Про диалог в немецкой электричке

Глава 1

Лето 95-го в Германии выдалось жарким. Электричка Нюрнберг-Бамберг – медлительной. Мы с другом Лехой глазели в окно и болтали о давешних впечатлениях: Нюрнбергском замке, доме Дюрера, паре пивнушек и воротах собора с колесиком счастья, которое надо куда-то вертеть. То есть в одну сторону – счастье, в другую – деньги. Что хочешь, то и выбирай. Других вариантов в немецкой логике, видимо, нет. И все крутят в сторону денег.

Короче, едем мы. Глазеем. Беседуем себе потихоньку. По-русски, естественно.

А напротив в купе старичок попался. Почтенный такой. Подтянутый. На голове три волосины. Зато зубы во рту фарфоровые. Как у голливудских звезд.

Так вот делал он безразличный вид минут двадцать. В окно посматривал. На нас украдкой. Журнальчик листал. Раза три – от корки до корки.

Потом уже на нас сосредоточился.

– Казахи? – говорит (здесь и далее разговор идет на немецком).

– Почему казаки? – удивились мы. Потом сообразили. Он думал про немцев из Казахстана.

– Репатрианты, – подтвердил пассажир.

– Да нет. Мы русские.

– Евреи из России?

– Да нет же – русские мы.

– Русские из России?

– Точно.

– Тогда что вы здесь делаете?

– Да вот, пригласили.

– Пригласили?! – удивился немец.

– Есть всякие университетские программы, – начал я, – куда подключают ученых из-за границы, – продолжил Леха.

– Очень интересно! – обрадовался немец. – А я как раз против вас воевал.

– Мой дед тоже против вас воевал, – уведомил я. – Под Ленинградом погиб.

– Под Ленинградом не был, – вздохнул старик. – Там у меня брата убили. В сорок четвертом.

– А до этого он три года людей в городе голодом морил.

– Не он один. Так получилось. Мы как все.

– За Родину! – вставил Леха.

– Вот-вот – не до пацифизма… – согласился немец. – А все равно мы лучше воевали! Мой приятель – унтер из Нюрнберга на Крымском валу четыре ваших танка подбил.

– Ну и что? – удивился Леха. – Наши ребята-Панфиловцы танковый полк под Москвой сожгли.

– Ну да! – не унимался старый вояка. – А в основном стреляли не важно. Наш батальон как-то раз отступал. Так его Катюши накрыли. А я вот все равно убежал!

– А выбегало сколько вас? – Леха сразу организовал статистический анализ.

– Батальон – человек 900.

– А прибежало?

– Ну да – человек 90, – высказал немец совсем без пафоса.

– 10% – подвел я итог. – Не так уж и плохо.

– А снайперы! – разгорячился старик. – Я под Орлом за водой ходил. Попал под него. И снова жив остался.

Он закатал рукав до локтя, обнажив правую руку. Мяса на ней не было. Только обтянутая кожей кость.

– Сюда вошла, – ткнул пальцем. – Я до ночи на берегу провалялся. Не доработал он меня. В темноте наши вынесли. Три месяца лазарета, и в тыл. Куда бы я с такой рукой воевать стал?

– Выходит, снайпер Вам жизнь спас? – осведомился Лешка.

– Выходит. Наш батальон потом под Курск перебросили. Там и остались.

– Да…

Мы все немного погрустили. Каждый о своем.

– А знаете что?! – встрепенулся немец. Поезд как раз подходил к Бамбергу. – Давайте ко мне. Я тут неподалеку живу.

– Отчего же? – решили мы согласиться.

Минут через дваддцать вся компания расположилась в садике у двухэтажного особнячка. Хозяин в дом нас не пустил, но принял радушно: пиво, сосиски – все дела. Выпили, подобрели. Старик расхвастался, мол все на пенсию по инвалидности. И я решил, что да – нашим бы ветеранам…

Расстались душевно.

Немец тряс нам руки. Твердил:

– Отличные ребята. В основном. И не стоит нам больше друг с другом биться.

И мы согласились. Пошли. Помолчали. И Леха отметил, что:

– Да, коротка память рода людского. Но в некотором смысле это может быть даже и хорошо.