Пьяные сказки

Сказка 12. Наверху всегда холодно

- Ну, это уже ни в какие ворота, - с возмущением сказал Максим, когда ветер сорвал с его головы фетровую мягкую шляпу. Он провел рукой по волосам, как бы желая убедиться, что их теперь действительно ничего не покрывает, возвел глаза к небу и побежал. Невдалеке виднелся пруд, и было совсем естественно, что ему не хотелось отправляться вплавь за своим головным убором. Ветер насмешливо шумел в кронах и гнал шляпу по асфальтовой аккуратной дорожке в разводах луж и ручьев.

- Стой, - кричал он шляпе, немало не смущаясь. Впрочем, смущаться было не кого. Желающих гулять по аллее ветреным осенним вечером еще надо было поискать. Впереди, ближе к выходу на проспект, виднелась пара бродяг, устраивающихся на ночлег под желтой елью. Что же о нормальных людях, так те сейчас как раз готовились смотреть вечерние новости. Макс был совсем не прочь к ним присоединиться. Но он гнался за летящей своей шляпой. – Стой, дура!

Как будто послушавшись его сердитого оклика, шляпа замерла у края большой лужи. Её поля слабо трепыхались. Он успел добежать до неё и схватить перед тем, как новый порыв ветра заставил шляпу пойманной птицей забиться у него в руках. Можно было подумать, что она всю свою недолгую жизнь летала по воздуху, а не висела на крючке в прихожей.

- Ну, ну, - успокаивающе пробормотал Максим, рассеянно отряхивая шляпу. Он хотел было вернуть её на законное место – на свою голову, но задумался. Он не был уверен, что ветер вновь не захочет поиграть с ним в догонялки. Шляпа стоила, как-никак, целых тридцать два американских доллара, и купание в луже не могло пойти ей на пользу. В этом Макс мог бы биться об заклад, хотя и не был признанным специалистом по головным уборам. В конце концов, он просто свернул шляпу пополам и засунул её в глубокий карман плаща. Ветер разочарованно взвыл где-то в вышине и досадливо взъерошил его короткие темные волосы.

Макс постоял у пруда, покачался на носках взад-вперед, взад-вперед. Земля мягко пружинила под ногами, заставляя каблуки новых туфель всё глубже увязать в ней. Береза сбрасывала на его плечи зелено-желтые легкие листья. Те скатывались по коричневой коже его плаща с еле слышным шорохом. Макс смотрел на воду и видел, что та серая и спокойная: приготовилась замерзать. В камышах копошились последние утки. Очевидно, что подниматься на крыло они решили завтра, с утречка, когда рассвет так неоднозначно романтичен и прекрасен. Он мог их понять. Он сам не терпел куда-то ехать второпях, на ночь глядя.

- Огонька не найдется? – банально спросили его со спины.

Макс медленно и торжественно развернулся, ожидая увидеть запоздалого уставшего бомжа, прячущего мерзнувшее лицо в облезший воротник из собачьей шерсти.

- Не курю, - успел сказать он отрепетированным нравоучительным голосом, в котором заранее слышался упрек, который могут позволить себе благополучные, приличные люди, когда к ним вдруг обращаются на улице другие их собратья. Обычно они еще добавляют эдакий взгляд свысока - слегка презрительный и жалостливый, и долго гремят мелочью, выбирая на ощупь монеты. Замерзшие пальцы тщетно ловят в глубоких карманах обрывки автобусных билетов, поломанные спички, что-то шуршащее (мятные конфеты, обертка от сигарет, жевачка?), пока человек напротив мнется и отводит полупьяный и бессмысленно-просящий взгляд. Наконец под руку попадаются скользкие железные кругляши – то ли рубли, то ли копейки, и можно уронить их в сухую обмороженную ладонь, подставленную ковшиком. На что эти деньги? На дешевую водку, на настойку в аптеке, или, все-таки на хлеб? Не важно. Дело сделано. Милость оказана. Можно прятать руки в перчатки, затем в карманы и шагать дальше, думая, зачтется ли этот день на страшном суде. Вдруг именно это впопыхах оказанное добро склонит чашу весов в нашу пользу, ну вдруг, а?

Макс подумал об этом всём быстро. Секунды четыре, пока разворачивался. Он даже успел вспомнить, что в его карманах совершенно ничего нет, потому что жена вчера устроила там ревизию. В результате этой проверки вся мелочь оказалась в специальном, для этого предназначенном, отделении бумажника (который был этим так удивлен, что сразу распух), зажигалка была признана негодной, обертки от конфет ненужными, а крошки от забытого бисквита вовсе ужасными.

- Да? – чуть ехидно спросил незнакомец, поглядев на его ухо. Максим поднял руку и обнаружил забытую папиросу, заложенную за отворот ушной раковины. Он хотел использовать её еще в обед, но случилось так, что не удалось даже встать из-за рабочего стола, не то, что куда-то выйти.

- Вот черт, - засмеялся он, ничуть не смутившись, что его так легко поймали на слове.

Парень напротив захохотал в ответ. Лицо его было приятным и худым - с высоким лбом, высокими скулами, тонкими губами. Он стоял, отведя плечи назад и скрестив руки на груди. Лет двадцать семь, подумал Максим прежде, чем посмотрел ему в глаза - светло-голубые, веселые и страшные одновременно. Такие глаза бывают у стариков, когда к концу своей жизни они начинают плохо различать предметы, слепнуть. Они вроде бы смотрят прямо на тебя, но на самом деле – сквозь, взгляд этот бессмысленный, угадывающий. Так на Максима смотрел его отец. Его это невольно раздражало. Хотелось схватить старика за плечи, потрясти, закричать: ну хватит уже, всё ты видишь, я здесь. Пользы от этого не было бы не на грош, конечно. Но мысль никак не могла уйти, словно стеклянная бусина, нанизанная на железный обруч, который то расширяется, унося её вдаль, то сжимается и на крутом вираже она уже набирает скорость и несется на первый план, заставляя забыть обо всем.

Парень смотрел на него внимательно - действительно смотрел? - будто бы угадывая всё, что он думает по его в раз замершему сосредоточенному лицу.

- Ты меня видишь? – невольно вырвалось у Макса. Он сам удивился надрыву, который прозвучал в его голосе. Парень склонил вихрастую голову сначала к одному плечу, потом к другому, хрустя шеей.

- Конечно, - успокаивающе сказал он, и Макс испытал огромное облегчение и даже смог улыбнуться.

- Боже мой, как ты меня напугал, - слегка укоризненно сказал он и вытащил из-за уха сигарету. Помялся, крутя в пальцах тонкий белый стержень, вспомнил, что нет зажигалки. Тихо вздохнул.

- Хорошая была зажигалка? – понимающе спросил парень.

- А то, - не удивляясь, буркнул Максим. – Импортная. Сестра вместе со шляпой привезла, как привет от штатов.

- Забавно, - протянул незнакомец. – Я всегда думал, что «Зиппе» - это немецкое производство.

- Оно и есть немецкое, - охотно согласился Макс. – Только из штатов.

- Так немцы ближе, чем штаты, - заметил парень.

- Ох, - фыркнул Макс. - Мне всё равно, откуда мне привозят зажигалки.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, синхронно вскинув брови, а затем рассмеялись вновь. Их громкий смех заставил встрепенуться уток на дальнем конце пруда. По воде звуки разносятся дальше, быстро подумал Макс. Парень вдруг глухо закашлялся, уткнувшись носом в свой поднятый локоть.

- Извини, - пробормотал он в перерыве между хриплыми лающими звуками. – Болею.

Тут Макс внезапно понял, что на его собеседнике только белая футболка с надписью «Спасем белых тигров вместе», шорты цвета хаки до колена и яркие сине-желтые кроссовки фирмы «найк». У Максима возникло странное ощущение, будто бы парень только что вылетел откуда-то, где сейчас в разгаре лето, а не конец октября. Он стянул с шеи шарф – спартаковский, любимый, столетний и протянул ему.

- Не жалко? – спросил парень, слабо усмехаясь, но шарф взял, обмотал вокруг тощей шеи.

- Нет, - сказал Макс и удивился, как легко это вышло. – Буду в столице, новый возьму.

- Спасибо, - серьезно сказал незнакомец.

- Пожалуйста, - кивнул Максим. – Любишь футбол?

- Не интересуюсь, - пожал плечами парень.

- Врешь, - с наслаждением сказал Макс. – Теперь интересуешься. Я тебе «красно-белый» отдал, счастливый мой. Не благодари, ряды чемпионов уже поглотили тебя.

Парень задумчиво дернул за белые концы шарфа.

- Как я так попал, - наиграно ужаснулся он. – Жил, жил себе. И на тебе.

- И на, - повторил Максим. – Такие дела, брат. Смирись.

- Да уж придется, - улыбнулся тот.

- Как тебя называть? – с неожиданным интересом спросил Макс. – Кто ты, а?

Лицо незнакомца приняло лукавое выражение. Он как-то насмешливо шмыгнул носом. Кто бы раньше сказал, что можно так делать.

- Я бог, - скромно сказал он со смешком с нотами кашля. – Называй меня Лёшка.

- Почему Лёшка? – заинтересовался Макс, безоговорочно веря в то, что этот летний парень действительно бог, спустившийся с синеющего от наступающих сумерек неба. Вопросов сразу сделалось донельзя много. Донес ли его на землю этот сумасшедший ветер или он сам спрыгнул с облаков? Знает ли он лично всех ангелов? Можно ли еще потянуть со сроками сдачи проекта или уже край? Когда по расписанию программа апокалипсиса? Кто убил Кеннеди? Выиграют ли наши когда-нибудь кубок ФИФА? Что дарить маме на наступающее день рождение?

- Потому что, - многозначительно ответил бог. – Тебе какая разница, ну?

- Никакой, - пришлось признать Максу. – А огонек зачем спрашивал, если знал, что зажигалки нет?

- Забыл, - буркнул тот. – На уток засмотрелся, курить захотелось. Смотрю – стоишь, думаю, дай спрошу. Ты поищи еще в кармане.

Максим послушно засунул руку в карман и совсем не удивился, когда поймал там зажигалку. Вытащил её на свет и присвистнул.

- Пластмассовая, - слегка негодующе сказал он. – Моя была «зиппе», ты что?

- Ха, - коротко сказал Лёшка. – Работает и ладно. Дай прикурить.

Он похлопал себя по карманам и вытащил помятую пачку «малборо блу айс».

- Ментоловые, - презрительно сказал Макс, протягивая ему трепещущий живой огонек. – Для девочек.

- А кто узнает? – резонно заметил парень, дожидаясь, пока кончик сигареты вспыхнет алыми искорками. – Ты что ли скажешь? Я бы посмотрел. «Маринка, а ты знаешь, что бог курит ментоловый «малборо» и теперь болеет за Спартак»? Где ты пил, дорогой?

Макс засмеялся, фыркая и прикуривая. Лешка с невозмутимым видом выпускал дымные колечки. Лицо его сделалось задумчивым, будто бы он решал в уме сложнейшую математическую задачу с интегралами. По искреннему мнению Макса интегралы были худшим изобретением всей человеческой науки. Ну, еще быть может, тригонометрия. Хотя и то и другое давно им уже прочно позабылось.

- Эй, - позвал Максим тихо. – А ты где живешь-то, бог Лешка?

Парень усмехнулся краем губ, зажав на секунду сигарету между зубами. Он заложил руки в карманы и дернул подбородком вправо.

- Там, - сказал он, слегка развернувшись. – На горе. Ты знаешь, Макс, наверху всегда ветрено. Я постоянно простывший. Иной раз кажется – уж лучше бы сердце болело вместо горла, а потом – уж лучше все-таки горло.

- А вниз зачем? – спросил Макс и подался вперед немного, боясь отчего-то, что может его не услышать. Вершина горы виднелась на другом конце города, как будто рисованный черный треугольник на темно-синем фоне. Она не была высокой, но подъем казался слишком трудоемким для любителей, а для местных альпинистов не хватало интереса. Многие из них гнали стуками до Алтая, а там уж отводили душу, как полагается. Кто бы сказал им, что на Чертовом персте обитает самый настоящий замерзающий бог.

- Греться, - ответил Лешка совершенно просто. – Я же не бог-Бог. Я так. Местный, надо заметить, погодный. Тучи собираю, их же рассеиваю. Радуги налаживаю, дождь распределяю где, ливень куда. На перекур иногда сюда сбегаю и ветер за мной, зараза такая. Не сидится ему в одиночестве.

- Он у меня шляпу сейчас чуть в пруд не загнал, - тут же пожаловался Макс.

- Ну что ж теперь, - философски пожал плечами бог. – Не загнал ведь. А и загнал бы, то что? Максим…

- А?

- Я не знаю, кто убил Кеннеди.

- Да ну тебя.

Парень выплюнул сигарету, придавил её пяткой. Он подошел к каемке пруда, выложенной булыжниками, сел на землю, глядя куда-то в серую воду. Его белая футболка ярко выделялась в сгущающихся сумерках. Цвета вокруг становились размытыми и неявными, скрадывались полутонами. Вечер бросал на всё свою блёклую шаль.

- Тигров любишь? – спросил Макс, потому что хотелось сказать еще хоть что-то. Он ждал, что бог обернется, посмотрит этим самым слепым, но всевидящим взглядом, улыбнется что ли. Но Лёшка даже не повернул головы.

- Не видел ни одного, - равнодушно сказал он. – Кровь сдавал, дали футболку. «Почетный донор» закончился, сказали – с тигром пойдет? Пойдет, говорю. Почему не пойдет…

- У тебя и кровь есть? – поразился Максим.

- Третья отрицательная, - подтвердил бог. Похлопал рядом с собой по земле. – Садись. Сухо.

Чувствуя себя немного неловко – он не мог сразу припомнишь, когда последний раз сидел на земле, Макс сел. На другой стороне пруда, в окнах домов начали загораться окна. Лёшка улыбнулся.

- Иногда думаю, - сказал он, – что тысячу лет на свет могу так смотреть. Тепло от него. Горло перестает. С горы, конечно, лучше видно, но это уже не то.

Макс повернул голову, посмотрел на него. Лёшка крутил в пальцах новую сигарету. Он протянул ему зажигалку. Черт возьми, с внезапной тревогой и жалостью, подумал Максим, он же один там на горе. Никого, кроме него и ветра. Сколько лет он так спускается по вечерам, сидит здесь, курит, смотрит на окна. Подхватывается потом, наверное, за полночь, исчезает.

В его нагрудном кармане зазвонил телефон.

- Извини, - сказал Макс, пытаясь сквозь плащ нажать на «отбой».

- Ответь, - сказал Лёшка, стряхивая пепел на землю. – Беспокоится.

Макс достал мобильник.

- Да, - сказал он в трубку. – Всё в порядке, скоро буду. Что? Да открыт, наверное. Хорошо, хорошо. Запомнил. Да, точно запомнил. Давай, целую.

Он отнял трубку от уха, посмотрел на время.

- Новости закончились, - отметил бог. – Но через час будут еще одни, успеваешь. Дождя завтра не будет, не верь. Просто низкая облачность, или как там говорят?

Максим с досадой взъерошил волосы.

- Ты долго тут будешь еще? – спросил он, поднимаясь.

- Минут пятнадцать, - ответил Лёшка, покашлял в кулак. – Наши «ФИФА» не выиграют никогда. Но это лично мое мнение. Кто-то повыше может иначе рассуждает. С проектом не тяните, но это тоже я думаю. Делов-то там осталось на пару часов. Я зажигалку себе оставлю, ладно?

- Да оставляй, конечно, - пробормотал Макс. – Твоя же зажигалка.

- Спасибо, - серьезно сказал парень. – Приятно было пообщаться. За шарф спасибо тоже.

- Не болей, - отозвался Макс и сделал пару шагов к дорожке. Остановился, оглянулся. Он посмотрел, думая, что может, никого там уже и нет. Но бог сидел там же, прищелкивал зажигалкой. Раз – огонек, два – погас. Раз – ты есть, два – тебя уже не стало.

- Лёшка, - позвал он негромко.

Бог чуть повернул свой острый профиль, прислушиваясь.

- А пошли в бар в субботу, - предложил Макс. – Игра будет.

Лёшка молчал минуту, не меньше. Он уже успел подумать, что бог ему не ответит. Какая игра, какой бар, Максим, скажет его взгляд. Сейчас ты уйдешь, через час дома подумаешь, что общался со сбежавшим психом, через два тихо пожалеешь, что отдал шарф, через три ляжешь спать. А маме подари лилии, пока еще веришь мне.

- Пошли, - сказал Лёшка. – В «Медведя». Там кофе хороший.

- Шарф не забудь, - командным тоном заявил Макс. – А то еще подумают, что ты из этих.

Бог тихо рассмеялся.

- Не забуду.

- До субботы, - решительно сказал Макс. – Бывай.

- Пока.

Макс шел по аллее и чувствовал, как у него замерзли уши.

Не простыть бы, озабоченно подумал он, будем еще чихать на пару. Надо взять ему что ли сироп от кашля и гирлянду из фонариков елочную на батарейках. Пусть обмотает ею какую-нибудь сосну и повесит себе там, раз уж от одного света ему теплее становится. Хотя, может, дело не только в свете. Определенно, нет. Точнее, не в нем одном.

12.02.15

Сказка 13. С верой в светлое будущее

Тусклый рассвет слабо подсвечивал серые небеса, когда Стивен вышел на крыльцо. Ночью шел дождь и от того дышалось как-то влажно и душисто. Сбрызнутые водой деревья и цветы с новой, неуемной силой посылали в воздух свои флюиды.

Акация с аллеи, принюхиваясь, определил Стив, черемуха из сада Спарксов и розы миссис Вейс. С некоторым удовлетворением он запоздало чихнул. Стив никогда не был аллергиком. Но по весне у него обострялось обоняние и ему начинало казаться, что дышать становится приторно.

Стивен зевнул, почесал живот, выглядывающий из-под серой спортивной майки, и печально спустился со ступенек. Его мешковатые красные шорты слегка развевались на ветру, открывая на обозрение бледные худые ноги. Посыпанная гравием дорожка мягко шуршала у него под ногами, пока он шел по ней, обутый в новенькие, ни разу не ношенные кеды. Кеды были черными, с веселыми разноцветными шнурками и приклеенным Спанч-бобом с боку. С них-то, честно признаться, всё и началось. Вообще-то они принадлежали Майку, но Майк заявил, они девчачьи и наотрез отказался их носить.

- Ну что же, - сказала тогда Летти. – Пусть лежат.

Лежать кедам пришлось долго. Майк успел окончить старшую школу и уехать в колледж. Зато когда кроссовки Стива потрескались, показали дно и приказали долго жить, можно сказать, настал звездный час для кед. Летти победоносно вытащила их из кладовки, сдула пыль, закинула в стиральную машинку и на утро представила их Стиву вместо завтрака.

- Спасибо, - сказал Стивен равнодушно, постукивая вилкой по возмутительно-чистой тарелке. – Убери это с глаз моих и дай мне поесть, женщина.

- Знаешь, в чем твоя проблема, Стиви? – вкрадчиво спросила Летти, не глядя поливая салат уксусно-лимонным соусом. Он покачал головой, не отрывая взгляда от глянцево-поблескивающих томатов и листьев китайской капусты. Даже если ты живешь с женщиной больше четверти века, ты никогда не угадаешь, какая вожжа попала ей под хвост в это полнолуние. - Нет, - коротко сказал Стив, когда молчание, повисшее в воздухе, можно было бы резать ножом. Он хотел добавить, что единственная его проблема это отсутствие спутниковой тарелки и личного парковочного места у супермаркета Джейсона, но успел передумать. Летти ожидаемо поджала губы и демонстративно пододвинула к нему салат. Стив пожал плечами и огляделся в поисках чего-нибудь съедобного. - Дорогая, - сказал он, после недолгого размышления. – А есть что-нибудь посущественнее? - Например? – живо откликнулась Летти, присаживаясь напротив и выкладывая салат себе на тарелку аккуратной живописной горкой. - Мясо, - буркнул Стив. – Яичница с беконом. Сэндвич. Бургер. Что-нибудь. - Ты никогда не думал о том, чтобы сесть на диету, Стиви? – без обиняков, прямо и внезапно, спросила жена. – Здоровое питание. Спорт. Как тебе идея? - Ха, - бросил он и скрестил на груди руки. – И бросить курить. - И это тоже, - тут же откликнулась Летти. - Только после тебя, - фыркнул Стив. Она гневно на него посмотрела. Он встал со стула и подошел к холодильнику. Достал салями, чеддер, пачку яиц. Поставил на плиту сковородку. Ему чудилось, что взгляд Летти буравит его спину не хуже жесткого сверла, но он стойко её игнорировал. - Ты загоняешь себя в гроб, Стиви, - угрожающе произнесла она. - Милая, я всё же джентльмен, - сказал он, оглянулся через плечо и, увидев, что Летти заинтересованно приподняла бровь, добавил через пару секунд. – И снова только после тебя. Он получил полотенцем по шее и свою яичницу. На следующий день, заскочив домой на обед, Стив обнаружил, что в холодильнике ничего нет. Несчастный агрегат стал похож на Антарктиду – такой же пустой и белый. Увы, даже пингвинов не оказалось в морозильной камере. Исчезли все мороженые котлеты и шницели, целая пачка готовой картошки-фри, ветчина, бекон и сыр, рафинированное масло и молоко. Не было и позавчерашнего пуддинга, оставшегося с вечеринки. Только на самом верху зеленел какой-то пакет. «Здоровое питание» - увидел Стив издевающуюся надпись и мысленно возопил. Нет, он не считал себя толстым. А то, что отдышка и колет в боку, так помилуйте, ему за сорок. Сидячая работа, пикники на уикэндах, вечера у телевизора с парой бутылочек пива или обеды у друзей – это всё накладывает свой отпечаток. Но, в конце концов, он же не марафонец и не красавчик с обложки женского журнала. Его вполне устраивает образ зажиточного сытого гражданина, который платит свои налоги и спокойно спит по ночам. - Какого черта, Летти? – кротко спросил он чуть погодя. Кеды возвышались на полке в прихожей. - И еще я думаю, тебе стоит начать бегать, - бодро сказала жена, нарезая огурец с помощью новейшего ножика, который позволяет превращать овощи в подобие предметов искусства. Из-под рук Летти выходила прекрасная огуречная елка. Стив посмотрел на неё недолго и оттянул свой галстук. - Возможно, нам стоит развестись, - задумчиво произнес он. – Разные интересы в жизни, несовпадение ценностных ориентиров, все дела… - Имей в виду, я буду претендовать на половину имущества, - буднично сообщила Летти. – И, ты забираешь собаку. - У нас нет собаки, - заметил Стив. - А я заведу, - пообещала она. Стивен мрачно на неё посмотрел и ушел в «МакДональс». Там он отвел душу, поглощая бигмак и большую картошку-фри. Закончив обед, он пошел в туалет и внимательно оглядел себя в зеркало. Ничего нового изображение ему не открыло – солидного вида мужчина, с залысинами на висках, мешками под глазами и острым носом. Пуговицы на рубашке привычно натянуты на животе. Стив вздохнул, помассировал переносицу и зашел в овощную лавку после работы. - Эй, мистер, - вывел его из раздумий чей-то голос. – Пары монет не найдется? Стив широко зевнул еще раз, разглядывая нечаянно забредшего на их улицу бродягу. Седые космы торчали у того из-под лыжной шапки, глаза задорно и пьяно блестели. Из-под рваного желтого пончо виднелись изношенные голубые джинсы. - Иди отсюда, - посоветовал он. – Или я вызываю полицию. Бродяга на него опасливо посмотрел и предпочел побрести дальше, вверх по улице, бормоча что-то под нос нечто ругательного свойства. Стив вздохнул, набрал в грудь воздуха и неуверенно побежал. Он наметил себе ориентиром желтый столб с табличкой, разрешающей прогулку с собаками. Там как раз начинался парк, в котором обычно и бегали местные спортсмены-любители. Дэвид Клейтон любил прихвастнуть, что в пять утра его уже можно видеть на тренажерах. Вот и проверим, думал Стивен, сохраняя дыхание, как раз половина шестого. Его хватило минуты на полторы. В груди что-то зажгло, в глазах потемнело и нещадно засвербело в горле. Захотелось немедленно упасть на асфальт и там умереть немым укором правильному образу жизни. Он перешел на шаг, затем и вовсе остановился. Его грудь тяжело вздымалась и опадала. Он упер руки в бока и дышал с присвистом, разглядывая верхушки деревьев из парка, казавшегося сейчас особенно далеким. - Эй, дядя, - весело крикнули ему. Стивен мрачно повернул голову. Не утро, а целый день не назначенных встреч. А ведь он специально вышел бегать так рано, в надежде, что основная часть народа распложена больше к вечерним упражнениям. - Что? – спросил он с подтекстом «Ну что еще, что?». На него с любопытством смотрел мальчишка-скейтер. Белая кепка в желтую клетку с широким козырьком сидела у него на голове с боку, прикрывая правое ухо. Во втором ухе блестела металлическая серьга-клипса, плотно обхватывающая мочку. На худом, с горбинкой, носу помещались зеркальные очки с черной дужкой. Сейчас они слегка съехали и парень смотрел по верх них проницательным дружелюбным взглядом. Глаза у него были ясно-зеленые, с мелкими желтыми крапинками вокруг зрачка. На шее висел завязанный каким-то залихватским узлом бежевый платок. Скейт он небрежно держал под мышкой, спокойно прижимая его к светло-голубой рубашке. Из карманов широких джинсовых шорт виднелись наушники и корешки поездных билетов. - Что вы делаете? – спросил скейтер, блеснув ослепительной улыбкой и немного выпрямившись. - Я? – задумчиво уточнил Стив. Парень кивнул. – Я бегаю. - Вы стоите, - поправил тот. - Нет, - возразил Стив несколько раздраженно. – Это сейчас я стою, но вообще я бегаю. - Как интересно! – засмеялся скейтер. Он снял очки с носа и зацепил их дужкой за платок. Глянул на крупные черные часы на своем запястье. - Не возражаете, если я постою с вами? - Возражаю, - сказал Стив угрюмо, отвернулся и медленно побежал. Сзади послышался какой-то шум, будто бы заработал кондиционер. Через пару секунд парень поравнялся с ним на скейте. Он стоял, слегка пригнувшись, скрестив руки на груди и, казалось, совсем не заботился о такой штуке, как равновесие. - Дядя, а вас как зовут? – продолжил неугомонный скейтер. Каким-то чудом он держался рядом со Стивом, бегущим не слишком-то быстро, честно сказать. Торопящаяся улитка могла бы составить ему достойную конкуренцию. - Мистер Джонсон, - пропыхтел Стивен, мысленно считая до десяти. - Неладно у вас с давлением, мистер Джонсон, - сочувствующим тоном заметил мальчишка. – Я, кстати, Энжи. - Катись давай, Энжи, - предложил ему Стив. - Куда? – спросил парень. - К черту, - ответил он и остановился. Как по волшебству, доска на колесиках замерла рядом с ним. С некоторым интересом, Стивен посмотрел на неё. – Радиоуправляемая что ли? - Да нет, - отозвался парень. – Так, команды через мысли транслируются. Она на меня прошита. Я что спросить хотел… - Это как через мысли? – не понял Стив. - Ну, импульсы электронные, ну… неважно это пока, - невнятно сказал Энжи. – Это какой год, мистер Джонсон, а? - Две тысячи двадцать пятый, - хмыкнул он. - Правда? – нахмурился мальчишка. - Нет, - покаялся Стив. – Всего лишь пятнадцатый. - Вы меня путаете, - огорченно сказал скейтер. – Если две тысячи двадцать пятый современного летоисчисления от так называемого рождества Христова, то еще понятно. Но пятнадцатый-то откуда? - Боже мой, - возвел глаза к светлеющему небу Стив. – Две тысячи пятнадцатый, конечно. Что непонятно? Тебе какой надо? - А, - просиял парень. – Мне вообще шестьдесят восьмой, следуя вашей терминологии. Я промахнулся немного. Машину заклинило, возможно. Я в этом не так уж силен, в физике то есть. В тонкой материи и подавно. А к пространству и вовсе не лезу. Так, зашел-вышел, информацию собрал и обратно. - Куда, обратно? – тупо переспросил Стивен. - В десятый. Простите. В три тысячи десятый от так называемого рождества Христова, - мальчишка поправил очки и улыбнулся. - А как не называемого? – ехидно спросил Стив. - Официально принятое современное летоисчисление, - охотно сообщил Энжи, покачивая на доске. – Новые теории отрицают существование бога, так что теперь его гарантированно нет. Сами судите: небо прозондировали, в космос слетали и никого там не обнаружили. Хотя, что я – это еще при вас было. Вывод? Церковь в разряд искусства, а календарь оставить, как есть. Решили, зачем менять-то, какой смысл. - А, - сказал Стив. – Никакого. - Вот видите. Стивен прищурился, подозрительно оглядывая парня. Он всю жизнь считал себя самым обыкновенным разумным человеком. Как правило, с такими людьми никогда не приключается ничего сверхъестественного и странного по одной простой причине: они не верят ни в привидения, ни в достижения науки, ни в ближайшее будущее. Всё для них слишком абстрактно и далеко. Вы дайте им нечто материальное, что можно потрогать, ткнуть пальцем, проверить на прочность и ощутить жженый запах. Вот тогда, тогда можно будет поверить, кивнуть и найти рациональное объяснение. Может быть, поэтому Стивен сейчас находился в некотором замешательстве. Скейтер по имени Энжи разрушал всю его логичную, подчиняющуюся законам всемирного тяготения и остальным правилам, жизнь, самим фактом, что он прибыл из три тысячи десятого года. Разумеется, Стив читал в своей юности Хайлайна, Брэдбери и Гаррисона – эти ребята были на волне, все их читали в ту пору, но особых восторгов к ним он никогда не имел. Космос. Достижение человеческого разума. Светлое будущее. Фантастика – вот и всё, что он думал по этому поводу. - И как там, в будущем? – только и придумал, что спросить Стив. Он немного покопался в своей памяти и добавил: - Джедаи, ситхи, принцессы? - Простите? – вежливо переспросил Энжи. – Какие принцессы? - Джедаи? – не сдавался Стивен. – Лазерные мечи, кодекс чести и зеленые человечки? - Ой-ё, - протянул парень, озадаченно сдвинув светлые брови. – Неужели вы себе так будущее представляете? - Как показали, так и представляю, - пожал плечами Стив, скрестив руки на груди. – А кстати, куда делась Атлантида? Вы её нашли? - Честно говоря, - смутился Энжи. – Не припомню. Курс истории представлял для меня мало интереса. Что с ней сталось? - Она утонула, - сообщил Стив. - Мои соболезнования, - поспешно сказал скейтер. - А, - отмахнулся он. – Точно лазерных мечей нет? - Наверняка, - кивнул Энжи. – Это же не функционально. Армия сейчас вооружается оружием дальнобойного свойства. - Роботы власть не захватывают? - А им зачем? У них в прошивке такого не заложено. Стив задумчиво кивнул и медленно двинулся вперед. Доска Энжи тут же с ним поравнялась. Стивен косо на него глянул, но ничего не сказал. Говорить в общем-то было уже нечего. Вряд ли парень догадался прихватить с собой чудесный альманах с результатами скачек, новейшее изобретение или нечто подобное. Даже про Атлантиду не знает, а туда же – будущее. - Мистер Джонсон, - настиг его голос скейтера. – Вы бы заканчивали эти упражнения, а то еще удар настигнет. - Еще чего, - печально сказал Стив, вспомнив поджатые губы Летти. – Я очень люблю бег. - Но вы идете, - ехидно отметил мальчишка. - Не важно, - фыркнул он. - Ну что же, - сказал Энжи и еще раз глянул на часы. – Пожалуй, мне пора. Спасибо за информацию, мистер Джонсон. Прощайте. Парень нацепил очки на нос, сдвинув их указательным пальцем вверх по переносице, широко улыбнулся и его скейт внезапно рванул вперед. Через пару секунд он уже обогнул желтый столб, к которому так стремился всей душой Стив в начале своего утреннего марафона, и скрылся за поворотом. Стивен тоже подобрался к этому столбу, но минут через пять. В парке было тихо и загадочно. Между деревьев перекликались птицы. В конце аллеи бежала какая-то парочка, успевая на ходу говорить и жестикулировать. Стив молча им позавидовал и направился к площадке с тренажерами. На скамейке там он застал подремывающего Дэвида. Его белая футболка выглядела аккуратной и свежей в сравнении с мокрой и потной майкой Стива. Становилось понятно, что никакими физическими упражнениями Дэвид не злоупотреблял, хотя и объявлял об этом во всеуслышание. Стивен сел рядом и ткнул соседа в бок. - А? – встрепенулся Клейтон и огляделся. – Доброе утро, Стив. - Доброе утро, - хмыкнул Стивен. – Как позанимался? Дэвид добродушно засмеялся и развел руками. - Как видишь, - сказал он, не смутившись того, что был пойман с поличным. – А ты-то что тут забыл? - Летти, - угрюмо произнес Стив и передразнил: - Здоровое питание, спорт, тебе не помешало бы бегать. - Знакомая история, - вздохнул сосед. – И не поспоришь. Тут паренек сейчас на скейте пролетел. Причем, я спал еще, наверное, так мне показалось и впрямь над землей доска идет. Помнится, у меня тоже скейт был в семнадцать. - Кстати говоря, - оживился Стивен. – А ты веришь в будущее, Дэвид? Роботы там всякие, инопланетяне, бластеры. - Как же в него верить, если его еще не существует? – флегматично спросил Дэвид. – Если передо мной сейчас пришелец появится, так я толком и сказать ничего не смогу. Не о чем нам говорить. Хотя, думается мне, что парням из Пентагона такой залетчик очень даже бы понравился. - Нет в тебе высокой космической мысли, - вздохнул Стив. – Приземленный ты человек. - Ой, - хохотнул Дэвид. – Ты же такой же. Стивен посмотрел на соседа долгим немигающим взглядом, затем протер глаза, зевнул и кивнул. Они поговорили немного о политике, позавчерашнем параде и договорились встретиться на следующий день в это же время. Дэвид пообещал принести шашки. С тех пор они встречались на тренажерной площадке регулярно во вторник, четверг и пятницу. А через пару месяцев, выйдя на крыльцо, Стив обнаружил под дверью странного вида газету. Он развернул её и прочел: «Учеными десятого отдела, проводящими анализ дна Атлантического океана, были обнаружены странного вида здания, которые можно было бы отнести к эпохе до так называемого Рождества Христова. После того, как были собраны достаточные средства и батискафы наконец приступили к работе, оказалось, что в западной части этого региона океана под воду некогда ушел целый город. Некоторые отдельные специалисты уже назвали его Атлантидой, но представители научного сообщества еще не делали никаких официальных заявлений по этому поводу. Ходят слухи, что проект будет временно приостановлен из-за финансирования новой межгалактической экспедиции. Кажется, некоторые тайны прошлого останутся таковыми навсегда». 09.03.2015

Сказка Одиннадцатая. Милая Мэри

Мэри пришла задумчивая. Её светлое пальто было сзади испачкано чем-то зеленым, на одном рукаве четко отпечаталась чья-то черная ладонь. Сбился на волосах шелковый красный платок. Она тихо вздохнула и села на стул в прихожей. Я кинулся к ней.

- Боже мой, что случилось? – встревоженно спросил я её, осторожно придерживая за плечи. - Ты в порядке?

- Я в полном порядке, дорогой, - сказала она равнодушным отстраненным голосом. Её взгляд был устремлен словно бы сквозь меня. Мэри смотрела и не видела, а может, просто не хотела сейчас видеть моего хмурого и озадаченного лица.

Я помог ей снять пальто, довел до дивана в гостиной. Мэри села, сложив на коленях руки, с видом отличницы в приходской школе, несправедливо получившей нагоняй от настоятельницы. Она подняла на меня взгляд и улыбнулась.

- Поставлю чайник, - сообщил я, удивленный такой переменой. – Тебе не помешает сейчас выпить чего-то горячего. А потом ты мне всё подробно расскажешь, окей?

- Окей, - сказала она.

Я ушел на кухню, достал большие итальянские кружки с изображением котов, привезенные нами из прошлогоднего отпуска в Венеции. Мэри тогда долго смеялась и говорила, что несправедливо только одним котам гулять по крышам. Я устало закрыл глаза, надавил на веки большим и указательным пальцем, вглядываясь в разбегающиеся разноцветные круги. Она обняла меня со спины.

- Добавь ликера, - попросила Мэри будничным тоном и расцепила руки.

Я открыл глаза, достал с полки бутылку сливочного «Бейлиса», насыпал в кружки растворимый кофе. Она неподвижно стояла у окна, обняв себя руками. Только когда я поставил чашки на стол, Мэри отвернулась от серого неба и села напротив меня. - Я была в Дери-вью, - сказала она, помешивая кофе серебряной тонкой ложечкой и разглядывая разбегающиеся круги. - Что ты там забыла? – немного зло спросил я. Она посмотрела на меня устало. Мне даже стало неуютно от того, сколько печали вдруг мелькнуло в темно-зеленых её глазах. - Ничего, - в тон мне ответила Мэри и сжала губы. Я вздохнул, жалея о своей внезапной вспышке. Глотнул кофе, обжег язык, поморщился. - Ты была в Дери-вью, - мирно произнес я. - Да, - живо откликнулась жена и выпрямилась на стуле. – Там неподалеку наш филиал. Я забрала документы и решила прогуляться пешком. Погода стояла хорошая, я взяла мороженого, пошла. Какой-то черный пристал ко мне. Он говорил, что не ел неделю, не может стоять на ногах и взывал к моему христианскому милосердию. - Ты объяснила ему, что давно разуверилась в любых религиях? – с легким интересом спросил я. Мэри тихо фыркнула. - Я просто отдала ему мороженое, - сказала она, - и пять долларов. И сказала, что если он продолжит идти за мной, то я вызову полицию. - Ты сама мать Тереза, - возвел я глаза к потолку. Я постепенно успокаивался. Туго взведенная пружина волнения внутри меня медленно распрямлялась, исчезала. С Мэри всё было хорошо. Она сидела напротив меня и говорила, и выглядела, как обычно. Может быть, она просто упала на своих дурацких шпильках на скользком тротуаре грязного района, а кто-то из его обитателей не слишком церемонно поднял её, ухватив за рукав. Вот видишь, Джей, сказал я себе, всё логично и просто, а ты уже успел напридумывать страшных историй. Сейчас твоя милая женушка подтвердит, что ужасно испугалась, когда увидела, кто идет к ней на выручку, отдала ему золотую цепочку и вызвала такси, торопясь убраться оттуда. Ну что же, золотые цепочки дело наживное. В конце концов, важнее, чтобы цела осталась шея, на которой они висят. - Джеймс, - позвала меня Мэри, заставив отвлечься от размышлений. - Я слушаю, - подтвердил я и слегка улыбнулся. - Так вот, - продолжила она, добавляя себе молока в кофе. – Этот черный ушел, рассыпаясь в благодарностях. И, честно говоря, я не видела, куда он завернул – то ли в ликеро-водочный, то ли в продуктовый. Знаешь, на вид ему было лет двадцать пять. И я еще подумала: интересно, почему есть такие, как он? Вроде бы сейчас достаточно работы и незачем попрошайничать на улицах, как добрую сотню лет назад. - О, профессия нищего одна из древнейших, - пожал я плечами. Честно говоря, мне было абсолютно плевать. - Да, - согласилась Мэри, прищелкнув пальцами. – Но вот есть такие, как он – без работы, перспектив, денег, дома. У них нет даже зубной щетки, и гель для душа они видят только на рекламных щитах… - Дорогая, - ласково сказал я. – Не стоит об этом волноваться. Такие типы потеряны для общества. Если они однажды оказались на улице, то можно с уверенностью говорить, что на девяносто процентов это была их вина. Они совершенно безнадежны и существуют благодаря мягкосердечным и сострадательным людям, подающим им день за днем. Если бы не это, то бездомные давным давно исчезли бы с улиц – им стало бы незачем там появляться. - Джеймс, - укоризненно сказала она, прекрасно понимая, что я только из такта не добавил слова «таким, как ты, дорогая, мягкосердечным людям». Помолчала, постукивая ложкой по ободку кружки, глядя мне в глаза. – Впрочем, как бы там ни было. Я пошла дальше и вышла на Мэйн-роуд. Там, на газонах рядом с дорогой, лежали другие люди. Одежда их была оборванна, грязна. Кто-то был без обуви. Они смотрели на меня без интереса, но с легкой опаской, словно бы я была призраком, раздумывающим пройти ли мимо или причинить вред. - Что же ты сделала? – спросил я, цедя в кулак зевок. - Подошла к ним, - спокойно ответила Мэри. – Я села рядом на траву и спросила, что они делают. Они ответили, что греются на солнце. И я подумала, а давно ли у меня была возможность просто так посидеть и погреться на солнце, ни о чем не думая и никуда не торопясь. Мне иногда кажется, что эти высотки скоро совсем закроют от нас небо, и узнавать о нем мы сможем только в прогнозах погоды, когда веселый диктор будет кричать о ветре, стоя посреди облаков. Я настороженно на неё смотрел. Боже мой, Джей, говорил кто-то у меня в голове, кажется, нам придется записываться к психологу. Милый доктор в очках будет участливо кивать, посиживая в своем кожаном кресле, предлагать вам рассказать о своих проблемах и не таиться друг от друга. Ты откровенно скажешь, что твоя жена постепенно сходит с ума от благополучной и вполне обеспеченной жизни, спросишь совета: отправить ли её подлечиться в Австралию или проще будет развестись? Бесится с жиру, скажешь ты, а доктор понимающе улыбнется и спросит, как тебе будет удобнее оплатить его услуги: кредиткой или наличными, и когда вы сможете прийти на следующей неделе. Никогда, заорешь тогда ты, потому что никогда у тебя не будет времени шляться по шарлатанам, думающим, что они понимают что-то в этой жизни. - Мэри, - пробормотал я. – А ведь пятна от травы не отстирываются. - Потом я спросила, что они собираются делать завтра, - продолжила она, не обращая на меня внимания. – Они сказали, что пока не знают. Может быть, пойдут на поля за город – сейчас как раз набирают рабочих, а может к водохранилищу. Лежать на бетонных плитах неудобно, конечно, но оттуда лучше всего смотреть на то, как бежит вода. И ты знал, что в заборе, окружающем старым стадион, есть дыра с западной стороны? Там можно забраться на крышу. Сейчас звезды видно особенно ясно. - Какие, к черту, звезды? – тоскливо спросил я. – Пойдем спать, Мэри. - Обыкновенные звезды, - упрямо заметила она. – А помнишь, когда мы начинали встречаться, ты читал мне стихи? Шекспира, Байрона. Те люди, Джеймс, они такие свободные. - Конечно, - не смог подавить я издевательский смешок. – Им же нечего делать. - А что есть делать нам? – покачала головой Мэри. – Делать деньги, делать детей? Каждый день мы просыпаемся и засыпаем по часам. Пару раз в неделю мы ходим в ресторан, на выходные ездим к родителям. День за днем сплошные заботы, нет времени остановиться и посмотреть вверх. - Это нормально, - жестко сказал я. – Все так живут. - Мы так озабочены своими проблемами, своими делами, будто бы кому-то в целом свете, кроме нас, до этого есть интерес. Жизнь по расписанию - жизнь взаймы. Сами загоняем себя в рамки, должности, а потом кусаем локти, что всё прошло мимо нас. - Что предлагаешь? – с невольным раздражением спросил я. Разговор, поначалу казавшийся забавным, стал утомлять. – Почитать тебе стихи перед сном? Мэри подалась вперед, взяла меня за руку. - Джей-Джей, - сказала она. – Давай уедем. Переберемся подальше от этих небоскребов, заведем собаку, зимой будем кататься на лыжах. Я устроюсь библиотекарем, а ты будешь председателем местного собрания чего-нибудь. Будем делать что-то полезное. Я даже потерял дар речи. Стань председателем местного собрания землепашцев, Джей, баллотируйся в конгресс через десяток лет. Только сначала сейчас потеряй, пожалуйста, всё, над чем трудился. Пусти под откос товарняк с твоим разумом, пойди на поводу у жены, которой внезапно захотелось покоя в этом суетном мире. - Поменяем имена, паспорта и гражданство, - усмехнулся я, пожимая её ладонь. – Выучим латынь. Родителям будем слать открытки. Кстати, кто скажет твоему отцу, что нас не будет на день Благодарения? Мэри вздохнула, потрепала меня по голове и встала. - Спокойной ночи, Джеймс, - устало сказала она. Я поднялся вслед за ней, удержал её за руку. У нас кредит, хотелось заметить мне, договор о разделе имущества и я совершенно забыл всё рифмованное, что когда-то помнил. В голове сейчас сухо щелкают строчки баланса и последних новостей из телевизора. Следующий отпуск придется брать года через два, наверное. Но мне тоже жаль, что я не вижу тебя порой сутками. И да, я делаю деньги, чтобы ты могла, не глядя, выбрасывать своё пальто за пару штук зеленых. Хотя, если оно тебе так сильно нравится, то сегодня в химчистках творят чудеса, не проблема. - Побег никогда не становится выходом, - тихо заметил я. – Но, если хочешь, мы можем завести собаку. Мэри вздохнула - будто всхлипнула, улыбнулась и уткнулась лбом мне в плечо.

11.01.15

Сказка Десятая.

- Много ли дадут за эту жизнь, Энни? – задаю я сегодня вопрос и пытливо гляжу на жену.

Она садится рядом: тихая, веселая, милая. Смотрит на меня блестящими карими глазами, улыбается краем губ, расправляет на коленях белую ткань платья.

- Две пачки «кента», - говорит она торжественным громким шепотом. – И еще я слышала, что на рынке за неё отвешивали фунт леденцов сто лет назад.

- Конфеты и папиросы, - морщусь я. – Боже мой, Эн. И то и другое вредит зубам.

Анна слегка пожимает плечами, словно говоря» ты, конечно, имеешь право на свое мнение, но меня сюда не впутывай. Она забирается на диван с ногами, поворачивается ко мне боком и облокачивается на подушки. - Еще в чеке будет пара хороших песен, пятьдесят три грамма памяти, небо в пригоршне, два ярда чернозема и немного свинца, - замечает она, протягивая руку и убирая мне волосы со лба. - Четыре свечки, красное вино, - фыркаю я. - Белое вино, Генри, - поправляет Эн. – Сухое. - Полусладкое. - И ты еще что-то говорил про конфеты? Пару секунд мы играем в гляделки, а потом начинаем смеяться. Анна хохочет, приложив ладонь ко лбу, качая головой. Я улыбаюсь, одергивая плед на коленях. С шелестом падает на пол забытая книга. Эн быстро нагибается, поднимает её, гладит обложку. - Мы совершенно забыли про книги, - слегка укоризненно говорит она. - Ты права, Энни, - соглашаюсь я, снимая очки и протирая их стекла рукавом рубашки. – Они пойдут отдельной строкой в дебет. - Ой, бухга-алтер, - тянет жена, хлопает меня по рукам и протягивает салфеточку из футляра. – Они пойдут поверх всех строк. - Что на счет кино? – подмигиваю я, взглядом отказываясь от салфетки и быстро водружая очки обратно. - Там всё невзаправду, - задумчиво говорит Анна. – Хотя, конечно, есть такие фильмы, что «ах». Смотришь, страдаешь, а в итоге всё одно – заканчивается или хорошо, или нет. А ты потом ходишь, счастливый, грустный или, всё может быть – размышляющий. Ну на что это годится? Хотя, давай оставим фильмов пять. Пять-то фильмов уж как-никак надо включить. - Десять, - спорю я. – За искусство кинематографа. - Хорошо, пускай будет десять, - великодушничает Эн. Я жалею, что не сказал: сто. С ней никогда не угадаешь. Мы говорим еще про лошадей, австралийские плацы, платья и парфюмы, после чего Анна трет лоб ладонью, зевает, опускает ноги на пол. - Знаешь, - говорит она, поднимаясь и легко потягиваясь. – Как бы там ни было, сухое вино или полусладкое, белое или красное, мне это совершенно не важно. Главное, чтобы при любом раскладе включили тебя. Энни подмигивает мне, наклоняется и целует меня в лоб, треплет по волосам. Уходит. Я улыбаюсь, слушая, как звенит на кухне посуда, и добавляю, как бы про себя: - И тебя.

17.12.14

Сказка 7. Вечность

Карл сбежал от всех в палату, сел на затянутую белой простыней койку и начал думать о вечности. Вечность представлялась ему шумом в саду, где между ровными рядами клумб и короткими подстриженными кустами стоял накрытый стол, и люди в белых халатах настороженно улыбались. Им казалось, что это была отличная идея: праздновать день рождение Джимми на природе, даже если эта природа не шла дальше железных прутьев забора. Они придумали напялить на них колпаки в веселый разноцветный цветочек, а Джимми – как имениннику, досталась корона с блестками.

Им раздали хлопушки и дудочки, и воздух тут же наполнился визгом, свистом и тихими взрывами. Конфетти градом сыпалось на желтеющие кусты. Кто-то, кажется, это был старина Фред, с восторгом жевал маргаритки, пока сестра Эмили Грейс отвлеклась на разговор с молодым санитаром.

Брайан ходил по пятам за доктором Купером и уговаривал его прочитать рукопись, которую он оставил в палате. Ничего, утверждал Брайан, Стиви сейчас её принесет. Доктор аккуратно интересовался только ли Стиви стоит сейчас рядом с ними. Конечно, док, как вы не видите, широко улыбался Брайан, похлопывая широкой ладонью по воздуху рядом с собой.

Саманта рисовала за столом, иногда отрываясь на то, чтобы отряхнуть крошки, которые на неё сыпала Эшли. Джимми стучал по столу кулаками, с зажатыми там ложками и весело кричал: «Бам!»

Одним словом, все шло неплохо. Потом принесли праздничный торт. Вернее, это был яблочный пирог, по случаю торжества присыпанный сахарной пудрой и шариками «эм-энд-эмса». Джимми замер и медленно открыл рот, глядя на свечки, воткнутые по кругу. Пламя колебалось на своих тонких ножках и притягивало его взгляд.

- Задувай, Джим, - ласково сказала сестра Грейс.

Джимми нервно сглотнул и пригладил свои растрепанные светлые волосы. Теперь все смотрели только на него. Взгляд его сделался растерянным и удивленным. Он легко дунул и одна свечка погасла. Все восторженно зааплодировали, и Джим улыбнулся, догадываясь, что сделал всё правильно. Уже смелее он задул остальные свечи и захлопал вместе со всеми. Карл чувствовал себя так, будто резкие громкие хлопки раздавались прямо у него в голове. Лица вокруг превращались в застывающие дикие маски с оскалом. Поэтому он сбежал.

Выкрашенные в ровный серый цвет стены смыкались вокруг и Карл сел на койку возле окна. Пружины тихо скрипели, когда он начинал раскачиваться. Сухой воздух поздней осени шел из форточки и заставлял вспоминать лето. Это тоже было частью вечности – мысли о лете, которое никогда не наступит. Уж в этом можно быть уверенным наверняка. Лукавые вкрадчивые голоса в его голове утверждали, что за решетками сада есть мир. Там солнце светит ярче, по дорожкам катят белые фургоны мороженщики и тебя кто-то ждет. Это было заведомой ложью. Карла точно никто не ждал. Просто в одном фильме какой-то парень всё время твердил о том, что ему надо вернуться к Нэнси. И, в конце концов, он пришел в дом под зеленой черепичной крышей, где девушка с удивленными глазами в цветастом переднике, кинулась ему на шею. Карл столько раз смотрел этот фильм, что почти поверил в существование такого дома, где ждут. Но сестра Грейс сказала: «Милый, это всего лишь кино. Актеры изображают то, что им скажут» и Карл не спал всю ночь, глядя пустыми глазами в потолок.

Карл стянул с головы высокий колпак и начал разглядывать мельтешащие на нем разноцветные пятна. Они вызывали в нем непонятную тревогу, путались перед глазами и он быстрее вернул его на макушку, чтобы не видеть. Он замер, упершись локтями в колени и спрятав половину лица в ладони. Вечность проглядывала в выщербленных досках пола и в забытом на тумбочке флаконе одеколона. Кажется, с утра его достал Эрик, чтобы сбрызнуть синеватые гладкие щеки.

Карл растянул губы в улыбке и тихо свистнул. Из окна слышались размеренные голоса персонала и смех пациентов. Мысли в его голове, казалось, сталкиваются друг с другом и отскакивают прорезиненными боками от стенок головы. Весь свет сузился до тонкой щели между пальцами. Он стал дышать ровнее. Стук в висках поутих.

Вечность сродни одиночеству, с неожиданной ясностью понял Карл. Когда до тебя никому нет дела и ты думаешь об одном. Когда голос в твоей голове говорит: выхода нет. Хочешь лимонный бисквит? – и ты отвечаешь – «Да».

5.05.2014

Крыса в клетке

Крыса сидела в клетке и грызла сухой корм. Джо с любопытством разглядывал серую гладкую шерстку и розовый длинный хвост. Зверь был приличный, из зоомагазина, имел привычки и родословную и совсем не походил на своих вшивых уличных товарок.

- Крыса-а, - поддразнил её он. Крыса подняла на него свои равнодушные масляно-черные глазки.

- У неё есть имя, - заметил я. - Ханни.

- Отлично, - брезгливо отозвался Джо. - Я постараюсь запомнить.

Врать он не умел. Мы прекрасно знали, что никто ничего запоминать не собирается. Да честно признаться, и говорили мы скорее "для галочки", чем для себя. Тем не менее, крыса не давала ему покоя. Каждый свой приход он брал в руки старенькую гитару и садился возле её клетки.

- Крыс-са, - говорил Джо грустно. Тихо бренчала гитара. Ханни бегала по клетке и задирала хвост. Её отчего-то это волновало. Часто она садилась на задние лапы, а передними хватала прутья клетки, силясь просунуть узкую морду.

- Как думаешь, - спросил однажды Джо. Он редко спрашивал мое мнение, а когда спрашивал, торопился высказать свое, поэтому я промолчал. - Почему она так отчаянно хочет выбраться наружу? Там же ничего нет для неё: ни дома, ни корма. Она не выживет в мусорке. Она не найдет убежища. Так зачем же стараться сбежать?

Я вынул из его рук гитару и пробежал пальцами по струнам простенький мотив.

- Может быть, любое живое существо сознательно ищет смерти, стремится к нему, а выход ограничен железной решеткой, - возбужденно заговорил Джо, меря шагами комнату. Вторя ему по клетке бегала крыса. - Мы ставим её в надежде, что дикий зверь станет домашним и останется с нами. Даже в генетически чистом выведенном экземпляре мы видим это стремление оказаться на свалке. На свободе. Но там - смерть. Выходит, свобода - это смерть?

Он уставился на меня странным просящим взглядом, словно убеждая подтвердить или опровергнуть его слова, словно я внезапно стал истинной в последней инстанции. Я пожал плечами.

- Не знаю, как на счет свободы, - сказал я. - Но, в отличии от крысы, ты знаешь, как открывается дверь.

Кошка и Дом

Дом дремал. С тихим треском – как обозначает свое присутствие время, отслаивалась темно-зеленая краска со стен. Мутные стекла слепо смотрели на сад, на заснеженную рябину, на покосившуюся железную плетенку забора. Старые оранжевые половицы, как иероглифами, были покрыты затейливыми трещинками в яркой краске. За какой-то нелепой случайностью у порога лежал плетеный коврик, чуть поблекший от времени и пыли. Сероватым мягким налетом, словно гусиным пухом, была покрыта и посуда над раковиной – пара тарелок, да штуки три кружки, голубая клеенка в красных маках на столе. Позабытый на окне черный футляр все еще по старой памяти хранил в себе очки с одной пластиковой дужкой. Пол у печки хвалился белым: сыпалась со стен и потолка гашеная известь. Большому, треснутому в верхнем углу, зеркалу платяного шкафа в соседней комнате не для кого было кривить изображение. Ковер на стене и кровать не интересовались, как они выглядят.

Скрипнули тихо-тихо несмазанные петли входной двери. Старая кошка медленно подняла голову со сложенных лап, насторожила уши. Желтые глаза давно затянуло молочной бледной пленкой, лишаи уже не вычесывались из полосато-седой шерсти. Кошка села.

- Мяу? – хрипло спросила она, неуверенно спрыгнув на пол.

Дом вздохнул. Никто не пришел. Кошке показалось. Ей, в последнее время, все труднее было находить дорогу обратно из снов, и порой она путала события, которые происходили там, но не здесь. Во сне ей чесали за ухом и кто-то её кормил, так зачем просыпаться?

Кошка перешагнула порог, вымазавшись в белой пыли от печки, вскочила на стол – ох бы ей и влетело в былые времена за такое нахальство! – тронула носом холодный футляр.

- Мяу, - вздохнула она.

К ним никто не торопился. Очевидно, они давно не были кому-то нужны. Кошка уже с этим смирилась, только иногда вскидывала лопоухую голову и топорщила редкие усы. В доме было холодно. От досок тянуло сыроватой плесенью и тоской. Летом было проще. Солнечные пятна проникали сквозь треснутое стекло веранды и перекатывались с боков ржавого самовара на круглом шатающемся столе на кованый сундук, застеленный тяжелыми серыми половиками. Кошка уже не помнила откуда на крышке самовара блестящая мишура, которая неприятно колет нос, если случайно сунуться поближе. Дом ей не подсказывал, только вздыхал, оседая еще ниже на землю. У него сохранился в памяти еще тот момент, когда стены веранды обклеивали яркими географическими картами и вешали на стены граммофонные пластики. А кошку волновали только сломанные мышеловки, которые она обходила каждый день. В подвал она опасалась спускаться: там развелись крысы, а кошка была уже так стара, что оставшиеся зубы еле-еле справлялись с мышиными буграми, куда там крысиными. Один раз ей крупно повезло – незнамо откуда взявшийся хорек обожрался где-то найденной отравы и свалился прямо у крыльца. Он слабо дергал лапами, пока кошка перегрызала ему шею.

Днями дом играл в игру. Он осторожно хлопал ставнями, прикрывая окна, и начинал ждать. Вот-вот придет из магазина дед, забряцают ворота, и застучит по утоптанному двору деревянная палка. Дом взволнованно кряхтел: сыпалась с сеновала солома, тревожа старый буфет, и скрипели балки под крышей. Дед должен был скоро прийти, подладить двери, затопить печь – старые кости часто мерзнут, и громко включить телевизор. Тогда даже на улице всем будет слышно о чем толкуют в сером металлическом ящике. Дом очень старался, чтобы железная колючая антенна не вздумала скатываться с крыши. Но однажды был такой сильный ветер, что он ничего не смог сделать: антенна рухнула в сад прутьями-ребрами на колышки для помидор.

Под вечер приходила кошка. Неслышно ступая мягкими лапами, шла по дому. Встревоженно обнюхивала все углы - не пахнет ли крысой? - и медленно запрыгивала на кровать в бывшей спальне. Доски были неприятными и жесткими, но вот что-что хорошо помнила кошка, так это перину, лежащую тут раньше. Но чаще ей было все равно на чем спать. Говорят, что у кошек девять жизней. Кошка не знала, как дожить одну.

Порой она взбиралась на крышу, неловко цепляясь когтями за бревна. Кошка смотрела на звезды. Иногда звезды падали и они вместе с домом загадывали, чтобы время повернуло обратно. Когда рассвет мазал по трубе желтым солнечным зайчиком, кошка щурила глаза и шла спать.

Зима пришла неожиданно. Изморосью покрыла окна и цепкими холодными пальцами пролезла под шкуру едким морозом. Кошка не выходила из дому пару дней, так не хотелось вставать.

- Мяу, - простуженно жаловалась она дому, но тот ни чем не мог ей помочь.

Потом она все-таки поднялась, вышла на улицу, съела немного снега и вернулась обратно. Всё чаще скрипела дверь, но кошке было трудно поднять даже голову. Любопытство её скрывалось за плотно опущенными веками, понемногу сходя на нет. Она даже перестала вставать. Снаружи был белый снег и одиночество. Ничего нового.

Дом дремал. Он чувствовал, как промозглая сырость грызет его изнутри. Темнело дерево, прогибалась крыша, тлели на стенах ковры. На кухне окончательно и громко обрушилась печь, рассыпавшись по линолеуму красноватыми кирпичами и белой известью. Кошка не повела даже ухом. А дому снились яркие сны. Там трещала голландка, до ночи велись нескончаемые разговоры и гремела на столе посуда. Главное, холода не было. Только тепло.

Ранней весной по дому зазвучали шаги. Кто-то тяжело шел, хватая ртом воздух и держась за мокрые стены. Привычно пригнулся под дверной балкой и осел на порог, держась за сердце. Выцветшие голубые глаза слезились, но совсем не от ветра. Старик отирал слезы тыльной стороной ладони и не знал, что сказать, так щемило в груди. Кошка не могла услышать нежданного гостя. Она уже месяц окоченело лежала на жестких кроватных досках, положив голову на лапы. Дому её не хватало, но он сам все чаще забывал, почему. На старика у порога он смотрел равнодушно и строго потрескавшимися окнами без ставен. Дом уже никого не ждал. 12.05.13

Сказка Четвертая.

Мама до слез, до красных пятен на щеках хотела белое пальто. Недлинное, на ладонь выше колена, с перламутровыми пуговицами, широкими рукавами и воротником-стоечкой – оно было пределом её мечтаний. Когда-то она не вышла в таком замуж, не повесила в шкаф на широкие черные плечики и не могла гордо демонстрировать его дочери

- Платье было красное, - рассказывала мать. – Длиной аккурат на ладонь выше колена. Сапоги такие, знаешь, на шпильке. Двенадцать сантиметров! И как я только стояла

Она тихонько вздыхала, словно поражаясь своему тогдашнему безрассудству и весело улыбалась

- Красивые были сапоги, белые, кожаные. Фата на голове крепилась на гребешок из слоновой кости – тот, который папа из Индии привез, с мелкой россыпью алмазиков. Хотя, потом они оказались фианитами. Ох и лопух, твой отец! Фата сама коротенькая, до середины спины, и вся дымно-белоснежная, расшитая цветами. Чудо, а не фата

Мама вела рукой по голове, поправляла гребешок в волосах. Искрились камни в томном свете электрической лампы

- Погода уже прохладная стояла – снежок выпал. Шубу еще рано, в курточке несолидно. Я пальто-то и накинула. Ничего пальто, приталенное, с пояском, до колена. Хорошо смотрелось, хоть и черное

Кажется, крылась в этом какая-то роковая взаимосвязь – в том, что не успели черное поменять на белое. И пошла-покатилась жизнь, перешитая шерстяными теплыми нитками. В пожаре сгинул весь свадебный наряд: и платье, и фата, и сапоги. В суматохе потерялись фотографии и прочие нужные вещи. Только каким-то странным образом пощадил огонь пальто в целлофановом – от моли, пакете на дне сундука. Мама тогда досадливо повела узким плечом и хорошенько его встряхнула

Когда папа попал в аварию, сломал ногу и не смог ходить, мать распустила рукав нелюбимой одежды и вязала ему носки. Он смеялся и обещал купить белую – молочную - говорил, пряжу. Когда папа уходил к другой, она ему это припомнила

- Давай, - гордо говорила мама, рисуя себе стрелки на веках. – Давай. Не держу. Насильно мил не будешь, так? Шиты белыми нитками все твои обещания

- Какие обещания? – рискнул робко уточнить он

Она посмотрела на него тогда своим тщательно отрепетированным пренебрежительным взглядом и вздохнула

- Пока смерть не разлучит нас, Валентин!

Папа осекся, побледнел и вышел, плотно прикрыв дверь. Карандаш в маминых пальцах дрогнул и прочертил коричневую кривую линию по её щеке. Никто не мог бы сказать, что папа не держит своих слов. Он не вернулся. Он так и рухнул по ту сторону двери и больше не поднялся

- Инфаркт, - горько цедила мама, распуская второй рукав. Нервно звякали друг об друга спицы. – Переволновался. Но верен, черт, остался до конца.

Когда брата забирали в армию набирала цвет сирень. Мать промокала сухие глаза платком и под рукой проводника проталкивала в тамбур вязаную жилетку

- Чечня, что ж за место такое, сынок?

Стыл на кухне оставленный чай. Андрей не вернулся тоже

- Засада, - глухо шептала мать, заправляя под цветастую бабушкину косынку в раз поседевшие пряди. Аккуратный черный берет она на похороны надевать не стала – в последний момент кинула его в угол прихожей. Оцинкованный серый гроб был будто в снегу – в белых лепестках яблонь

- Платье было красное, - рассказывала мать, хватала меня иссохшей рукой за запястье. Хрипло дышала. – Как дальше, дочка?

- Сапоги белые на шпильке. Двенадцать сантиметров. Как ты только стояла? Фата дымно-снежная, в цветах на гребешке, который папа из Индии привез. Ну, тот, с россыпью алмазов. Снег уже выпал, но шубу еще одевать было рано. Ты пальто-то и накинула

- Пальто? – улыбалась она тонко. – Какое?

- Белое, мама. Белое

К мамы сияли глаза и она облегченно откидывалась на подушки

Ведь мама до слез, до красных пятен на щеках хотела белое пальто

6.01.2013