимаешь?

Задача меняла свой масштаб. Я обвел взглядом разложенные на столе предметы: ядро, кронциркуль, калибр-скоба, логарифмическая линейка…

— Моя демонстрация технического превосходства убедит их инженеров, — я задумался. — Тем не менее, этого мало. Нужен прямой удар по англичанам. Может быть…

Я размышлял вслух.

— Военный? — уточнил Брюс. — Ты предлагаешь построить сотню «Адских Котлов» и начать охоту на их торговые караваны? На это уйдут месяцы и весь наш запас угля, а блокада начнется завтра. К тому же, они усилят конвои. Это путь в войну на истощение, которую мы проиграем.

— Нет. Экономический. Что, если мы заставим их бояться не наших пушек, а наших верблюдов?

— Каких еще верблюдов, барон⁈ — Брюс посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

Я подошел к карте мира и провел пальцем от Астрахани через персидские земли до самой Индии.

— Англичане сильны на море, зато на суше их флот бесполезен. Они контролируют морской путь вокруг Африки, а мы создадим сухопутный. Великий шелковый путь. Заставим их поверить, что караваны с пряностями и шелком пойдут в Европу не через их порты, а через наши.

Брюс посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Барон, ты в своем уме? Это тысячи верст дикой степи, воинственные племена, пустыни! Римская империя не смогла это контролировать! На это уйдут десятилетия и миллионы, которых у нас нет.

— И не нужно, Яков Вилимович, — я усмехнулся. — Нам не нужно строить дорогу. Нам нужно лишь сделать так, чтобы англичане поверили, что мы ее строим. И для этого мы сделаем первый, вполне реальный шаг. Мы снарядим одну, но очень хорошо оснащенную торгово-исследовательскую экспедицию в Среднюю Азию. Официально — для «установления дружественных связей и изучения рынков». С картографами, геологами, небольшим военным прикрытием. Слухи об этой экспедиции дойдут до Лондона гораздо быстрее, чем сама экспедиция дойдет до Бухары. А если еще показать с десяток метров железной дороги и паровоз…

До Брюса начало доходить. Скепсис на его лице сменился выражением глубокой задумчивости, а затем — азартным блеском в глазах. Он оценил красоту и подлость замысла. Уверен, он знает, что для наглосаксов самый болезненный удар — удар по кошельку.

— А наши поддельные документы лягут на уже подготовленную почву, — подхватил он мою мысль. — Они не будут знать наверняка, блеф это или нет, но сам факт отправки такой экспедиции заставит их нервничать и считать убытки. Мы заставим их реагировать.

— Именно, — подтвердил я. — Нам нужна карта нового торгового пути, составленная и подписанная вашим лучшим картографом. Нужен «секретный договор» о покровительстве, заключенный с каким-нибудь влиятельным бухарским купцом, которого вы мне найдете. И нужна «случайная» утечка этих документов к их представителю в Петербурге, коли таковой имеется. Пусть они думают, что украли наш главный государственный секрет. Пусть шифровка лорда Уитни в Лондон будет о новой, неведомой угрозе их кошельку. И главное, — я добавил, — шведы должны увидеть в этом возможность заключить с нами мир и ослабить своего слишком властного английского «покровителя». Мы должны дать им хоть какую-то «выгоду».

Брюс медленно кивнул, его лицо расплылось в хищной улыбке.

— Это… Грязно, подло, но гениально. Я найду тебе и картографа, и купца. И обеспечу «утечку». А ты готовь свою демонстрацию. Теперь она будет лишь прикрытием для главного удара.

Глава 13

Визит шведской делегации должен был состояться со дня на день. Я воспринимал его как решающий акт психологической войны. Нужно было показать товар лицом, выстроить спектакль, где каждый механизм, поворот головы, залп мушкета будет работать на одну-единственную цель — внушить противнику мысль о полной и безоговорочной тщетности дальнейшего сопротивления. Моя задача — ломать волю, а не хвастаться.

Поэтому никакой легированной стали, никаких намеков на конвейерную сборку или, упаси Боже, кумулятивные снаряды. Только «экспортный вариант». Потемкинская деревня от инженерии. Покажу им нашу сварную сталь, выдам ее за вершину металлургии. Продемонстрирую винтовку с газосбросным клапаном, пусть их инженеры думают, что мы решили проблему прочности ствола грубой силой (хотя это ведб тоже неплохая задумка). Пусть уходят с ощущением, что они почти все поняли, почти разгадали секрет, и именно это «почти» сведет их с ума, заставляя бросать ресурсы на погоню за призраком (если вздумают повторить).

Но пока я продумывал эту многоходовку, жизнь в Игнатовском подкинула куда более приземленную и не менее острую проблему. Мое детище разрослось. Цеха, стоявшие в шаговой доступности, теперь раскинулись на огромной территории. Литейка, мехцех, сборочная линия, лаборатория Магницкого — все превратилось в настоящий промышленный городок, в котором уже было не менее тысячи человек. А наша система связи, основанная на резвости ног мальчишек-посыльных, окончательно приказала долго жить. Устные приказы доходили с опозданием, искажались до неузнаваемости, а однажды срочный эскиз для литейщиков, который уронили в грязь, превратился в нечитаемую кляксу. Логистика дала трещину. Нужно было прокладывать новые, надежные артерии. Деревянная «железная дорога» разрослась, но имела характер логистических переносов грузов, а не сведений.

Идея, родившаяся из острой необходимости, в глазах любого человека XVIII века выглядела бы актом чистого безумия. Проект, который я мысленно окрестил «Воздушной почтой», требовал главного стратегического ресурса войны — меди, металла, из которого льют пушки и чеканят монету, и который сейчас ценился дороже золота. Но у меня был свой, особый источник — горы трофейной шведской меди, захваченной в Евле. Ну как, горы, не так уж и много, но достаточно для моей задумки. Металл, оплаченный кровью моих людей, не должен был лежать мертвым грузом. Он должен был работать.

Вместе с Федькой и его бригадой мы взялись за дело. Паровую машину дооснастили мощным компрессором и системой клапанов, способной работать и

Однако главный вопрос, который наверняка зададут мне проницательные гости, касался темпов. Как я, барон Смирнов, умудряюсь за месяцы создавать станки, на разработку и постройку которых у лучших европейских мануфактур уходят годы? Ответ на этот вопрос лежал под ногами — в массивной чугунной станине нового токарного станка, который мы как раз заканчивали собирать. Я знал, что после отливки такая махина должна «вылежаться» год, а то и два, чтобы в металле снялись внутренние напряжения. Иначе ее поведет, и о никакой точности не может быть и речи. У меня не было этих двух лет.

Первая наша попытка обойти законы физики закончилась катастрофой. Мы отлили прекрасную станину — ровную, без единой раковины. Гордость литейного мастера была безгранична. Но когда остывавшая многопудовая громадина издала короткий, сухой треск, по цеху пронесся вздох разочарования. Тонкая, едва заметная волосяная трещина перечеркнула недели работы и отправила в переплавку тонны драгоценного металла. Федька почернел лицом и ушел, не сказав ни слова. Цена спешки оказалась непомерно высока.

Нужно было заставить металл «состариться» принудительно. Идея низкотемпературного отжига была мне знакома, но дьявол, как всегда, крылся в деталях. Как контролировать температуру в огромной печи с точностью до десятка градусов, не имея ни термопар, ни пирометров? Решение пришло из области металлургии. Я заставил наших литейщиков отлить серию небольших брусков-«шашек» из разных сплавов — олова, свинца, цинка и их смесей — с точно известными, заранее определенными температурами плавления (спасибо моему послезнанию).

Для второй попытки мы построили специальную печь, больше похожую на саркофаг. Новую станину поместили внутрь, обложив ее со всех сторон нашими «пирометрическими шашками». И началось трехсуточное бдение. Две смены лучших истопников, не смыкая глаз, поддерживали ровный, едва тлеющий жар, ориентируясь на цвет каления и состояние контрольных брусков. Сначала расплавилось олово, затем — свинцовые сплавы. Достигнув нужной температуры, когда поплыл цинк, мы начали процесс медленного, мучительно долгого остывания, постепенно уменьшая тягу. Это была кропотливая и изнурительная работа, требовавшая чудовищного терпения и внимания.

Когда через трое суток мы вскрыли печь, я затаил дыхание. Станина была цела. Проверка лекалами показала, что деформации минимальны и легко убираются чистовой обработкой. Мы победили. Мы обманули время, заплатив за это бессонными ночами, тоннами угля и предельным напряжением всех сил. Но теперь у меня был ответ на еще не заданный вопрос шведов, который стоил дороже любой демонстрации. Я был готов к их визиту.

Делегация прибыла в Игнатовское к полудню. Возглавлял ее граф Арвид Горн, один из влиятельнейших сановников Швеции, его каменное лицо не выражало ничего, кроме усталой брезгливости. За ним следовала свита из военных и дипломатов, а также человек, который интересовал меня куда больше, — седовласый, с цепким, оценивающим взглядом инженера, в котором я узнал Кристофера Польхема, лучшего механика королевства (Брюс предупредил меня о составе делегации).

Замыкал процессию простой экипаж, в котором, по особому «милостивому» разрешению Государя, следовал главный гость этого театра унижения — плененный король Карл XII. Петр I, как мне накануне объяснил Брюс, намеренно отбыл в Воронеж инспектировать строительство флота. Этим он демонстрировал неотложность государственных дел и посылал шведам ясный, унизительный сигнал: мои достижения настолько обыденны, что я отправляю разбираться с вами простого барона, бригадира.

У ворот, ощетинившихся частоколом и охраняемых бойцами моего личного полка, кавалькада остановилась. Это была обязательная процедура. А я уже стоял у нашего КПП.

— Господин граф, — обратился я к Горну, принимая у него из рук запечатанный царским сургучом документ. — Прошу простить за формальности, но таков порядок.

Глебов, стоявший рядом, сверял имена в списке с лицами гостей. Каждому прибывшему вручали небольшой медный жетон — пропуск на территорию. Эта простая, армейская рутина действовала отрезвляюще. Пусть осознают, что они не в гостях, они на объекте.

Карл сошел на землю последним — как инспектор, осматривающий чужие владения. Высокий, худой, он не выказывал сломленности. Лишь холодное, отстраненное любопытство хищника. На мгновение наши взгляды встретились. Судя по всему он не собирался облегчать мне задачу.

Первым делом я повел их на полигон. Никаких долгих речей. Сначала — результат. На краю поля уже были выстроены сто солдат Преображенского полка.

— Господа, — сообщил я, когда мы заняли места на специально построенном помосте. — Государь повелел мне продемонстрировать некоторые успехи нашего оружейного дела.

Шведские офицеры обменялись скептическими взглядами (еще бы, вроде все уже видано и узнано). Глебов отдал короткий приказ. Первая шеренга вскинула винтовки.

— Огонь!

Грянул залп, оглушающий удар, от которого вздрогнула земля. И прежде чем эхо успело затихнуть, вторая шеренга уже дала свой. Затем — третья. А затем снова первая. Залпы следовали один за другим, сливаясь в сплошной, непрерывный рев. Воздух наполнился легкой, полупрозрачной дымкой бездымного пороха.

Стена огня. Как было радостно смотреть на то, как меняются лица шведов. Усмешки сползли, сменившись сначала недоумением, а затем — осознанием. Один из офицеров пробормотал, обращаясь к соседу:

— Наша кавалерия не успеет даже пойти в галоп… Их просто не станет.

Другой, постарше, сглотнул и тихо добавил:

— Это не бой. Это бойня.

После команды «Отставить!» один из преображенцев по моему знаку вышел вперед и продемонстрировал весь цикл перезарядки. Выбросить гильзу, вставить из подсумка новый патрон, щелкнуть затвором. Все. Пять секунд. Простота и скорость, недостижимые для их громоздких мушкетов.

Когда принесли винтовку для осмотра, Польхем шагнул вперед. Его пальцы, привыкшие к металлу, исследовали оружие. Он был дотошен. И, конечно, он нашел то, что я хотел ему показать.

— Любопытно, — произнес он, указав на маленькое отверстие в затворной коробке. — Весьма грубое, но действенное решение. Значит, ваша новая сталь все же не так хороша. Она хрупка.

— Любая сталь имеет предел прочности, — ответил я уклончиво. — Мы предпочитаем надежность риску.

Польхем хмыкнул. Я видел на его лице профессиональное восхищение скоростью огня и инженерное презрение к «костылю», который он, как

Все это время Карл XII стоял чуть поодаль, не выказывая эмоций. Теперь он подошел ближе.

— Впечатляюще, барон, — показательно равнодушно произнес он. — Но позвольте задать праздный вопрос. Сколько пороха и свинца ушло на эту забаву? Не опустеет ли казна вашего царя после одного такого сражения?

— Казна Его Величества неисчерпаема, когда речь идет о защите отечества, — парировал я в тон.

— Отечества… — он растянул слово. — Я знаю вашу страну. Вы можете создать сотню таких ружей. Может быть, даже тысячу. Но вы никогда не вооружите ими всю армию. Это — игрушки для гвардии, для парадов. Дорогие, штучные изделия, созданные вашим умом в этих ваших мастерских. А война — это десятки тысяч стволов. И здесь ваша Россия с ее косностью и неумением всегда проигрывала.

Он говорил спокойно, с ленцой. Он видел мощь, правда отказывался верить в ее массовость. Он видел чудо, но списывал его на гения-одиночку. В его мире, где все решалось искусством отдельного мастера, не было места для промышленного производства.

Вот значит как? Ну ладно, швед, посмотрим как ты позже запоешь.

С полигона мы направились в самый центр Игнатовского — в механический цех. Пропитанный запахом машинного масла и горячего металла воздух, мерный гул приводных ремней и ритмичный стук молотов — это была моя стихия. Я намеренно повел их мимо работающей паровой помпы, которая с утробным урчанием откачивала воду из котлована для нового фундамента. Шведы замедлили шаг, с интересом разглядывая движущиеся шатуны и массивный маховик. Это была грубая, зримая демонстрация силы, которую можно было направить на любую работу.

А главный аттракцион ждал их у стены моей конторы. Вдоль всего цеха, под самым потолком, тянулась сеть блестящих медных труб, расходясь в разные стороны, к литейке и сборочным мастерским.

— С ростом производства, господа, мы столкнулись с проблемой, — перекрикивал я шум, привлекая их внимание. — Доставка приказов и чертежей занимала слишком много времени. Мальчишки-посыльные путали, теряли бумаги… Мы решили эту задачу.

Граф Горн посмотрел на трубы с недоумением, взгляд Полхема стал острым. Он сразу понял, что дело не так просто. Он увидел в этих трубах невообразимое богатство. Один из шведских офицеров, не выдержав, вполголоса прошипел графу на ухо:

— Господин граф, из этих труб можно отлить два полковых орудия!

Горн, услышав это, повернулся ко мне, и его лицо скривилось в язвительной усмешке.

— Барон, не испытывает ли казна вашего государя дефицита в пушечном металле, раз вы позволяете себе такие дорогостоящие забавы?

— Мы используем трофейный металл, господин граф, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Нам его не жаль.

Ага, в эту игру можно играть вдвоем.

Улыбка сползла с лица Горна. Это был двойной удар: демонстрация несметных ресурсов и холодное напоминание об их источнике.

Я взял со стола документ, свернул его в трубку и вложил в латунную капсулу. Затем открыл небольшой люк в трубе, вставил патрон и повернул рычаг. С характерным шипением сжатого воздуха и коротким стуком капсула исчезла в медном чреве.

— Как видите, господа, — продолжил я, когда через минуту прилетел ответный патрон с запрашиваемым отчетом, — мы можем передать любой приказ или чертеж в считанные мгновения. Это позволяет нам выполнять самые сложные и нестандартные заказы в кратчайшие сроки.

Последняя фраза о «нестандартных заказах» стала красной тряпкой. Хранивший молчание, Карл XII, подошел ближе. Его глаза сузились.

— Нестандартные заказы? — надменно спросил шведский монарх. — Все это весьма занимательный спектакль, барон. Вы показываете нам заранее подготовленные фокусы. Я хочу увидеть вживую вашу работу.

Вот же странный иностранец. Находится в плену, еще и губу воротит.

Он подошел к ближайшему верстаку, взял лист бумаги и грифель. Быстрыми движениями на бумаге начал появляться эскиз. Это была деталь сложной формы. Я даже понял задумку. Витиеватый кронштейн для орудийного замка с несколькими криволинейными поверхностями, хитрым пазом и, что самое главное, внутренним каналом, который проходил через тело детали не прямо, а под углом. Такое невозможно было выточить на обычном токарном станке. Это требовало нескольких разных операций, смены станков и, главное, высочайшего мастерства исполнителя.

— Вот, барон, — он протянул мне лист. — Если ваши мастера смогут изготовить эту деталь точно по моему чертежу, скажем… за час, я, быть может, признаю, что вы не шарлатан. Но я знаю своих людей. На такую работу у лучшего из них ушла бы неделя ручного труда.

Он бросил перчатку. В наступившей тишине все взгляды были устремлены на меня. Я спокойно взял эскиз. Изучил его, мысленно оценив технологический процесс и риски. Затем подозвал своего помощника.

— Гришка! Мехцех. Срочно, — коротко бросил я, и когда тот брал капсулу, добавил тише, чтобы слышал только он: — Передай Федору… пусть не торопится. Главное — точность.

Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у меня бушевал ураган. Я ставил на кон свою репутацию и умение своего лучшего ученика. Что, если давление окажется слишком сильным?

С шипением патрон улетел в дальний конец цеха, где за своим новым станком работал Федор.

— Час, ваше величество, — подтвердил я, поворачиваясь к королю. — А пока, господа, предлагаю осмотреть наши образцы сварной стали. Уверен, господину Польхему будет интересно.

Для шведов начался самый долгий час в их жизни. Я затеял с Польхемом ученый спор о свойствах металлов, показывая ему многослойные узоры на клинках, заставляя его ломать голову над технологией. Карл же время от времени отпускал ядовитые реплики.

— Ну что, барон, не слышно криков отчаяния из мастерской вашего умельца?

Я лишь улыбался в ответ. Из дальнего конца цеха доносился мерный, уверенный гул токарного станка. Потом он на мгновение замолк. Но через несколько секунд тишину прорезал высокий, прерывистый визг сверла. Работа продолжалась. Напряжение нарастало с каждой минутой.

Время тянулось. Я продолжал свой неспешный рассказ о свойствах сварной стали, но сам прислушивался к каждому звуку из дальнего конца цеха. Наконец, когда до истечения назначенного королем часа оставалось не больше десяти минут, в проходе показалась фигура Федьки. Он шел неторопливо, уверенно, без суеты. В руке, на чистой ветоши, он нес что-то небольшое, металлическое. На его лице играла тень гордой, мальчишеской улыбки.

Он подошел и протянул деталь мне. Я взял ее, почувствовав приятную тяжесть, и не глядя (ох, сколько усилий стоило даже не смотреть на деталь) уверенно передал королю.

В цеху

— Господин Польхем, — нарушил я молчание. — Возможно, вы желаете лично убедиться в точности? Вот наш измерительный инструмент.

Я протянул шведскому инженеру кронциркуль с нониусом. Тот осторожно взял инструмент и начал производить замеры. По мере того, как он сверял цифры на шкале с эскизом, его лицо становилось все более мрачным. Наконец он поднял на меня глаза, полные растерянности.

— Точность… до сотых долей дюйма, — выдохнул он. — Это немыслимо…

— Имя этого мастера — Федор, — сказал я, и кивком подозвал своего ученика. — А теперь, господа, я покажу вам еще кое-что.

Я повел ошеломленную делегацию к рабочему месту Федьки. Там стояли два станка. Федор, не говоря ни слова, закрепил в патроне токарного станка новую заготовку и установил на специальный кронштейн металлический шаблон-копир. Щуп медленно пополз по краю шаблона, а резец, связанный с ним системой рычагов, начал в точности повторять это движение на вращающейся болванке.

И тут случилось то, чего я опасался. От высокого напряжения и скорости широкий приводной ремень из сыромятной кожи с громким хлопком соскочил со шкива. Станок резко остановился. В наступившей тишине я увидел, как на лице графа Горна проступила торжествующая ухмылка, а шведские офицеры оживились и начали перешептываться. Фиаско казалось неминуемым.

Но Федька даже бровью не повел. Он спокойно взял специальный деревянный рычаг, подошел ко все еще вращающемуся от инерции маховику и одним ловким, отработанным движением, рискуя пальцами, накинул тяжелый ремень обратно на шкив. Раздался легкий визг, и станок снова заработал, как ни в чем не бывало. Эта будничная, отработанная до автоматизма уверенность в своих действиях произвела на гостей впечатление не меньшее, чем сама машина.

Когда внешняя форма была готова, Федька снял деталь и закрепил ее на подвижном столе сверлильного станка, в специальном угловом кондукторе. Легкое движение руки, и сверло, вращаясь с высоким визгом, вошло в металл точно под заданным на эскизе углом. Затем он, не останавливаясь, зарядил новую болванку и начал точить вторую точно такую же деталь, демонстрируя не уникальность, а рутинную, поставленную на поток операцию.

Я положил руку на плечо своему ученику.

— Молодец, Федор. Я тобой горжусь.

— Старался, Петр Алексеич, — просто ответил он, не отрываясь от работы.

Я обернулся к делегации. Их лица были пепельными. Карл и Польхем отошли в сторону, думая, что их никто не слышит. Они говорили тихо, по-шведски. Но я знал, что цепкий слух капитана де ла Серды, стоявшего неподалеку, не упустит ни слова.

Позже, вечером, капитан дословно перевел мне их короткий диалог.

— Кристофер, честно, — спросил король, его голос был глухим. — Мы можем это повторить?

Наступила долгая, мучительная пауза.

— Ваше величество… — наконец ответил Польхем. — Дело не в станке. Мы можем украсть чертеж. Но мы не сможем украсть разум, который его создал. И… — он запнулся, — … и мы не сможем украсть этого парня. И сотни таких же, которых он, без сомнения, обучит. На это у нас уйдут десятилетия, которых у нас нет. Мы проиграли.

Карл ничего не ответил. Он посмотрел на меня. И это был уже другой взгляд. В нем не было королевского презрения. Такое ощущение, будто он только что решил для себя, что начнет другую войну, личную, против человека, который сломал его мир.

Выиграв технологическую дуэль, я невольно превратил короля-соперника в своего персонального врага.

Глава 14

Непролазной, весенней грязью, чавкающей под колесами телег, запомнился Урал. Талый снег, смешавшись с угольной пылью и глиной, превращал дороги в вязкое черное месиво, а низкое серое небо плакало мелким холодным дождем, отчего окрестный пейзаж — потемневшие от сырости избы, скелеты лиственниц и ржавые отвалы породы — казался еще унылее. Но давила не погода, а оглушительная тишина молчащих демидовских заводов: не ревели домны, не грохотали молоты — лишь ветер завывал в трубах, разнося противный запах остывшего шлака.

Когда подводы въехали на главную площадь, отряду Орлова и Нартова открылась картина осажденной крепости. У костров, чадивших сырыми дровами, грелись сотни рабочих. Завидев чужаков, они медленно поднимали головы. Во взглядах не было открытой агрессии — лишь глухая, затаенная враждебность и апатия людей, которым больше нечего терять. Едва спрыгнув в грязь, Андрей Нартов физически ощутил тяжесть этого коллективного взгляда.

— Я в народ, — бросил капитан Орлов, натягивая на голову мокрую, свалявшуюся шапку. — Погляжу, кто тут за главного кашу варит.

Капитан тут же растворился в толпе, пристроившись к костру, где несколько мастеровых лениво переругивались с приказчиком. Нартов же, проигнорировав гнетущую атмосферу, отдал отряду один короткий приказ:

— Разгружай.

Его механики, ежась от холодного ветра, принялись вытаскивать из телег и складывать на подстеленную парусину детали паровой машины. При виде блестящих на свету деталей толпа оживилась.

— Ишь, скобянку привезли, — донеслось от костров. — У самих этого добра девать некуда, все стоит. Нам бы соли да хлеба, а не железок!

— Видать, игрушку новую казать будет, — подхватил другой, и по толпе пронесся злой смешок.

Нартов действовал так, словно никого вокруг не было. Разложив инструменты и сверившись с чертежом, он собственными руками приступил к сборке: выверял зазоры, подгонял детали, затягивал гайки. Он не командовал. Именно это методичное, уверенное спокойствие действовало на толпу сильнее любого крика. Постепенно насмешки стихли. Вокруг питерских стало сжиматься кольцо из самых любопытных — в основном пожилых мастеров, для которых ладно работающий механизм был поважнее всякой смуты.

Один из них, кряжистый кузнец с лицом, похожим на обожженную глину, подошел ближе, когда Нартов монтировал один из клапанов.

— Не сдюжит у тебя, мил человек, — пробасил он, ткнув толстым пальцем в соединение. — Давлением вышибет. У нас тут завсегда на кожаный уплотнитель сажали, проваренный в сале. Мягко держит.

— Кожу от горячего пара раздует и порвет, отец, — не поворачивая головы, отозвался Нартов. — Здесь медь на медь, с притиркой. Чтобы ни капля силы даром не ушла.

Когда две детали сошлись воедино без малейшего зазора, кузнец лишь задумчиво почесал в затылке. Он столкнулся с другим решением, перед ним разворачивался совершенно иной, непостижимый ему подход, основанный на безупречной точности.

К вечеру, под непрекращающимся дождем, машина была

— Углем топить будем, вашим, — объявил Нартов, обращаясь к толпе.

Рабочие, переглянувшись, с ухмылкой подтащили тачку просто из интереса, чтобы узнать предназначение этого «монстра». Подсунули дрянь — уголь вперемешку со сланцем.

— Пойдет, — кивнул Нартов. — В топку.

Машина оживала с натугой. Пока в котле медленно росло давление, она чихала и кашляла, но наконец из раструба насоса потекла густая, грязная вода. Струя была слабой, не такой, как хотелось бы, однако уровень воды в шахте все же начал убывать. Народ понял задумку. Но эффект был слабее, чем тот, на который рассчитывал Андрей. Толпа, не дождавшись ни чуда, ни громкого провала, разочарованно зашумела.

— И все? Да мы так до морковкина заговенья черпать будем!

От дрянного топлива температура скакнула так резко, что одна из медных трубок не выдержала. Без громкого взрыва — лишь тонкий, пронзительный свист, и тугая струя перегретого пара ударила в сторону, ошпарив дощатый настил кипящими каплями. Машина со скрежетом встала.

— Ага! Сдулся твой змей! — торжествующе донеслось из толпы.

Провал казался неминуемым. Однако Нартов и бровью не повел. Схватив инструменты и мокрую рогожу, он зашел прямо в обжигающее облако. В шипящем пару мелькал лишь его силуэт, слышался лязг металла и отрывистые команды механикам. Нартов рисковал страшными ожогами. Спустя вечность, уместившуюся в несколько минут, он вышел из пара — мокрый, с багровым лицом, зато спокойный. Поднял руку. Машина дернулась, и ее мерный, тяжелый ритм возобновился.

Гудение толпы сменилось напряженной тишиной. Теперь это была тишина иного толка — в ней слышалось нечто большее, чем любопытство. Люди смотрели на человека, который оказался ее полновластным хозяином. Кряжистый кузнец, споривший про уплотнитель, отделился от толпы, подошел к Нартову и молча протянул ему деревянную флягу.

— Попей, мастер, — сказал он просто. — Умаялся, поди.

Нартов благодарно взял прохладную воду.

В первые дни после запуска «Парового Змея» заводы окутало обманчивое затишье Рабочие, видя, что питерские стараются чем-то помочь, понемногу возвращались в цеха.

Нартов же, под присмотром людей Демидова, собирал огромный паровой котел — первый механизм в рамках Компании Смирнова, который должен был помочь в достижении целей совместного предприятия. Он должен был стать главным механизмом, сердцем всей демидовской империи — огромная паровая машина, прозванная местными «Хозяином». Когда машину в итоге запустили она проработала не долго. На второй день к Нартову явился Потап, старший механик (личный мастер-порученец от Демидова), с лицом чернее тучи.

— Худо дело, Андрей, — сказал он, вытирая ветошью руки, навсегда впитавшие в себя запах машинного масла. — «котел» лихорадит. Стучит, будто дятел в дупле, и греется так, что сало на подшипниках кипит.

В машинном зале гул стоял такой, что приходилось кричать. «Хозяин» работал на пределе, его корпус сотрясала мелкая, нервная дрожь. Проведя несколько часов в тщетных попытках поставить диагноз, Нартов слушал металл через деревянный брусок, словно лекарь — грудь больного, щупал валы, проверял зазоры. Местные с мужиками предлагали свои, проверенные методы: подтянуть, подбить, сменить уплотнители, — но Нартов лишь качал головой — болезнь гнездилась не снаружи, а внутри.

— Масло, — бросил он, перекрикивая грохот. — Дай мне пробу из главного картера.

Потап с недоумением пожал плечами, просьбу выполнил. В небольшой склянке, которую Нартов принес в свою временную лабораторию, плескалась густая, темная жидкость. Рассмотрев каплю под единственной на весь завод лупой, он увидел то, что ускользнуло от всех. В масле плавали крошечные, едва различимые блестки, похожие на истертый в пыль наждак.

— Песок? — прошептал он сам себе. — Кто-то сыплет песок в кровь машины? На песок не похоже, слишком мелкий.

Разговор с Потапом ничего не дал — тот лишь отмахнулся.

— Да что ты выдумываешь, механик! Песок! Откуда ему там взяться? Это стружка металлическая от износа. Устала машина, вот и сыпется.

Все доводы разбивались о глухую стену: для старого мастера машина была живым существом, способным болеть и стареть, а сама идея злого умысла, технологической диверсии, не укладывалась в его голове. Тем временем Орлов, узнав о «болезни», вел собственное расследование. Его интересовали рабочие, заливавшие масло. Нашелся тот быстро — получив расчет, он уже третий день беспробудно пил в местном кабаке. Орлов подсел к нему, угостил штофом водки. Разговор поначалу не клеился. Рабочий, перепуганный до смерти, лишь твердил, что делал все по инструкции. Но когда Орлов «случайно» выложил на стол несколько серебряных монет, глаза пьяницы блеснули жадностью, и они развязали ему язык: некий «радетель за народное дело» дал ему мешочек с «особым порошком для лучшей притирки деталей» и велел добавить в масло.

Катастрофа разразилась на следующий день. Нартов снова был в машинном зале, когда вибрация достигла критической точки. Металл стонал, протестуя против невидимого насилия.

— Глуши! — закричал Нартов, но было уже поздно.

С оглушительным хлопком лопнул один из приводных ремней, хлестнув по стене. Следом с пронзительным визгом сорвало предохранительный клапан, и помещение мгновенно заполнилось обжигающим паром. Люди в панике бросились к выходу. Потап, старый механик, вместо того чтобы бежать, кинулся к главному рычагу в отчаянной попытке сбросить давление вручную.

И тут «Хозяин» умер. Раздался чудовищный, нутряной хруст, будто сломали хребет живому гиганту. Истерзанный абразивом главный вал не выдержал и лопнул. Освобожденный от нагрузки многопудовый шатун превратился в неуправляемое ядро, снося все на своем пути. Он размолотил редуктор, пробил стенку цилиндра и замер, вонзившись в кирпичную кладку.

Когда пар рассеялся, открылась картина апокалипсиса. На месте машины дымилась груда искореженного металла. Под обломками чугунной станины лежал Потап. Он был мертв.

Потрясенный Нартов стоял посреди этого хаоса. Это была идеально исполненная диверсия. Но в его голове бился один вопрос, на который не было ответа: «Кто? Кто в этой стране, кроме него самого и барона Смирнова, способен на такое?»

Впервые он столкнулся с врагом, который мыслил его же категориями. Эта мысль ужасала сильнее всего.

Когда из-под искореженных балок извлекали тело Потапа, в разрушенный машинный зал вошел Никита Демидов. Хозяин Урала, привыкший, что металл покоряется его воле, смотрел, как металл убил его лучшего мастера. Обведя взглядом своих растерянных, испуганных, бесполезных приказчиков, он остановился на питерских. Капитан Орлов, отбросив маску простака, уже командовал разбором завалов, и его резкий, властный голос вносил в хаос подобие порядка. Рядом, не обращая ни на кого внимания, на коленях изучал останки

Первая мысль Демидова была понятной: провокация. Идеальный удар, чтобы технологии Смирнова показать не в лучшем свете. Но — зачем? Подойдя к Нартову, как раз поднявшемуся с колен, он тихо, но с явной угрозой произнес:

— Хитро придумано, механик. Признаю, чисто сработано. Теперь, надо полагать, будешь мне новые машины предлагать?

Нартов посмотрел на него без страха и заискивания.

— Не я это сделал. И не ваши люди. Это сделал тот, кто хочет, чтобы ваши заводы встали навсегда. Машину отравили.

Демидов криво усмехнулся, хотя в глубине души уже зародилось сомнение. Уничтожение машины ставило под сомнение существование всей их совместной Компании — слишком тонкая и рискованная игра для Смирнова. А ведь именно барон заинтересован в благополучии Компании.

— Слова, — бросил он. — Мне нужны доказательства.

Так началось их странное, полное недоверия сотрудничество. Отдав негласный приказ следить за каждым шагом питерских, Демидов, тем не менее, выделил Нартову свою лучшую лабораторию и любых мастеров по первому требованию. Пока Нартов колдовал над пробами, Демидов вел собственное расследование. Всех приказчиков и начальников смен он запер в амбаре, устроив им допрос по своим, уральским, методам. В них он искал предателя, который проспал или продал своего хозяина.

Через два дня Нартов позвал его. На предметном стекле под лупой лежала горстка серого порошка.

— Я сначала думал — кислота, — начал объяснять Нартов, больше похожий на ученого, чем на механика. — Но пробы ничего не дали. Потом грешил на плохой металл, но излом чистый. А это, — он указал на порошок, — не песок. Это корунд. Я вспомнил, как мы с бароном Смирновым спорили о шлифовке. Он твердостью уступает только алмазу. Кто-то методично истирал этим порошком нутро нашей машины. И ведь мало кто знал, что мы везем сюда такой огромный паровой котел. Это не авария, а убийство. И убийца — чертовски умный инженер.

Демидов долго смотрел на серую пыль. Сомнений не оставалось. Подтверждение пришло в тот же вечер: прискакал гонец от Орлова, чьи люди ищейками прочесывали окрестности. След горбоносого агитатора, исчезнувшего сразу после катастрофы, нашелся. Вопреки ожиданиям, диверсант уходил на север, к Соликамску, к старым торговым путям, ведущим на Архангельск.

— Перекрыть все дороги на север! — рявкнул Демидов своим людям. — Каждую подводу и пешего проверять! Живым или мертвым, он должен быть здесь!

Охота началась. Это была погоня за призраком, носителем враждебной технологии. Двое суток Орлов и следопыты Демидова шли по следу, настигнув беглеца в лесу, у переправы через реку. Завязалась короткая, жестокая схватка. Горбоносый дрался как обученный солдат, отчаянно и умело, но его скрутили.

Когда диверсанта ввели в контору, Демидов уже знал все ответы. Его взгляд скользнул по избитому, полному ненависти лицу горбоносого, задержался на Нартове, уже раскладывавшем на столе эскизы новой машины, и остановился на капитане Орлове, чье лицо было мрачным.

Демидов наконец понял куда ввязался. Враг бил по самой идее промышленной России, а не по Смирнову или Демидову.

Конкуренция закончилась.

Подойдя к столу, он аккуратно отодвинул эскизы Нартова и развернул большую карту своих уральских владений.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку рядом с разрушенным цехом. — Будет стоять новый. Вдвое больше. Камень, лес, люди — все, что нужно, будет завтра утром. Строй, механик.

Он повернулся к Орлову.

— А ты выжми из этого все, до последней капли. Я хочу знать, кто за ним стоит.

Орлов скрыл улыбку, потому как Демидов отдал приказ ему не как подчиненному, а как своему союзнику на общем поле боя.

Из подвалов демидовской конторы редко возвращались с прежним взглядом на жизнь. Получив от Демидова полный карт-бланш, Орлов превратил один из этих каменных мешков в театр одного актера. Пытки были бы слишком простым решением. Орлов ломал диверсанта методично, лишая его сна, времени и воли: оглушающая тишина днем сменялась внезапными, изматывающими допросами ночью. Не повышая голоса, он задавал одни и те же вопросы, переставляя слова, заходя с разных сторон, вплетая в них обрывки правды и лжи, пока мир пленника не превращался в вязкий, серый туман. Всему этому его обучил Смирнов.

На четвертые сутки инженер Гюнтер Шмидт заговорил, правда, будучи профессионалом, он и сломавшись продолжал вести свою войну, скармливая Орлову тщательно подготовленную легенду: мифическая база в Астрахани, связи с турецкими пашами — все, чтобы пустить расследование по ложному, южному следу. Однако Орлов, чувствуя фальшь, давил на единственную деталь — корунд. Откуда? Кто научил? И здесь Шмидт допустил ошибку: в одном из ответов, пытаясь придать вес своей лжи, он обронил название — операция «Железная ржавчина».

Это бессмысленное кодовое имя и стало зацепкой. Бунтовщики не будут называть сам бунт каким-нибудь названием. Орлов прекратил допрос. Большего из этого человека было не выжать.

А наверху, в конторе, кипела другая битва. На огромном столе лежали чертежи новой паровой машины, и Нартов предлагал смелое, почти дерзкое решение — цельнолитой цилиндр для компаундной схемы.

— Мы получим вдвое больше мощи при том же расходе угля! — доказывал он, водя грифелем по бумаге.

— Мы получим гору брака и потраченный впустую металл, — парировал Демидов, чье осунувшееся лицо стало еще жестче. У демидова было несколько мастеров, которые на пальцах объясняли то, что предлагал Нартов. — Мои мастера не отольют такую махину с нужной точностью. Форму поведет, стенки пойдут раковинами. Давай сделаем составной, из трех частей, а потом стянем.

— Он будет травить пар по всем швам! Половину силы потеряем! — Нартов вскочил, его лицо пылало от негодования.

— Зато сделаем за неделю! А твоего монстра будем отливать полгода, и не уверен, что получится! — рявкнул в ответ Демидов.

В этом споре Нартов впервые за все время на Урале остро ощутил свою беспомощность. Он видел решение, но не знал, как к нему подступиться.

«Эх, был бы здесь Петр Алексеич… — с тоской думал он. — Он бы нашел, как эту формовочную землю „заговорить“, чтобы она не плыла. Он бы придумал, какой состав в глину добавить. У него на всякую хворь свой рецепт находился…»

Вечером в контору вошел Орлов, положив на стол листы с протоколом допроса.

— Он врет, — сказал капитан коротко. — Гонит нас на юг, к туркам. Но одно название я вытянул. Операция «Железная ржавчина». И я уверен, что торчат шведский уши. Чую я.

— Готовь гонца, капитан, — глухо произнес он. — Пиши все: название операции, свои подозрения, корунд. Пусть барон сам решает, что с этим делать. Он в этих играх смыслит лучше. А мы… — он повернулся к Нартову и вздохнул, — а мы попробуем по-твоему. Давай свой чертеж. Будем лить твоего зверя. Если и запорем плавку, так хоть будем знать, что пытались.

Присев к столу, Орлов начал писать о диверсии, о шведском следе, понимая, что эта информация — лишь обрывки мозаики. Дойдет ли гонец? Не перехватят ли его в бескрайних лесах? И сможет ли барон, получив эти крохи, увидеть всю глубину нависшей угрозы?

В сердце парализованной промышленной империи, трое очень разных людей вели отчаянную войну, зажигая в самом сердце России маленький огонек сопротивления.

Глава 15

Унижение в механическом цехе заставило шведов притихнуть. Граф Горн ходил с таким лицом, будто у него разом заболели все зубы, стало очевидно, что они готовы к переговорам. Однако, мой бывший сосед по каземату не сдавался. В его взгляде огонь завоевателя угас, но разгоралось холодное пламя личной вражды, обещавшее, что он будет цепляться за любую возможность для ответного удара.

Второй раунд нашей дуэли развернулся в моей конторе. Мы собрались за длинным дубовым столом для «обсуждения увиденного». Карл сидел во главе своей делегации и ждал. Когда формальности были исчерпаны, он заявил.

— Ваши механизмы и оружье впечатляют, барон, — ядовито изрыгнул швед. — Но это — забавы для богатых. Война, настоящая война — это экономика. Вы может сделать сотня таких винтовок, но казна вашего царя не выдержать перевооружения всей армии. А мы выставить против вас сотни тысяч дешевых, проверенных мушкетов. Это будет война на истощение, война кошельков. Боюсь, вы проиграете.

Когда он умолк, его генералы одобрительно зашумели. Удар пришелся в самое больное место — в бедность страны. Можно было, конечно, снова тащить их на полигон, демонстрируя мощь оружия, но это был бы ответ солдата, а не стратега.

— Ваше величество поднимает самый важный из всех вопросов, — ответил я, вытирая предательски взмокшие ладони. — Вопрос цены. Я не предлагаю вам верить мне на слово, а предлагаю посчитать. Вместе, отбросив чины.

Подозвав Магницкого, который с непроницаемым лицом разложил на столе бухгалтерские книги, я повернулся к генералам.

— Господин генерал Реншильд, — обратился я к седому, покрытому шрамами вояке. — Ваше искусство тактики известно всей Европе. Позвольте мне, как дилетанту, задать вам несколько вопросов для уяснения.

Карл нахмурился, к счастью — промолчал: отказать в теоретической дискуссии на глазах у лучших полководцев означало бы потерять лицо. Польщенный Реншильд сухо кивнул.

— Какова стандартная глубина построения вашей пехоты в атаке, генерал? Шесть шеренг?

— Шесть, — подтвердил он. — Оптимально для поддержания натиска.

— А время перезарядки вашего лучшего воина?

— Опытный солдат даст два выстрела в минуту. Три, если очень повезет.

— Превосходно. — Встав, я подошел к большой карте на стене, где фишки изображали полки. — А теперь, господа, давайте немного поиграем. Мой солдат, — я взял в руки затвор от винтовки СМ-1, — перезаряжается за пять секунд. Десять-двенадцать выстрелов в минуту. Это норматив.

Передвинув фишку русского полка напротив шведской, я продолжил:

— Ваша атака начинается с четырехсот шагов. Мои стрелки открывают прицельный огонь с трехсот. Пока ваши доблестные солдаты проходят эту «зону смерти» в сто шагов, каждый мой пехотинец успевает сделать три, а то и четыре выстрела. Господин Магницкий, будьте добры, огласите вероятные потери атакующих на этом этапе.

— При минимальной эффективности стрельбы в двадцать пять процентов, первая шеренга противника теряет не менее половины личного состава, — бесстрастно сообщил Магницкий, щелкнув костяшками на счетах.

— Чушь! — не выдержал один из шведских полковников. — Ваша пехота не выдержит нашего штыкового удара! Мы их сомнем!

— Не сомневаюсь в доблести ваших солдат, полковник, — мягко ответил я. — Но чтобы нанести штыковой удар, до него нужно дойти. Арифметика — упрямая вещь. Ваша первая шеренга разбита и смешалась со второй. В этом хаосе они входят в зону ста пятидесяти шагов, где эффективность нашего огня возрастает вдвое. Еще три-четыре выстрела на каждого моего солдата. К тому моменту, когда горстка выживших доберется до наших позиций, от вашего полка останется одно название.

Кажется простая арифметика дошла до каждого шведского делегата. Вернувшись к столу, я посмотрел на Карла.

— А теперь вернемся к цене, ваше величество. Содержание вашего пехотного полка обходится казне, по нашим сведениям, примерно в тридцать тысяч риксдалеров в год. Полное перевооружение моего полка и годовой боезапас к нему — двенадцать тысяч. Я за треть цены получаю инструмент, который методично уничтожает ваш самый ценный ресурс — солдат. Так скажите, как долго ваша казна сможет оплачивать такие счета?

Когда я умолк, в комнате воцарилась тишина. На лице Реншильда, старого вояки, отразился весь ужас безжалостной математики. Он, как никто другой, в полной мере осознал последствия.

Карл XII сидел не шелохнувшись, его лицо застыло маской. Великий полководец, чьим оружием были воля и гений, только что был наголову разбит скучными цифрами из бухгалтерской книги. Это унижение он мне не простит никогда. А жаль. Черт возьми, ведь он мне даже импонировал, но мы оказались по разные стороны баррикад.

Шведы уехали, оставив после себя горькое послевкусие.

Холодное обещание личной мести от их короля было напечатано на лице монарха.

Пока Брюс в столице плел свои тонкие сети, готовя для англичан приманку в виде «азиатского гамбита», я вернулся в свой мир — мир огня, металла и нерешенных задач. Дипломатические игры были лишь рябью на воде. Настоящая сила, способная изменить ход истории, рождалась здесь, в гуле моих цехов. Настало время для «Титана».

Идея компаунд-машины, изящная на бумаге, на практике разбилась о суровую реальность. Неделями мы бились над ней, и цех медленно превращался в кладбище наших неудач. Главной проблемой стала герметичность: пар находил малейшую лазейку. Мы перепробовали все известные методы. Федька и его лучшие мастера, настоящие кузнечные колдуны, сфорганили хитроумный сальник из нескольких слоев бычьей кожи разной выделки, проваренной в сале и уплотненной пенькой. Конструкция продержалась несколько часов, прежде чем ее с ревом вырвало из гнезда.

— Не держит, Петр Алексеич, — сокрушенно констатировал Федька, глядя

Настоящей головной болью стали поршневые кольца. Начерченные мной по памяти — тонкие, упругие, разрезанные, — они оказались невыполнимой задачей для местных технологий. Лучшая винтовочная сталь была слишком хрупкой и ломалась, а более вязкий металл не держал упругости после нагрева. Проект уперся в стену. Драгоценное время утекало, а «Титан», сердце моей будущей промышленности, так и не начинал биться.

Отчаявшись, я приказал принести в лабораторию все образцы трофейного шведского металла. Мы с Магницким превратились в алхимиков: травили клинки кислотами, изучали изломы под лупой, прокаливали и взвешивали, пытаясь найти ингредиент, который придавал стали уникальные свойства. Поначалу все было тщетно. Я уже готов был сдаться, но, как всегда, помог случай. Один из мастеров, которому я поручил распилить эфес шведской шпаги, прибежал с выпученными глазами.

— Петр Алексеич, беда! Пила не берет! Зубья крошатся, а на металле и царапины нет! Внутри эфеса какая-то жила, тверже самого алмаза!

Я бросился в цех. Внутри распиленного эфеса действительно виднелась тонкая, серая прожилка иного металла. Выкрошив несколько крупиц, мы убедились: это не графит. Тяжелый, с маслянистым блеском, он не растворялся ни в чем.

— Поразительно! — Магницкий с восторгом ученого разглядывал крупицы под лупой. — Плотность его почти вдвое выше, чем у свинца! Что за дивный элемент явил нам Господь?

А я узнал его. Вольфрам. Природный легирующий компонент, отсутствующий в местной руде. Решение, казалось, было найдено, но это стало лишь началом нового витка мучений. На складах мы отыскали минерал, который рудознатцы презрительно называли «волчьей пеной» или «тяжелым камнем» за его тугоплавкость — вольфрамит. Истолочив его в пыль, мы попытались добавить его в расплав.

Результат оказался удручающим: порошок не желал растворяться, и полученный слиток годился лишь на переплавку. После нескольких дней бесплодных попыток я окончательно понял, что мы ломимся не в ту дверь.

Вечером, после очередной провальной плавки, я сидел в конторе, тупо глядя на уродливый слиток. Вошел Магницкий.

— Я тут подумал, Петр Алексеич, — начал он нерешительно. — Мы пытаемся растворить камень в жидком металле. Процесс, противный самой природе. А что, если… не плавить?

Взяв с моего стола лист бумаги, он высыпал на него щепотку железных опилок и щепотку нашего серого порошка.

— Мы привыкли, что металлы смешиваются в жидком виде, — продолжил он, осторожно смешивая порошки грифелем. — А что, если представить их как… очень плотный песок? Вот «песчинки» железа, а вот — от этого дивного серого камня. Если их смешать, сильно-сильно сжать, а потом долго греть, не доводя до плавки… Не могут ли мельчайшие частицы одного просочиться между частицами другого? Срастись, смешаться на самом нутряном, сокровенном уровне? Звучит глупо, конечно, но сама суть этой идеи меня не оставляет в покое.

Я ошарашенно смотрел на него. Ученый муж XVIII века, опираясь на натурфилософию и интуицию, только что описал мне базовый принцип порошковой металлургии. Мои знания из будущего наложились на его смелую, почти алхимическую гипотезу.

— Пропитывание… — прошептал я. — Спекание… Леонтий Филиппович, это гениально! Это против всех известных правил, и именно поэтому может сработать!

Эта идея, опережавшая время на два столетия, была безумной. На следующий же день в кузнице, под удивленными взглядами мастеров, привыкших, что железо нужно «пользовать огнем да молотом», а не «толочь в пыль», начали строить мощный винтовой пресс и герметичную муфельную печь. Битва за «Титан» вступала в свою решающую и самую странную фазу.

В самый разгар наших опытов по спеканию металлов, когда в кузнице, казалось, пахло чистой наукой, в Игнатовское прибыл груз, способный потопить любой, даже самый прочный проект. Под конвоем драгун, в щегольской карете, к нам пожаловал царевич Алексей Петрович. Его прибытие было ссылкой, обставленной как визит вежливости, и от этого лицемерия становилось только горше.

Я встретил его у крыльца своей конторы. Из щегольской, обитой бархатом кареты, дверцу которой распахнул ливрейный лакей, показался угрюмый юноша, каким его описывали при дворе. Молодой человек, отчаянно и неумело пытался казаться европейским принцем. Напудренный парик сидел набекрень, дорогие брюссельские кружева выглядели чужеродно на фоне дымящих труб, а на губах застыла презрительная складка, видимо, почитаемая им за признак аристократической породы. Он с брезгливостью оглядел мой рабочий двор, заваленный угольной пылью и обрезками металла, словно грязную конюшню.

Рядом с ним, не отступая ни на шаг, суетился его наставник, барон Гюйссен. Невысокий, с вкрадчивыми, плавными движениями и елейной улыбкой, он был полной противоположностью своему подопечному. Однако его маленькие глазки хорька выдавали в нем человека себе на уме. Этот персонаж насторожил меня сразу. Вся логика царского приказа, по которому я становился главным воспитателем наследника, рушилась.

Зачем здесь Гюйссен? Ответ пришел сам собой: барон был надзирателем. Причем не за царевичем — за мной. Это была уступка той самой боярской партии, которую Петр разгромил на суде, но не уничтожил. Он бросил им кость. «Хотите приглядывать за моим выскочкой-бароном? Извольте. Вот вам официальный полупост при наследнике, наблюдайте, докладывайте». У меня не было сомнений, что каждое мое слово и каждая ошибка Алексея будут немедленно превращаться в доносы, летящие в Москву к его могущественным покровителям. Это превращало воспитание упрямого мальчишки в тонкую игру под неусыпным, враждебным надзором.

— Месье барон, — процедил Алексей на французском, обращаясь ко мне, словно я был одним из его камердинеров, и намеренно игнорируя мой вежливый поклон. — Отец мой, государь, полагает, что созерцание сих дымных и шумных увеселений пойдет на пользу моему образованию. Надеюсь, вы не будете слишком обременять меня своим обществом.

Любая попытка приобщить его к делу была обречена на провал, это ясно. Вот же засранец! Он не просто ленив — он идейный противник всего, что я здесь строю. Для него мои заводы являлись бесовщиной, губящей ее благочестивую душу. Прямое давление было бессмысленно. Единственный путь — дать ему то, чего он, как ему казалось, жаждал: власть.

Ну что, поиграем в ваши игры, царевич.

— Ваше высочество, — сказал я с самой серьезной миной, — ваше прибытие — дар Божий. Игнатовское разрослось, и я не в силах уследить за всем. Казна несет убытки от воровства и беспорядка. Мне нужен человек с государственным умом и незапятнанной честью, который бы взял на себя контроль над расходами и приходами.

Глаза царевича блеснули. Он увидел в моих словах признание, а роль ревизора, стоящего

— Воистину государственная задача! Его высочество, с его обостренным чувством долга, как никто другой, справится с искоренением смуты и хищений!

— Что ж, — с деланой усталостью вздохнул Алексей. — Если долг зовет, я готов понести и этот крест.

Ловушка захлопнулась. Я выделил ему контору, дьяков и отдал все хозяйственные книги, после чего начался хаос. Направляемый Гюйссеном, Алексей принялся наводить свой «порядок», который оказался хуже любого бунта. Он действовал из убеждений, не из глупости.

Первым делом он остановил отгрузку крепежного леса, начав тотальную проверку в попытках уличить моих приказчиков в воровстве. На все доводы, что это необходимый элемент в современном строительстве, он отвечал: «Борьба с мздоимством важнее сиюминутной выгоды».

Затем он нагрянул на угольный склад. Узнав, что лучшую партию кокса готовят для моей экспериментальной печи, он приказал немедленно направить все на отопление солдатских казарм. Я попытался мягко с ним поговорить и объяснить, что от этой плавки зависит будущее, защита рубежей.

— Защита рубежей, барон, начинается с заботы о простом солдате, — парировал он с непоколебимой уверенностью в своей правоте. — А ваши алхимические опыты, отвращающие народ от веры, могут и подождать. Думаю, Господу будет угоднее, что именно православный воин будет в тепле, а не ваша бесовская машина.

Наша важнейшая плавка была сорвана. Игнатовское, работавшее как единый механизм, начало давать сбои. Я намеренно пока не брал ситуацию под контроль. А вот мои мастера пытались «партизанить»: Федька по ночам тайно вывозил со склада нужные детали, Гришка пробовал «по-простому» поговорить с царевичем, но натыкался на стену холодного высокомерия. Даже Изабелла, по моей просьбе, пыталась завести с ним разговор о европейских мануфактурах, но он лишь отмахивался: «Не утруждайте себя, мадемуазель. Я знаю, как обстоят дела в настоящей Европе, а не в ее уродливом подобии».

Он искренне верил, что спасает Россию от меня, от моих машин, которые несли с собой гибель его миру.

Когда ущерб от деятельности царевича стал критическим, стало ясно, что его нужно немедленно убрать из производственного цикла, но так, чтобы не спровоцировать открытый бунт (а я до последнего надеялся, что он сам придет к верным выводам). Единственным выходом я увидел перевод «войны» на его поле, в интеллектуальную плоскость, где он считал себя неуязвимым. Дождавшись момента, когда он в очередной раз устроил разнос моим приказчикам, я подошел к нему с видом человека, пришедшего с делом чрезвычайной важности.

— Ваше высочество, — обратился я у царевичу, раскладывая на его столе стопку баллистических расчетов Магницкого. — Прошу прощения, что отвлекаю от государственных дел, но возникла проблема, которую без вашего острого ума нам не решить. Профессор Магницкий завершает таблицы для новой артиллерии, однако он упрям, как все старики, и мог упустить важную деталь. Я был бы крайне признателен, если бы вы, как человек с европейским образованием, взглянули на логику его вычислений.

Это был точно рассчитанный удар по его тщеславию. Я предлагал ему проверять, быть не учеником, а ревизором. Алексей, увидев в этом шанс доказать свою значимость, с снисходительной усмешкой согласился.

Запершись с Магницким в его лаборатории, Алексей первые дни тщетно пытался найти ошибку, цепляясь к терминам и формулировкам. Очень скоро стало ясно, что он угодил в чужой, непонятный ему мир. Страницы, испещренные синусами, косинусами и знаками интегралов, были для него лишь бессмысленной абракадаброй, перед которой пасовало все его гуманитарное образование. Строгая, безжалостная математическая логика не оставляла ему ни единой лазейки.

Магницкий же, не видя подвоха и обрадованный появлением столь высокородного собеседника, с восторгом пытался посвятить его в таинства своего ремесла.

— А здесь, ваше высочество, мы берем производную, чтобы найти точку максимального подъема ядра! — с энтузиазмом объяснял он, выводя на доске очередную формулу.

Алексей слушал, и на его лице медленно проступало выражение загнанного зверя. Он не мог даже сформулировать вопрос, чтобы скрыть свое невежество. Это было унижение куда более глубокое, чем работа в грязном цеху.

Развязка наступила через неделю. Магницкий, чтобы как-то приобщить своего «ученика» к делу, решил научить его пользоваться логарифмической линейкой. После долгого и терпеливого объяснения принципа действия он предложил:

— А теперь, ваше высочество, попробуйте сами. Давайте извлечем корень квадратный из ста сорока четырех. Простое упражнение для закрепления.

Алексей взял в руки гладкую, отполированную «деревяшку». Он неуверенно подвигал движок, посмотрел на риски-черточки, его лицо выражало полную растерянность. Он не запомнил, какую шкалу использовать, а гордость не позволяла переспросить.

Я вошел в лабораторию в самый нужный момент. Картина, на которую я долго рассчитывал, предстала во всей красе: наследник престола, будущий самодержец, с багровым от напряжения лицом беспомощно вертел в руках простейший счетный инструмент. Рядом — спокойный, добродушный Магницкий в ожидании ответа.

Мой приход, очевидно, подвел черту. Алексей, должно быть, прочел в моем взгляде то, чего там и не было, — насмешку, триумф, подтверждение его ничтожности. Он с ледяным, почти безразличным спокойствием положил инструмент на стол.

— Благодарю вас, профессор, за занимательный урок, — произнес он лишенным всяких эмоций голосом. — Весьма остроумная игрушка. Однако, боюсь, у меня есть дела поважнее, чем двигать эти щепки.

Царевич оправил кружева на манжетах и, не удостоив меня даже взглядом, вышел из лаборатории с высоко поднятой головой. Я подошел к столу и взял линейку. План сработал, но результат меня расстроил.

— Я, кажется, обидел его высочество, — растерянно пробормотал Магницкий.

— Вы все сделали правильно, Леонтий Филиппович, — тихо ответил я. — Иногда, чтобы человек задумался, ему нужно показать, что он не знает ничего.

Жаль правда, что Алексей не задумался. Он вынес свой приговор. Выйдя из конторы, он столкнулся с Федькой, который нес мне новую деталь для «Титана», и остановил его.

— Что это? — спросил он, ткнув пальцем в блестящий кусок металла.

— Деталь, ваше высочество. Для машины паровой, — смутившись, ответил Федька.

— Отнести в переплавку, — гневно приказал Алексей. — Негоже тратить государев металл на бесполезные забавы, когда солдатам сапоги справить не на что.

Стрельнув взглядом в мою сторону, он пошел прочь, оставив ошеломленного Федьку с деталью в руках. Я наблюдал за ним из окна. Кажется, это было объявление войны — холодной, тихой, идеологической. Стремясь нейтрализовать наследника, я собственными руками создал себе самого опасного и непримиримого врага.

Глава 16

Выйдя из конторы, я подошел к оцепеневшему Федьке и спокойно забрал у него из рук деталь.

— Положи на верстак, Федор. Этого не будет, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали и другие. — С его высочеством и его наставником я разберусь.

Противостоять им в лоб или апеллировать к здравому смыслу было бесполезно. Я решил нанести ответный удар на их же поле — в борьбе за умы моих людей. На следующий день, когда Гюйссен, собрав десяток самых набожных жен и стариков, попытался организовать у ворот Игнатовского молебен «об избавлении от бесовских машин», я не стал его разгонять. Дождавшись конца, я подошел к местному священнику.

— Благодарю за молитвы, отец, — сказал я с самым смиренным видом. — А теперь прошу вас освятить дело истинно богоугодное.

На глазах у той же толпы на площадь выкатили первую пушку из новой партии, предназначенной для защиты южных рубежей от набегов басурман. Священник, не смея отказать, провел обряд. А после я, перекрестившись, передал ему увесистый кошель с серебром — пожертвование на ремонт старой церкви.

— Пусть солдаты наши с Божьей помощью бьют врага, а мы здесь, в тылу, помолимся за них и поможем дому Божьему', — громко сказал я.

Эффект был ошеломительным. В глазах людей я из «барона-антихриста» превратился в рачительного, благочестивого хозяина и патриота. Гюйссен понял, что его тонкая игра провалилась. Ну еще бы. Глупостями занимается. Такая история иноземными шпионами (которые не один день готовились) не получилась толком, а тут какой-то старик, полунаставник. Мелкий прыщ.

Теперь, подготовив почву, пора было избавляться и от него. Дальнейшее присутствие Гюйссена в Игнатовском представляло прямую угрозу. Формальный предлог нашелся быстро. Собрав начальников цехов, я объявил, что работа над новым сплавом для «Титана» переходит в разряд «особо секретных государственных дел». Я составил и подписал указ, согласно которому доступ в металлургическую лабораторию и прилегающие мастерские отныне разрешался только по специальным допускам.

Вечером того же дня я вызвал к себе барона Гюйссена. Он явился, пытаясь сохранить елейную улыбку, правда на лице не было прежней уверенности.

— Барон, — я пододвинул ему копию указа. — С завтрашнего дня в Игнатовском вводится особый режим в связи с началом работ чрезвычайной важности. Прошу ознакомиться.

Он пробежал глазами бумагу, его лицо вытянулось.

— Что это означает? — в голосе прозвучали визгливые нотки. — Вы хотите запретить мне, наставнику его высочества, наблюдать за процессом обучения? Это произвол! Я буду жаловаться Государю!

— Это не произвол, барон. Это режим секретности, — спокойно ответил я. — А поскольку у вас, как у иностранного подданного, не может быть допуска к работам такого уровня, ваше дальнейшее пребывание здесь становится… нецелесообразным. Для вашей же безопасности.

Дверь с грохотом распахнулась, и в контору, не постучав, ворвался Алексей. Не знаю что он хотел изначально, но Гюйссен сходу нажаловался, пользуясь случаем. Лицо царевича пошло красными пятнами.

— Что вы себе позволяете, Смирнов⁈ — громко рыкнул он. — Вы не имеете права! Вы изгоняете моего человека! Это прямое посягательство на мой статус, на волю моего отца!

Мне кажется, он защищал не Гюйссена, а свой униженный авторитет. Молча подойдя к тяжелому, окованному железом сундуку, служившему мне сейфом, я неторопливо достал оттуда свиток с большой сургучной печатью.

— Вот, ваше высочество, другая воля вашего отца, — я развернул на столе указ, данный мне Петром после суда. — Здесь мне предоставлены чрезвычайные полномочия для выполнения поставленной задачи. И право устранять любые препятствия, которые могут возникнуть на этом пути. Любые.

Я строго смотрел на него, он не выдержал моего взгляда.

— А что до вашего воспитания, — я намеренно понизил голос, заставляя его вслушиваться, — то в этом же указе Государь, радея о вашем будущем и желая видеть в вас мужа государева, а не дворцового щеголя, выразил надежду, что я смогу приобщить вас к наукам и к труду. И если методы интеллектуального вразумления не принесут должных плодов, я имею полное право ознакомить вас с работой простого мастерового. Сами знаете, ваш батюшка сам не прочь руками поработать. Поэтому, я думаю, что неделя у доменной печи или в шахте, в одной робе с рабочими, быстро выбьет из вашей головы праздные мысли. Это старый и весьма действенный педагогический прием, не так ли?

Я угрожал полным разрушением его сословной спеси. Для Алексея перспектива физического труда наравне с «чернью» оказалась страшнее любой плахи. Он побледнел, отступил на шаг. Гнев испарился, уступив место растерянности и затаенному страху. Он был побежден. И это меня расстраивало, ведь я хотел бы чтобы этот человек был хотя бы немного похож на своего отца.

Гюйссен, наблюдавший за этой сценой, понял, что его игра окончена. Его главный щит сломался. Он съежился, мгновенно превратившись из влиятельного интригана в напуганного иноземца.

На следующий день барон Гюйссен в сопровождении двух моих гвардейцев отбыл в Петербург «для срочного доклада о чрезвычайных успехах его высочества в освоении наук». Шпион был устранен. Глядя, как Алексей провожает карету своего единственного союзника, я не чувствовал триумфа. На его лице была легкочитаемая затаившаяся ненависть. Пропасть между мной и наследником престола только что стала непреодолимой.

В день отъезда Гюйссена мои мысли были заняты только царевичем. Когда Петр Великий решил доверить мне воспитание сына, я был воодушевлен, несмотря на то, что поначалу идея мне «не зашла». Весь день я думал как расположить к себе царевича и перевернуть ход истории, сохранить преемственность династии, предотвратить дворцовые перевороты. Но чем больше я вникал в положительные или отрицательные черты личности Алексея, тем больше я разочаровывался. Задача была невозможной. Может, действительно, царевич не достоин царства? Ведь дворцовые перевороты, в конце концов, привели к воцарению Екатерины Второй, которая (не знаю насколько это правда, но меня так учили в школе) привела страну к «золотому веку».

Мне не спалось. Мысли раздражали. Бессонница выгнала меня из дома в холодную, пронзительную ночь, пахнущую далеким дымом. Ноги сами привели меня к самому уединенному месту в Игнатовском — к краю старого глиняного карьера. Каково же было мое удивление, когда я оказался не один

Я подошел и встал рядом. Он даже не шелохнулся. Мы долго молчали, тишина была напряженнее самого громкого спора. Ветер шелестел в прошлогодней траве, и казалось, сама вечность смотрит на нас двоих.

— Вы ненавидите меня, барон? — его тихий голос, лишенный надменности, заставил отвлечься от мыслей.

Я посмотрел на его профиль, едва различимый в темноте.

— Нет, ваше высочество. Я вас не понимаю.

Он резко обернулся, на лице была одна эмоция — ярость.

— А я вас понимаю, барон. И ненавижу. Вы думаете, вы строите величие? Вы строите ад на русской земле. Вы и мой отец. Вы сдираете с нее кожу, ее веру, ее душу, и натягиваете на нее этот ваш немецкий, протестантский кафтан. Ваши машины, ваши заводы… Это идолы, которым вы приносите в жертву живых людей. Вы отвращаете их от Бога, заменяя молитву грохотом молотов. Вы — чума. И я сделаю все, чтобы остановить вас.

Кажется, мне только что официально объявили войну.

— А сильна ли та вера, ваше высочество, которая боится паровой машины? — спросил я так же тихо. — Разве Господь не дал человеку разум, чтобы тот облегчил свой каторжный труд?

— Разум дан для постижения Божьего промысла, а не для создания адских механизмов, которые дымят и отравляют воздух! — отрезал он. — Вы несете соблазн и погибель для души!

Я слушал его с бесконечной усталостью. Передо мной стоял упрямый юноша — в нем воплотилась вся трагедия моей страны, ее вечный, кровавый разрыв между прошлым и будущим.

— Вспомните историю, ваше высочество. Вы должны были изучать это, — сказал я. — Вспомните великий Константинополь. Пока его мудрецы вели бесконечные споры о том, сколько ангелов может уместиться на острие иглы, султан Мехмед отливал пушки, способные сокрушить их тысячелетние стены. Их благочестие и молитвы не спасли их от янычарских сабель. Потому что силу можно победить только большей силой. Все остальное — красивые слова для самоуспокоения перед смертью.

Он хотел возразить, но я не дал ему вставить и слова. На эмоциях я даже чуть повысил голос.

— Вы говорите о душе. А я — о телах русских солдат, которых ваш дед и отец клали тысячами, потому что у шведов были лучшие ружья и лучшая сталь. Я строю заводы, чтобы наши мужики не затыкали собой дыры в обороне. Чтобы их матери и жены не выли по ним в деревнях. Вы печетесь о чистоте веры, а я — о том, чтобы у этой веры были крепкие стены и острый меч для защиты. Ибо без этого любая, даже самая святая земля, превращается в пастбище для чужих коней.

Я умолк. Пришлось сдержать себя, чтобы не наговорить лишнего. В голове пронеслась еще не случившаяся история — картина из будущего, которое было моим прошлым. Другой наследник, другой Петр, внук Петра Великого, взошедший на трон… Его росчерк пера, одним махом возвращающий прусскому королю Фридриху все земли, завоеванные Россией, и обнуляющий победы, оплаченные кровью десятков тысяч солдат. Память подбросила и другую фразу, от русского полководца два века спустя, с горечью сказавшего: «Мы их спасли, и они нам этого никогда не простят». Потому что слабость и милосердие в большой политике воспринимаются не как добродетель, а как приглашение ударить в спину.

— И самое страшное, ваше высочество, — я взял себя в руки спокойным тоном заговорил, — в том, что слабость не рождает благодарности. Она рождает лишь презрение и желание добить. Проявив милость к поверженному врагу, вы не обретете друга. Вы лишь дадите ему время собраться с силами и вернуться, чтобы вонзить вам нож между лопаток. Таков закон этого мира. И правитель, который этого не понимает, — не правитель, а могильщик своей страны.

Я повернулся, чтобы уйти. Я сказал все.

— Вы… Вы не человек, барон, — донеслось мне в спину. В его голосе была растерянность. — Вы мыслите, как… как ваши бездушные машины.

— Возможно, — ответил я, не оборачиваясь. — Но именно такие «машины» и строят империи, ваше высочество. А благочестивые мечтатели лишь пишут им эпитафии.

Я ушел, оставив его одного на краю пропасти. Этот разговор не сблизил нас, а жаль. Разговор вырыл между нами бездну.

После нашего ночного разговора Алексей погрузился в глухую, угрюмую меланхолию. Он больше не пытался саботировать работу, однако его бездействие было почти столь же разрушительным. Целыми днями он бесцельно бродил по территории Игнатовского, словно призрак, окутанный облаком смертельной скуки. В его глазах потухла даже ненависть, уступив место апатии. Это затишье было обманчивым, как штиль перед бурей. Беспокойному уму Алексея требовалось срочно найти применение, иначе он начал бы разрушать себя изнутри.

Я решил сменить тактику и пригласил его в свою химическую лабораторию. Ко мне зашел человек, идущий на эшафот в ожидании очередной порции нравоучений. Но я молчал, просто начал работать.

На его глазах из невзрачного зеленого камня, истолченного в порошок и смешанного с углем, в жаре печи родилась ослепительная капля чистой меди. Затем из серого, тусклого галенита я извлек тяжелый, серебристый шарик свинца. Я не объяснял химических формул, просто показывал ему превращение. Трансмутацию. Чудо, которое веками искали алхимики, происходило здесь, на его глазах, и подчинялось знанию. В апатичных глазах царевича впервые за долгое время мелькнул проблеск живого интереса — скорее даже азарт игрока, пытающегося разгадать секрет фокуса.

Дождавшись, пока наживка будет проглочена, я перешел к главному, принеся стопку тяжелых, переплетенных в кожу трофейных фолиантов.

— Ваше высочество, — сказал я как можно более буднично, — мы бьемся над загадкой упругой стали. Ответ, скорее всего, здесь. Но эти книги написаны на готической немецкой скорописи и на латыни. Моих знаний не хватает, чтобы разобрать эти каракули, а вы, я знаю, сильны в языках.

Я делал вид, что прошу о помощи в простом, рутинном деле.

— Это скучная, кропотливая работа, — продолжил я. — Не думаю, что она достойна вашего внимания…

— Я справлюсь, — перебил он меня, я все же задел его самолюбие. Он принял это как вызов своему интеллекту.

— Разумеется, — кивнул я. — Но одному вам будет тяжело. Я попросил баронессу де ла Серда помочь вам с ведением записей и переводом особо сложных мест. Она, как и вы,

В дверях лаборатории появилась Изабелла. Я заранее поговорил с ней, и она с радостью согласилась, увидев в этом возможность быть полезной общему делу.

Их совместная работа началась на следующий день. Поначалу Алексей вел себя отстраненно, пытаясь низвести роль Изабеллы до простого секретаря. Однако он быстро убедился, что перед ним обладательница гибкого и острого ума, а не придворная кукла. Вместе они погрузились в лабиринты старинных текстов, где в одном из трактатов наткнулись на зашифрованный рецепт «стали, упругой, как скифский лук». Для ее создания, гласил рецепт, в расплав требовалось добавить «кровь небесного дракона».

Здесь и начался их первый настоящий спор. Алексей, со своей склонностью к мистицизму, настаивал, что это аллегория, духовный символ. Изабелла же, с ее прагматичным складом ума, предположила, что речь идет о конкретном, редком минерале, который в старину могли связывать с упавшими «небесными камнями».

Они спорили, перерывали другие книги в поисках подтверждений (царевич отправлял гонцов в Питер за необходимыми ему книгами), сверяли алхимические символы. В этом интеллектуальном поединке Алексей преобразился. Забыв о своей вражде, он был полностью увлечен. Впервые в жизни кто-то спорил с ним на равных, апеллируя не к его титулу, а к силе аргументов (главное, что это был не я или Магницкий).

Я начал замечать, что его интерес к старинным текстам начал незаметно переплетаться с интересом к своей удивительной напарнице. А я, получая от Магницкого доклады об их успехах, понимал, что пытаясь решить технологическую задачу, я, возможно, начал решать куда более сложную — задачу очеловечивания наследника.

За тихой академической работой царевича и Изабеллы с нескрываемой радостью наблюдала Любава. Ее вотчина — большая, жарко натопленная кухня — была идеальным наблюдательным постом. В ее простом и мудром женском миропонимании все складывалось как нельзя лучше: утонченная, ученая барышня-иноземка и наследник престола — что может быть правильнее? Два сапога пара. И если Господь управит и между ними вспыхнет искра, главная соперница за сердце хозяина будет устранена самым естественным и почетным образом. И, освободившись от этой тревоги, она с удвоенной силой принялась вить свое гнездо, окружая меня заботой. И все это я понял значительно позднее, тогда же я был «слеп».

Когда я, забыв о времени, до глубокой ночи корпел над чертежами «Титана», она приносила еду прямо в лабораторию. Без слов ставила на стол кружку горячего сбитня, забирала мой прожженный кислотой камзол, чтобы утром вернуть его с аккуратной, почти невидимой штопкой, следила, чтобы в конторе горел огонь и бумаги лежали в идеальном порядке. Ее забота была тихой, безмолвной войной за мое внимание.

Но, к своему стыду, я почти не замечал этого. Все мои мысли были там, за тысячи верст, на Урале. Отсутствие вестей от Нартова и Орлова, затянувшееся более чем на месяц, давило сильнее любых плохих новостей. Там стряслось что-то серьезное. Интуиция, отточенная на решении сложных задач, твердила: в механизме под названием «Уральская экспедиция» что-то сломалось.

Часами просиживая над картами, я пытался предугадать, что могло пойти не так. По моим приказам готовили резервную партию паровых насосов и самых ходовых запчастей, но ящики, промаркированные и готовые к отправке, стояли на складе мертвым грузом — я не знал, нужно ли это сейчас. Я был похож на хирурга, приготовившего все инструменты для сложнейшей операции, но не знающего, где его пациент.

Выжженный этой тревогой, я стал рассеянным и отстраненным. Машинально благодарил Любаву за принесенный ужин, не видя тоски и надежды в ее глазах. Хвалил ее за порядок, не замечая, как она, поправляя скатерть, украдкой касается моей руки. Ее тихая любовь расцветала рядом, а я, поглощенный призраками собственных страхов, был слеп.

Развязка наступила внезапно, на исходе месяца гнетущего молчания. В тот вечер я сидел над картой Урала, когда во двор вихрем влетел всадник — загнанный, покрытый грязью с ног до головы человек на измученной лошади. Едва не выпав из седла, он, шатаясь, бросился к моей конторе. Гвардеец, что проводил его с КПП, помог ему добраться. У гонца был пропуск — значит свой.

— Срочное! Барону Смирнову! Лично в руки! — прохрипел он, протягивая запечатанный сургучом пакет.

Пальцы не слушались, пока я срывал печать. Внутри было два листа.

Глава 17

Три недели. Три недели этот человек мчался через всю страну, чтобы доставить мне весточку из другого мира.

Первое письмо, исписанное размашистым, рубленым почерком Орлова, было сухим. Диверсия. Авария. Гибель «Хозяина», как назвали его местные. Краткое описание допроса пленного немца. И два слова, от которых стало неютно — операция «Железная ржавчина». Орлов, со своей солдатской прямотой, докладывал факты. Война есть война, и враг оказался хитрее, чем я предполагал. Я уже начал мысленно прикидывать план ответных действий.

А потом я развернул второй лист. Он был написан каллиграфическим почерком Нартова. И это был даже не отчет, а крик души. Андрей писал о гибели старого мастера Потапа, который полез под обломки, пытаясь спасти их общее детище. Писал о спорах с Демидовым, о чугуне, который крошился в руках, о своем отчаянии и бессилии. В каждой строке сквозила боль инженера, который знает, как надо, но не может этого сделать. А в конце, почти на полях, была приписка, которая и смутила, и расстроила: «Эх, был бы ты здесь Петр Алексеич… Ты бы нашел, как эту формовочную землю „заговорить“, чтобы она не плыла. ты бы придумал, какой состав в глину добавить. У тебя на всякую хворь свой рецепт находится…»

Я тяжело выдохнул. Ярость, обида, чувство вины — все смешалось в один ком. Я с силой сжал кулаки, прошелся по комнате, тупо уставился в стену. Вера Нартова в меня, в почти божественные, как ему казалось, способности, была абсолютной. Я не бог. Я просто человек. Ни один учебник по металлургии не мог подсказать мне, как в условиях XVIII века заставить простую глиняную форму выдержать вес и жар многопудовой отливки.

Пришлось силой воли, вытаскивать себя из этой эмоциональной ямы и заставлять мозг работать. Хватит рефлексировать, надо действовать.

— Позвови ко мне Магницкого и капитана де ла Серду, — глухо приказал я вошедшему помощнику.

Они застали меня склонившимся над огромной картой России. Два письма лежали рядом.

— Что вы видите, господа? — спросил я, когда дал время на ознаковмление с письмами.

— Я вижу трусливый удар в спину, — ответил де ла Серда, пробежав глазами отчет Орлова. — Враг боится открытого боя.

— А я вижу неэффективность, — добавил Магницкий, вглядываясь в письмо Нартова. — Зачем взрывать целую машину, если можно просто вывести из строя клапан или подсыпать абразив в масло? Это, Петр Алексеич, демонстрация с целью запугать и показать, что они могут достать нас где угодно.

— Вы оба правы, — я поднял на них глаза. — Но я вижу удар по системе.

Я ткнул пальцем в точку, обозначавшую уральские заводы.

— Они бьют по логистике. Удар по Уралу — это нехватка металла и, что еще страшнее, кокса для всех наших паровых двигателей здесь, в Игнатовском.

Мой палец прочертил линию на юг, к Астрахани.

— Атака скоординирована, я в этом не сомневаюсь. Пока их диверсанты взрывают машины на Урале, другие их агенты уже наверняка тормозят подвоз селитры и серы с юга. Нас не пытаются победить в открытом бою. Нас пытаются задушить, перерезав артерии нашей еще не родившейся промышленной империи.

— Значит, нужно ехать, — твердо сказал де ла Серда. — Собрать отряд и навести там порядок.

— Поздно, капитан. Пока мы доберемся, там останется выжженная земля. И главное — я не могу. Я нужнее здесь. Ехать сейчас на Урал — все равно что хирургу бросить свои инструменты и бежать за пациентом с одним скальпелем в кармане.

Я обвел их взглядом.

— Мое решение может показаться вам странным. Но я остаюсь здесь. Игнатовское — с сегодняшнего дня станет главным штабом. Отсюда мы будем вести эту войну. На расстоянии. Я смотрел на карту, на эти тысячи верст, отделяющие меня от Нартова. Я не мог дать ему свои руки или станки из этой мастерской. Но я мог дать ему то, чего не было ни у кого в этом мире, — свои знания и методику поиска решений. Да и Нартов с Орловым должны быть уже самостоятельными единицами наших проектов. Это должно было хватить. Просто обязано было хватить, иначе все это не имело никакого смысла.

Началась самая странная война в моей жизни, где полем боя была карта, а снарядами — листы бумаги, летящие через всю страну. Перед отправкой первого гонца у нас с Магницким состоялся непростой разговор.

— Ты уверен, что они справятся? — спросил он, с сомнением разглядывая мои чертежи. — Там другие руки, другой уголь, другая глина.

— Я не уверен, Леонтий Филиппович. Я надеюсь, — ответил я, сворачивая листы в тугой свиток. — Это единственный шанс. У меня нет возможности отправить им образцы наших материалов, это займет огромное количество времени — пока мы изготовим, пока доставим — нет, это не выход. Я могу дать самый лучший, самый подробный план, какой только способен создать. Я уверен, что Нартов на месте сможет его адаптировать.

Первый гонец ускакал на восток, унося с собой эту хрупкую надежду. И потянулись недели ожидания. Проклятые, вязкие, бесконечные недели. Я стал раздражительным, срывался на мастерах из-за пустяков, чего раньше себе не позволял. Сон ушел. Любава несколько раз находила меня глубокой ночью в холодном цеху, где я в сотый раз проверял наладку станка, просто чтобы занять руки и отогнать тревожные мысли. Это ожидание было хуже любой пытки. Оно выедало изнутри, потому что я ничего не мог контролировать.

Ответный гонец прибыл через месяц. Месяц и еще две недели. Он привез небольшой, тяжелый, окованный железом ящик. Вскрывали мы его в лаборатории, в полной тишине. Внутри, на подстилке из сена, лежал уродливый, расколотый кусок чугуна — мой идеальный цилиндр, точнее, то, что от него осталось. Излом был страшным: неровный, с крупными, блестящими кристаллами, он кричал о хрупкости металла. Под обломком лежал сложенный вчетверо, перепачканный сажей листок — письмо от Нартова.

'Петр Алексеич.

Ваши чертежи верны для игнатовских условий. Здесь — они не работают. Прилагаю образец излома. Структура крупнозернистая, металл рвет по границам зерен при остывании ниже красного каления. Известь не помогает. Провел три плавки с разной температурой — результат тот же. Мастера разводят руками, Демидов тоже начинает волноваться. Я вынужден искать свое решение, иначе мы потеряем все.

Нартов'.

Этот треснувший кусок металла и скупые, аргументированные строки заставили меня нахмуриться. Но потом, при здравом размышлении, я вдруг осознал, что Андрей не жаловался, он анализировал, проводил эксперименты и брал на себя ответственность. Он, мой ученик, говорил мне, своему наставнику, что моя идеальная теория разбилась о реальность и раз он пишет, что будет искать ответ сам, стоит только довериться великому гению. Я невольно улыбнулся. Некое чувство гордости заполнило меня.

При этом сама техническая проблема заставила меня задуматься. Я же все рассчитал! Оставив Магницкого сокрушенно вздыхать над письмом, я унес этот кусок чугуна в лабораторию. Следующие двое суток я не выходил оттуда. Я привлек Магницкого. Вместе мы травили излом кислотой, изучали структуру под лупой. Я выдвинул гипотезу: «В этом чугуне есть какая-то дрянь, „холодноломкость“ вызывает». Магницкий вспомнил об описании «блуждающего огня», который «пожирал крепость железа». Фосфор. В уральской руде его было втрое больше, чем в нашей. Мой идеальный рецепт был рассчитан на идеальные ингредиенты.

Пришлось признать свою ошибку. Нартов был прав. Я сидел слишком высоко и далеко, чтобы видеть детали. Новое решение родилось из случайного наблюдения. Я увидел, как Любава на кухне снимает ложкой пенку с кипящего варенья, чтобы сироп был чистым. И меня осенило.

Новый пакет на Урал ушел через три дня. В нем не было ни одного нового чертежа. Вместо этого я, исписав пять листов, отправлял изменение в самой технологии.

«Андрей, ты был прав, — писал я. — Проблема в фосфоре. Бороться с ним бессмысленно, его нужно использовать. Меняй все. Лей при более высокой температуре, почти на грани кипения. Да, риск прожечь форму велик, но это единственный способ. При такой температуре фосфор образует с железом эвтектику, жидкую и текучую. А теперь главное. Измени конструкцию литниковой системы. Сделай ее не сверху, а сбоку, с дополнительными прибылями в верхней части. Когда отливка начнет остывать, более легкие и все еще жидкие соединения фосфора поднимутся вверх и уйдут в эти самые прибыли, как шлак. Мы не уберем его из металла, мы выдавим его в ту часть, которая потом пойдет под срез. Ты получишь неоднородную, но чистую в основной своей массе деталь. Риск огромен. Но другого пути я не вижу. Решай на месте».

Отправляя гонца, я надеялся, что Нартов быстрее меня понял проблему и

Пока наша бумажная война набирала обороты, а гонцы мотались туда-сюда, как челноки в ткацком станке, в Игнатовском разворачивалась другая, не менее важная драма. Царевич Алексей, лишенный своего наставника и отстраненный от дел, изнывал от безделья. Его попытки навести порядок обернулись хаосом, а мой тихий саботаж его приказов и последующий разговор на обрыве окончательно лишили его какой-либо власти. Он бродил по территории усадьбы, окутанный облаком смертельной скуки и затаенной обиды. Его дни проходили в бесцельных прогулках и долгих, молчаливых часах, проведенных с книгой в руках. Я видел, что это напускное безразличие. Его беспокойный ум требовал пищи, а я морил его голодом.

Я решил сменить тактику. Прямое давление было бесполезно, нравоучения вызывали лишь отторжение. Нужно было действовать тоньше, превратить его из противника в наблюдателя. Триггер, спусковой крючок для этой операции, подвернулся сам собой. В Игнатовское прибыла небольшая делегация артиллерийских офицеров во главе с седым полковником, ветераном Азовских походов, которого я знал по Военной коллегии. Они приехали за новой партией легких полковых мортир, обещанных им еще месяц назад для укрепления южных рубежей.

Разговор состоялся в большой общей зале, где Алексей, делая вид, что поглощен чтением, сидел у камина. Я был вынужден сообщить полковнику неприятную весть.

— Увы, князь, с мортирами придется повременить, — сказал я, стараясь говорить как можно более буднично. — На Урале остановка. Нет металла.

— Как нет металла, барон? — ветеран изумленно вскинул брови. — Государь заверил, что к лету весь наш корпус будет оснащен по новому образцу. Нам чем татарскую конницу встречать? У нас на всю линию три старые пищали осталось.

— Таковы реалии, князь. На заводах Демидова диверсия. Враг действует хитро.

— Так что же нам теперь, барон, иконами от сабель их отбиваться? — с горькой усмешкой спросил полковник.

Эти слова, брошенные боевым офицером, зацепили Алексея сильнее любого моего нравоучения. Боковым зрением я заметил, как он вздрогнул и замер, опустив книгу. Его вера в то, что молитва важнее пушек, в устах человека, которому предстояло смотреть в лицо смерти, прозвучала для царевича как удар под дых.

При этом, я уже готовил цеха для плавки, пришлось поскрести по сусекам и выполнить обещание. Южные рубежи будут прикрыты — но Алексею это знать не следует, потеряется воспитательный эффект. А я хочу именно этого, направить его мальчишеский пыл по верному руслу, воспитать его. Ведь Петр, как мне кажется, просто упустил этот момент. Алексей, в целом не плох, ему просто нужно другое окружение, отличное от того, что было у него в реальности. А уж я постараюсь. И если у мен получится, то глядишь и преемственность власти сохраниться, да и потомок Петра Великого будет достойным дел отца своего.

Вечером я разыграл второй акт спектакля. Зная, что Алексей находится в зале, я устроил там «рабочее совещание» с Магницким и де ла Сердой. На большой стол легли донесения с Урала, карты и, главное, вещественные доказательства, захваченные Орловым: английские монеты, немецкий компас и план местности с пометками на латыни. Я не с царевичем говорил, а как бы «мимо него», обсуждая ситуацию со своими соратниками.

— Представляешь, Леонтий, какая подлость? — говорил я, перебирая бумаги. — Англичане и шведы платят своим шпионам, чтобы наши солдаты на границе остались с голыми руками. Эти люди, что мутят воду на уральских заводах, получают плату не в русских рублях. Их ведут образованные, знающие языки офицеры. Демидов жалуется, а мы из-за этого простоя не можем отправить пушки в полк князя Долгорукова. Чем он будет встречать орду в следующем месяце — одному Богу известно.

Алексей перестал делать вид, что читает. Он слушал. Каждое слово разрушало привычную картину мира. Он ушел к себе в комнату раньше обычного, ничего не сказав.

Той ночью он не спал. Позже Любава рассказала мне, что видела свет в его окне до самого рассвета. Как потом выяснилось, он лихорадочно перечитывал письма из Москвы от своих сторонников, где ему писали о «богопротивном бароне, губящем Россию». Он отчаянно пытался найти в них подтверждение своей правоты, зацепиться за привычные идеи. Но факты, которые он увидел и услышал — свидетельство боевого полковника, иностранные монеты, донесения — вступали в жестокое противоречие с тем, во что он так хотел верить.

Его мир трещал по швам. Он все еще ненавидел меня, зато теперь эта ненависть перестала быть простой.

* * *

Пока в Игнатовском разворачивались тихие психологические баталии, на Урале, за тысячи верст, шла настоящая, кровавая война. Позднее я узнал, что получив мой пакет с инструкциями, Нартов обрел второе дыхание, ведь именно нечто подобное он и хотел воплотить в жизнь, а тут как раз и мои пояснения, которые дают уверенность и не дают ложных путей. Он собрал лучших литейщиков и разложил перед ними мои эскизы, начал объяснять. Он говорил о физике процесса: о том, как жидкий фосфор, словно масло в воде, поднимется вверх и уйдет в специальные «карманы»-прибыли, очищая основную массу металла.

Первая попытка, однако, обернулась неудачей. Форму, сделанную из местной, некачественной глины, все же немного «повело» от чудовищного жара, и геометрия отливки была нарушена. Демидов уже готов был махнуть рукой, но Нартов проявил дьявольское упрямство. Он не стал выбрасывать почти испорченную деталь. Запершись в цеху на двое суток, он сконструировал специальную расточную головку и лично, почти на ощупь, довел внутреннюю поверхность цилиндра до идеала. Эта выстраданная, спасенная из брака деталь стала его личным триумфом. Он доказал — и Демидову, и себе — что гений инженера способен победить даже самую упрямую материю.

Одновременно с этой тихой производственной победой капитан Орлов вел свою, куда более громкую войну. Выжав из пленного немца-диверсанта все, что можно, он получил обрывки информации о сети связных. Вместе с лучшими следопытами Демидова он устроил на Урале настоящую облаву, вычисляя и выбивая ключевые звенья. Развязка наступила у старой переправы через реку Чусовую. Загнав ядро диверсионной группы в ловушку, Орлов понял, что живыми они не сдадутся.

— Вылезай, сволочь! — крикнул он, прячась за валуном. — Поговорим!

— С мертвецами не разговаривают, русский пес, — донеслось в ответ на ломаном немецком.

И тут же из-за деревьев ударили выстрелы. Завязался короткий, яростный бой. В этой перестрелке один из парней Орлова,

Весть об этом принес третий гонец. Он привез два письма. Одно — от Орлова, короткое, злое, с именами погибших и сухим отчетом о ликвидации. Второе — от Демидова. Когда я развернул его, я ожидал увидеть что угодно: отчеты, просьбы, новые условия. Но на листе было лишь несколько скупых фраз, написанных хозяйским почерком.

'Петр Алексеевич.

Твой механик — дьявол. Зверь твой заработал. Металл будет.

Орлов твой — цепной пес, каких я не видал. Но хорош. Свое дело знает.

Эти твари пришли за Уралом. За всем. Это наша общая война.

Жду твоего человека по охране. Старые методы здесь больше не годятся.

Демидов'.

Я долго смотрел на эти слова. В них было какое-то признание меня равным. Наш странный, вынужденный союз, начавшийся с недоверия и шпионажа, был окончательно скреплен общей победой, кровью и осознанием общего, смертельно опасного врага.

Я подошел к шкафу, где хранил личные дела своего маленького «Охранного полка». Есть у меня кандидат — очень подходящий.

Глава 18

Уральская лихорадка схлынула, оставив после себя горькое послевкусие победы и горы бумаг. Идея о том, кого послать на Урал радовала — хорошо, что я все же веду записи.

Сейчас же мой стол в конторе превратился в поле битвы иного рода: отчеты Нартова о новой стали, донесения Брюса о шведских верфях, сводки Демидова и путаные доклады приказчиков о нехватке угля схлестнулись в неравном бою. В этом бумажном потоке я попросту тонул. Попытки привлечь Магницкого были не столь успешны — мой гениальный математик видел лишь цифры, упуская стратегическую суть. Нанятый из столицы толковый дьяк и вовсе захлебнулся через три дня, не в силах отделить зерна от плевел. Мне срочно нужен был рукастый и толковый помощник. Я сам стал узким местом, тромбом в артерии собственной системы.

Решение пришло случайно. Проходя мимо библиотеки, я застал за работой Изабеллу. Склонившись над столом, она разбирала запутанную родословную одного из боярских родов, присланную Брюсом (семья де ла Серда плотно обосновалась в моей усадьбе). На листе бумаги она вычерчивала сложную схему связей, браков и взаимных обязательств. Она видела систему — то, о чем мечтал Яков Вилимович. В этот миг в голове родилась интересная мысль, как будто в сложном механизме наконец встала на место недостающая шестерня.

— Баронесса, не отвлекаю? — я остановился на пороге.

Она подняла голову, удивленно моргнув.

— Что вы, Петр Алексеич. Напротив. Разбираю эту паутину интриг. Весьма занимательное, но, боюсь, бесполезное занятие.

— Возможно, самое полезное, — я прошел в комнату. — У меня к вам деловое предложение. Мне нужен человек, способный видеть такие же паутины, но в донесениях, а не в родословных. Я предлагаю вам возглавить мою… назовем это «Сводной палатой». Стать моим личным референтом, если хотите. Человеком, который будет видеть все и докладывать мне только суть.

Она заметно напряглась, пытаясь понять, куда я клоню.

— Это не женское рукоделие, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Это тяжелая, порой нудная, но чрезвычайно важная работа. Вы будете знать столько, сколько не знает и половина царедворцев. И от ваших выводов будет зависеть очень многое.

Она молчала, зато в ее глазах разгорался огонь, чистый восторг человека, которому после долгого заточения наконец предложили дело, достойное его ума и способностей.

— Я… я согласна, Петр Алексеич, — выдохнула она, и щеки ее залил румянец. — Сделаю все, что в моих силах.

С того дня все изменилось. Изабелла с головой ушла в работу, оказавшись гениальным аналитиком. Да, в сложных технических моментах, она не справлялась (тут только Нартов словил бы суть за секунду), зато во всей остальных делах — я даже смог чуть свободнее вздохнуть. Ярче всего ее талант блеснул через неделю, когда я принес ей три, на первый взгляд, никак не связанных документа: жалобу капитана архангельского порта на отвратительное качество корабельных канатов, рвущихся на штормах; донесение нашего торгового агента о резком, необъяснимом повышении цен на лучший деготь в Вологде; и перехваченное Брюсом письмо шведского артиллериста, где тот хвастался новым, более мощным и едким порохом.

Для меня это были три отдельные головные боли. Она же, просидев над бумагами полдня (успев пару раз задать мне странные, в том числе общие технические, вопросы и даже Магницкого чуть потерроризировала), вернулась с выводом, поразительным в своей простоте и гениальности.

— Это не три проблемы, Петр Алексеич. Это одна, — заявила она, раскладывая листы передо мной. — Шведы меняют состав пороха — пока еще не поняла зачем и почему, но уверена, что это все взаимосвязано. Кажется одновременно родилась еще проблема, которая заключается в том, что им понадобилась более качественная пропитка для снастей. Поэтому их купцы тайно скупают весь лучший деготь в Вологде, взвинчивая цены. А нашим морякам в Архангельск теперь идет всякая дрянь. Наши канаты рвутся не потому, что их плохо сплели. Против нас ведут экономическую войну в том числе.

Выводы были странными, но именно это мне и нужно было — найти взаимосвязи и суть. Забегая вперед, могу сказать только, что ее догадка, несмотря на некую нестройность, была верной. Ох, сколько мне тогда пришлось разгребать, но об этом — потом.

Изабелла стала моим незаменимым фильтром. Однако наша совместная работа неизбежно сближала. Мы начали спорить. Однажды, обсуждая план поставок на Урал, я предложил жесткое, зато эффективное решение: реквизировать подводы у крестьян окрестных деревень.

— Это самый быстрый путь, — доказывал я. — У нас нет времени на торги.

— Это путь к бунту, — тихо возразила она. — Вы получите свои подводы, но потеряете лояльность людей. Они не простят вам этого. Лучше заплатить втридорога купцам, но сохранить мир в тылу.

Мы спорили до поздней ночи. Я злился на ее идеализм, она — на мою «инженерную» безжалостность. И в этом споре я вдруг разглядел в ней умную женщину, равного оппонента. Такое противостояние вызывало глубокое, пьянящее уважение.

В тот вечер, измотанные спором, мы молча сидели в кабинете. Я поймал ее взгляд — усталый, раздосадованный и какой-то заинтересованный. В нем отражалось мое собственное состояние. Это взаимное притяжение пугало нас обоих. Аристократка и бывший мастер с завода.

Наше с Изабеллой партнерство, перераставшее в нечто большее, не ускользнуло от самого внимательного — и самого несчастного — наблюдателя в Игнатовском. Лишенный непосредственного наставника и всякой осмысленной деятельности, царевич Алексей следил за нами с ревностью. На его глазах Изабелла все больше времени проводила в моем кабинете, склонившись над непонятными ему чертежами. Он терял ее. Она ускользала из его мира книг и философских споров в мой — мир логистики, донесений и интриг, приправленных безжалостной производственной логикой.

Свою тихую войну за ее душу он начал с искренней верой, что спасает ее от меня, от моей «бесовской» механики и прагматизма, губящих ее утонченную натуру. Тактика его стала тоньше: споры в лоб прекратились. Однажды он явился в «Сводную палату», когда Изабелла корпела над анализом донесений Брюса о политической обстановке в Англии.

— Баронесса, — вкрадчиво позвал он девушку, игнорируя мое присутствие в дальнем углу, — я вижу, вы изучаете доклады графа Брюса. Он, без сомнения, человек умный, однако его взгляд — это взгляд протестанта и немца. А ко мне тут пришло письмо из Москвы, от людей, что пекутся о душе России, а не только о ее карманах. Взгляните. Возможно, иная точка зрения поможет вам составить более объективный отчет для… барона.

Он протянул ей письмо, полное туманных намеков на «пагубное западное влияние» и «предательство истинных интересов отечества». Я сдержал ухмылку, мне показалось, что это была вербовка, попытка подорвать мой авторитет через «альтернативные источники информации». Может он хотел посеять в ее уме сомнение, заставить выбирать между моей прагматичной правдой и их «духовной»?

Изабелла оказалась в западне. Отвергнуть «помощь» наследника — нанести оскорбление. Принять — ввязаться в опасную придворную игру. Наблюдая за этой сценой со стороны, я вдруг осознал, как во мне закипает легкое раздражение. Конечно же, я злился исключительно как руководитель, у которого самый ценный сотрудник отвлекается на интриги. «Она мой лучший аналитик, — твердил я себе, наматывая круги по конторе, — а этот избалованный щенок пудрит ей мозги своей боярской философией. Дело страдает. Только дело. Ничего больше». Вот только это «ничего больше» звучало фальшиво даже в собственных ушах. Меня бесило, что этот мальчишка и самый сложный «проект», пытается отнять то немногое человеческое тепло, что только-только начало согревать мою жизнь. И я стал чуть строже к испанке, стараясь отдалить ее от себя, не вкатываться в близкие отношения. Гормоны, чтоб их, бурлили в крови. Я же ведь тоже не железный. Итак сколько времени был на голой силе воли.

Магницкий, видя мое состояние, как-то вечером осторожно заметил:

— Вы слишком строги к баронессе, Петр Алексеич. Ее ум — редкий дар. Его беречь надобно, а не подгонять.

Я его, разумеется, не слушал. Терпение мое лопнуло, когда я застал их за очередным спором. Изабелла, судя по всему, пыталась доказать Алексею экономическую необходимость союза с Демидовым.

— … но поймите, ваше высочество, без его металла встанут все наши заводы!

— Пусть лучше встанут заводы, чем падет вера! — с пафосом ответствовал Алексей.

— Баронесса, — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Отчет по поставкам селитры. Немедленно. Иначе доблестная армия его высочества рискует остаться без пороха, и все эти споры о судьбах веры придется вести уже под шведским флагом.

Алексей вспыхнул и, метнув в меня взгляд, полный ненависти, вылетел из кабинета. Изабелла же одарила меня взглядом, полным отстраненной обиды. Следующие дни она работала безупречно, механически. Между нами выросла какая-то стена — может оно и к лучшему. В то же время мне кажется, что я терял партнера, эта потеря оказалась на удивление болезненной.

На третий день после нашей «ссоры» она вошла ко мне в контору. Молча положила на стол два документа. Первый — идеальный отчет по селитре. Второй — короткая аналитическая записка. В ней сухим, почти математическим языком излагалось, во что казне обойдется моя идея с «реквизицией подвод». Она учла все: потери от будущего неурожая, стоимость отправки карательного отряда, репутационные издержки (в цифрах виднелись выкладки и Магницкого). Вывод был безжалостен. Но в самом конце, от руки, было приписано:

«Я понимаю важность дисциплины, Петр Алексеич. Но даже самый совершенный механизм приводят в движение живые люди. И их нельзя сбрасывать со счетов. Это неэффективно».

Она не оправдывалась, просто добавила переменную, которой в моих расчетах никогда не было, — человеческий фактор. Я смотрел на этот лист и испытывал сложное чувство, где досада смешивалась с восхищением. Этот странный треугольник становился все острее.

Записка Изабеллы заставила задуматься, но облегчения не принесла. Напряжение последних месяцев, уральский кризис, вечная борьба с интригами — все это, скопившись, выжигало меня изнутри. Работа на износ стала единственной попыткой убежать от самого себя в чертежах и расчетах. Мой проект-гигант, «Титан», пожирал все время и силы, но я все равно шел по самому краю.

Плотину прорвало со вторым гонцом от Орлова. Он привез короткое, наспех написанное личное письмо. В нем Орлов описывал гибель одного из бойцов — молодого сержанта Степана, что первым лез на стену в Евле; того, чьего убитого товарища мы нашли в овраге несколько месяцев назад. Он выжил тогда, чтобы погибнуть сейчас, в грязной перестрелке в уральском лесу, прикрывая отход командира.

Дочитав письмо, я долго сидел, глядя в пустоту. Я, человек систем и производственных цепочек, вдруг увидел за своими гениальными планами конкретную, оборвавшуюся жизнь. Я просто устал. Любой механизм имеет предел прочности — так и со мной.

Попытки вернуться к работе обернулись провалом. Сев за чертеж «Титана», я не смог провести и линии — руки не слушались, а чертеж плыл перед глазами. Вылазка в цех закончилась тем, что я сорвался на мастера из-за пустяка, накричал, распугав всех вокруг. Привычная рутина, всегда служившая мне броней, дала трещину. Механизм сломался. Вернувшись в контору, я в отчаянии вытащил из шкафа жбан с хлебным вином, припасенный для особых случаев, и начал «злоупотреблять». Тупо, методично, стакан за стаканом из оловянной кружки. На столе передо мной лежал чертеж поршневой группы «Титана», но вместо линий и размеров я видел расплывающиеся пятна. Я напивался. Впервые в этой жизни — по-настоящему, до беспамятства. И да — это было глупо и не нужно. Но я ничего не мог поделать — механизм «сломался».

Именно в таком состоянии меня и нашла Любава. Зайдя, как обычно, прибраться в конторе перед сном, она замерла на пороге.

Ни слова не говоря, она подошла и молча забрала кружку из моих ослабевших пальцев. Первым делом, осторожно отодвинув меня, она аккуратно свернула чертеж, на который я пускал пьяные слюни, и убрала его в сторону. Я поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд, не сразу узнавая. Из своей каморки она принесла теплый овечий плед и осторожно накрыла мои плечи.

А потом просто села рядом. Любава была стройной женщиной, с приятными округлыми в нужных местах чертами. Я смотрел на ее симпатичное лицо, на руки, пахнущие хлебом и домом, и во всем моем огромном, сложном мире вдруг не осталось ничего, кроме этого тихого, надежного тепла. Гул в голове начал стихать.

Не помню, кто сделал первый шаг. Может, я потянулся к ней. Может, она, видя мою беззащитность, сама коснулась моей щеки. В следующий миг я уже целовал ее —отчаянно, как утопающий, добравшийся до берега. Поначалу она чуть испугалась, но потом ответила. В этом не было ни любви, ни романтики. Мы не говорили. В этой ночи, посреди чертежей и карт, два человека утоляли самый древний голод — голод по простому человеческому теплу.

Проснулся я один, в собственной постели. В глаза бил резкий утренний свет, а в голове стучала тупая боль. Воспоминания о прошлой ночи всплывали туманными, рваными образами: пустая кружка в конторе, запах хлебного вина, теплое прикосновение… Я помнил. Легкое смущение смешивалось со странной, непрошеной благодарностью.

Спустившись вниз, я нашел Любаву на кухне. С невозмутимым видом она накрывала на стол.

— Барышня-то ваша, Изабелла, спозаранку уже в конторе сидит, бумаги перебирает. Усердная девица, — сказала она, не поворачивая головы.

В этой, брошенной будто невзначай, фразе был и укол ревности, и напоминание о сопернице, и проверка моей реакции.

— Кушайте, Петр Алексеич, — добавила она уже более мягким тоном, ставя передо мной миску с горячими щами.

В ее голосе сквозила спокойная уверенность хозяйки, знающей свое место и свою силу. От этого стало еще более не по себе.

Рассеянный, выбитый из колеи, я побрел в цех. Работа — единственное, что могло меня сейчас спасти. Сегодня предстояла важная операция — установка на «Титан» первого экспериментального поршня, сделанного по новой технологии. Контролировать ее я должен был лично.

В пахнущем маслом цеху Федька и его бригада уже возились у разобранной паровой машины.

— Готово, Петр Алексеич, — с гордостью сказал он, протягивая мне массивную, идеально отполированную деталь.

Он повернул поршень под нужным углом к свету. Я увидел крошечную, почти невидимую волосяную трещину у основания поршневого пальца. Дефект литья. Еще вчера эта деталь немедленно отправилась бы в переплавку. Но сегодня я был немного рассеян.

— Не критично, — буркнул я. — Поверхностное напряжение при остывании. Выдержит. Ставьте! Времени на переделку нет.

Федька посмотрел на меня странно. Он отдал приказ мастерам начинать монтаж.

Я стоял и смотрел, как они устанавливают бракованную деталь. С каждой закрученной гайкой меня пробирал ужас. Что я творю? Я, человек, требующий от всех абсолютной точности и построивший всю систему на контроле качества, собственными руками закладываю мину под свой главный проект. Рискую всем из-за похмелья и уязвленной гордыни. Что со мной не так?

— Отставить! — крикнул я так, что мастера аж вздрогнули и замерли. — Снимайте. Брак. В переплавку.

Подойдя к своему рабочему столу в углу цеха, я взял личный, идеально выверенный кронциркуль — эталон точности. Сжав его в руке до боли в костяшках, я смотрел на бесстрастный инструмент, осознавая, что сам перестал ему соответствовать.

Не говоря больше ни слова, я вернулся в контору. Чертежи «Титана» полетели со стола. На чистом листе бумаги я начал рисовать схему. Организационную. Схему нового порядка контроля в Игнатовском. Двойная, перекрестная проверка. Обязательное визирование каждого этапа двумя мастерами. Собственная роль финального контролера в этой схеме была намеренно минимизирована. Я строил систему, способную защитить мое дело.

Защитить от самого себя.

Глава 19

Век вдохновения кончился. Началась эпоха протоколов. Прежний я — тот, что мог часами, по локоть в масле, возиться с новым механизмом, — умер в том холодном цеху, когда едва не пустил в сборку бракованный поршень. На его месте родился дотошный и безжалостный администратор. Моя контора превратилась в канцелярию. Вместо запаха раскаленного металла и угля здесь теперь пахло сургучом и чернилами; вместо гула станков — шелест бумаг.

Каждое утро начиналось с утверждения «Протокола двойного контроля». Исписав за ночь стопку бумаги, я лично разработал этот талмуд, и теперь он висел, заключенный в дубовую раму, на стене главного сборочного цеха. Процесс, прежде державшийся на доверии и мастерстве, теперь был закован в броню процедур. Ни одна заготовка не шла в работу без моего личного визирования чертежа, под которым свою подпись ставил и Магницкий, перепроверив все расчеты. Ни один узел не попадал на сборку, пока его не принимали два независимых мастера, сверяя каждую фаску и каждый допуск с эталонным калибром и расписываясь в специальном журнале. Сам не заметил, как превратился в того самого приказного крючкотвора, которых ненавидел всей душой.

Новая система работала безупречно: процент брака упал до статистической погрешности, производство стало ритмичным и предсказуемым. Вот только душа из него ушла, и это читалось в глазах моих людей. Федька подходил ко мне не с горящими глазами и новой идеей, а с журналом под мышкой, протягивая его для подписи. В его взгляде не было обиды или непонимания — он доверял мне абсолютно, — однако прежний азарт исчез. Я сам построил этот механизм, жаль его отлаженная работа не приносила радости. Сознательно вынув себя из сердца процесса, я стал сторонним наблюдателем, функцией, визирующей бумажки. Крепость, которую я строил для защиты своего дела, все больше походила на тюрьму для моего духа.

Эта отстраненность, вынужденная холодность неминуемо перекинулась и на личную жизнь, если тот странный уклад, что сложился в моем доме, можно было так назвать. Любава почувствовала перемену острее всех. Видя, как я замыкаюсь, как гаснет во мне прежний огонь, она вместо упреков или попыток вызвать на откровенность начала действовать. Ее вотчина — большая, гудящая ульем кухня — стала центром психологической разгрузки для всего Игнатовского. Понимая, что моя новая

Изабелла же, столкнувшись с моим формализмом, избрала иную тактику. Она не замкнулась в обиде. Пару дней молча и безупречно выполняя мои отрывистые поручения, она наблюдала за мной с аналитическим интересом. Кажется, она видела симптомы глубокого внутреннего кризиса. И, как истинный стратег, решила нанести ответный удар на моем же поле.

Однажды вечером она вошла в мою контору без стука. Я поднял на нее раздраженный взгляд, готовый к очередному отчету. Но вместо бумаг она развернула на моем столе большую, аккуратно вычерченную схему.

— Петр Алексеич, я позволила себе проанализировать эффективность работы сборочного цеха после введения нового протокола, — ее голос был деловит. — Производительность выросла на двенадцать процентов. Брак сократился до полутора. Однако моральный дух мастеров, если верить моим наблюдениям, упал весьма значительно. Ваша система контроля — это идеальный кнут. Ей не хватает пряника.

На схеме была представлена разработанная ею система премирования. Сложная, многоуровневая, учитывающая все: от скорости выполнения операции до отсутствия брака и предложений по рационализации. Каждая сэкономленная копейка и удачная идея превращалась в конкретную прибавку к жалованию. Она предлагала платить больше, предлагала систему мотивации, превращающую мастеров из простых исполнителей в заинтересованных участников процесса.

— Вы требуете от них точности, но не даете ничего взамен, кроме отсутствия наказания, — продолжала она, глядя мне прямо в глаза. — Это неэффективно в долгосрочной перспективе. Люди выгорают. А это, — она постучала пальцем по своей схеме, — заставит их самих стремиться к качеству не из страха, а из выгоды.

Глядя на ее выкладки, на столбцы цифр (уверен без Магницкого не обошлось) и безупречную логику выводов, я понимал, что она говорит на единственном языке, который я сейчас был способен воспринять, — на языке системного анализа. Не оспаривая мой приказ, она предлагала его усовершенствовать, добавить в мой бездушный механизм человеческий фактор, просчитанный с математической точностью. Этот ход, где она выступила как равный партнер, на мгновение пробил мою броню.

В тот вечер, оставшись один, я долго сидел над ее запиской и схемой. В конце, под сухими цифрами расчетов, ее тонким, каллиграфическим почерком было приписано:

«Даже самый совершенный механизм приводят в движение живые люди. И их нельзя сбрасывать со счетов. Это неэффективно».

Моя защитная отстраненность и страх перед зарождающимся чувством мешают моему личному счастью и полноценному интеллектуальному партнерству. Сам, своими руками, я возводил стены, отгораживаясь от тех, кто пытался мне помочь.

Эх, Смирнов-Смирнов. Расклеился, потом собрался, опять разваливаться начал. Зато сейчас все на свои места село. От тяжелых дум меня отвлек шум на улице.

Раздался скрип десятка груженых подвод, въехавших во двор Игнатовского. Этот обоз, сопровождаемый хмурыми, бородатыми мужиками в тулупах привез какой-то груз. На козлах головной телеги сидел Андрей Нартов. Я едва его узнал. Уезжал отсюда восторженный, хоть и напуганный мальчишка, гений-самородок, чей мир был уютно ограничен стенами мастерской. Вернулся — мужчина. Усталый, с пролегшими у рта жесткими складками, с въевшейся в кожу угольной пылью, которую не отмыть и за неделю. Но главное — изменился взгляд. Юношеская восторженность исчезла, уступив место тяжелой, стальной уверенности человека, который не просто выполнил приказ, а принял на себя весь груз командования и выстоял. Смотрел он на меня как командир, вернувшийся с дальнего фронта, так смотрит офицер на начальника штаба.

Той ночью, в моей пропахшей чернилами конторе, за жбаном крепкого, пахнущего дымком кваса, он неторопливо раскладывал передо мной всю уральскую эпопею. Не доклад, а исповедь инженера, прошедшего через ад. Моя гениальная на бумаге идея с вытеснением фосфора на практике обернулась катастрофой. Первые три плавки провалились с оглушительным треском — в прямом смысле этого слова. Цилиндры, отлитые по моим инструкциям, остывая, лопались, как перезревшие тыквы, издавая короткий, сухой щелчок. Огромные болванки лучшего чугуна, на которые ушли недели работы, превращались в груду бесполезного, крупнозернистого хлама.

Теряя с каждой неудачей терпение и тысячи рублей, Никита Демидов рвал и метал. Между ним и Нартовым разгорелся настоящий конфликт. Демидов, практик старой школы, требовал решать проблему «по-уральски»: увеличить толщину стенок, добавить больше чугуна для массы, стянуть все болтами.

— Железо, Андрей, оно силу любит! — гремел он, потрясая своими ручищами. — А ты с ним, как с девкой на выданье, с линейкой своей! Хватит! Завтра же льем по-старому, по-моему!

Его поддерживали и старые мастера, с недоверием смотревшие на питерского «умника» с его непонятными чертежами и «прибылями».

Именно в этот момент Нартов проявил себя как инженер и как лидер. Он не стал спорить. Принес в контору Демидова расколотый обломок последней отливки и молча положил его на стол.

— Смотрите, Никита Демидович, — сказал он тихо, но так, что его услышали все. — Трещина идет не по всему телу. Она внизу. А верхняя часть, та, что была в прибыли, — он указал на срез, — чистая, вязкая. Петр Алексеич был прав. Мы почти у цели. Фосфор уходит вверх, как пенка с варенья. Однако мы не даем ему уйти до конца'. Не оправдываясь, он анализировал неудачу, превращая ее в аргумент. Он объяснил, что уральская глина для формовочной смеси слишком «жирная», от чудовищного жара ее «ведет», и нижняя часть формы деформируется на доли дюйма, создавая внутреннее напряжение, которое и рвет металл.

— Дайте мне еще одну попытку, — сказал он тогда, глядя уральскому хищнику прямо в глаза. — Одну. Я найду, чем вашу глину «связать». И мы победим. Если нет — я сам в эту домну полезу, слово даю.

Этот отчаянный блеф и готовность поставить на кон собственную жизнь, произвели на Демидова впечатление. Он уступил. Следующие три дня, запершись в лаборатории, Нартов колдовал над составом формовочной смеси. Пробовал все: добавлял конский волос для армирования, песок, толченый кирпич. Решение пришло случайно, когда он вспомнил, как в Игнатовском делали огнеупорные кирпичи, добавляя в глину «пережег» — старую, истолченную в пыль керамику. Шамот! Он нашел идеальный компонент, который дал форме необходимую жесткость.

Четвертая плавка

— Ты, Андрей, не просто мастер. Ты — хозяин. Настоящий.

Однако победа была горькой. Нартов развернул второй лист — короткий, рубленый отчет от Орлова. Капитан докладывал о финале охоты на лазутчиков. Группу загнали в лесу у переправы. Бой был коротким и злым. В нем погибло много народа. Орлов, выследив всю сеть, выяснил, что она уходит к подкупленным приказчикам в Тобольске, через которых шло снабжение оружием и деньгами. Наш уральский промышленный арсенал нуждался в постоянной, жесткой руке.

— Демидов не хочет его отпускать, — закончил свой рассказ Нартов. — Он видел Орлова в деле. Хочет сделать его главой всей своей службы безопасности. На любых условиях. Говорит, такой цепной пес ему самому нужен.

Потерять Орлова было все равно что лишиться правой руки. И все же иного выхода не было: мне нужен был там свой человек, облеченный доверием самого Демидова.

Кандидат был. Человек, чья исполнительность, ум и редкая, почти патологическая честность уже произвели на меня впечатление при дворе. Его имя ничего не сказало бы Нартову, однако я знал, что отправляю на Урал будущего главу тайной полиции, человека, который построит систему сыска, не уступающую моей промышленной. С пакетом, содержащим приказ о назначении, на восток ускакал очередной гонец, унося с собой судьбу целого региона.

А ведь Андрей Нартов привез с собой чертежи побежденной машины и бесценный, оплаченный кровью опыт. В ту ночь за столом в моей конторе сидели учитель и ученик, союз двух равных инженеров-стратегов, людей, понявших, что их личная война за будущее России только начинается.

Наш воссоединившийся тандем с Нартовым напоминал хорошо смазанный механизм, где каждая шестерня знала свое место. Мы понимали друг друга без слов. Увиденная им на Урале смерть мастера от взрыва пара оставила в его душе глубокий шрам, и теперь он был одержим идеей создания более безопасного источника энергии (особенно, когда я познакомил его с сумасбродной по содержанию идеей). Эта одержимость стала топливом для нашего безумного проекта. Разложив перед ним эскизы динамо-машины, я погрузил нас обоих в изнурительную технологическую гонку, в которой каждый день приносил новые неразрешимые задачи.

Битва началась с магнитов. Мои теоретические знания о самовозбуждении генератора разбивались о суровую реальность: первая наша машина, собранная на лучших природных магнитах, выдавала ток такой силы, что его едва хватало, чтобы заставить подрагивать стрелку примитивного гальванометра. Неделю мы, как одержимые, перематывали катушки электромагнита, меняя толщину провода и количество витков, пока Нартов, отбросив мои расчеты, на чистой интуиции не нашел правильный баланс, и наш второй прототип наконец-то выдал стабильный, ощутимый поток энергии.

Затем наступил черед изоляции. Провода, которые мы обматывали пропитанной воском бумагой, превращали нашу динамо-машину в дорогую дымовую шашку. При малейшей перегрузке воск плавился, бумага обугливалась, и яркая вспышка короткого замыкания отправляла в утиль результаты многодневного труда. Кульминацией этой борьбы стал небольшой пожар. Ночью, во время очередного испытания, обмотка вспыхнула. Мы с Нартовым, ругаясь и кашляя в едком дыму, едва успели сбить пламя, залив машину водой (на будущее нужно «придумать» порошковый огнетушитель — вот только я вообще не помню строение и состав такой простой мелочи). Лаборатория была спасена, однако наш лучший прототип превратился в обугленную, бесполезную груду меди и железа. Стоя на этом пепелище, Нартов, вместо того чтобы отчаяться, нашел решение. Вспомнив о керамике, которую он использовал для формовочной смеси на Урале, он предложил делать миниатюрные фарфоровые изоляторы-бусины, через которые пропускался каждый виток обмотки. Это был адский, кропотливый труд, но он обеспечил надежность. Последним бастионом стали щетки коллектора. Спрессованные пучки медной проволоки, которые мы использовали за неимением графита, искрили так, что напоминали новогодний фейерверк, и стирались в пыль за считанные часы работы.

Наконец, после месяца проб, ошибок и бессонных ночей, наш монстр был готов. Громоздкий, уродливый, с торчащими во все стороны проводами, соединенный приводным ремнем с пыхтящей паровой машиной, он выглядел как чудо инженерной мысли. Хотя мастера шутили, что похоже на орудие пыток. Но оно работало. И я решил использовать этот момент для тонкой психологической игры, в центре которой должен был оказаться царевич Алексей.

Я не стал его приглашать, а вместо этого подошел с видом человека, ищущего помощи.

— Ваше высочество, — сказал я с самым серьезным видом, — мы с мастером Нартовым бьемся над новой машиной, но она работает нестабильно и греется. Боюсь, дело в некачественном металле. Не соблаговолите ли вы присутствовать при испытаниях в качестве независимого наблюдателя от Государя? Ваше беспристрастное слово поможет мне убедить Царя выделить нам лучшую сталь.

Этот удар по его самолюбию был точен. Роль третейского судьи, от вердикта которого зависит судьба целого проекта, льстила ему. Он согласился, явившись в лабораторию с видом строгого ревизора, в сопровождении двух своих дьяков, готовых запротоколировать мой провал.

В лаборатории царила тишина. Я намеренно попросил Алексея встать рядом со стендом, чтобы он мог «лучше видеть возможные дефекты в металле». Нартов, с лицом хирурга, запустил паровую машину. Цех наполнился знакомым гулом, ремень натянулся, и ротор нашей динамо-машины начал набирать обороты, издавая высокий, почти музыкальный гул. Подойдя к демонстрационному стенду — двум массивным медным клеммам, между которыми была натянута тонкая железная проволока, — я медленно опустил рубильник.

Ничего.

Ни взрыва, ни грохота. Лишь нарастающий гул вращающегося металла. Алексей обменялся с дьяками торжествующей усмешкой. Изабелла, стоявшая рядом с Магницким, разочарованно вздохнула. И в этот момент железная проволока начала тускло светиться, наливаясь сначала вишневым, потом алым, а затем ослепительно-белым светом, от которого стало больно глазам. Яркая, беззвучная вспышка — и проволока испарилась, оставив после себя лишь легкий запах озона и тонкую струйку дыма.

Наверное, это не совсем безопасно — об этом надо было подумать, но учтем на будущее.

Эффект превзошел все ожидания: дьяки Алексея отшатнулись, один из них выронил бумаги; Магницкий, забыв про все, подбежал к машине, бормоча о «направленном движении невидимых корпускул» и тут же начал набрасывать на доске формулы, пытаясь математически описать увиденное. Изабелла же, в отличие от него, видела технологию и власть.

— Петр Алексеич, — прошептала она, — если этой силой

Она уже думала о телеграфе. Ну еще бы, я ей все уши прожужжал про него.

А царевич Алексей стоял как громом пораженный. Он был ближе всех к стенду и почувствовал и жар, и странное, статическое покалывание на коже. Его лицо было белее мела. Он смотрел то на пустые клеммы, то на гудящую машину, и его губы беззвучно шевелились. Наконец, он неловко, торопливо перекрестился. Эта тихая, бесплотная, невидимая сила, рожденная из простого вращения металла, пугала его куда сильнее грохота паровых машин. Это было чистое, неоспоримое колдовство. На его лице впервые за все время нашего знакомства смешались суеверный ужас и невольное восхищение. Стена его идеологической брони, не пробитая ни логикой, ни фактами, дала первую, микроскопическую трещину перед лицом необъяснимого. Еще бы — это же «божественная» мощь. Он пришел судить, а стал свидетелем рождения нового мира.

Глава 20

Главное здание Адмиралтейства, пахнущее свежей сосновой стружкой и дегтем, было величественным. Здесь, в большой светлице с окнами на заложенный стапель, где уже вырисовывался скелет будущего линейного корабля, решалась судьба Северной войны. Скрип перьев, приглушенный кашель, шорох тяжелых камзолов — звуки тонули в тишине, царившей за длинным дубовым столом. Во главе сидел Государь. Его массивную фигуру, казалось, не вмещало даже резное кресло. Ни на кого не глядя, он водил острием ножа по поверхности стола, и в этом отсутствующем движении чувствовалась сжатая пружина.

Рядом со мной сидел Яков Вилимович Брюс, а по другую руку — царевич Алексей, на чьем лице застыла привычная смесь скуки и плохо скрываемого недовольства ко всему этому «немецкому» действу. Его присутствие, навязанное прямым приказом отца, походило на очередную, пока непонятную мне, педагогическую пытку.

Получив кивок от царя, первым поднялся князь-кесарь Ромодановский. Поддержанный седовласыми генералами, он изложил до предсказуемости осторожный план: закрепить за Россией Ингерманландию — «исконные наши земли», — получить выход к морю и ограничиться умеренной денежной контрибуцией, чтобы «не гневить понапрасну европейские дворы и не дать англичанам повода для вмешательства». В его речи звучала вся суть государственника старой закалки — взять свое и немедленно запереть дверь на засов.

Когда он закончил, Петр вперил в меня тяжелый взгляд.

— Что скажешь, бригадир? Твои «адские котлы» шведу бока намяли. Тебе лине знать, какую цену за то лечение выставить.

М-дя. Умеет Царь подножки ставить. Ну-с, я не виноват. Откроем рот во всю свою ширь, глядишь хотя бы половину «хотелок» загребу.

Чувствуя на себе десятки взглядов — враждебных, любопытных, выжидающих, — я поднялся. Спорить с доводами князя-кесаря я не стал. Я решил их уничтожить.

— Ваше величество, господа, — начал я, подойдя к большой карте Остзейского края, разложенной на отдельном столе. — Мы рискуем совершить роковую ошибку. Мы смотрим на эту войну как на драку за спорный участок земли, хотя на самом деле выиграли нечто несоизмеримо большее. Мы сломали хребет шведской военной машине. И теперь наша задача — не дать ей срастись вновь. Никогда.

Моя указка обвела устье Невы и все побережье.

— Ингерманландия — это калитка. Нам же нужны ворота в Европу, широкие, чтобы в них могли войти целые торговые флотилии. А это вся Эстляндия с Ревелем, вся Лифляндия с Ригой. Не только земли, а готовые порты, верфи, торговые конторы, веками работавшие на шведскую корону. Отныне они будут работать на казну российскую.

В зале зашумели. Багровые лица моих недоброжелателей исказились, а Меньшиков что-то гневно прошептал соседу. Я продолжил, повысив голос:

— Далее. Карельский перешеек с Выборгом — наш. Земли же, что лежат за ним до самого Або, — я очертил контур будущей Финляндии, — должны стать ничейным княжеством под нашим покровительством. Нам не нужна эта бедная, скалистая земля. Нам нужен вечный замок на северных границах Петербурга. Пусть шведы сами кормят это княжество, коль захотят, а мы будем лишь гарантировать его нейтралитет.

Выдержав паузу, чтобы дать им переварить масштаб территориальных претензий, я перешел к самому главному.

— Теперь о контрибуции. Уважаемый князь-кесарь предлагает взять деньгами. А я спрошу: что есть деньги? Пыль. Золото можно занять у лондонских банкиров, переплавить церковную утварь или, в конце концов, ограбить собственных подданных. Деньги — ресурс возобновляемый. А вот промышленную мощь за год или два не восстановишь.

Мои слова удивили. Меньшиков даже прищурился.

— Посему я предлагаю: никакого золота. В течение пяти лет Швеция будет платить нам дань металлом. Их лучшая медь пойдет на наши пушки. Их железо — на наши станки. И главное, — я поймал взгляд Петра, — они отдадут нам все оставшиеся запасы данеморской руды и весь уцелевший станочный парк со своих верфей в Карлскруне. Мы обескровим их военную промышленность, превратив ее на годы в наш сырьевой придаток.

И, наконец, последний удар.

— А за унижение, за разорение наших земель и за то, что их король посмел ступить на нашу землю с оружием, — за него лично пусть платят. Золотом. Сумма рассчитана, — на стол лег лист бумаги. — Она такова, что им придется либо обложить своих подданных тройным налогом, либо залезть в вековую кабалу к английским ростовщикам. Пусть выбирают.

Когда я закончил, в зале воцарилась тишина. Мой план был жестким, тотальным, нацеленным на полное и окончательное уничтожение Швеции как великой державы. Генералы растерянно переглядывались, Брюс нахмурился, явно просчитывая реакцию Европы. Самое время было разыграть мою «алексеевскую карту».

— Впрочем, господа, — я сменил тон на более примирительный, — все это — лишь грубые наброски. Облечь их в изящную, не оскорбительную для монарших ушей форму — дело тонкое, дипломатическое. Ваше высочество, — я повернулся к Алексею, который с с легким интересом слушал мою «немецкую» речь. — Вы, как человек, постигший премудрости европейской словесности, смогли бы составить преамбулу к сему договору лучше, чем кто-либо. Написать ее так, чтобы наши справедливые требования выглядели актом милосердия просвещенного монарха к заблудшему соседу. Эта задача требует знания языков и понимания души европейских государей.

Алексей замер. Я предлагал ему стать творцом самой важной, самой «европейской» части документа. На его лице недоверие ко мне боролось с соблазном утереть нос этому «выскочке-механику» на его же поле, показав, что он, наследник, разбирается в высокой дипломатии лучше любого барона.

— Что ж… — хмыкнул он, силясь сохранить надменное выражение лица.

Петр, с легкой ухмылкой бросил.

— Угодно! Условия барона — принять за основу. Брюсу — возглавить делегацию. Смирнову — быть при нем главным советником. Царевичу — готовить преамбулу. Всем остальным — молиться, чтобы у шведов хватило ума согласиться.

Через неделю в одной из палат Адмиралтейской крепости-верфи, с видом на строящийся флот — лучший символ новой России, — начались переговоры. Вопреки моим ожиданиям яростного торга, шведская делегация во главе с графом Арвидом Горном держалась на удивление сдержанно. Вместо дипломатических уловок я столкнулся с усталой и методичной сдачей позиций. Они оспаривали второстепенные детали, сроки поставок и формулировки, однако ключевые, убойные пункты моего плана — территории, контрибуцию металлом и выкуп за короля — принимали с минимальным сопротивлением. Такая готовность к капитуляции выглядела неестественной и требовала объяснения.

Разгадка пришла поздним вечером накануне решающего раунда, вместе с Брюсом. Он явился с несколькими письмами, полученными из Любека. В руках он держал переписку своего доверенного лица с немецким купцом, имевшим обширные связи в Стокгольме. Под видом обсуждения цен на пеньку и лес в письмах эзоповым языком излагалась вся подноготная шведской внутренней политики.

— Ты думаешь, мы их ломаем, барон? — улыбался Брюс, раскладывая бумаги. — А на самом деле мы лишь помогаем им затянуть ошейник на шее их собственного короля.

Поначалу его слова показались мне какой-то иезуитской логикой. Я же ведь предполагал, что запросив большее, я получу желаемое, а главное, больше тогол, что было в моей истории (по крайней мере, как я ее помнил).

— Постойте, Яков Вилимович. Мы требуем с них три шкуры, а они этому только рады?

— Не они, барон, а их аристократия, — терпеливо пояснил Брюс. — Риксдаг. Они смертельно устали от войн Карла, от абсолютизма, истощившего страну и лишившего их реальной власти. Его плен для них — уникальный шанс вернуть себе контроль над государством. — Брюс указал на строку в письме. — Смотри. Больше всех за мир на любых условиях ратует партия графа Горна, нашего главного переговорщика. Они понимают: продолжение войны — это гарантированное поражение. Зато возвращение на трон побежденного, униженного и обремененного гигантским долгом короля — идеально. Они получают управляемую марионетку, которую всю оставшуюся жизнь будут держать на коротком поводке, попрекая «Котлинским позором» (так, кстати, сам обозвали в Европе битву с пленением Карла). Наш выкуп — цена, которую они платят за собственную власть.

Циничный, абсолютно логичный расклад начал проясняться. Мой план, нацеленный на внешнее ослабление Швеции, идеально совпал с внутренними интересами их элиты.

— А контрибуция металлом? — спросил я, все еще пытаясь найти изъян в этой схеме.

— А контрибуция металлом, — подхватил Брюс, — позволит им запустить простаивающие рудники и мануфактуры, чтобы выполнить наши условия. Они сохранят промышленность и дадут работу людям, списав все тяготы на проигравшего войну короля. Мы для них — идеальный инструмент для решения их внутренних проблем. Да и мнится мне, что им выгоднее торговать излишками железа, чем вливать их в затеи Карла. Последние несколько лет шведская казна не пополнялась, все шло на убыль, а тут еще и плен.

Вооруженный этим знанием, на следующий день я действовал безжалостно и уверенно. Я требовал, знал, что они согласятся. Одновременно я решил использовать ситуацию для продвижения своего самого сложного проекта — воспитания Алексея. Понимая, что Государь во многом сам запустил воспитание сына, я видел свою задачу не в том, чтобы сломать царевича, а в том, чтобы примирить его с отцом.

Алексея спровадил Петр, считая, что и так много его сын выполнил — аж в цельном договоре текст написал. Я же был другого мнения. Перед финальным раундом переговоров, когда оставалось согласовать лишь выкуп за Карла, я решился на рискованный шаг. Дождавшись момента, когда мы с Государем остались одни, я завел разговор о царевиче.

— Государь, — я осторожно обратился к нему, — мы стоим на пороге великого мира, который изменит лик России. Наследнику престола крайне важно увидеть своими глазами, как она куется. Увидеть нашу волю и слабость противника. Это станет для него лучшим уроком государственной науки, чем сотня книг.

Петр хмуро посмотрел на меня, однако в его взгляде мелькнул интерес. Виноватый в том, что запустил воспитание сына, он, казалось, был готов ухватиться за любую возможность наверстать упущенное.

— Что предлагаешь? — буркнул он.

— Позвольте ему присутствовать при подписании. В качестве моего помощника и эксперта по европейскому церемониалу. Пусть он увидит, как шведские вельможи склоняют головы перед мощью России. Пусть почувствует себя частью этой мощи. Пусть поймет, что величие страны не в прошлом, а сейчас, перед его собственными глазами.

Царь долго молчал, потом коротко кивнул.

В тот же день в зале Адмиралтейства Алексей сидел за нашим столом — угрюмый, отстраненный, всем своим видом показывая, что его присутствие здесь не более чем отцовская прихоть. Переговоры шли вязко. Граф Горн уперся именно в вопросе выкупа.

— Ваше превосходительство, — сухим тоном заявил он, — сумма, которую вы требуете, не просто велика. Она разорительна. Она не соответствует ни практике европейских войн, ни чести коронованных особ. Казна Швеции пуста. Мы не сможем выплатить этого и за сто лет.

Он блефовал, тянул время, пытаясь выторговать хоть какую-то уступку, чтобы не выглядеть полным капитулянтом. Брюс уже готов был ответить жесткой тирадой, но я остановил его жестом и повернулся к Алексею.

— Ваше высочество, — я обратился к царевичу подчеркнуто уважительно, заставив всех в зале обернуться. — Господин граф говорит о европейской практике. Но вы, как человек, глубоко изучивший историю, без сомнения, помните прецеденты. Не будете ли вы так любезны просветить нас? Уверен, ваши познания помогут нам найти справедливое решение.

Наживка была брошена. Я апеллировал к его эрудиции и самолюбию (при этом, зная, что они с Изабеллой этот вопрос про выкупы монархов как-то обсуждали). Несколько секунд в зале было тихо. Алексей поджал губы. Отказаться — значило расписаться в своем невежестве на глазах у отца и всей элиты. Он выпрямился, в его голосе, к моему удивлению, не было надменности.

— Если память мне не изменяет, — обратился он к графу Горну, — выкуп за короля Франциска составил два миллиона золотых экю, что равнялось почти двум годовым доходам французской короны. А за короля Ричарда его брат, принц Джон, и вся Англия собирали сто пятьдесят тысяч

Он говорил, а его лицо менялось на глазах. Взгляд загорелся азартом. Он использовал знания как оружие в реальной дипломатической схватке. Граф Горн был обескуражен. Такого удара от угрюмого юноши он не ожидал. Я же смотрел на Петра. Царь не отрываясь глядел на сына, на его лице впервые за долгое время плескалась редкая, почти нескрываемая отцовская гордость. В Алексее он увидел проблеск будущего государя.

Осень 1706 года. Тот же зал в Адмиралтействе, но атмосфера иная — торжественная, тяжелая, пропитанная запахом сургуча. На столе лежал толстый, перевязанный золотым шнуром фолиант мирного договора. За спиной Брюса я размышлял о том, что в моем мире эта война закончилась в 1721 году. Двадцать один год крови, поражений и неимоверного напряжения. Здесь, в этой реальности, она завершилась за шесть лет сокрушительным триумфом, менявшим расклад сил во всей Европе. С лицом, похожим на восковую маску, граф Горн медленно выводил свою подпись; его рука заметно дрожала. Затем свою подпись брезгливо поставил Карл. Эйфории победителя не было. Лишь тяжесть ответственности. Эта подпись означала рождение новой, могущественной и пугающей для остального мира России.

За день до отбытия шведской делегации меня известили: его величество Карл XII желает меня видеть. Наедине. Просьба, переданная через графа Горна, звучала как приказ. Я согласился.

Местом встречи стали его временные покои в Адмиралтействе. Комната, обставленная по-походному, была почти пуста — пока мы говорили, слуга молча укладывал в дорожные сундуки личные вещи монарха. Карл стоял у окна, глядя на строительные леса. Одетый в простой суконный камзол, без регалий, он походил на хищника, зализывающего раны, — уставшего, не утратившего своей смертельной опасности.

— Я хотеть посмотреть в глаза человеку, который заставить моих генералов бояться звука собственных шагов, — произнес он, не оборачиваясь.

— Ваше величество, войну выиграл русский солдат, — ответил я, не собираясь подыгрывать его тону.

Он резко обернулся. На его лице не было ни капли уважения или смирения.

— Не лги мне, барон. И себе не лги, — прошипел он. — Солдат выигрывать битву, которую для него придумать полководец. Я думал, войну решают быстрые марши и удар в решающем месте. Всю жизнь я учить этому. А ты… ты показать мне, что войну выигрывает тот, кто быстрее подвозит к пушкам ядра и сухари. Тот, у кого мушкет стрелять десять раз, пока мой гренадер успевает выстрелить дважды. Ты не воевать, а считать как лавочник. И твои цифры оказались сильнее моей воли.

В его словах сквозила горечь человека, чье искусство обесценили грубой силой.

— Я завидовать твоему царю, — продолжил он, и в голосе его прозвучало злорадство. — Не его землям. Я их вернуть. Я завидую тому, что у него есть такое чудовище, как ты. Он думает, что получил верного пса, а на самом деле пригреть на груди дракона, который однажды спалит его самого.

Он подошел вплотную, глядя сверху вниз.

— Но я позвать не для этого. Наша с тобой война на поле боя окончена. Ты победил. Поздравляю. Теперь для тебя начинается настоящая война, за твоим поражением в которой я буду с удовольствием наблюдать из Стокгольма.

Сделав паузу, он насладился эффектом.

— Думаешь, Европа простит России эту победу? А англичане, которых ты так ловко обставил, забыть унижение? Свои линейные корабли они сюда не пришлют — дорого и глупо. Вместо них явятся тихие люди в неприметных плащах, с кошельками, набитыми золотом, и с ядом в перстнях. Они не станут штурмовать твое Игнатовское. Зачем? Проще купить твоего лучшего мастера, чтобы он продать им чертеж. Подкупить вельмож, которые нашепчут царю о заговоре. Устроить пожар на складах, поднять бунт твоих же рабочих, проклинающих тебя за то, что отнять у них привычную жизнь.

Передо мной стоял какой-то пророк, с наслаждением предрекающий мне мучительную смерть.

— Ты обыграл меня, солдата, на своем поле. Что ж, добро пожаловать на наше, барон. В игру королей. В этой игре тебя сожрут. Тебя, твой машины и твой царя-плотника. Удачи. Она тебе понадобится.

Не прощаясь, он развернулся и вернулся к окну, аудиенция окончена. Я вышел из комнаты.

А ведь Карл мне раньше нравился, тварюка.

Когда униженная шведская делегация отбыла, Адмиралтейство наполнилось деловой тишиной. Война была выиграна, но ее плоды еще предстояло собрать и переварить. Вечером того же дня из высокого окна в кабинете Брюса нам открылась редкая сцена. Внизу, в одной из палат, у огромной карты с уже нанесенными новыми границами стояли Петр и царевич Алексей, погруженные в разговор. Алексей, ткнув пальцем в карту, задал отцу конкретный вопрос о статусе рижского порта, и Петр, без обычного раздражения, принялся обстоятельно отвечать, водя по бумаге толстым пальцем.

— Гляди-ка, Яков Вилимович, — тихо проговорил я. — Кажется, первый шаг сделан.

— Это лишь проблеск, барон, — так же тихо ответил Брюс, не отрывая взгляда от окна. — Но проблеск, дающий надежду. Ты дал ему почувствовать себя участником великого дела. Верный ход. Главное теперь — не останавливаться. Я беру на себя московских доброхотов. Пора проредить их ряды и отрезать от наследника. А ты продолжай гнуть свою линию. Может, и впрямь…получится…

Однако педагогические эксперименты сейчас занимали меня мало.

— Прощаясь, шведский король напророчил мне войну иного рода, — повернулся я к Брюсу. — Войну с лазутчиками всей Европы. Он говорил об этом как о неминуемом. Я-то всегда считал, что в эту эпоху роль соглядатаев сильно раздута. Насколько это серьезно?

Брюса мой вопрос, казалось, искренне ошеломил.

— Раздута? Барон, да мы всю жизнь живем как в решете! — он прошелся по кабинету, и лицо его стало жестким. — Ты, со своими машинами, думаешь, что история движется только железом. А она еще как движется предательством и серебром. Еще при отце Государя, Алексее Михайловиче, в Москве сидел шведский барон фон Лилиенталь. Этот шпиг создал такую сеть, что знал о каждом бревне на верфях в Дединово, раньше, чем об этом докладывали в Посольский приказ. Скупал подьячих, переманивал мастеров, знал все наши слабые места.

Он остановился, нахмурился.

— А наша нарвская конфузия? Мы проиграли из-за измены немцев-офицеров. А накануне сражения подполковник Траурнихт, которому доверили разведку, за триста шведских талеров сдал им полную диспозицию нашей армии. Каждый редут и батарею. Они знали о нас все. Мы всегда были для них открытой книгой. А ты, с

Я-то считал, что главная война позади. Оказалось, она еще и не начиналась. Заметив мое состояние, Брюс позволил себе хитрую усмешку.

— Впрочем, чтобы ты понял эффективность этой подковерной грызни, вот тебе пример, как мы сами сыграли в эту игру. Помнишь наш азиатский гамбит?

Я кивнул. Та авантюра с экспедицией в Бухару и поддельными картами казалась мне отчаянным блефом.

— Так вот, он сработал. Да еще как! — Брюс протянул мне донесение из Гааги. — Наши люди докладывают: в купеческих кругах Лондона смута. Слухи о нашем караванном пути в Индию, подкрепленные «случайно утерянными» картами, вызвали серьезное падение акций их Ост-Индской компании. Подсчитав возможные убытки, они пришли в ужас.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Итог: их посол, лорд Уитни, еще недавно говоривший с нами языком ультиматумов, теперь ищет встречи и заискивающе интересуется, на каких условиях мы готовы «пересмотреть торговые интересы в Азии».

Глава 21

Большая палата Адмиралтейства, наскоро превращенной в бальный зал, была шумной. Здесь пахло верфью: свежей сосновой смолой, дегтем и горячим воском. В золотом мареве тысяч оплывающих свечей, от которых воздух сделался плотным, шурша шелками, кружились напудренные, разгоряченные пары. Музыка гремела: надрывались скрипки, силясь перекричать гул басов и пьяный хохот гвардейских офицеров, что сгрудились у столов с закусками. Новая Россия, еще не привыкшая к европейскому платью, праздновала так, как умела — буйно, до изнеможения, до треска в ушах.

Прислонившись к свежеотесанной колонне, от которой еще веяло лесом, я машинально вертел в пальцах бокал с рейнским. На груди, оттягивая дорогое сукно нового камзола, висел орден Андрея Первозванного. Его синяя лента давила на плечо, а сам крест, сверкая эмалью, служил маяком, притягивающим взгляды, — одновременно и мишень, и охранная грамота. Ко мне то и дело пробивались сквозь толпу разные вельможи, сгибаясь в подобострастных поклонах, бормоча о своих нуждах. Скользкие, как угри, иностранные дипломаты пытались втянуть меня в разговор о ценах на пеньку, явно прощупывая почву для будущих сделок. Я улыбался, говорил какие-то пустые, ничего не значащие слова, а сам искал глазами своих. Вон, в углу, с лицом человека, жующего лимон, цедил вино адмирал Апраксин, старательно избегая моего взгляда. А вот и светлейший князь Меншиков — блистает, хохочет громче всех, хлопает по плечам купцов, будто и не было недавнего позора и штрафа в сто тысяч. Актер, да и только.

Весь этот балаган был дымовой завесой. Настоящая победа оказалась тихой и бумажной, скрытой в донесении из Гааги, которое Брюс показал мне накануне. Наш азиатский блеф сработал. Здесь же праздновали победу пушек, не догадываясь, что еще одна война была выиграна ложью и чернилами.

Устав от этого театра, я двинулся к широкой деревянной лестнице, ведущей на хоры, где обычно размещались музыканты. Там, в тени, облокотившись на свежеструганные перила, стоял он. Государь. Один. Его взгляд был устремлен вниз, на это кипящее варево из людей. В гигантской фигуре не было праздничной расслабленности — скорее, она напоминала огромную доменную печь в режиме ожидания: жар внутри клокотал, но наружу не вырывался ни один язычок пламени.

В такие минуты Царя остерегались и не беспокоили.

Подойдя, я встал рядом. Мы долго молчали, глядя, как колышется толпа, расступаясь и снова смыкаясь живой волной.

— Смотри-ка, Алексеич, — заговорил он первым. — Десять лет назад тут бы иные речи вели. Чья борода гуще да чей род древнее. А ноне? Парики, менуэты, разговоры на немецкий манер… Диво. Словно старую кожу сбросили, а новая еще чешется.

Он медленно провел ладонью по перилам.

— Да только тесно в этой коже. И стране нашей тесно стало. За шведом гонялись, чтобы калитку к морю прорубить, а выломали, почитай, целую стену. Вся Европа теперь на нас смотрит, кто с опаской, кто со злобой. А мы все по-старому зовемся.

Этот разговор — не от скуки. Государь подводил итоги, искал новое имя для новой реальности. И я знал это имя.

— Так ведь и впрямь рамки старые жмут, Государь, — начал я осторожно. — Титул «Царь и Великий Князь всея Руси» — он для Московского государства годится, что за кремлевскими стенами от мира пряталось. А нынешняя держава, что на Балтике флот свой держит и королей в полон берет, в этот титул уже не влезает. «Московское царство»… Звучит мелко, будто о вотчине речь, а не о силе, с которой отныне всякому считаться придется.

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд взвешивал, оценивал, словно мастер, проверяющий качество отливки. На лице не было удивления. Я лишь дал имя тому, что уже жило в нем. Я же прекрасно помню что провозгласил Петр Великий после победы над шведами…

— Империя… — он произнес это слово негромко, пробуя его на язык. Оно прозвучало весомо, полнокровно. — Рим — первый. Второй — Царьград — под турком лежит. Стало быть, нам третий держать. Так ведь в старину говорили? Только они об этом в кельях шептались, а мы… мы ее построили. Из топей, железа и костей. Империя. А я… значит, Император.

Он смотрел на меня. Хотя нет, Государь смотрел сквозь меня. Он видел себя в одном ряду с Августом и Константином. И в этот миг упоения собственным величием он был наиболее уязвим. Наверное надо добавить в этот мед бочку дегтя.

— Только венец имперский тяжелее шапки Мономаха, Государь, — произнес я как можно спокойнее. — Империя — это не про «повелевать», это про «строить». Механизм, который нужно смазывать и чинить денно и нощно, иначе он заржавеет и развалится.

Я не самоубийца, чтобы искажать мечты Царя. Но немножко направить его размышления в нужно русло необходимо.

Петр Первый нахмурился, возвращаясь на грешную землю, в свой привычный мир верфей и мануфактур.

— Разъясни.

— Империю нужно сшить, Государь. Проложить железные дороги, чтобы Урал и столица стали соседями. Оборонять ее флотом, да таким, чтобы английский купец нашему в пояс кланялся, а не наоборот. Управлять единым законом, дабы «Палата привилегий» защищала ум умельца и в Архангельске, и в Астрахани. Но питать все это должна

Я говорил экспромтом, не рассчитывал на такую беседу, но оттого получилось искреннее, его взгляд менялся. Он смотрел вниз, на танцующих, на блеск и мишуру этого праздника, а видел уже не их. Государь видел перед собой чертеж гигантской, невероятно сложной машины под названием «Российская Империя». На его лице, рядом с гордостью создателя, впервые отчетливо проступила бесконечная, смертельная усталость человека, который только что осознал истинный масштаб взятой на себя ноши.

Прости, Великий Петр, но я не могу по-другому. Осознание будущих дворцовых переворотов заставляет меня поступать именно так. Мечтать об империи надо — да. Но и строить ее нужно изначально верно. По крайней мере, так, как я считаю правильным.

Много на себя беру? Возможно.

Но у меня есть то, чего нет у всех присутствующих. Послезнание.

Оставив Государя наедине с его рождающейся Империей, я спустился вниз, обратно в ревущий котел праздника. Короткий разговор на галерее, весом равный иному сражению, выжал все соки. Чертеж невероятно сложной машины только что одобрили. Оставалось спуститься в цех и объяснить главному мастеру, как, черт возьми, всю эту махину собрать. А без Никиты Демидова весь этот имперский механизм так и остался бы красивой картинкой на бумаге.

Я нашел его там, где и ожидал — в одной из боковых курительных комнат. Здесь, в сизом, густом дыму от дешевого голландского табака, вдали от музыки и танцев, шла настоящая работа. Сбившись в плотный кружок, потные, краснолицые купцы и армейские подрядчики что-то жарко доказывали уральскому хозяину. Один, размахивая руками, кричал: «…да за такую цену я тебе не пеньку, а самого черта лысого из Вологды привезу!».

Демидов, в простом, без изысков, суконном кафтане, сидел в центре этой стаи. Он слушал, изредка вставляя короткое, веское слово, и от этого слова зависело, получит ли кто-то подряд или останется с носом.

Дождавшись, пока очередной проситель, пятясь и кланяясь, покинет комнату, я подошел к столу.

— Никита Демидович, слово есть. Важное.

Он мягко улыбнулся, потом медленно кивнул своим собеседникам, дескать аудиенция окончена. Когда мы остались одни, он налил себе в щербатую чашку квасу из стоявшего на столе жбана и жестом указал мне на стул напротив.

— Слыхал, Государь нынче задумчив, о делах великих размышляет, — начал он без обиняков. — Видать, победа покоя не дает.

Он был практиком до мозга костей. Вся эта мишура с титулами его не трогала — он сразу перешел к делу. Естественно, я рассказал ему о своем видении проблем (в части строительства железной дороги страны).

— Твои дороги железные, — он отхлебнул квасу, — мысль благая, спору нет. Только ты с высоты своей петербурхской колокольни наших делов не видишь. Я прикинул. Чтобы одну только нитку до Москвы дотянуть, мне надобно все свои домны на пять лет остановить и одну только рельсу катать. Пять лет! А пушки для Государя кто лить будет? А железо сортовое для твоих же станков? Пупок развяжется, Петр Алексеевич. Просто-напросто надорвемся, и вся твоя затея лопнет.

Он говорил спокойно, даже устало, раскладывал передо мной суровую правду. Передо мной сидел партнер, трезво оценивающий риски.

— Вы правы, Никита Демидович, — я отодвинул в сторону бокал с вином. — Пытаться построить все и сразу — путь в никуда. Поэтому я предлагаю начать не со всей сети, а со станового хребта.

Взяв со стола чистый лист бумаги, я грифелем набросал грубую схему.

— Нам нужна одна, главная линия. От сердца к мускулам. От Петербурга, через Игнатовское, до твоих заводов на Урале. Одна-единственная линия, что свяжет новую столицу, наш главный сборочный цех и твою сырьевую базу. По ней пойдут уголь и руда на запад, а готовые машины и специалисты — на восток. Мы решим главную задачу — подвоз. А что до Москвы-матушки… — я предвосхитил его вопрос, — так пусть бояре сперва увидят, как дело спорится. Как по стальной нитке грузы пойдут втрое быстрее. Сами же потом прибегут, с поклоном, и денег на ветку до них из своих кубышек выложат. Мы им не отказываем, мы им товар лицом показываем.

Демидов долго смотрел на мой набросок, и скепсис на его лице сменился задумчивостью. Огромная, неподъемная задача сжималась до конкретного, обозримого проекта.

— Хм… — пробасил он. — Мысль дельная. Так, пожалуй, и сдюжим. Только вот, чтобы этот хребет построить, мне домны новые ставить надобно, молоты твои паровые, людей обучать. А это — деньги. И деньги немалые. Итак почти все вложили в кумпанию. Где брать будем? Продавать часть доли в Компании? Пускать аглицкого или голландского купца с их мешками золота? Так они за каждый свой талер три шкуры сдерут и в дела наши нос совать начнут.

— Пустить чужака в огород — последнее дело, — хмуро ответил я. — Нынче он тебе денег даст, а завтра начнет указывать, по какой цене железо продавать. Сядем на их золотой крючок, и вся наша затея пойдет прахом. Нет. Сами себе будем и должниками, и хозяевами. Для этого учредим Общую Компанейскую Казну.

Он удивленно вскинул свои густые, нависшие брови.

— Это как же? Из пустого в порожнее переливать?

— Почти. Представь, Никита Демидович, — я пододвинул к нему три оловянные кружки, — вот это — казна государева. Вот это — твоя. А это — моя. Сейчас каждый сам за себя. А мы сделаем вот что. — Я сдвинул кружки вместе. — Создадим четвертую, общую. И в нее с каждого государева заказа, с каждого пуда железа, что ты отольешь, с каждой машины, что я соберу, будет капать малая денежка. Копейка с рубля, не более. За год набежит сумма немалая. А дальше — самое интересное. Из этой общей казны мы будем давать в долг. Но не чужим, а своим же. Тебе — на новую домну. Мне — на станки. Под самый малый процент, чтобы не в убыток, а только чтобы дело спорилось.

Демидов слушал нахмурившись, с недоверием.

— Общая казна… А кто считать в ней деньги будет, не твои ли дьяки? — пробасил он. — И какой мне с того барыш, с малого-то числа? Я привык, чтобы рубль два приносил, а не копейку.

— А барыш твой будет не в копейке, а в самом рубле, — я подался вперед. — Ты получишь дешевые деньги. Ты получишь контроль. Вместе со мной. Мы будем решать,

Я замолчал. Демидов неподвижно глядел на свои огромные, мозолистые руки, лежащие на столе. Он молчал мучительно долго. В его голове ворочались невидимые шестерни. Он привык к схемам «купил-продал», а сейчас пытался осознать всю мощь этой многоуровневой конструкции.

А ведь я предлагал создать инструмент тотального контроля, машину, которая позволит нам перестроить экономику целой страны.

Наконец он поднял на меня глаза. Неужели понял? Вот же гений от торговли.

— Дьявол… — выдохнул он. — Ты, барон, и впрямь дьявол.

Он протянул через стол свою широкую, как лопата, ладонь.

— Быть по сему.

Я крепко пожал его руку. В прокуренной каморке, под грохот праздничного бала, наш союз был скреплен окончательно, с общим, хищным пониманием нашего будущего.

Из прокуренной каморы я вернулся в жаркий хаос зала. Голова прояснилась, однако на душе осталось странное смешение тяжести от принятых решений и азарта от начатой игры. С Демидовым было покончено. Мы связали друг друга крепче родственных уз.

Мой взгляд машинально рыскал по толпе. В дальнем, менее шумном углу, под массивным гобеленом с изображением какой-то баталии, царевич Алексей держал свой маленький двор. Он что-то вещал. Окруженный несколькими отпрысками старых боярских родов, царевич, явно довольный собой, рассуждал о тонкостях европейского церемониала, ссылаясь на прецеденты из времен Людовика. Его срежиссированный мной, успех на переговорах, придал уверенности. Рядом с ним, подобно изящной статуэтке, сидела Изабелла. Баронесса вежливо улыбалась, кивала в нужных местах. Ее глаза, делая вид, что следят за жестикуляцией царевича, нет-нет да и скользили по залу. Я знал, кого они ищут.

Я уже сделал было шаг в их сторону, как толпа передо мной расступилась, и я увидел девушку.

На ней был тяжелый русский сарафан из темно-вишневого бархата, расшитый мелким речным жемчугом, который на этом балу выглядел и вызовом, и заявлением. Высокий кокошник, по старой московской моде, обрамлял строгое лицо с высокими скулами, а тяжелая коса цвета воронова крыла лежала на плече, оттеняя белизну кожи. Но поражали глаза — темные, почти черные, с чуть раскосым, татарским разрезом. Над верхней губой, едва заметно темнела крошечная родинка, придававшая ее строгой красоте толику дерзости.

Анна Борисовна Морозова. Дочь того Морозова, чей клан, пережив все бури и опалы, умудрился сохранить огромное влияние в старой столице.

— Простите, бригадир, что отрываю от мыслей о государственных делах, — ее низкий, грудной голос был завораживал. Я даже моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Позвольте представиться, Анна Морозова.

Я поклонился, ожидая обычной светской болтовни. А она и не думала тратить время на пустяки.

— Я с большим интересом слежу за вашими начинаниями, господин Смирнов, — продолжила она. — Особенно за одним, о котором здесь, в Петербурхе, говорят мало. За вашей «Палатой привилегий».

Даже так? Я-то ждал комплиментов пушкам.

— Вы удивлены, — она угадала мои мысли, в уголках ее губ мелькнула тень улыбки. — Все видят в вас творца оружия. А я вижу человека, который первым в России понял, что ум — такой же товар, как пенька или железо. Ваша «Палата», барон, — это как доменная печь для идей. Загружаешь руду — сырую мысль, а на выходе получаешь чистый металл — готовый проект.

Меня сейчас кадрят что ли? А сравнение-то какое интересное придумала…

Наш разговор плавно переместился к проблемам Палаты привилегий, к реализации новшеств.

Передо мной стояла красивая аристократка. Или политик? Такое ощущение, что на самом деле мне предлагают союз между технологичным Петербургом и старой, купеческо-боярской Москвой. Ее род теснили Голицыны, а она искала новых союзников. Она была мостом. Это если я правильно понимаю подоплеку нашего разговора.

— Ваши слова, Анна Борисовна, дорогого стоят, — заявмл я. — Ибо сказаны с пониманием. Но одно дело — издать указ, и совсем другое — заставить его работать в Москве, где свои порядки.

— Порядки меняются, когда в них появляется выгода, — парировала она. — Отцы наши московские считать умеют. Покажите им барыш — и они сами принесут вам на блюде головы тех, кто станет на пути. Им нужен лишь тот, кто укажет путь.

Наш разговор тек легко. Мы говорили о косности старых приказов, о купеческой хватке, о будущем России. И чем дольше мы говорили, тем сильнее меня охватывал внутренний конфликт. С одной стороны — очевидная политическая выгода от союза с Морозовыми. С другой — меня затягивала эта женщина, особенно ее непохожесть на всех, кого я здесь встречал.

В какой-то момент, увлекшись разговором, я случайно бросил взгляд через ее плечо, в тот угол зала, где сидела Изабелла.

И замер.

Она по-прежнему сидела рядом с Алексеем, однако вежливая улыбка сползла с ее лица, оставив ее холодным и отстраненным. Губы были плотно сжаты, а веер в ее руке застыл, не шелохнувшись. Она смотрела на нас. Что это, ревность?

Почувствовав мой застывший взгляд, Анна Борисовна обернулась, проследила за ним и, увидев Изабеллу, все поняла. Она даже не смутилась.

— Кажется, мы отвлекли от дел не только вас, бригадир, — тихо произнесла она, с легкой долей насмешки. Она вернула мое внимание к себе, не желая уступать ни на мгновение. — Впрочем, о делах можно говорить и за столом. Отец мой будет рад знакомству. Он как раз обсуждает с голландскими купцами поставки леса для Адмиралтейства. Уверена, вам будет о чем потолковать.

Она сделала легкий жест рукой, приглашая меня присоединиться к группе московских вельмож, сгрудившихся в другом конце зала.

Это был политический ход? Она продолжала разговор, вводила меня в свой круг, демонстрируя и мне, и всем остальным свои намерения.

Я бросил последний, короткий взгляд на Изабеллу. Она отвела глаза, делая вид, что полностью поглощена рассказом царевича.

— С удовольствием, Анна Борисовна, — сказал я, принимая ее предложение. — Ведите.

Анна взяла меня под руку и повела сквозь толпу. Спину сверлили десятки взглядов — любопытных, завистливых, осуждающих. Один из них, холодный, анализирующий взгляд Изабеллы, ощущался почти физически. Но сейчас нужно было играть свою роль. Анна представила меня отцу, Борису Алексеевичу Морозову, — седовласому, тучному боярину с хитрыми, глубоко посаженными глазами. Его нарочитая, почти медвежья любезность не могла скрыть острой

Пока Морозов-старший с показным радушием наливал мне в бокал густую, сладкую наливку, я, по выработавшейся за последние годы привычке, продолжал сканировать зал. Мой мозг, даже в этой расслабленной обстановке, работал как часовой механизм — отслеживал перемещения, фиксировал взгляды, сопоставлял факты. Инженер во мне уступил место контрразведчику. Все же влияние Брюса на меня велико. А эта привычка позволила заметить то, что ускользнуло от всех остальных.

В разных концах зала, на максимальном удалении друг от друга, находились две фигуры, которые, по идее, не должны были иметь ничего общего. У окна, в окружении голландских купцов, стоял новый английский посол, лорд Уитни. Холеный, подтянутый, с тонкой, презрительной усмешкой на губах, он был воплощением британского высокомерия. В противоположном углу, у стола с яствами, возвышался посол Блистательной Порты, Мехмед-паша, — грузный, бородатый турок в роскошном, расшитом золотом халате и высоком тюрбане. Он с показным восточным равнодушием пробовал икру, всем своим видом демонстрируя отстраненность от этого варварского веселья.

Они не разговаривали. Не обменивались поклонами. Даже не смотрели друг на друга. Но я, наученный Брюсом искать связи там, где их, казалось бы, нет, почувствовал неладное. И инстинкт меня не подвел.

Лорд Уитни, закончив разговор с купцом, поднял свой бокал, делая вид, что произносит тост за здоровье Государя. Но в тот самый момент, когда бокал достиг уровня его глаз, он бросил короткий, почти незаметный взгляд в сторону турка.

Мехмед-паша, продолжая ковыряться серебряной ложечкой в блюде, никак не отреагировал. Однако через минуту, жалуясь на духоту, он достал платок и, промокнув лоб, сделал едва уловимый жест рукой, поправляя свой тюрбан. Движение было настолько естественным, что его никто не заметил.

Либо я перестраховываюсь и вижу то, чего нет, либо интуиция меня не подводит.

— Что-то не так, бригадир? — бархатный голос Анны Морозовой вернул меня в реальность. — Вы вдруг изменились в лице.

Я посмотрел на нее, на ее спокойное, уверенное лицо, на ее отца, который с аппетитом уплетал стерлядь, на всех этих людей, упивающихся миром, и ощутил приступ глухого, бессильного гнева.

Глава 22

Вскипевший гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул. Перегретый механизм эмоций остыл. Вокруг гремела музыка, хохотали офицеры, звенели бокалы, посреди этого ревущего праздника я ощущал себя чужим на представлении — всем, кроме меня, раздали роли в веселой комедии, мне же, похоже, отписали трагедию. Глядя на эти разгоряченные, беззаботные лица, я видел, как они упиваются миром, не ведая, что его хрупкая скорлупа уже треснула. Моя интуиция, отточенная на поиске скрытых дефектов в металле, безошибочно подсказывала: механизм эскалации уже запущен, оставалось лишь дождаться, когда сорвет главный клапан.

— Вы вдруг изменились в лице, — повторил бархатный голос Анны Морозовой, который вернул меня из холодных глубин предчувствия в душный зал. — Уж не тяготы ли государственного бремени омрачили ваш вид в разгар такого торжества?

На ее спокойном лице не было праздного любопытства. Она видела мое состояние и, тут же предложила увести меня от мрачных дум.

— Скорее, тяжесть ордена, Анна Борисовна, — заставил я уголки губ дернуться в подобии улыбки, коснувшись пальцами синей ленты. — Непривычно.

— К хорошему быстро привыкают, бригадир. Особенно когда оно заслужено, — она не дала мне уйти в самокопание, ее темные глаза смотрели с пониманием. — Впрочем, вижу, шум и суета вас утомили не меньше ратных трудов. Позвольте составить вам компанию в этом тихом углу.

Ее взгляд был каким-то успокаивающим. Никакого флирта. Черт, да это же вербовка! На глазах у всего двора она подходила к самой обсуждаемой фигуре вечера, игнорируя условности, и предлагала союз. И чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, тут же начался спектакль. К ней, чеканя шаг, подошел молодой князь Голицын, чье имя гремело в Москве не тише демидовского. Его поклон был безупречен, улыбка — самонадеянна.

— Анна Борисовна, не удостоите ли чести? Менуэт, право слово, скучен без вашего участия.

— Благодарю вас, князь, за любезность, — улыбнулась девушка кивая аристократу. — Но боюсь, я обещала этот танец другому.

С этими словами она бросила на меня почти незаметный взгляд. Не кокетливый, однако деловой, вопросительный.

«Ну что, вступаешь в игру?» — читалось в нем. Голицын, нахмурился, откланялся и отошел, всем своим видом показывая, какое оскорбление ему нанесли. Через пару минут к ней с той же просьбой подошел один из старых, седовласых сподвижников князя-кесаря Ромодановского. И снова — тот же вежливый отказ и тот же короткий взгляд в мою сторону.

По залу пронесся шепоток. Два отказа подряд двум представителям могущественных кланов случайностью быть не могли. Это была публичная декларация того, что московская аристократия в лице Морозовых делает свою ставку. Я усмехнулся про себя. Что ж, вызов принят.

— Позвольте предположить, Анна Борисовна, — сказал я, отвешивая ей поклон, — что тот «другой», кому обещан танец, — это я.

— Ваша проницательность, бригадир, уступает лишь вашей храбрости, — ответила она, и в уголках ее губ впервые за вечер мелькнула настоящая, теплая улыбка.

Вот ведь язва. Но красивая.

Легко вложив свою руку в мою, она вывела меня в центр зала. Я же лихорадочно вспоминал движения танца — не планировал как-то танцульками заниматься. Ее движения были плавными, она в какой-то момент даже повела в танце, пришлось «укоротить нрав» красотки. Под прикрытием музыки и общих поклонов менуэта шел диалог.

— Ваши заводы — истинное чудо, — говорила она вслух, легко поворачиваясь в такт музыке. — Отец мой не перестает восхищаться.

А на самом деле имелось ввиду другое: «Нам нужен доступ к вашим технологиям. Мы готовы платить».

— Ваша поддержка, Анна Борисовна, и прозорливость вашего отца — будут залогом успеха, — отвечал я, возвращая ее в исходную позицию. — Без мудрой купеческой хватки любой механизм — лишь груда железа.

Кружась в этом политическом танце, я краем глаза продолжал оценивать обстановку. Взгляд зацепился за другую пару, скользившую по паркету неподалеку. Царевич Алексей с увлечением что-то рассказывал Изабелле. Он был оживлен, почти счастлив, на его лице не осталось и тени обычной угрюмости. Изабелла слушала его, склонив голову, с совершенно стеклянной улыбкой. Внешне она была само внимание, хотя я-то ее знал. Ее взгляд,

Наш танец с Анной оборвался на полуслове — скрипки вдруг захлебнулись и смолкли. Настолько резко, что несколько увлеченных менуэтом пар столкнулись в центре зала. Все головы повернулись в одну сторону, к широкой деревянной лестнице, ведущей на хоры. Там стоял Государь. Возвышаясь над толпой, он своей огромной, подавляющей фигурой, казалось, изменил геометрию зала. Он превратил в трон простые доски, предназначенные для музыкантов.

Зал замер. Смех, разговоры, звон бокалов — все утонуло в почти осязаемом безмолвии. Петр, не дожидаясь, пока оно станет абсолютным, заговорил, его голос без всякого усилия наполнил огромное пространство, долетев до самых дальних углов, где прятались мелкие приказные и купцы.

— Господа! — обратился Царь к залу. — Мы пьем сегодня за победу русского оружия, за доблесть русского солдата! За мир, что вырван у врага силой и умом!

По залу пронесся одобрительный, немного сдержанный гул. Все ждали продолжения.

— Однако победа эта, — продолжал он, — не конец, а начало новой России. Мы долго стучались в двери Европы как бедные родственники, выпрашивая науки и ремесла. Отныне — хватит! Мы выломали эту дверь. И вошли в Европу хозяевами. Державе нашей, что раскинулась от Белого моря до Черного, что держит Балтику в своем кулаке, тесно в старом имени. Московское царство… Оно осталось там, за стенами Кремля, в боярских теремах и пыльных приказах. Здесь, на этих берегах, на костях и болотах, рождается иная сила.

Ой-ёй! Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Царь.

Обведя зал тяжелым взглядом, он, казалось, смотрел в глаза каждому.

— Первый Рим пал от варваров. Второй, Царьград, стонет под пятой басурмана. Третьему Риму — стоять! Да не в молитвах иноков, а в грохоте наших верфей! В дыму наших мануфактур! В славе нашего флота!

Он поднял тяжелый серебряный кубок.

— Посему, волею Божьей и нашей, отныне и вовеки держава наша именоваться будет — Российской Империей! А я, ваш государь, принимаю титул Императора Всероссийского!

Даже разорвись в зале бомба, эффект был бы слабее. Наступила мертвая тишь. Вокруг застыли лица: растерянность старого Ромодановского, плохо скрытый ужас на физиономиях московских бояр, недоумение генералов. «Император». Чужое, латинское, «немецкое» слово прозвучало как святотатство, как пощечина вековым устоям. Они не понимали, боялись. В их молчании был шок, сакральный ужас перед неслыханной дерзостью, разрывом с прошлым, с самим титулом «Царь», данным от Бога.

Хотя тот же «царь» пришел от римского «цезарь». Но кого это волнует?

Я мельком взглянул на царевича. Алексей стоял с каменным лицом, его губы беззвучно шевелились, пальцы инстинктивно сложились для крестного знамения. Он увидел в этом падение, предательство веры отцов. Рядом со мной Анна Морозова застыла ледяной статуей; ее московская душа холодела от ужаса. Даже Изабелла, европейка, казалось, была сбита с толку.

Мой взгляд метнулся наверх, к Петру. Торжество на его лице начало сменяться недоумением, а затем — привычной, сжимающей скулы яростью. Он ожидал восторга, а в ответ получил гробовое молчание. Еще мгновение и эта сжатая пружина гнева развернется, обрушившись на головы остолбеневших от страха вельмож.

В эту секунду я понял, что надо спасать. Причем понимание пришло не как человека из будущего, а как инженера, видящего, что механизм вот-вот пойдет вразнос. Нужно срочно сбросить давление. Выйдя вперед, я вскинул бокал так, что вино плеснуло на манжеты.

— Виват, Император! Виват, Российская Империя!

Мой голос прозвучал одиноко, почти вызывающе. На мгновение показалось, что я кричу в пустоту. Петр посмотрел на меня с хоров, в его глазах была благодарность, узнавание. Он увидел во мне себя — одиночку, толкающего эту неповоротливую махину в будущее.

Мой крик сломал оцепенение. Первым, опомнившись, подхватил Брюс. За ним — Меншиков, сообразив, куда дует ветер. И вот уже весь зал, сначала робко, неуверенно, а потом все громче и громче, взорвался ревом. Кричали все: и те, кто пять секунд назад крестился под камзолом, и те, кто видел в новом титуле лишь повод выслужиться. Овации гремели, заглушая музыку, заглушая собственные страхи. Я кричал, мой голос тонул в общем реве, который запустил я. И отвечать за него теперь тоже мне.

Эйфория толпы оказалась заразительной. Едва Петр спустился с хоров, его, Императора, тут же окружило плотное кольцо восторженных вельмож. Меншиков, отбросив недавний испуг, кричал «Виват!» громче всех, его лицо лоснилось от счастья. Оправившись от шока, Анна Морозова что-то оживленно доказывала отцу, и тот, крякнув, одобрительно кивал — московские купцы уже прикидывали барыши от нового имперского статуса. Даже Алексей, казалось, смирился с неизбежным и вел с Изабеллой какую-то светскую беседу.

Мир. Мы завоевали его. Завоевали право строить, а не воевать. Наконец-то можно было вздохнуть полной грудью и заняться главным — дорогами, станками, академией… На мгновение я позволил себе расслабиться, почувствовав, как отпускает многомесячное напряжение.

Этот хрупкий, выстраданный покой разбился о топот сапог. Сквозь толпу, расталкивая напудренных вельмож, к трону пробился запыхавшийся драгунский офицер с забрызганным грязью камзолом и осунувшимся от многодневной скачки лицом. Не говоря ни слова, он опустился на одно колено и протянул Государю запечатанный сургучом пакет.

Даже боюсьпредставить что это за донесение, которое прошло лично к Петру.

Петр, нахмурившись, сломал печать. Шум в зале начал стихать. По мере того, как Император читал, его лицо темнело, превращаясь в грозовую тучу. Улыбка сползла, сменившись знакомой, сжимающей скулы яростью. Он поднял руку, и в зале воцарилась абсолютная тишина.

— Праздник окончен, господа, — его голос был похож на скрежет металла. — Пока мы здесь пьем за мир, на юге снова льется русская кровь.