Призрак Сталинграда 5

Глава 1

Снайпер. Призрак Сталинграда — 5

Рудольф спустился по ступеням и подошёл ближе.

Первым делом он в очередной раз попробовал разорвать путы сам: напрягся, развёл локти, потянул до боли в плечах. Верёвка не подалась ни на миллиметр. Вязал его Рейнгардт, а старый солдат делал всё на совесть.

— Воды… — повторил Мозер и поднял голову выше. В полутьме он разглядел лицо гостя, и на сером лице его проступила слабая улыбка. — А, это ты, одноклассничек. Живой?.. Повезло тебе. Это ведь ты должен был стать нашей наживкой. — Он закашлялся, пережидая боль. — А на самом деле наживкой стал я. Но мы-то с тобой живы, а командир, чтоб ему в адском пекле жариться, ушёл раньше нас. Нас теперь сняли с крючка. Интересно, что там Ростовцев? Не знаешь? Тоже, наверное, убит. А мы с тобой ещё поживём, да, Руди? Дай мне только попить, прошу… Сам я встать не могу. Рука, чёртова рука отняла все силы… В ней будто раскалённый лом сидит. А этот русский, этот Казак ляпнул, что мне больше никогда не держать винтовку. И что руку мне отнимут. Руди, посмотри, а? Хотя что там через бинт увидишь… Чёрт возьми, ты дашь мне воды или нет⁈

— Хайнц, — тихо и холодно проговорил Рудольф. — Помоги мне развязать руки. И я дам тебе то, что ты заслужил.

— И верно, ты же связан. — Мозер криво улыбнулся. — Подойди ближе. У меня в ранце нож… Возьми… А, чёрт, ты же связан. Вот я дурак. Ну-ка, подтолкни его ногой. Вот так, ближе.

Рудольф подвинул ранец ногой. Мозер запустил в него здоровую руку, пошарил и выудил складной нож. Клинок он вытянул зубами.

— Подойди, сядь, Руди. Я перережу верёвку. — Он подождал и нахмурился. — Ну, что ты замер? Почему не подходишь? А-а… Я понял. Думаешь, я тебя убью? За то, что ты сломал мне нос. Думаешь, я держу обиду? Да, признаюсь, в ту минуту я готов был тебя убить. Но это было до того, как Призрак сделал меня калекой… Теперь всё по-другому. Сделаем так, Руди — я развяжу тебе руки, а ты вытащишь меня отсюда, из этой чёртовой норы, пока она не стала моей могилой. Дома меня ждёт невеста. Ты знаешь, что такое невеста? Откуда… ты никогда не смотрел на девушек. Ну, давай же, помоги мне. И знаешь… я тебе даже благодарен за этот нос. Может, потому я и выжил. Ведь это больно! Вот потому я не так рьяно выполнял приказы командира: больше к земле прижимался. Может, потому русский снайпер меня и не заметил сразу, а убил нашего железного оберст-лейтенанта. Подойди. Сядь. И воды мне потом дашь. Наконец…

Рудольф подошёл и сел к нему спиной, подставив связанные запястья.

Одной рукой Мозер резал долго: шипел от боли при каждом нажиме, а верёвка поддавалась туго, лопалась жила за жилой. Потом разъехалось последнее волокно, и руки Рудольфа освободились.

Фогель поднялся одним движением, развернулся и в упор посмотрел на Мозера.

— Прощай, дорогой одноклассник Хайнц, — проговорил он. — Больше ты никогда не будешь меня задирать. Как в школе.

— Что?.. — Мозер сглотнул и крепче сжал нож в единственной целой руке. — Почему ты прощаешься? Ты хочешь меня бросить⁈ Фогель! Ты! Лживая крыса! Ты обещал вытащить меня отсюда! Ну же, помоги! Я освободил тебя! Я никому не скажу о подозрениях командира насчёт тебя! Ты сможешь вернуться на службу, ты…

Договорить Фогель ему не дал.

Его каска так и стояла у ящиков, куда её отставил Рейнгардт. Рудольф поднял её, перехватил обеими руками, размахнулся и стальным ободом вбил её Мозеру в переносицу. Сломанный нос хрустнул ещё раз. Мозер вытаращил глаза и сполз по стене.

— За что… — прохрипел он.

— За Татьяну, — холодно ответил Рудольф.

— За что?.. Какую Татьяну? Что ты несёшь?..

Удивительно, но от сильного удара сознания Мозер не потерял. То ли это был последний проблеск, то ли болевой шок уже давно держал его на своём пороге, и лишний удар ничего не изменил.

— Та девушка-санитарка, — ответил Рудольф. — Которую ты подстрелил в «Доме на костях». Её зовут Татьяна.

Ужас сковал Мозера, и глаза его расширились до предела. Он всё понял. Разом, в одну секунду, у него состыковалось всё. И тот случай в Гумраке, когда Рудольф разбил его оптический прицел. И то, как Фогель всё время что-то делал невпопад, отчего выходил вред всей группе. Выходит, командир подозревал его не зря. И не зря вообще взял его с собой: он с самого начала хотел использовать Фогеля наживкой, возвращать его в гарнизон не собирался. Фогель должен был умереть, стать приманкой для Призрака.

Только Призрак всех переиграл. А теперь Фогель их всех переиграл.

«А не Фогель ли и есть Призрак?»

Такой была последняя мысль Хайнца Мозера. А потом стальной обод каски проломил ему темя.

Рудольф бил, бил и бил. Он остановился лишь тогда, когда бить стало не по чему, и от головы врага осталось сплошное кровавое месиво.

В подвале стояла тишина. Рудольф выпрямился, тяжело дыша, и разжал пальцы. Каска глухо стукнула о земляной пол, питая его стекающей кровью.

* * *

Немцы отступили, оставив на полосе убитыми и ранеными больше половины взвода.

Отошли и мы. Соваться днём через развалины было опасно: после такого переполоха немцы могли выслать новых солдат. Мы укрылись в дальнем цеху, в бетонном закутке за станками, и переждали день: наблюдали, грызли сухари и считали патроны. А как стемнело, двинулись к своим и уже по глухой темноте вышли к позициям Курдюка.

— А ну, не стреляй! — крикнул я вполголоса, когда над бруствером качнулись сразу два ствола. — Свои!

— Ёшкин кот… — Из окопа на нас смотрел немолодой боец со шрамом через весь глаз, и глаз этот был закрыт напрочь. — Свои они… А я гляжу: немец идёт. Думал, показалось, на второй глаз ослеп. Потом думаю: может, языка ведут. А потом гляжу: винтовка-то на немце наша, ещё и с прицелом. Хорошо, что ты по-русски забалакал, мил человек, а то б стрельнул.

— Где комбат?

— У себя. — Он махнул рукой вдоль хода сообщения и ещё раз оглядел

— Маскировка.

— А. Ну, понятно.

В командном пункте батальона было тесно, накурено и тепло. Курдюк поднял голову от карты, всмотрелся и хлопнул ладонью по столу.

— Мать вашу за ногу! Ну, Сотников, ты прямо на фашиста похож!

— Спасибо, товарищ лейтенант. Старался.

Он поднялся, крепко пожал мне руку и похлопал по плечу.

— Ну, рассказывай. Как там? Управились? Выстрелы мы слышали, переполох вы там знатный устроили. Разведка сказала, что навели шороху.

— Снайперская группа противника ликвидирована. Почти в полном составе.

— О, как! — Курдюк прищурился. — А почему почти?

— Их было пять человек. Один, возможно, выжил. Но основные силы точно уничтожены.

— Ты? Один их?..

— Помощники были. — Я кивнул на своих.

Гришка приосанился, Алия опустила глаза.

Про Рудольфа я умолчал. А ведь и он помогал мне: наблюдателя, наверняка самого опытного и бывалого из всей пятёрки, добил именно он. Может, и ещё кого записать на его счёт придётся, когда всё выяснится.

Как он там теперь? Выжил? Рудольф умный и хитрый. Тихоня тихоней, но, как говорится, в тихом омуте антифашисты водятся. Вывернется. Живучий. Да и не впервой ему выкручиваться.

Только где-то в глубине души колола неприятная мысль. Тот первый немец, что вылез тогда из норы, был очень похож на Рудольфа. По фигуре, по очертаниям, по этой его журавлиной походке. И мне показалось тогда, что руки у него связаны за спиной. Я не стрелял. Он, вроде, успел залечь… Он ли это был? Может, и показалось. А может, и нет.

— Так. — Курдюк вернулся за стол. — Подробно всё напишете: где, кого и сколько. Мне ведь тоже докладывать: территория моя.

— Напишем. Только сперва перекусить бы и передохнуть.

— Это айн момент организуем… Севрюк!

Севрюком звался батальонный старшина, заведовавший у Курдюка всем хозяйством. Голос его отозвался откуда-то из-за блиндажа.

— Тут я, товарищ лейтенант!

— Накорми снайперов!

— Так остыло уже всё!

— Ёж твою вошь! Ну так оторвись от безделья и разогрей!

Но невидимый пока что для меня Севрюк не поддался:

— Так светомаскировка! Огонь жечь нельзя!

— А ты смекалку примени! И это… спирту им выдай.

— Для дезинфекции? — деловито поинтересовался голос.

— Для настроения!

— А. Ну, тогда разбавить можно?

— Я тебе разбавлю! Умный больно! Чистый давай, сами, если что, разбавят.

Нас накормили. Батальон Курдюка за эти дни заметно поредел, и нашей троице досталась даже отдельная землянка. Севрюк, ворча про светомаскировку, где-то всё-таки ухитрился разогреть котелок: в этот раз нам положили досыта гречки, правда, без тушёнки, но после суток на сухарях она пошла на «ура».

Мы с Гришкой налили по пятьдесят фронтовых. Алия от спирта отказалась и налила себе чаю.

— Ну, — сказал я, поднимая кружку. — Давайте. За нашу команду. За первые ваши победы.

— Да мы-то что… — нахмурился Гришка. — Это ты их, товарищ снайпер. Основные силы все положил.

— Нет, Григорий. Вы хорошо помогли… И не последние это снайперы, к сожалению. Впереди у нас ещё много работы.

Сказал я это спокойно, а про себя подумал: до переломного момента здесь, в Сталинграде, оставалось уже немного. Только лёгкой прогулки никто нам не обещал. Боёв впереди было ещё море, тяжёлых и кровопролитных, и нашей снайперской группе в этих боях предстояло сказать своё слово.

Чокнулись. Выпили. Алия пригубила чай, нахмурилась и вдруг проговорила:

— Я сегодня убила своего десятого.

И сразу погрустнела.

— Тю! — воскликнул Гришка. — Тебе что, немцев жаль? Это ж не люди. Зверьё.

— Нет. Нисколечко не жаль. И не снятся даже, — ровно ответила Алия. — Не в том дело.

— А чего тогда нос повесила?

— Я стреляю по простым солдатам…

— А, вот оно что! — Гришка хлопнул себя по колену. — Ты себя с ними, вроде как, в одном звании ощущаешь, да?

— Да нет же! — шикнула на него Алия. — Ничего ты не понял. Солдат приказ исполняет. Он подневольный. А мне их главного хочется подстрелить. Того, кто эти приказы отдаёт.

— Гитлера, что ли?

— Да ну тебя!

— Да шучу я, шучу.

— Будут вам ещё и главные, — заверил я, закусывая краюхой хлеба. — А в открытом бою и в простых солдат снайперу стрелять не зазорно. Даже нужно: мы нынче панику среди них посеяли, оттого и живы. Это на засадной охоте цель выбирают по чину. Так что вы оба молодцы. Учиться вам, конечно, ещё многому. Жаль, что учитесь прямо в бою, рискуя головой, но другого обучения у нас нет и не предвидится. Зато такое обучение самое быстрое и, так сказать, эффективное.

— Угу… — закивал Гришка, скребя ложкой по железной миске.

Алия разлила чаю всем. И тут Гришка вдруг полез за пазуху, достал округлую жестяную баночку и торжественно открыл. В баночке горкой лежали леденцы.

— Ого! — удивилась Алия. — Откуда у тебя?

— Монпансье! — важно заявил Гришка. — В разбитой столовой нашёл. Ранец там валялся немецкий, а в ранце — вот, жестянка. Ну не пропадать же добру.

— Я так давно не ела конфет…

— Так это тебе! Подарок!

— Мне?.. — Алия чуточку порозовела, но глаз не опускала, как раньше.

Гришка и сам смутился, кашлянул и торопливо поправился:

— Ну… то есть это на всех. Давайте к чаю.

— На всех, так на всех, — согласилась Алия, и в голосе её мне послышалась самая малость сожаления.

Гришка вздохнул, нахмурился и выставил баночку на середину стола.

А я улыбнулся.

— Грызите, молодёжь. Я сладкое не люблю. — И откусил от краюхи, прихлёбывая чай.

— Ха! Молодёжь! — хмыкнул Гришка. — А сам-то, Алексей, какого возраста будешь? Нашего, небось, комсомольского?

— Ну так и я молодёжь, — улыбнулся я.

И мы все рассмеялись.

* * *

Посёлок Гумрак

Кюбельваген, лёгкий армейский вездеход с открытым верхом, затормозил у крыльца бывшей школы, в которой развернули госпиталь. За рулём сидел Отто Крюгер, адъютант полковника Лангенау. Сам Курт фон Лангенау выбрался из машины торопливо, ещё до того, как она толком остановилась.

Крюгер хотел было предостеречь командира, но промолчал: говорить что-либо было бесполезно. Всю дорогу полковник велел гнать, и гнали они, невзирая ни на что. Ехать пришлось через кварталы, где

Крюгер достал платок и вытер взмокший лоб. За эту поездку он, кажется, постарел на год. До Гумрака добирались почти два часа: по прямой выходило недалеко, только прямой дороги давно не существовало, а кое-где и дороги-то не осталось вовсе. В одном месте едва не пропороли колесо о торчащую из завала арматуру, у Крюгера до сих пор так и звенело в ушах, как она проскрежетала по днищу.

— Где главный врач? — спросил с порога Лангенау.

Ефрейтор, дежуривший при входе, вытянулся и захлопал глазами: полковничьи погоны произвели на него впечатление. Чинов выше гауптмана здесь, в госпитале, давно не видали.

— Я повторяю вопрос. Где главный врач?

— Я… не знаю, господин оберст… — растерянно начал ефрейтор.

— Господин оберст! — послышался голос из глубины коридора.

К ним шёл человек в белом халате поверх мундира: немолодой, с седой бородкой и в круглых профессорских очках.

— Оберштабсарцт Виммер, главный врач госпиталя. Это я с вами связывался.

— Ведите.

Они прошли коридором, где пахло эфиром и йодом, мимо учебных классов, из которых доносились стоны, и только в конце его Виммер отворил дверь. Бывший ученический класс был разгорожен фанерными щитами, и за перегородкой помещалась крохотная отдельная палата: койка, табурет, штатив с капельницей.

На койке лежал человек. Лица его было не разобрать: голову охватывали бинты, закрывая правую половину до скулы. Рядом стоял штатив, и от стеклянного флакона трубка тянулась к игле в исколотой руке.

— Что с ним? — тихо спросил Лангенау. — Он будет жить?

— Пока не знаю, господин оберст. Он без сознания. — Виммер поправил очки. — Правый глаз потерян: пуля вошла в глазницу и погубила его сразу. Но дальше ему, если угодно, повезло: она прошла по касательной, вдоль стенки орбиты, и вышла у виска, навылет. Судя по ране, вещество мозга она не пробила.

— Тогда почему он без сознания?

— Потому что стенки глазницы раздроблены, и удар пришёлся по всему черепу. У него тяжёлый ушиб мозга. Возможно, внутричерепное кровоизлияние. Может очнуться сегодня. Может через несколько суток. А может не очнуться вовсе.

Лангенау стоял над койкой и смотрел на забинтованное лицо.

Это был Генрих Рейнгардт.

Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.

— Что ему нужно, доктор? — глухо спросил Лангенау. — Говорите всё.

Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.

— Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.

— Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.

— Летают, — согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. — Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.

Лангенау весь будто осел и стал ниже.

— Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего-то ещё? Говорите.

— Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. — Виммер посмотрел на него поверх очков. — Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.

— Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…

— Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. — Виммер снял очки и потёр переносицу. — За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.

— А если он останется здесь?

— Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе — из тех, что и слова сказать уже не могут.

Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.

— Сделайте так, чтобы он жил, доктор, — проговорил, наконец, полковник. — Остальное — моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.

— Я врач, господин оберст. Мне довольно того, чтобы пациент долетел живым.

Лангенау ещё раз посмотрел на забинтованное лицо друга, на медленно убывающее в бутылке лекарство, резко повернулся и быстро вышел.

Глава 2

Дальше по заводским районам мы шли вдоль наших позиций, выискивая вражеских снайперов. Несколько дней мы двигались вдоль линии боевого столкновения и ночевали каждый раз на новом месте: то в небольшом гарнизоне какого-нибудь цеха, то в чужом батальоне, куда успевали потемну перебраться. Командиры на участках быстро узнавали, кто мы такие, и работа нам почти везде находилась: вражеский стрелок докучал нашим корректировщикам, где выбивали связистов, а где пулемётчик не давал поднять головы всему подразделению. Мы оставались на день и помогали парням, но потом всё равно уходили. Подолгу нигде не задерживались: после разгрома снайперской группы немцы могли найти нас и попытаться накрыть точечным артогнем, не жалея боеприпасов. Так что засиживаться в одном квадрате нам было нельзя никак, чтобы самим уцелеть и своих под удар не подвести.

К исходу второго дня мы вышли к Мамаеву кургану.

Курганом это место прозвали в народе: по старому преданию ещё

Сейчас, к концу октября, наши цеплялись за склон, обращённый к городу и Волге. А немцы в целом сидели выше, ближе к вершине. Но линия по склону шла изломом, и на том участке, куда нас привели, картина сложилась с интересным рельефом: рота держала гребень пологого отрога, а немецкий взвод вклинился ниже, закопавшись в старые воронки, и торчал там, будто заноза, с которой и шагу не ступишь, чтобы не помянуть всех богов и гадов земных.

Ротный Баландин командовал своим хозяйством из блиндажа, крытым бревнами в три наката. Говорил хриплым шёпотом: голос он сорвал ещё в сентябре, при штурмах высоты, да так с тех пор и не вернул. Левый указательный палец у него был короче и замотан грязным бинтом.

— Стрелки у них, туды их в качель, имеются, как им не быть, ёшкин кот, — просипел он, выслушав меня. — Только у меня беда пошире. Вон, видал клин немецкий? Врезались тут ниже нас, шагов на полтораста, засели в воронках, и не выбьешь их оттуда ничем. Артиллерию просил: не дают, слишком, мол, близко сидим друг к другу, одним перелётом своих накроют. И тоже верно. Миномётами мелкими, полтинниками, пробовали: прижмём на минуту, а они опять головы поднимают. Атакой ходили, только кровью умылись. Приказ у меня простой: гребень держать. Вот и стоим, топчемся, как куры в клетке. Ни туды и ни сюды.

— Истинно так, — закивал из угла пожилой боец, чинивший ремень. — Как куры и есть. В ощип.

— А с водой у вас как? — спросил я.

— С водой худо. — Ротный покосился на меня: к чему я клоню, он пока не понял. — За водой ходим вниз, в балку, там колодец уцелел. Ходим ночью, по двое, с котелками да флягами: больше двоих пускать нельзя, тропу ихние стрелки пасут. Бочек у меня три штуки, в них запас и держим.

— Одну бочку отдадите?

— Бо-очку? — Ротный помолчал. — Бочка, товарищ Сотников, здесь дороже иного оружия.

— А та, что течёт? Я видел в хозяйстве дырявую.

Такая у них и вправду была, пробитая пулями, с деревянными чопиками в дырах, и чопики эти подтекали, сколько её ими ни подбивали, так что вода уходила по капле круглые сутки.

— Одна течёт, зараза, — согласился Баландин. — А тебе она на что?

— На военную хитрость нужна, — сказал я. — Саму бочку не верну, не ждите, но размен в нашу пользу будет.

* * *

Утром по указке ротного железную бочку опорожнили, выбили чопики и отдали нам.

Мы с Гришкой набили её железным хламом, которого на кургане лежало в достатке: насыпали стреляных гильз да куски искореженного металла. Горловину замотали куском брезента от полуторки, чтобы добро не высыпалось раньше времени.

— Ничего себе, погремушечка, — присвистнул Демидов.

И он был прав. Качнёшь такую бочку, и грохот такой, будто обстрел начался.

Потом мы выбрали место. Скат от гребня к немецким воронкам шёл относительно ровный, без крупных обломков, и разгона бочке хватало с избытком. Мы с Гришкой и Алиёй растянулись цепочкой по брустверу, шагах в двадцати друг от друга, и разобрали сектора. Когда чуть стемнело до серых сумерек, мы были готовы, сами на позициях и помощники на местах.

И вот я дал отмашку, а двое бойцов перевалили бочку через бруствер и с ускорением толкнули под уклон.

И она пошла.

Погремушка наша набрала ход, запрыгала на кочках, и содержимое молотило в её железные бока так, что в промежутках между дальними разрывами грохот этот было слышно, наверное, по всему склону. Бочка гудела и бухала на каждой выбоине, и катилось всё это добро прямиком на немецкие позиции.

И немцы не выдержали.

Над бруствером осторожно поднялась одна каска: любопытный по плечи высунулся в серые сумерки. Чуть в стороне показалась вторая. Потом сразу три. Из хода сообщения выглянул кто-то в фуражке и вскинул бинокль: захотел разглядеть, что за гром такой небесный катится на его позиции.

Я взял в перекрестие фуражку.

Бах!

И тут же справа и слева ударили винтовки моих учеников. Мы били быстро, по всему, что торчало над бруствером, и в первые секунды немцы даже не понимали, откуда бьют: бочка гремела, глядели они на неё, а высунувшиеся валились один за другим. Тот, что с биноклем, так и остался лежать на бруствере.

Опомнились они не сразу. Сначала заорали и попрятались, а потом по бочке ударил немецкий пулемёт: бил он длинными очередями, пока не изрешетил её, родимую, всю. Бочка докатилась до проволочного заграждения, ткнулась в него и остановилась, а начинка её высыпалась, будто кровь вытекла.

Бочке, конечно, хана настала, в решето всю. Но и польза вышла изрядная. Пулеметчика и его второго номера мы тоже сняли. Не просто так полегла боевая бочка Баландина.

— Это же надо, — сипел ротный у перископа. — Это же надо было удумать. Десятерых сняли — и пулемет, я сам считал! Жалко бочку, конечно… Геройская бочка.

* * *

Трюк этот мы за следующие дни повторили ещё не раз.

Хитрость тут была такая: уходить каждый раз подальше, на новые участки, куда молва о боевой бочке ещё не докатилась. Дважды на одном месте немцев не проведёшь, а вот на свежем участке первые секунды всё равно были наши: каски над брустверами поднимались исправно, и мы столь же исправно по ним работали. Места я подбирал придирчиво, потому что годился далеко не всякий участок: по развалинам бочку не покатишь, она в первый же обломок уткнётся, и никакого тогда эффекта не получишь. Но и на один ландшафт мы не надеялись. Выручали и скаты балок, и железнодорожные

За два дня такой работы наша тройка, по всем прикидкам, добавила к общему счёту около полусотни живой силы. Гришка ходил и пересчитывал вслух. Алия на его подсчёты только пожимала плечами: попадание видела — хорошо, а не видела — записывать себе не станет. Я смотрел на них и видел главное: мы сработались. Курсанты мои теперь стрелки умелые, быстро выросли-оперились.

К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.

— Давно я дома не был, — сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.

— Дом-то у тебя где? — не понял Гришка. — Далеко ж отсюда.

— Я про другой дом. Который здесь, на войне.

— А-а. — Гришка сообразил и понимающе закивал. — Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.

— Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…

До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.

— Дальше за мной, след в след, — вполголоса предупредил я. — И про этот ход никому.

У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.

Знакомая труба вела к дому Потапова.

* * *

Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.

— И что было дальше? — спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.

Такие уступки ему не нравились, однако он знал — нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.

— Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст-лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.

— Ну уж прямо и видит. — Лангенау приподнял бровь.

— Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.

— Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.

— Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.

— Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? — Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.

— Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.

— Довольно! — Кулак Лангенау стукнул по столу. — Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?

— Но почему, господин оберст?

— Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.

— Но это не слухи. Я там был.

Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.

— Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?

— Да, господин оберст. — Рудольф встал и вытянулся. — Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.

— Идите. — Лангенау небрежно махнул на дверь.

Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:

— Хотя постойте.

Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.

— Командир снайперской группы оберст-лейтенант Рейнгардт. — Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. — Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?

— Не знаю, — слукавил Рудольф. — Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.

— И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?

— Какие же претензии? — Рудольф раскрыл честные глаза. — Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… — Он осёкся. — Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.

— Все?

— Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. — Рудольф опустил глаза. — В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.

— Да, это я знаю, — кивнул Лангенау. — Патруль доложил. А Ростовцева теперь тоже не спросишь: его задержала полевая жандармерия, дознание ведёт тайная полевая полиция, а дальше решит военный суд. Ваш сослуживец, как выяснилось, позволял себе высказывания…

— Высказывания? — переспросил тот, словно то ли не расслышал, а то ли хотел бы понять что-то, что в голове не укладывалось.

— Это, собственно говоря, дело не вашего ума, Фогель. Скажем так: слова, которыми полиция заинтересовалась всерьёз.

— Вот как. — Рудольф покачал головой. — А ведь воевал храбро. Выходит, и правда спросить больше не у кого. Все остальные погибли героями.

— Не все.

Лангенау сузил глаза, уставился на Рудольфа в упор и тихо добавил:

— Рейнгардт жив.

— Что⁈ — воскликнул Рудольф. — Как?..

— Вы разве не рады?

Лангенау не сводил с него глаз. Рудольф сразу ответил.

— Напротив, господин оберст. Я поражён и удивлён. Это доблестный и опытный воин, такие должны жить ради нашей победы. Но как же, вы говорите, он выжил? Я ведь своими глазами видел, что у него пулевое ранение в голову… И разве это…

Фогель даже прижал ладонь к груди, так был взволнован.

— Голова круглая, Фогель. — Полковник горько усмехнулся. — Пуля вошла через правую глазницу, разрушила глаз и вышла у виска, а мозга не задела. Патруль, что прибыл к месту гибели группы, тоже в темноте сперва принял его за мёртвого: он лежал без сознания и едва

— Я надеюсь, он выживет, — проговорил Рудольф. — Выживет, очнётся и расскажет всё, как было. И про меня, и про Ростовцева. Мы честно исполняли свой долг.

— Да-да. — Лангенау кивнул. — Не сомневайтесь, Фогель, я сделаю всё, чтобы Генрих… то есть, оберст-лейтенант Рейнгардт выжил и пришёл в себя. Остаётся решить вопрос с местом для него в транспортном самолёте.

Последнее он договорил совсем медленно, и рука его будто сама собою сжалась в кулак, и Фогель сразу это заметил.

— Вы не последний человек, господин оберст, простите мне такую прямоту, — прочувствованно произнёс он. — Одно ваше слово, и для вашего друга найдут место в любом транспортном самолёте.

— Не всё так просто, Фогель. Но спасибо, что беспокоитесь о моём друге. — Полковник вздохнул. — Ему нужно особое место. Лежачее. В сопровождении медиков, как минимум двоих. И оборудование: капельницы и прочее. И лететь придётся очень низко, чтобы обойтись без перепадов давления. Впрочем, зачем я вам всё это рассказываю. Повлиять на это вы всё равно никак не можете.

— Если бы я был верующим, господин оберст, я бы за него молился.

— Спасибо, Фогель. Вы свободны.

Рудольф щёлкнул каблуками, развернулся и зашагал прочь. Уже в дверях, взявшись за ручку, он прошептал едва слышно:

«Надеюсь, ты сдохнешь, Рейнгардт. И отправишься в преисподнюю вслед за остальными твоими стрелками.»

— Что вы там бормочете, Фогель? — окликнул его от стола Лангенау.

— Ничего, господин полковник. Я пытаюсь молиться за оберст-лейтенанта. Правда, пока скверно выходит.

* * *

Труба вывела нас в тёмный лаз, тот в подвал дома. я не забыл постучать в условленном месте. А через минуту начался праздник.

— Скрипа-ач! Братцы, Скрипач вернулся! — Ванька Семибородов слетел с лестницы так, что чуть не сшиб меня с ног, и стиснул в объятиях. — Живой! А мы уж тут гадали, где тебя носит!

Следом подошёл Кузьма Бабаев и крепко, до хруста пожал мне руку. Остальные тоже мигом подтянулись. Саян Чаптыков резво, по-молодецки поднялся от печурки, вынул трубку изо рта и молча тронул меня за плечо. Улыбался, отчего его глаза стали щелками. Старшина Коровин крякнул от удовольствия и приказал поставить чай. Вышел на шум и Леший, глянул из-под бровей и бросил своё:

— Явился, начальник. А мы тут без тебя, гляди, заскучали.

Со второго этажа спустился старший лейтенант Прохоров. Этот жать руку не спешил: сначала оглядел меня всего, будто проверял, целый ли, и по лицу его всё-таки было видно, что рад и он.

— Товарищ Сотников. С возвращением.

— Знакомьтесь, товарищи. — Я посторонился. — Моя снайперская группа. Григорий Демидов, Алия Валиева.

— Ну здорово! — подошел к новичкам Семибородов, косясь все больше на Алию.

— Ваня, — кивнул я ему. — Гриша из ваших, из флотских.

Гришка с Алиёй стояли и оглядывались: в доме Потапова, о котором столько слышали по всему Сталинграду, оба оказались в первый раз. А поглядеть тут было на что: бойницы, кухня, спальная комната с нарами. У заложенного мешками подвального окна стоял пулемёт.

— Милости просим, — прогудел Кузьма. — У нас тут не хоромы, зато все свои.

Я же тем временем искал глазами еще кое-кого. Обошёл взглядом раз, другой. Таня. Где Таня?

Ванька перехватил мой взгляд и понурил голову.

У меня ёкнуло в груди. Наверное, что-то такое при этом отразилось и на лице у меня, потому что Морячок тут же спохватился:

— Да нет, ты чего! — зачастил он. — Жива она, жива! Ранило её тогда серьёзно, но вытащили вовремя, за Волгу переправили, а оттуда дальше, в тыл. Она теперь в Астрахани, в самом лучшем госпитале. Уже вторая неделя пошла, на поправку идёт. И вот… — Он полез за пазуху и вытащил бережно сложенный треугольник. — Письмо тебе написала.

Я взял треугольник. Адрес полевой почты был выведен аккуратным убористым почерком. Её рукой.

Открывать я его не стал: сложил и убрал во внутренний карман.

— Чего же не читаешь? — удивился Ванька. — Вижу ведь, хочется.

— Потом прочитаю. — Я нахмурился. — А ты, поди, уже развернул да прочитал?

— Я⁈ — Ванька вытаращился на меня. — Да ты что, Скрипач! Как можно чужие письма читать! Ты за кого меня принимаешь?

И тут уши у Ваньки Семибородова буквально запламенели.

— Да ладно, — хмыкнул я. — Свои же все. И Таня нам не чужая.

— Однако же письмо она тебе написала, — вздохнул Ванька. — А не кому-то другому.

* * *

За чаем посыпались новости.

У Ваньки на груди поблёскивала новенькая медаль «За отвагу».

— Отличились мы тут без тебя, — доложил он с гордостью. — Вылазки делаем, фрицев кладем, как курят. Кузьме вон «За боевые заслуги» дали, Саяну тоже «За отвагу».

— А тебе ещё не дали? — спросил я у Лешего, который слушал всё это со своей вечной усмешкой.

— Я цацки не ношу, — отрезал Леший. — Вдруг ещё в бою зацепишься медалькой.

И по тому, как хмыкнул Коровин, я понял: наградное представление на Лешего ушло, только сам он об этом слышать не желает.

О горьком сказали тише. Убило Джамбулатова, нашего пулемётчика: накрыло миной прямо у амбразуры. Погибли Свиридов и Котельников, оба на вылазке. Дом стоял, но потери были. Война…

— Зато теперь к нам просто так не сунешься, — сказал Ванька, оживляясь. — Мы с Кривошеиным всё тут заминировали. Все подходы. К нам теперь только на танках. Да и то: встретим! У нас теперь и на танки управа есть. Видал?

Он подвёл меня к стене, где на козлах лежало противотанковое ружьё: длинное, двухметровое, с сошками и дульным тормозом.

— ПТР! — объявил Ванька с гордостью. — А ответственный за него знаешь кто? Саян! Он же у нас самый меткий. Он с него, между прочим, снайпера снял. Честное слово! Тот, гад, засел за кирпичной кладкой и житья нам не давал, ну чисто головы не поднять. Из винтовки его никак: укрылся грамотно, амбразура узкая, кладка кирпичная. Только ствол у него из щели показывался, а голову не достать. Угол не тот. Так Саян прикинул, где за стеной должна быть голова, да как дал туда

Саян слушал молча и знай попыхивал трубкой.

— Осваиваешь новое оружие, Саян, — сказал я.

— Хорошо бьёт, — степенно ответил хакас, кивнув на ружьё. — Только таскать тяжёлая. Отсюда только стрелять. Из дома ни ногой. И отдача, как олешек копытом бьет.

Он поглядел на Гришку с Алиёй, которых уже усадили к чаю, и добавил, понизив голос:

— Добрых людей сразу вижу. Хороших людей себе взял.

— Ребята отличные, — согласился я.

Саян доверительно кивнул и вдруг протянул трубку Гришке:

— Затянись.

Тот, не чуя подвоха, затянулся от души и тут же согнулся, кашляя так, что с потолка посыпалась пыль. Саян хлопал его по спине узкой ладонью и почти беззвучно смеялся.

— Ничего, — приговаривал он. — Стрелок крепкий.

* * *

А потом Прохоров вышел на середину зала с двумя листами в руках.

— Становись!

Гарнизон построился. Мы с Гришкой и Алиёй встали с краю.

Прохоров развернул первый лист.

— Приказ по войскам шестьдесят второй армии. Для борьбы со снайперами противника, уничтожения командного состава, наблюдателей и наиболее важных огневых расчётов создать при штабе армии снайперскую группу для выполнения особых боевых заданий. Оперативное использование группы возложить на разведывательный отдел штаба армии.

Он перевёл взгляд ниже.

— Командиром группы назначить младшего сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.

Я кашлянул.

— Тут, товарищ старший лейтенант, ошибочка вышла. Ефрейтор я.

— Уже нет.

Прохоров убрал первый лист и достал второй.

— А это приказ по дивизии. Ефрейтору Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание младшего сержанта. Красноармейцу Валиевой Алие — звание ефрейтора.

Он чуть помедлил и посмотрел на Гришку.

— А с тобой, Демидов, бумаг вышло побольше. По распоряжению кадрового управления тебя переводят из состава Военно-Морского Флота в Красную Армию и зачисляют в снайперскую группу. Этим же приказом присваивается звание ефрейтора.

Гришка моргнул.

— Это что же, товарищ старший лейтенант… не краснофлотец я больше?

— По бумагам — нет.

— Вот зараза… Ну да ладно… Моря здесь все одно нету.

Но глядел он будто бы растерянно. Прохоров тем временем сложил оба листа.

— Вот теперь всё правильно, товарищ младший сержант, — сказал он уже мне. — Пока останетесь при взводе, но задания будете получать через штаб армии. Понадобитесь на другом участке — получите приказ и пойдёте туда.

— Понятно.

— И ещё. О подвигах ваших слыхал… Наградные на вас уже ушли. Когда вернутся — тогда и узнаете, что там, наверху, решили… Ну, разойдись!..

— А морячок-то ваш теперь сухопутный! — встрял Ванька.

— Сам ты сухопутный, — огрызнулся Гришка. — Я моряк, понял? Это у них там в бумагах что-то напутали.

По подвалу прошёл смех. Кроме Гришки и Алии все поняли, какая это шутка — во много недель длиною, боевых недель. Ничего, и им расскажу — или ребята расскажут.

Уже позже, когда все разошлись по своим местам, я нащупал под гимнастёркой сложенный треугольник.

Читать при всех не хотелось. Для этого письма мне нужен был угол потише.

Глава 3

Угол потише я вскоре нашел, зажег там огарок свечи — роскошь такую подогнал мне Ванька, знал, что сяду читать письмо от Татьяны. Наконец, я развернул треугольник.

Почерк у Тани был разборчивый, буковка к буковке, как в классном журнале, только к концу строчек буквы почти неизменно съезжали вниз: писала она, видно, полулёжа.

'Здравствуй, Алексей.

Не знаю, где догонит тебя это письмо и догонит ли вообще. Пишу, а сама думаю: где ты сейчас, что с тобой? Мне рассказали, что из госпиталя ты ушёл раньше положенного, не долечившись, и снова воюешь. Очень тебя прошу, Алёша, береги себя. Знаю, что просить об этом тебя без толку, и всё равно прошу.

Я в Астрахани, в госпитале. Поправляюсь. Рана заживает, врачи мною довольны, сказали «все хорошо», а кормят здесь так, что и в мирное время не в каждой больнице такое питание было. Я тут, кажется, поправлюсь во всех смыслах.'

Я прочёл это и порадовался — не застеснялась она мне это написать. Честность Тани и прямота совершенно точно остались при ней.

'Палата у нас на шесть человек, и я тут, представь, самая молодая. Рядом лежит Зоя, связистка, она в госпитале второй месяц и знает всё на свете: кто из врачей добрый, у кого из санитарок можно выпросить грелку, а кого не стоит и звать лишний раз. И вот наша Зоя мне все уши прожужжала со своими курсами: при госпитале записывают выздоравливающих на курсы связисток, а способных обещают учить дальше, на радисток. Зоя говорит, у меня выйдет: слух хороший, и рука, говорит, учительская, точки с тире отбивать будет исправно. А напротив лежит Клава, зенитчица, и как только разговор ни зайдёт, зовёт в зенитную артиллерию с собою: у них в полку девушки — чуть не половина расчётов, и рассказывает она про своих так, что заслушаешься. Они спорят надо мной, как две свахи, а я слушаю и чувствую себя богатой невестой: все меня делят, а я знай себе цену набиваю.

Сама я пока только встаю, хожу до окна и обратно, держась за спинки кроватей, но всё же хожу, без всяких палок и костылей, и горжусь собой при этом, как первоклассница на первой перекличке. Да, чуть не забыла похвастаться. Одна докторша узнала, что я знаю немецкий, и теперь зовёт меня не иначе как разведчицей. Я не спорю: пусть в нашей палате будет своя разведчица.'

Я понял, что улыбаюсь, перевернув двойной тетрадный листок. Таня, Таня. Таня-сандружинница, Таня-переводчица, Таня-разведчица. Кем-то ещё тебя сделает война? Всё ты осилишь, Таня, только поправляйся да береги себя. Я снова вернулся взглядом к строчкам.

«А ещё я здесь плохо засыпаю. Потому что тихо, никто не стреляет, не надо вслушиваться, а сна от этого сразу нет. Лежу и слушаю тишину. Девочки говорят, это пройдёт. А пока, чтобы заснуть, я вспоминаю всех наших и тебя. Да, вот ещё что… Оперировала меня — знаешь кто? Твоя старая знакомая. Нюра Ласточкина. Врача на месте не оказалось, ждать было нельзя, и она сделала операцию сама, под свою ответственность: медицинская сестра от „А“ до „Я“ выполнила работу хирурга. Здешние врачи, когда узнали, только головами качали. Сказали, только это меня и спасло. Потом она до самой переправы

Последние строчки она написала совсем мелко, потому что место на листе кончалось.

'Передавай привет всем нашим. Ваньке скажи, чтобы не смел совать нос куда не следует, я ведь его знаю. Кузьме, Саяну, Степанычу, всем-всем. И если что-то слышно про Андрюшку, напиши мне о нём хоть строчку. Как он там?

А лучше пиши обо всём, если выпадет минута и если письмо мое дойдет. Таня.'

Я дочитал и посидел немного, глядя на огонёк свечи. Потом перечитал его ещё раз и на словах про одноклассницу задержал взгляд. Это слово только чуть дальше отстояло от прочих, а больше ничего такого в нём не было.

Ай, да Таня. Ничего ведь прямо не сказала. И всё сказала.

Я аккуратно сложил треугольник по старым сгибам и убрал во внутренний карман. Завтра же раздобуду лист бумаги и напишу.

* * *

Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.

Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали — сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.

— Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. — Представившись, он кивнул на табурет. — Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.

— Доброе утро, — хмуро поздоровался Дмитрий и сел.

— Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.

— Я уже рассказывал. Дважды.

— Расскажите в третий.

— Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.

— Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. — Хартман сделал пометку. — Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.

— Я вывел людей из-под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.

— Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе — вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.

— В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.

— Спросим, — согласился Хартман и сделал ещё пометку. — Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.

— Потеряно при отходе.

— Не потеряно, а вы его потеряли. — Хартман поднял глаза. — Снайперскую винтовку.

— Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.

— Понимаю. — По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. — А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?

— Было, — помолчав, ответил Ростовцев.

— Объяснитесь.

— Извольте. — Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. — Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.

Хартман же смотрел на Ростовцева — на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.

— Поясните.

— Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.

Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.

— Продолжайте, — предложил Хартман.

Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.

— Мне больше нечего сказать.

— Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.

— Вспоминал, — не стал отпираться Ростовцев. — В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.

— Вот теперь мы добрались до сути. — Хартман отложил карандаш. — Пораженческие разговоры.

— Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.

— Суд разберётся, как всё есть. — Хартман закрыл папку. — У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.

— И что будет со мной дальше?

— Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.

— А что напишете вы?

— Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.

— Мне не в чем себя упрекнуть,

— А я так не считаю, — ответил Хартман и кивнул конвойному. — После сегодняшнего разговора ваше положение лучше не стало.

Ростовцева отвели через двор обратно. Конвойный закрыл дверь, засов проскрежетал в скобе.

Дмитрий сел на нары и задумался.

* * *

В доме Потапова укладывались спать. Ванька же ложиться и не думал. Он крутился возле своих нар, взбивал что-то, перекладывал, а потом с широким жестом повернулся к Алие:

— Красавица, слышь. Займи мои нары. Меня сегодня не будет, и завтра, возможно, так чего им пустовать. Ты глянь, какое хозяйство: тут тебе плед трофейный, тут подушка, соломой свежей подбита, третьего дня менял. Лучшие нары в гарнизоне, у меня на них сны и те по заказу снятся.

— А ты куда? — спросил я.

— На вылазку идём. — Ванька враз посерьёзнел. — Я, Леший да Пьетро. Ты нас, Скрипач, до утра не жди. И завтра, пожалуй, не жди: дня на два уходим.

— А чего так? Далеко?

— А куда ж теперь близко. — Он развёл руками. — Перепугали мы немца в нашем квадрате вконец. Дюже шуганный стал фашист, дозоры усилил, ночью не ходит, всё больше сидит да в темноту таращится. Возле дома, видишь как, теперь нам делать нечего. Вот и приходится каждый раз забираться всё дальше, чтоб застать его тёпленьким. Непуганным.

Он снова повернулся к Алие и продолжил с фирменной своей улыбочкой:

— Так что располагайся, не стесняйся.

— Спасибо, — кивнула девушка, но на Ванькины улыбки не реагировала.

Но Морячок не сдавался.

— Это ж надо, какие у тебя брови чернявые, дугой изящной выведены, как нарисованные… Красиво, я такого и в кино не видал. Как… будто Любовь Орлова!

Ваню не смущало, что та была блондинкой с совершенно другим типом лица и фигуры. Зато все эти дифирамбы смутили кое-кого другого.

— Та-ак, — раздалось сбоку.

Гришка отложил ложку, которой доскребал котелок, и поднялся.

— А давай-ка лучше я на твоих нарах посплю, — сказал он, подойдя ближе. — А Алие мы что-нибудь помягче подберём.

— Где ж ты помягче подберёшь? — искренне изумился Ванька. — Я ж тебе говорю: лучшие нары в гарнизоне! Тут мягче только у Коровина, и то навряд ли.

— Ну нет… У тебя вон стена близко, холодная видать. Найду получше для нашей Алии.

— Где найдёшь?

— Где надо, там и найду.

Гришка подошёл ещё на шаг. Ванька не отступил, и по его горящим глазам видно было, что поспорить рад о чём угодно, лишь бы при Алие.

— Отставить! Что как глухари на току, — сказал я, поднимаясь. — Нары Ванькины, ему и распоряжаться. Алия, занимай, раз человек от чистого сердца. Ты же от чистого сердца, Вань?

— А то…

— Ну значит, теперь это кровать Алии. Пока мы не уйдем на задание.

— Ну… — Ванька опешил, а потом кивнул. — Ну да, конечно…

— Вот и отлично. А ты, Григорий, если горишь желанием поискать хорошую лежанку, поищи для меня. Мою-то давно заняли, сколько не было меня здесь.

— Спасибо, Иван… — сказала Алия очень ровно, по-пионерски.

Но к Ванькиным нарам всё-таки пошла, и я заметил, как у девушки при этом дрогнули уголки губ, хотя она старательно тянула их вниз.

Понятное дело, приятно девчонке, что парни за неё соперничают.

Через полчаса штурмовая группа дома Потапова собралась в коридоре. Ванька повесил на грудь свой ППШ, Леший неспешно проверил трофейный немецкий автомат. А потом из темноты шагнул третий, и Гришка вздрогнул и цапнул было винтовку: у лаза стоял немец. В каске, в шинели, с автоматом на плече.

— Тихо, тихо, — засмеялся Ванька. — Свои. Это ж Петруха. Ну… итальянец Пьетро.

— Извини, товарищ, — сказал ряженый по-русски, старательно и чуть нараспев выговаривая слова. — Маскировка такая.

Пьетро Морелли в этом наряде и вправду легко можно было принять за немецкого солдата. На то, очевидно, и был расчёт.

— Ну, с богом, — сказал Коровин.

И трое один за другим ушли в подвал, а оттуда через лаз в трубу.

* * *

К полуночи диверсионная группа ушла заметно дальше обычного, передовых постов уже почти не осталось. Забрались глубоко в немецкий тыл

Сначала шли по широкой дуге, обходя посты, где шагом и согнувшись, а где и ползком. Фронт остался далеко за спиной, и канонада сюда доходила уже глухо.

Первым огонёк заметил Леший.

Он молча присел, и следом присели все. Впереди, в сотне шагов, кто-то курил: огонёк вспыхивал и притухал у угла большого тёмного здания. Те, кто там стоял, видно, считали себя достаточно далеко от русских, чтобы курить в открытую.

— Не было ж тут никого, — одними губами сказал Ванька. — Три дня назад проходили: пусто было. Перебросили кого-то. Надо глянуть.

Подобрались ближе. Здание оказалось большим ремонтным корпусом, вроде гаражного бокса: высокие ворота, глухие стены, редкие окна под самой крышей. До войны в таких чинили крупную технику. Только до фронта отсюда было далеко, и что здесь охранять, было непонятно.

А все же охраняли. Ванька обошёл угол и рассмотрел: в проеме единственного нижнего окна, обложенный мешками с песком, виднелся пулемёт. При пулемёте расчет — трое человек бдят, караулят. А, вот, что караулят, пока непонятно. Ванька вернулся к своим, и они пошептались.

* * *

Через несколько минут в гулком корпусе, под высоким потолком, раздались шаги.

По бетонному полу открыто, вразвалочку шёл человек. Дойдя до полосы лунного света из пролома, он остановился, залихватски хлопнул себя по бёдрам, приладил на затылок бескозырку и широко улыбнулся.

Трое немцев у пулемёта обернулись и ошарашенно вскинули автоматы на гостя.

— Ну что, немчура, не спится? — улыбаясь, спросил Ванька как ни в чем не бывало. — Не понимаете, да? Ферштейн зи, я говорю, или не ферштейн? Раухен не найдётся, спрашиваю? Табачку. Натюрлих!

Он изобразил, будто затягивается. Немцы переглянулись. Стволы смотрели на него, но на пришельце не было ни оружия, ни ремня, ватник нараспашку, руки пустые. Старший из троих автомата не опустил и медленно двинулся вперёд, держа чудака на прицеле.

— Ком цу мир, рус! — Он повёл стволом и поманил рукой. — Ком, ком!

— Ага, хитрый какой. Ком цу мир. — Ванька укоризненно покачал головой. — Да пошёл ты со своим цумиром,

— Руссише швайн! — хохотнул второй.

Тот, что помоложе, сложил пальцы пистолетиком и изобразил: пиф-паф. Ванька в ответ прижал ладони к груди и скорчил такую жалобную рожу, что заржали уже все трое, и даже старший, так и державший его на прицеле, ухмыльнулся. Сумасшедший русский, забредший ночью клянчить табак, пришёлся истосковавшемуся в темноте и тишине дозору по душе. Хоть какая-то забава.

И за этим весельем никто из троих не заметил, как сзади, из черноты корпуса, скользнули словно тени Леший с Пьетро.

Леший взял пулемётчика, Пьетро — второго. Точные удары ножом и два трупа. Все произошло быстро и без шума. Третий, старший, успел развернуться и даже почти направить автомат, но Ванька воткнул ему финку под левую лопатку и провернул клинок, придержав другой рукой автомат врага. На том всё и кончилось.

— Ну шо так долго? — недовольно пробурчал Ванька, сплюнув. — Я уж тут себя клоуном почувствовал. Форменным Буратино.

— Так клоуном или Буратино? — залыбился Леший. — Ты определись, флотилия.

— Цыц. Трофеи собирайте.

Собрали быстро: взяли патроны да гранаты, а из карманов документы. Тут Пьетро, оглядев тёмный пустой бокс, сказал вполголоса то, о чём Ванька и сам уже думал:

— Не просто так здесь караул стоял, товарищи. Они что-то охраняли. А мы этого не нашли.

— Да нет тут ни хрена. — Ванька обвёл рукой пустой корпус. — Сам гляди: стены да ворота.

— Не может быть, — упрямо сказал Пьетро. — Для чего тогда они стоят?

Покивав, пошли они, все втроём, смотреть ещё раз, уже медленно, вдоль стен. И у дальнего угла, за штабелем гнилых ящиков, Леший заметил край бетонной ступени. Лестница уходила вниз, под землю, и внизу угадывалась железная дверь.

Спустились. Ванька потянул дверь на себя, петли еле слышно скрипнули, и он заглянул внутрь. И тут же отпрянул, как ошпаренный, тихо, но быстро закрыв дверь.

— Мать честная, — прошептал Ванька. — Ну ни хрена ж себе…

Глава 4

— Что там? — прошептал Морелли.

— Фрицы! Спят, гады! — выдохнул Ванька, стискивая автомат. — Полно их там. Не потянем, братцы. Не справимся.

— Гранатами закидать, — предложил Пьетро.

— Всех не накроет. И нашумим: неизвестно, кто тут ещё рядом. — Ванька помолчал и пробормотал, будто сам себе в упрёк: — И что же, так их и оставим? Спящих и тепленьких?

— Крепко спят? — прищурившись, поинтересовался Леший.

— А я почём знаю. Проверял, что ли? — шёпотом огрызнулся Морячок.

— А ну, посторонись.

Леший вытащил из-за голенища финку. Клинок свой он перед каждой вылазкой правил на кожаном ремне, и наточен тот был до остроты хорошей бритвы, Ванька сам видел, как урка от скуки сбривал им волоски с запястья.

— Ты куда? — Ванька схватил его за руку.

— По-тихому побазарю с ними. Со всеми…

— Сбрендил, что ли⁈ Много их там, я же говорю! Давай гранатами, а потом из автоматов.

— Сам же говорил, что на шум сбегутся. — Леший прищурился. — Зажмут нас тут. Неизвестно, сколько их в округе. Да ты не боись, флотилия. Мы с Марухой всё по-тихому сделаем.

Марухой он звал свою финку, а почему — не рассказывал. Он повертел Маруху в тусклом ночном отблеске и бросил через плечо:

— Держите вход. Смотрите в оба. Полезет кто отсюда с криками — тогда уж палите: значит, меня в живых уже нет. И гранаты кидайте смело. А будет тихо — и вы не горланьте попусту и не шмаляйте.

И дверь за ним закрылась.

— Командир нашёлся, — недовольно буркнул Ванька, однако автомат приготовил и гранату у Пьетро перехватил.

Пьетро поднялся выше и встал наизготовку у лестницы, чуть выдвинулся в общий зал, продуваемый сквозняком, где у пролома лежали три трупа. Стал прикрывать тыл.

Прошла минута. Две. Пять. Десять.

Тишина.

Ванька весь извёлся. Открыть дверь и глянуть он побаивался: а вдруг? А вдруг там его только и ждут, притаились, гады! Что там происходит ни один из них не знал.

— Ну что же ты так долго, сиделец, — бормотал Морячок под нос, обращаясь к двери. — Что ж ты душу тянешь…

Сколько прошло времени — неизвестно. Казалось, оно тянется бесконечно долго. Наконец, дверь распахнулась.

Вышел Леший. Руки его были в крови по самые плечи. Кровь была везде: на сапогах, на ватнике, даже на лице темнели брызги. Взгляд бешено ходил из стороны в сторону, и в тусклом свете урка был похож на демона.

— Ну что? — спросил Ванька, оторопевший только лишь на секунду, и заглянул ему через плечо.

— Теперь не проснутся.

Ванька шагнул внутрь и остановился.

В свете тусклой керосинки вдоль стен и посередине рядами лежали солдаты с перерезанными глотками. Десятки солдат. Крови натекло столько, что в низинках пола она стояла лужами — казалось, ещё немного, и наберётся целое озеро.

— Надо… документы собрать, — сказал Ванька, сглотнув ком. — Патроны и автоматы тоже.

— К чёрту патроны. Уходить надо, — пробурчал Леший.

— Да ты что! Ты глянь, сколько тут добра…

Ванька осёкся. Ни автоматов, ни карабинов не было. Ни в пирамиде, ни у стен, ни при спящих: ни единого ствола на всю казарму. А шинели… Солдаты спали прямо в шинелях, и шинели эти были с оторванными петлицами, без единого знака различия, да ещё и рваные, в застарелых прорехах.

— Что-то я не понял, — пробормотал Ванька.

К горлу его подкатило, и он с трудом загнал спазм обратно. Повидал он всякое и ко всякому притерпелся, но столько людей, зарезанных, как бараны на бойне, видеть ему всё-таки не доводилось.

— Это кто ж такие были?

— Штрафники, — сказал Леший. — Им одёжу штопать не дают и знаки срывают. И в самое пекло гонят, впереди всех. Оружие только перед атакой выдают, а до того держат вот так, под замком да под пулемётом. Вот кого охрана стерегла. Их сюда, видать, на наш дом привели. В атаку готовили.

Пьетро тоже подошел — стоял в дверях, глядел на ряды у стен и молчал.

— Не смотри так, макаронина, — бросил Леший, вытирая финку. — Они бы нас не пожалели. И наших в доме тоже.

— Ты думаешь, мне их жаль? —

— Хошь, научу? — хмыкнул Лешуков. — Все, братва, рвем когти.

— Погоди, погоди. — Ванька всё стоял. — Так просто уйдём? Кто ж нам поверит, что мы столько гадов положили. Давай хоть пересчитаем. Нам же медаль положена…

— Ишь ты. Не за цацки работаем, — усмехнулся урка.

— Ну, тогда… Во, так хоть сюрприз им оставлю.

Ванька вытащил гранату и заранее припасённую проволочку: набор минёра он теперь таскал с собой на всякую вылазку. Уроки Кривошеина не прошли даром. Гранату он примотал с внутренней стороны входа, один конец проволоки завёл за кольцо, а другой закрепил на дверном полотне и выбрал слабину. Усики шплинта разогнул почти до конца: теперь только чуть потяни дверь, проволока выдернет кольцо, и через несколько секунд от вошедшего только сапоги и останутся.

— Вот. Кто первый сунется, тому и смерть.

— Уходим, — повторил Леший. — Давайте, шевелите поршнями.

У полёгшего здесь, наверху, расчёта они прихватили автоматы и запасные ленты к МГ, рассовали по вещмешкам. Ванька остановился над самим пулемётом и вздохнул.

— Эх, такую машину бросать…

— Тащить далеко. Тяжёлый, — нахмурился Леший.

— А я возьму. — Ванька взвалил пулемёт на плечо и упрямо мотнул головой. — Не могу бросить. На сегодня вылазка наша, я так это понимаю, закончена. Ещё дотемна домой вернёмся. Тут сейчас такой бардак начнётся, что лучше нам подальше быть.

Они юркнули наружу и, пригибаясь, пошли обратным маршрутом.

А за их спинами к корпусу уже подходила смена караула: часовых у пролома полагалось менять каждые три часа. Смена нашла у пулемётного гнезда три тела, но без оружия, в панике рванула на себя дверь в подвал.

В здании глухо бухнула граната.

— Вот курва! — воскликнул Ванька. — Ловушка моя сработала. Не дорезал ты кого-то, Лешуков! — Он с укором оглянулся на товарища.

— Всех дорезал как надо, тут уж ты мне верь. На лоскуты. — Леший оскалился. — Это пришёл кто-то. Ходу, быстрее!

Они побежали. Только уйти тихо уже не вышло: по тревоге поднялся весь караул. Наскипидаренная начкаром, бодрствующая смена орала и палила в темноту, и очень скоро пули с жужжанием бились о бетон и кирпич совсем рядом, а беглецам пришлось залечь в воронке — встать в рост и уйти не было никакой возможности.

Ванька сбросил пулемёт с плеча, разложил сошки и передернул затвор:

— Ща я им дам просраться!

МГ ударил, и цепочка перебегавших немцев прыснула за укрытия. Бил Ванька очередями по пять-десять патронов, целил по всякому шевелению, поднять головы караулу не давал.

— Уходите! — крикнул он через плечо. — Я прикрою. Ленту дострочу и следом!

Он споро присоединил новую улитку с лентой, вторую по счёту — несколько секунд возни с крышкой короба, и МГ застучал снова.

— Порожняк гонишь. Разом линять будем, — отрезал Леший, приподнимаясь.

— Уходите, кому сказал! Я, вон, пролом слева приметил: добью ленту и уйду через него. А вы отойдите да пальните пару раз, за собой их поведите. Иначе не дадут они нам уйти, только пулемет их и держит! Быстрее, пока лента не кончилась! Ну!

— Пойдём. — Пьетро потянул Лешего за рукав. — Правильно товарищ говорит. Иначе все лежать останемся.

И они побежали.

— Сдохните, суки! — заорал Ванька и, чтобы на время стянуть весь их огонь на себя, во всю глотку затянул песню:

— Встава-айте товарищи все по местам, последний парад наступает! Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», поща-ады никто не жела-ает!..

Он стрелял и пел. Пел и стрелял! И под эту какофонию звуков никто из немцев не заметил, как две пригнувшиеся фигуры отделились в стороне и ушли в развалины.

За грохотом очередей Ванька не услышал, как рядом звякнуло. Он увидел лишь в последний миг, как по земле к нему подкатывалась граната-колотушка на длинной ручке. Семь секунд горит запал, подумал он. И рванулся в сторону, пытаясь забиться поглубже в выемку.

Грянул взрыв.

Леший и Пьетро услышали его, когда отбежали уже на добрую сотню метров. Оба враз обернулись. Там, где только что стучал пулемёт, поднималось облако пыли, а сам МГ отбросило — он лежал поодаль, задрав сошки, и молчал.

— Сука… — выдохнул Леший. — Сактировали нашего корешка.

Пьетро рванулся было назад.

— Куда, макаронина⁈ — Леший ухватил его за шиворот. — Глянь их там сколько!

— Там Ваня! Надо помочь!

— Не поможешь ему уже. Уходим.

И они ушли в темноту. Ходами, разведанными в прежние вылазки, петляли и путали след, и немецкие голоса за спиной понемногу отстали и стихли.

— Оторвались, — выдохнул Леший.

А потом шли молча. Никто из двоих не сказал вслух, что Ванька погиб. Но думали об этом оба. И каждый всю дорогу прикидывал одно: как рассказать про Морячка своим.

* * *

Полковник Лангенау пребывал в прескверном расположении духа: поспать ему этой ночью так и не дали.

Подняли его затемно отвратительными новостями про штрафников, а теперь, уже утром, в кабинет явился с подробностями заместитель, майор Эрих Шмидт.

— Ну, чем обрадуете, майор? — спросил Лангенау, заранее зная, что радовать его нечем. — То, что взвод, прибывший к нам в помощь, вырезали подчистую, как в старину вырезали заставы, я уже знаю. Скажите мне другое: как вы могли такое допустить? Почему никто даже не проснулся? Почему никто не остановил диверсантов?

— Скорее всего, русских было много, — ответил Шмидт. — Судя по работе, там прошло целое отделение с ножами.

— Целое отделение? — Лангенау подался вперёд. — Как целое отделение русских могло просочиться сюда, в наш тыл?

— Возможно, партизаны.

— Может, и партизаны. Только мне от этого не легче. Вы отвечаете за безопасность, майор, а у нас в тылу, очевидно, орудует целая диверсионная группа. Вы знаете, чего мне стоило добиться, чтобы нам прислали этих штрафников? Они должны были атаковать «Дом на костях». Взять его ценой своей жизни или хотя бы проложить нам дорогу. Теперь всё стало на прежние места — дом снова неприступен.

Он даже не предложил заместителю сесть, слишком зол был на него, на русских, на весь белый свет и больше всего на этот проклятый Сталинград.

— Есть и хорошая новость, — сказал Шмидт.

— И какая же? — Лангенау недоверчиво скосил на него взгляд.

— Один

— Вы же докладывали, что никто не выжил. Сколько их вообще было? Скольких вы убили?

— Нисколько, — ответил Шмидт.

— Что⁈ — Лангенау поднялся из-за стола. — Вы хотите сказать, что русские вырезали целый взвод, сняли охрану, приняли бой с дежурной сменой караула, и вы не убили ни одного?

— Меня самого поначалу информировали неверно, — сдержанно оправдывался Шмидт. — Тот русский, которого считали убитым, оказался жив, его только оглушило гранатой. Сейчас он у нас. Мы вытрясем из него всё: как они проходят к нам в тыл, откуда идут. Почти наверняка он из «Дома на костях». Применим самые жёсткие методы. И если понадобится — вызовем специалиста, который сможет разговорить любого, не давая человеку умереть раньше времени.

— Жив? — Лангенау встал. — Что же вы сразу не сказали. Немедленно приступайте к допросу.

— Пробовали. Но…

— Что «но»?

— У нас нет переводчика. Штатный отбыл в штаб дивизии. Его нам, скорее всего, уже не вернут.

— Так найдите другого! — Кулак Лангенау опустился на стол. — Найдите и вытрясите из этого русского всё. Пусть даже вам придётся резать его по кусочку.

— Есть, — ответил Шмидт, щёлкнул каблуками и вышел.

* * *

Красный Кут

В дверь кабинета постучали, и начальник госпиталя Конев, подняв глаза от бумаг, вздохнул, глянув на вошедшего:

— Опять вы…

— Товарищ военврач второго ранга. — Лейтенант Потапов вытянулся у порога. — Я снова по своему вопросу…

— Да уж слушаю, чего там. — Конев отложил карандаш. — Только я ваш вопрос уже наизусть знаю. Третий раз за неделю приходите.

— Я здоров. Меня можно выписывать.

— Здоров он… — Конев покачал головой с досадой, хотя во взгляде и горело невольное уважение к такой настойчивости. — Ты, вон, прямо ходить не можешь, лейтенант. Кривишься, что ни шаг, я же вижу. После десяти минут на ногах за бок хвататься начинаешь. Ну, куда? Всё, идите, товарищ лейтенант. Идите и лечитесь дальше.

— Я из Сталинграда, — тихо проговорил Потапов, будто бы поняв вопрос начальника госпиталя слишком прямо. — И мне снова надо туда…

— Из Сталинграда! Да тут почти весь госпиталь оттуда! — Конев кивнул на дверь, за которой тянулся коридор, уставленный койками, а дальше, в бывшем актовом зале, раненые лежали на матрасах и тюфяках прямо на полу. — У меня раненые в коридорах лежат, лейтенант. Сам подумай. Мы никого здесь и дня лишнего не держим. Чуть человек окреп — дальше решаем по состоянию: кого обратно в строй, кого в батальон выздоравливающих, кого на военно-врачебную комиссию. Мне эта койка нужна вон как, следующему раненому отдам. И что теперь прикажете — недолеченных выписывать?

— Здоров я.

— Это мне решать.

— Командного состава на передовой не хватает, — упрямо продолжал Потапов. — А вы меня тут держите. Какая разница, где мне сидеть: в палате или в блиндаже?

— Разница та, что тут вы под медицинским присмотром, — ответил Конев. — В чистоте, а не в грязи окопной, и суточная норма еды у вас полноценная.

— А у меня во взводе отдельный санинструктор будет за мной следить. Да и ран открытых не имею.

— Отдельный? — Конев поднял бровь. — В каком это взводе отдельный санинструктор предусмотрен?

— Ну… так получилось.

Михаил чуть потупился, но тут же снова свёл брови и вытянулся попрямее.

— Занятный у вас взвод, лейтенант. — Конев хмыкнул, но тут же посерьёзнел. — Нет. На передовую вам точно нельзя.

— А если не на передовую? — не сдавался Потапов. — Я же могу и в командном пункте, и в штабе, чуть ближе к тылу. Невмоготу мне здесь бока пролёживать, пока мои товарищи кровь проливают.

— Знаю я ваши командные пункты. — Конев прищурился. — В Сталинграде они от передовой через два дома. Тоже мне тыл… Вот что, Потапов. — Конев поднялся из-за стола. — Моя задача — поставить вас на ноги. Чтобы вы потом эту самую кровь, как раз-таки, не проливали, а врага били. Долго били, с толком для Родины, а не свалились на первом же марше с открывшейся раной. Так что всё. Разговор окончен.

— Я не уйду, — сказал Потапов. — А если уйду, то завтра снова приду.

— Ай, да что с вами делать… — Конев махнул рукой и опустился обратно. — Вот ведь упрямый. Хотите помогать — работайте здесь, в госпитале. Работы хватает: рук нет, ходячие у меня и дрова пилят, и воду носят. Вам, понятно, носилок не дам, а дело найдётся.

— Я и так работу веду, товарищ военврач. Лежачим газеты и сводки читаю каждый день, с вашим замполитом взаимодействую. Письма пишу под диктовку за тех, кому писать нечем или не могут. Только это всё не то. Моё место — там.

Конев открыл историю болезни и неспешно полистал.

— Температуры у вас третий день нет, — проговорил он. — Швы чистые. Потому и подумаю, лейтенант, а не потому, что вы мой кабинет измором берёте.

В дверь без стука сунулась сестра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся:

— Товарищ военврач второго ранга! Со станции звонят: санитарный эшелон, сто двадцать человек. Через сорок минут будет.

— Так. — Конев поднялся разом, и усталости в нём будто и не бывало. — Коридор второго этажа освободить, ходячих в актовый зал. Кипяток готовить. И узнай мне, протопили первый этаж или у них опять дров нет. Бегом!

Сестра исчезла. Конев посмотрел на Потапова:

— Вот видите, лейтенант. Сто двадцать человек, а у меня шестнадцать свободных коек, с которых и то сгонять людей надо. — Так что представлю вас на военно-врачебную комиссию, осмотрим как положено, всем составом. Но сразу предупреждаю, чтобы потом без обид — на строевую годность пока не рассчитывайте. Я буду ставить вопрос о годности к нестроевой службе. А куда вас после этого направят — в штаб, тыловую часть или ещё куда, — уже командование решит. Окрепнете, тогда и пройдёте переосвидетельствование. Если признают годным к строевой — вот и воюйте себе на здоровье.

— Согласен, — быстро сказал Потапов.

— Ишь, согласен он. — Конев уже собирал бумаги. — Идите, лейтенант. И до комиссии чтоб я вас в этом кабинете больше не видел.

* * *

Краснов ждал его в коридоре, у

— Ну что, Михаил Андреич? — усмехнулся Краснов. — Опять на фронт просился?

— Опять, — вздохнул Потапов.

— Не пустили?

— Не знаю пока. Комиссию обещал собрать. Говорит, на передовую запрет, а в штаб или на командный пункт, может, и подпишут. — Потапов помолчал. — А не подпишут, так завтра ещё пойду.

— Это по-нашему. — Краснов усмехнулся. — Разведка с первого раза тоже не всегда проходит. Ты, главное, направление разведал, а дальше дожимай.

Краснов чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью, и успел затянуться ровно один раз.

— Опять куришь⁈ — прогремело на весь коридор.

По коридору к ним уже спешила строгая тётя в белом халате, с ведром в одной руке и тряпкой в другой.

— А ну, брысь на улицу! Ишь, курилку нашёл! Тут вата кругом, спирт, а он спичкой чиркает! Раненые этим дышат! Вот я тебе сейчас тряпкой-то…

— Всё, всё, тётя Вера, уходим! — Краснов замахал руками, пряча самокрутку в кулак. — Уже на улице мы, считай!

И они пошли к выходу, а вслед им неслось ворчание про окаянных курильщиков, которым хоть кол на голове теши.

Глава 5

Очнулся Ванька от того, что кто-то теребил его за рукав. Он открыл глаза. Лежал он на соломе, в полуподвальном помещении, где только под самым потолком серело узкое оконце, больше похожее на бойницу.

«Прямо как в тюрьме, — подумал Морячок. — Через такое разве что кошка пролезет».

За рукав снова потянули.

«Вот же настырная! Скорее всего, крыса» — тягуче размышлял он, не поворачивая головы.

Лопатками Ванька ощутил сырость и холод, носом затхлую прелость. Ну точно камера, не иначе. Еще и с крысами. Глаза еще плохо различали обстановку.

— Вот ведь гадство! — Ванька рванул руку и попытался вскочить.

Какое там вскочить — даже сесть не получилось, стоило приподняться, и боль уложила его обратно. В ушах стоял звон, а справа всё слышалось куда хуже левого. И разом вспомнилось всё. Трофейный пулемёт в его руках. Немецкий караул. Он прикрывал отход, а Леший и Пьетро, наконец, послушали его и скрылись в ночи. А потом вдруг подкатившаяся колотушка. И взрыв.

Ванька ощупал себя. Ран и увечий нигде не нашлось, видно, от осколков уберег толстенный ватник. Вот он был сильно посечен — пальцы то и дело спотыкались о драную ткань или вату клочками. Да и успел ведь Морячок закатиться в щель перед самым взрывом. А вот взрывной волной всё же, видать, контузило, и прилично.

— Очнулся, — послышался сбоку знакомый голос.

Ванька обернулся, сжав виски ладонями. Рядом на соломе сидел его старый знакомый. Это он осторожно тянул Ваньку за рукав.

— Семён⁈ — воскликнул Семибородов. — Ты?..

Он в первый миг даже обрадовался. А потом сообразил: чему радоваться, если оба теперь у фрицев в заточении. Рядом с ним сидел тот самый старый партизан, Семён Рубан, что выручил его с Татьяной, когда они шли, сопровождая разведчиков, вытаскивать Федотова, а фрицы чуть не сожгли их всех заживо из огнеметов.

— Признал… Это хорошо, в уме и в памяти, значит…

— Где я? — спросил Ванька. — То есть… мы…

— А ты как думаешь? — усмехнулся партизан. — У немцев, где ж еще…

— Хотелось бы поточнее.

— Под домом. Наверху у них штаб какой-то: дом двухэтажный, особняк старинный, офицеров немного, солдат полно, это я успел заметить. А под домом цокольное помещение, считай, почти подземелье, вот в нём мы и томимся. А тебя-то как угораздило?

— Гранатой накрыло. Дальше ничего не помню. — Ванька попробовал подняться, и его повело к стене, пришлось пережидать, держась за кладку. — Давно я здесь?

— Сегодня ночью принесли. Ты ворочался да стонал, всё кричал: уходите, уходите. — Семён вздохнул, помолчал. — Кстати, как там девчуля-то? Татьяной, вроде, звать. Надеюсь, она, в отличие от тебя, в плен не угодила?

— Типун тебе на язык! Все с ней в ажуре. Вот только… — Ванька осёкся, но всё же договорил: — Вот только ранило её. Серьёзно ранило. Но вытащили, теперь в госпитале, в Астрахани лечится. Там спокойно, она даже письмо нам успела написать.

— Ну и слава богу, — кивнул Семён.

— А ты-то как в плен попал? — Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.

— А чего ты на меня так щуришься? — недовольно пробурчал Рубан. — Ты зенки-то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?

— Да ты что, земеля! — Морячок ударил себя кулаком в грудь. — Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.

— И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.

— А чего нас выспрашивать-то?

— Найдут чего. — Рубан помолчал и добавил: — А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.

— Расскажи.

— Да чего рассказывать. — Партизан поскрёб отросшую седую бороду. — С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я — ну всё, зажимают нас. — Семён вздохнул. — Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.

— А ты?

— А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. — Он усмехнулся в бороду. — Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по

— Не зря, — твёрдо сказал Ванька. — Ты, отец, себя не кори.

Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.

У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого-то распекать, коротко рубя воздух ладонью.

— Ишь ты, — хмыкнул Ванька. — Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?

— Если полковник, то он, — отозвался снизу Семён. — Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.

— Который день, говоришь… — Ванька снова прильнул к проёму.

И тут он увидел мальчишку.

Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:

— Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!

— Кто? — не понял Семён.

— Парнишку видал? Чистильщик сапог который.

— Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.

— Э, нет, отец. Ничего ты не понял. — Ванька сполз от окна и зашептал: — Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…

— Ишь ты. — Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. — Малец, а гляди-ка.

— Через него бы весточку передать. — Ванька сжал кулак. — Что жив я.

— Весточку? Кому?

— Своим, отец. Товарищи-то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. — Ванька сглотнул. — А я жив. Жив! Живее всех…

— Тише ты, — шикнул Рубан. — Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.

— А чего это меня до сих пор не допрашивали? — спохватился Ванька. — Не растормошили…

— А того, что переводчика у них нет, — сказал Семён. — Я так понял из ихней ругани — был какой-то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.

— Э нет. — Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. — Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.

Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё-таки притих.

— Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.

— Думай, отец, думай, — проговорил Ванька. — До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком-то печалишься. Будто есть у тебя какой-то план.

Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.

— А ты глазастый. Способ есть один, — кивнул партизан.

Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из-за голенища ложку.

— Вот. Инструмент.

— Это как же ты её через обыск пронёс?

Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что-то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.

— Вот умудрился. В сапоге и сховал.

— Насмешил. — Ванька фыркнул. — И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.

— А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.

Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.

— Ну? — недоверчиво буркнул Ванька. — Пырнуть хочешь? Не выйдет…

— Не пырнуть, теперь сюда гляди.

Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.

— Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. — Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. — Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. — Он вложил ложку Ваньке в ладонь. — Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.

Ванька пристроился к шву и заскрёб.

— Тише ты, тише! — Семён осек его. — Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит — тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.

Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.

И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.

* * *

Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.

В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали

— Вас ист хир лос? (Что здесь происходит?) — спросил майор, обводя камеру взглядом.

Ему никто не ответил. Никто не понял слов. Тогда он перешёл на ломаный русский:

— Что ви тут делать⁈ — И поскрёб согнутыми пальцами по воздуху, а после по стене: — Ширк, ширк… Часовой слышать.

Ванька пожал плечами с самым простецким видом. И тут взгляд майора упал на его сапоги.

На сапогах желтела глиняная пыль.

Эрих Шмидт шагнул к оконцу и глянул на кладку, на выскобленный шов. Потом выпрямился, быстро вытащил пистолет и повёл стволом, гаркнул:

— К стена! Ты бистро! И старик! Лежать! Руки на голова!

Семён молча лёг лицом в солому и сплёл пальцы на затылке. Ваньку конвоир прижал к стене и обыскал, а майор стоял рядом с пистолетом наготове. Ложка нашлась сразу, и спрашивать ничего не понадобилось. Заточенный её кончик был в глиняной пыли.

Майор повертел её перед глазами, хмыкнул и ударил Ваньку рукояткой пистолета по спине. Ванька охнул и свалился на колени, а майор добавил сапогом под рёбра, так что Морячок скрутился на полу.

— Сбежать хотеть? — прошипел майор, наклоняясь. — Не получится.

И ударил ещё. И ещё.

Стерпеть такое Ванька не сумел. Извернувшись на полу, он что было силы пнул майора в голень.

Снаружи послышались шаги, а майора вдруг будто переклинило.

Он отшатнулся, и лицо его изменилось так резко, что Ванька даже успел удивиться. По этому лицу, и без того напряженному, порозовевшему, теперь пошли пятна, на лбу выступила испарина, и дышать он вдруг стал коротко и рвано. А потом вскинул пистолет, и Ванька увидел палец на спуске.

Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по кладке у самой Ванькиной головы и выбила кирпичную крошку. В последний миг чья-то рука отвела ствол вверх и в сторону.

— Возьмите себя в руки, Шмидт! — раздался властный голос. — Что вы делаете⁈

В камере стоял высокий офицер, тот самый полковник со двора. Его-то шаги и гремели по лестнице, а поспел он в последнюю секунду.

— Извините, герр оберст. — Майор дышал всё ещё тяжело. — Этот русский… он пнул меня в…

Он не договорил и убрал пистолет. Полковник брезгливо оглядел камеру, задержался взглядом на подточенном шве и что-то коротко приказал по-немецки. Конвоиры подхватили Ваньку под руки.

А тот, пока его волокли к двери, старательно охал, а сам соображал. Удар в ногу вышиб майора из колеи куда сильнее, чем должен был. Это Ванька запомнил накрепко.

* * *

Допрашивали его наверху, в кабинете с высокими, но выбитыми окнами и старинной печью-голландкой.

За столом сидел полковник. Майор с перебитым носом сел сбоку, заложив руки за спину, у дверей замерли конвоиры. А напротив Ваньки, через стол, сидел ещё один человек, и вот на него-то Морячок уставился во все глаза.

Человек был в немецкой форме, при погонах, только без ремня и без оружия, а за спиной у него стоял отдельный конвоир. Привели его сюда, похоже, так же, как и самого Ваньку. И форма на нём была немецкая, а лицо… ну какое-то поволжское.

— Номер части, — сказал майор по-немецки. — Звание. Фамилия.

И человек без ремня перевёл. По-русски, чисто и без запинки, только выговор у него был странный, старомодный какой-то, будто из старинной книжки. Ванька сообразил: видать, другого переводчика во всей их комендатуре не сыскалось, вот и привели этого, под конвоем.

— Ничего себе! — Ванька аж подался вперёд. — Ты чего, русский, что ли?

— Это не имеет значения, — ровно ответил тот. — Отвечай на вопрос.

— Как это не имеет? — Ванька сощурился. — Русский, стало быть. По нашей земле ходишь, нашим воздухом дышишь. Что ж ты им прислуживаешь, падла?

Майор требовательно спросил что-то. Ему хотелось знать, что говорит пленный. Переводчик, помедлив, ответил одним коротким словом, и Ванька его понял без всякого немецкого. «Ругается».

— Отвечай на вопросы, — настоял переводчик.

— А я немецким прихвостням отвечать не намерен.

— Ты не знаешь, кто я, — тихо проговорил Ростовцев, подавшись через стол. — И не тебе меня судить.

— Отчего же не мне? — Ванька усмехнулся разбитыми губами. — Я самый что ни на есть судья и есть. Русский моряк перед русским холуём-перебежчиком.

Майор гаркнул что-то по-немецки. Ему, очевидно, надоело слушать непонятную перебранку. Переводчик выпрямился.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Ростовцев быстро и тихо. — Будешь дерзить, я скажу им, что ты отказался давать показания. Тебя изобьют прикладами. А завтра еще прибудет некий специалист по допросам, и слышал я, как эти специалисты умеют показания выбивать. Начинают они с пальцев, и даже это очень больно, а то, что дальше… Так что назови хоть что-нибудь. Имя назови, часть.

И Ванька, уже открывший рот для новой дерзости, прибрал челюсть. Вроде, не враг ему переводчик…

— Семибородов я, — сказал Ванька, помолчав. — Иван Прохорыч. Краснофлотец. А часть моя тебе без надобности: она по всему Сталинграду.

Переводчик повернулся к немцам и заговорил. Выходило у него чуть длиннее Ванькиных слов, и полковник слушал, кивал, а раз даже задал вопрос, и переводчик ответил сам, без переспроса.

— Спрашивают, как вы проходите в нам тыл, — сказал он по-русски. — Какими ходами. Сколько вас было.

— А ты им переведи, — Ванька поудобнее устроился на стуле, — что ходим мы ночами, будто тени… Через закоулки, что ни одна немчура не ведает и никогда не узнает. Мы на своей земле, стало быть, она нас сама прячет. Вот так-то…

Полковник выслушал, побарабанил пальцами по столу и поморщился. Майор шагнул к Ваньке и ударил того по лицу. Он упал. Шмидт шагнул ближе, занеся ногу.

— Довольно, — устало проговорил Лангенау. — Вы испачкаете мне паркет кровью этого упрямца. Завтра прибудет Рихард, он его разговорит. Только допрос проводите в подвале, я не люблю громкие крики. И то лучше, что там нет паркета.

— Допрос окончен, — перевёл Ростовцев. — Продолжат завтра, со специалистом.

Ваньку подняли и повели. У самых дверей он обернулся.

— Слышь, ты. Толмач. — Смотрел он на переводчика уже без злости. — Я на тебя гляжу: ты же наш, вроде… Заплутавший только. Мать родила тебя русская… Ты подумай на досуге, кому служишь.

И его вывели.

* * *

Ростовцева увели следом, вниз, в его собственную камеру, и слова

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.

Отец всю жизнь повторял: запомни, Дмитрий, мы воюем не с Россией, а с большевиками. С этой верой Дмитрий сюда и приехал. Только здесь, в Сталинграде, такая вера расходилась по швам который день. Большевики могли оставаться его врагами, тут ничего не переменилось. А вот Германия этой ночью перестала быть для него освободителем. И кто он теперь и куда ему с этим идти, Ростовцев пока не знал.

Он сидел в темноте своей камеры и думал об этом почти до самого утра.

* * *

Обратно в камеру Ваньку вели двое, заложив ему руки за спину. После ударов сапогами под рёбрами ныло, и шёл Морячок согнувшись, прихрамывая и еле переставляя ноги, а на лестнице его повело, и конвоир брезгливо толкнул его в спину. Ванька съехал по ступеням на четвереньках, а поднявшись и держась за стену, просипел немцам что-то такое, от чего у них, знай они русский, завяли бы уши. Конвоиры только заржали ему вслед.

У поворота к камере Ванька приметил боковой коридорчик. Оттуда тянуло ночным холодом, сквозняком с улицы, и в дальнем его конце угадывалась дверь. Приметил, запомнил и захромал дальше, будто ничего и не видел.

У двери камеры один конвоир отодвинул засов, а второй пихнул Ваньку внутрь.

И тут Ванька увидел Семёна.

Партизан лежал на соломе навзничь, вытянувшись во весь рост. Рот его был полуоткрыт, серое лицо застыло, и на лязг дверного засова он никак не отреагировал.

— Отец? — Ванька шагнул ближе. — Эй, отец, вставай! Ну!

Он опустился на колени и тронул Семёна за щёку, и Ванькина рука сама будто отдёрнулась. На пальцах будто бы остался холод.

— Умер… — Голос у Морячка сорвался. — Умер. Обманул ты их всех. Освободился, получается.

Конвоиры же всё это заметили и безразлично залопотали по-своему. Первый вошёл в камеру, ткнул тело носком сапога, потом посильнее, потом перехватил карабин и потыкал стволом партизану в бок, раз и другой. Семён не шелохнулся. Немец обернулся к напарнику и что-то сказал, а тот остался в дверях, держа оружие наготове, и только вытянул шею, чтобы разглядеть мертвеца.

А ствол, ткнувшийся Семёну в бок, вдруг оказался у партизана в руках, его пальцы схватили крепко.

Рванул он его одним движением, на себя и вбок, и немец, не выпустивший оружия, полетел через лежащего и врезался лицом в кладку. На секунду его спина загородила двух пленных, и второй конвоир, вскинувший было карабин, эту секунду потерял. А Ванька уже рванулся с колен. Он уже знал, что делать. ведь с Семеном это план они разработали как запасной. В боку полоснуло так, что потемнело в глазах, но на боль он сейчас не обращал никакого внимания. Морячок врезался во второго всем весом, смял его в дверях и вышиб оружие.

А дальше в дело пошли приклады, и через полминуты оба конвоира лежали бездыханными с раскроенными черепами. У одного из разбитого рта вывалились на пол зубы. Ванька стоял над ними, согнувшись и держась за бок, и переводил дыхание.

— Живой? — выдохнул Семен.

— Живее некуда. Уходим!

Ванька оттянул затвор, глянул в патронник, где тускло блеснула латунь, и вернул затвор на место. Они выскользнули в коридор и дошли до поворота. А за поворотом напоролись на еще одного. У спуска в подвал стоял немец с винтовкой.

— Хальт! — он вскинул винтовку.

Раздумывать было некогда. Ванькин карабин грохнул первым, часового отбросило к стене, и выстрел этот прогремел на весь дом. В глубине дома уже кричали, слышен был топот.

— Ходу! — рявкнул Семён.

И они побежали. Выскочили в коридор.

Оттуда, из глубины, выстрелили — раз и другой, и пули щёлкнули по штукатурке над головами. Ванька на бегу пальнул, передёрнул затвор, нажал на спуск ещё, и в дальнем конце кто-то тяжело рухнул. Бок при каждом шаге дёргало болью, дыхания не хватало, и хромота, которую он давеча больше изображал, теперь взаправду чуть ли не валила с ног.

И тут Семёна ударило в грудь.

Он сделал ещё два шага и повалился к стене, зажимая рану ладонью, и эта ладонь сразу потемнела от крови.

— Отец! — Ванька метнулся к нему.

— Беги… — прохрипел Семён и рявкнул из последнего: — Беги, сынок! Я задержу! Ну!

Он завалился за угол, выставил карабин вдоль коридора и выстрелил, и в глубине попрятались. А Ванька побежал, вспомнил давешний сквозняк и свернул в боковой коридорчик. Навстречу ему потянуло тем самым ночным холодом.

За спиной ударил выстрел. Через несколько секунд второй. Потом, уже позже и слабее, третий.

А потом всё. Убили Семена.

За спиной по дому покатился топот, и Ванька навалился плечом на наружную дверь. Дверь подалась, и Морячок вывалился во двор. Он вскинул было карабин, дёрнул затвор, но в магазине было уже пусто. Ванька крутанулся, выбирая, куда ему бежать…

И чуть не упёрся грудью в наставленный на него ствол.

В нескольких шагах, в тени у стены, стоял человек и держал Ваньку на прицеле. Человек не дёрнулся и не отступил, будто выскочившего пленного он и ждал. Силуэт у него был долговязый, с длинной шеей, и сутулился знакомо. Слишком знакомо.

— Ты⁈ — задохнулся Ванька. — Это же я, Морячок!

Но ствол даже не шелохнулся — рука, державшая его, не дрогнула.

Глава 6

— Опусти ствол, — бормотал Ванька, как заклинание, и шёл на него шаг за шагом. — Опусти, слышишь. Ты же не пальнёшь. Ты же наш, я знаю. Ну же, пропусти меня.

Немец не опускал, застыл словно памятник. И Ванька сто раз пожалел, что патроны у него кончились, что не прихватил запасную обойму. Хотя времени перезарядить и прихватить абсолютно не было.

А за аркой, в дальнем конце дворика, уже грохотали сапоги и доносились выкрики команд.

Рудольф замотал головой и выстрелил.

Пуля ударила в

Он поднял руки.

— Вот ты сволочь, — просипел он сквозь зубы. — Вот ты тварь паскудная. А я ведь думал, ты наш.

Ваньку сбили с ног, скрутили и поволокли обратно, в дом.

* * *

Рудольф повесил карабин на плечо и как ни в чём не бывало пошёл через двор, к ящику чистильщика.

Андрюшка сидел на своём месте неподвижно, так и застыл со щеткой в руке, будто не хотел больше двигаться — совсем, никогда. Он всё это видел.

Рудольф сел напротив и поставил сапог на ящик.

— Уходи, — пробурчал Андрюшка по-немецки, глядя в сторону. — Не буду чистить.

— Почему? — невозмутимо спросил Рудольф.

— Ты… ты нашего… — Мальчишка задохнулся и перешёл на злой шёпот. — Ты дядю Моряка сейчас арестовал, вот что ты сделал. Он же мог убежать. А ты мог ему помочь.

— Нет, — сказал Рудольф. — Я спас ему жизнь. Ненадолго, но спас.

— Это ещё почему? — набычился Андрюшка.

— Потому что выход из этого дворика один. — Рудольф чуть повернул голову. — А туда как раз подошло пополнение, и на выстрелы солдаты бежали сюда. Твой Моряк выскочил бы им навстречу с карабином в руках. Что тогда было бы? Стрельба из десятка винтовок. А так… он жив.

Андрюшка нахмурился, опустил взгляд, а потом посмотрел на Рудольфа уже иначе. И будто чуть ожил, схватил щётку и принялся наяривать по и без того чистому сапогу.

— Так вот оно что… — бормотал он в такт щётке. — А я-то думал… А дядя Ваня-то ведь так ничего и не понял! Он же тебя теперь ненавидит. Знаешь, какими он тебя словами называл, пока его волокли?

— Догадываюсь. — Рудольф вздохнул. — Я всё-таки немного уже понимаю по-русски.

И вся его невозмутимость вдруг испарилась.

Он только что спас человеку жизнь, а чувствовал себя мерзавцем. Такая уж выпала ему игра, и вести её оказалось тяжелее всего. Для немцев он был исправным солдатом рейха. Для русских, даже для тех, кому помогал, он оставался фашистом, и вот сейчас его кляли последними словами за спасённую же жизнь. Иногда хотелось бросить эту игру, перейти к Красной армии, биться честно в строю и больше никому не врать. Только и там его никто не ждал. Перебеги он линию фронта, и попадёт в руки людей, которых Татьяна называла «особый отдел». Для них он будет немцем и шпионом, и в лучшем случае его ждёт лагерь, а про худший и думать было незачем.

Да и здесь, при штабе, пользы от него выходило больше. Вот сегодня он спас этого задиристого русского моряка, который в доме Потапова проходу ему не давал, всё подначивал. Зла на него Рудольф не держал. Было в этом Морячке что-то открытое и доброе, какого в соплеменниках Рудольф пока что не замечал.

* * *

Андрюшка домучил второй сапог, а Рудольф не спешил вставать.

— Слушай меня, — проговорил Рудольф, подбирая немецкие слова попроще, чтобы мальчишка понял все до единого. — Он сейчас в плену. Захвачен. А в том доме, где он служит, про это могут и не знать. Надо, чтобы свои поняли: он здесь, он жив. Тогда, может, попробуют его выручить.

— А ты?

— И я попробую. Но у меня одного может не получиться.

Про то, что после истории со снайперской группой к нему теперь присматриваются особо, Рудольф говорить не стал. Андрюшке это знать было незачем.

— Сообщить должен ты, — сказал он. — Сумеешь добраться до дома?

— Как же я доберусь? — Андрюшка даже щётку опустил. — Там же… ну, ваши кругом, посты. Нас когда под прицелом на тот дом гнали, я запомнил. Просто так туда не пройдёшь.

Рудольф наклонился ниже, будто разглядывая носок сапога, словно тот был плохо почищен:

— Есть тайный лаз. Я сам его копать помогал, немецкие солдаты про него не знают.

— Тайный лаз? — У Андрюшки округлились глаза. — Ты?.. Копал?..

— Об этом никому, понял? Вечером я принесу в дом Марфы самодельную схему, вроде карты. Нарисую, где вход и как идти, а ты запомнишь и сожжёшь в печке. Проберёшься в дом, который здесь называют «Домом на костях», и расскажешь про пленника. Скажешь: он жив, он в подвале под штабом. И ещё скажешь, что завтра его будут допрашивать очень серьёзно. Если свои не поспеют, его ждёт смерть, страшная смерть. Сумеешь?

Андрюшка сглотнул.

— Сделаю, — горячо зашептал он. — Вот увидишь, сделаю. Нынче же ночью.

— Ночью и надо. — Рудольф выпрямился и оглядел сапоги, сиявшие уже слишком неприлично. — Дождись карту. И помни: никому.

Он положил на ящик монету, поправил карабин и пошёл через двор своей чуть сутулой походкой, не оглядываясь.

А Андрюшка ещё долго сидел, держа щётку в руке, хотя чистить было уже нечего. И все думал, что во что бы то ни стало, он должен дойти до Дома Потапова. Ведь он настоящий разведчик, и теперь от него зависит жизнь дяди Вани.

* * *

Из дома Марфы Андрюшка выскользнул за полночь. Карту Рудольфа он выучил ещё с вечера, до последней чёрточки, а после сжёг её в печурке, как тот велел. Идти предстояло через разбитые кварталы. В пустых коробках домов что-то то и дело осыпалось, поскрипывала на ветру жестянка, и Андрюшке всё мерещилось движение в чёрных проёмах окон.

Про комендантский час Андрюшка знал. Ночью немцам лучше было не попадаться: могли задержать, могли пристрелить на месте, а уж если запишут в лазутчики, тогда добра не жди. Виселицы у комендатуры Андрюшка видел, только вот теперь про них старался не вспоминать.

Страшно было так, что ноги наливались свинцом.

«Боишься — всё одно иди, — сказал он себе словами дяди Лёши, разведчика. — Только не спеши».

И Андрюшка шёл от стены к стене, от воронки к воронке, замирал и слушал ночь.

На полпути он чуть было не попался. Впереди, за углом, звякнуло железо, и паренёк юркнул за рухнувшую плиту. По улице, вполголоса переговариваясь, прошли двое немцев. Один тащил на горбу катушку, с которой сматывался провод, второй вёл рукой по этому проводу и светил под ноги прикрытым фонариком, дававшим одну

Андрюшка переждал, пока шаги и звяканье не стихли за углом, отлепился от плиты и уже хотел идти дальше, когда под сапогом вдруг провалилась кирпичная крошка. Нога ушла вниз по колено, следом осыпался весь край завала, и Андрюшка не успел даже отпрянуть. Повело вперёд, и вот он уже сорвался в скрытый под обломками пролом, проехал боком по битому кирпичу и тяжело рухнул в подвал. Сверху ещё несколько секунд сыпались пыль, щебень и мелкие куски кладки.

Он отдышался. Ощупал себя: цел, только ладони ободрал да бок отбил. Потом поднял голову. Пролом, неровный, угловатый, теперь серел высоко над ним, там виднелось ночное небо. Только что-то уж слишком далеко.

Подвал или катакомбы. Он провалился вниз, в темноте не углядел. Да и при свете дня можно было угодить в такую западню. От пыли першило в горле, откуда-то сбоку тянуло жуткой сыростью.

Он пробовал выбраться и так, и этак. Плита, по которой он съехал, стояла почти отвесно, и зацепиться на ней было не за что. Оглянувшись, Андрюшка сложил у стены горку кирпичей и полез по ней, но на пятой такой ступеньке верхние поехали под ногами, и горка рассыпалась. Тогда он нашёл обломок доски, пристроил её к плите и пошёл шаг за шагом наверх, будто юнга, но доска треснула под весом. Мальчишка уже набрал было воздуху позвать на помощь, да вовремя зажал себе рот ладонью. Кто в этом городе придёт на такой крик? Лучше не проверять.

И вот тут на Андрюшку навалилось отчаяние. Он сел на кучу кирпича, обхватил колени, и глаза у него защипало.

Дядя Ваня в подвале под штабом. Рудольф ждёт вестей. В доме Потапова, скорее всего, все думают, что отважного моряка больше нет, и один только Андрюшка знает правду. Застрянет он в этой яме, и рассказать её будет некому. А он сидит, как кутёнок, и ревёт.

— Не реви, — сказал он себе вслух, и собственный голос гулко отразился от стен. — Ищи ход. Подвалы тут стеной к стене стоят. Сам же видел, как люди из подвала в подвал проходы пробивали. Где-то да соединяются.

Он вытер лицо рукавом и стал искать.

Ход Андрюшка не нашел, зато среди обломков кирпичей обнаружил палку. Это был обломок черенка от лопаты или чего-то похожего. А у дальней стены кладка треснула, вот и нашлась слабина. Из шва сочился сквознячок. Андрюшка постучал палкой: за стеной явно была пустота. Парень приложился ухом, послушал, а потом упёрся палкой в шов и начал ковырять.

Стена поддавалась. Он расшатывал кирпич все больше и больше. А потом из-за стены послышался шорох.

Андрюшка замер.

Шорох не почудился. За стеной кто-то торопливо и мелко скрёбся, и скрёбся навстречу, с той стороны.

— Кто здесь? — шёпотом спросил Андрюшка, и палка в его руках заплясала. — Кто там?

Ответа он не получил, а скрежет зачастил, и был он какой-то при том дробный. Немцы? Да откуда немцам взяться в замурованном подвале. Может, там свои, засыпанные бомбежкой, роют ход? Андрюшка ещё успел подумать, что человек там, похоже, не один. Только уж больно тихо скребутся эти люди. Или не люди?..

Снова себя отругав, Андрюшка стиснул зубы и налёг на палку.

Кирпич подался, за ним другой, а третий и вовсе провалился внутрь, в пустоту, и из чёрной дыры на Андрюшку хлынули крысы.

Первые две выскочили почти разом, за ними ещё, а через миг из пролома шёл уже сплошной серый поток. Он плеснул Андрюшке под ноги, побежал по сапогам, а одна крыса взлезла по нему, как по ступенькам, и он ощутил на лице мокрые и мерзкие быстрые лапки. Андрюшка шарахнулся так, что сел. Зажмурился и замахал палкой, а закричать не сумел, потому что горло перехватило. Крысы утекали из дыры, разбегались по подвалу и уходили в щели.

Через минуту всё кончилось. Только по углам ещё шуршало да сердце бешено колотилось.

К дыре Андрюшка ещё долго не мог уговорить себя подойти. Но наверх иного пути всё равно не было. Вот посидеть ещё немножко, вспомнить храброго папку, снова изругать себя и…

Крыс в этом городе развелось столько, сколько не помнили самые старые жители. Еды им теперь хватало с избытком: убитых уже давно некому было хоронить, по подвалам гнили брошенные припасы, а нор и укрытий в разбитом городе было не счесть. Андрюшка знал, что крысы плодятся быстро: чуть больше трёх недель самка носит приплод, а через два-три месяца молодняк уже способен дать новый. Вот и вышло, что за несколько месяцев крыс расплодилось столько, что по ночам они уже безбоязненно целыми стаями перебегали улицы и хозяйничали в развалинах.

Но этих что-то спугнуло…

Андрюшка сжал зубы, поднял палку и заглянул в дыру, намереваясь всё-таки выяснить, что там, да только в этой самой дыре было совсем темно и тянуло затхлым. Лезть туда совсем, совсем не хотелось.

Зная, что ничего больше не найдёт, Андрюшка всё-таки ещё раз оглянулся. Нет. Назад и наверх хода нет, это он уже неоднократно проверил, ободрав об кирпич все пальцы.

— Страшно, — честно сказал Андрюшка чёрной дыре. — Но я пойду…

Он перехватил палку поудобнее, встал на четвереньки и полез в темноту.

За проломом начинался длинный подземный коридор, и Андрюшка пошёл по нему на ощупь, ведя палкой по низу.

Нестерпимо воняло мертвечиной. Потом палка ткнулась во что-то мягкое. Андрюшка сжал зубы и переступил, и дальше шёл, переступая ещё и ещё: людей сюда, видать, снесло взрывом вместе с перекрытиями, и лежали они здесь не первую неделю. Он старался на них не наступать и про них не думать. Думал он про дядю Ваню и про то, что надо идти.

А потом под ногами захлюпало.

Сперва вода стояла по щиколотку, ледяная и невидимая, и Андрюшка ещё понадеялся, что это всего лишь лужа. Только лужа эта кончаться не желала. Через десяток шагов вода поднялась до колен, потом выше, а когда дошла до пояса, зубы у Андрюшки застучали. Вода была ледяная, из самой земли, и ноги быстро переставали слушаться. Отчего убегали из этих подвалов крысы, он теперь понимал — подвал затапливало. Даже слышно журчание впереди. Но назад не повернул. И брёл вперёд, держа палку над водой и дрожа всем телом.

По счастью, глубокий участок скоро кончился. Шагов через тридцать пол пошёл на подъём,

А потом он увидел у самой воды нечто темное, и его передёрнуло. Там, зацепившись за арматуру, полулежал мертвец в почерневшей одежде. Кожа с лица слезла. Андрюшка замер… все не решался сделать то, что задумал. Долго смотрел на него, а после сказал вслух, чтобы не так страшно было:

— Ты прости, дяденька. Мне очень надо.

Он подошел и стал тянуть мертвеца под пролом. Тащить его было и тяжело, и так жутко, что слёзы текли сами. Андрюшка вытирал их плечом и всё повторял:

— Прости, дяденька. Прости.

Он уложил его к стене под проломом. Ступил, как на ступеньку, оттолкнулся, и пальцы сразу ухватили кромку. Он подтянулся, помогая ногами, переполз животом через край и выбрался на улицу.

Ветер сразу пробрал мокрую одежду насквозь. Андрюшка натянул поглубже отцовский картуз, обхватил себя руками и побрёл вдоль улицы.

Куда идти, он теперь понимал плохо: под землёй все повороты перепутались, знакомых примет вокруг не находилось. Какая уж тут карта? Да ещё мокрая одежда стыла на ветру коробом.

В трёхэтажке, где уцелел один подъезд, он забрался по ступенькам, чтобы хоть как-то осмотреться, и поднялся в квартиру третьего этажа, к выбитой стене.

И тут в небо взлетела осветительная ракета.

Белый свет залил развалины, и в этом свете, кварталах в четырёх впереди, Андрюшка увидел тот дом. Дом Потапова. Дом поднимался над окрестными руинами выше всего, и спутать его нельзя было ни с чем.

Андрюшка сорвал с головы картуз и отчаянно замахал им в сторону дома. Он махал раз за разом, широко, изо всех сил, хоть и сам не знал, разглядит ли кто с такой дали мальчонку в развалинах, в тёмном окне. Но ведь его осветила ракета, на это он и надеялся. А потом ракета догорела, дом растворился в темноте, и Андрюшку качнуло, словно сама тьма толкнула в грудь чёрным пальцем.

Он сполз по стене на пол и заплакал.

— Я не дошёл до тебя, — шептал он, и слёзы катились по грязным щекам. — Я не могу больше. Я так замёрз. Я чуть-чуть посижу. Отдохну немножко, и пойду. Честное слово, пойду. Вот только отдышусь. Как же холодно…

В разбитой квартире с обвалившейся стеной нашлось скомканное, пахнущее гарью одеяло. Андрюшка с трудом замотался в него, свернулся калачиком в углу, и его сморило.

«Не спи, — сказал ему во сне дядя Лёша, разведчик. — Замёрз — не спи, это верная смерть. Вставай, малец. Вставай и иди».

«Сейчас, дядя Лёша, — ответил Андрюшка. — Сейчас встану».

Только тело его уже отказывалось слушаться. Глаза сами закрылись, и почему-то не было холода. Будто он разом исчез. Лишь обволакивающая темнота, темная и теплая…

Глава 7

Сколько прошло, Андрюшка не понял. Кто-то тряс и тряс его за плечо, и он с трудом разлепил глаза.

Над ним, опустившись на колено, склонился дядя Лёша. Только другой дядя Лёша. Снайпер Сотников.

— Это я понял, — улыбнулся Андрюшка, еле шевеля губами. — Ты мне снишься, дядя Лёша. Ты прости меня. Я не дошёл до вашего дома. А я сказать хотел, что вот… Дядя Ваня жив… в подвале под штабом. Его завтра…

— Потом. — Голос у Сотникова почему-то сел, хотя ведь во сне так не бывает, и он легонько встряхнул мальца. — Ты не спишь, Андрюшка. И ты дошёл почти. Считай, что дошёл. А ну, снимаем всё мокрое. Живо!

* * *

Саян нёс своё ночное дежурство обстоятельно: противотанковое ружье наготове, еще под рукой лежала его обычная трёхлинейка, а у глаз бинокль — к оптике он всё же приучался, хотя прежде всё говорил, что глазом оно привычнее. Немцы вешали над городом осветительные ракеты, и в их свете Саян неспешно, сектор за сектором, осматривал теперь развалины.

— Алексей, — вдруг позвал он. — Смотри!

Я взял у него бинокль. В стороне, в белом свете догоравшей ракеты, на площадке с выбитой стеной трёхэтажки стояла маленькая фигурка и махала, махала в нашу сторону чем-то тёмным. Кепкой?

— Малец, — сказал Саян. — Картузом машет. Навстречу дому.

— Андрейка! — Я быстро опустил бинокль.

Через минуту мы с Саяном уже пробирались по подземной трубе. Куда мог идти ночью, через весь город, двенадцатилетний мальчонка, я не знал. Но одно верно: просто так Андрюшка сюда бы не пошёл.

До трёхэтажки было меньше полукилометра, а добирались мы едва ли не сорок минут. Хоть и торопились, но никуда не денешься, приходилось в некоторых местах ползти. А когда пришли, я сразу понял, что это он. Андрюшка.

Нашли мы его на полу у окна, замотанного в намокшее одеяло. Губы у мальца посинели, лицо побелело, и спал он так, что добудиться я сразу не мог, тряс его и тряс.

А потом он открыл глаза, улыбнулся и сказал, что всё это сон, да ещё бормотал какие-то извинения.

И меж всем этим выложил главное. Ванька, Морячок наш, живой!

Остальное пока не поняли, занялись самим Андрюшкой. Стащили с него задубевшую одежонку и вытерли пацана чем пришлось, что нашли в шкафу. Я снял телогрейку и замотал мальца так, что торчали только нос и ноги. Андрюшка не плакал, только стучал зубами и всё спрашивал, как же мы его нашли.

А я прижимал его к себе и думал, что спас его отцовский картуз — и что вот он отогреется у нас в доме, и я обязательно ему это скажу.

* * *

Андрюшку я ещё вносил в наш дом, а новость уже выкрикнул с порога:

— Ванька живой. В плену. Малец от него весточку донёс.

— Живой⁈ — Леший подался ко мне. — Этого быть не может. Ты чего несёшь, Скрипач? Мы же сами видали! Гранатой его!.. — Он осёкся и договорил глухо: — Мы же его там бросили.

— Оглушило его. Взяли без памяти. Живой он…

— Вызволять надо, — пробурчал Леший.

Пьетро поднялся с нар и стоял молча, а по лицу его ходили желваки. Эти двое ушли тогда от ремонтного корпуса

Усадили его недалеко от печурки, закутали в одеяло, и Алия понемногу, глоток за глотком, отпаивала его горячим морковным чаем. Сухая одежда нашлась в два счёта, только была она мальцу велика на несколько размеров, и рукава пришлось закатывать в четыре оборота, а на голову Коровин нахлобучил ему шапку, в которой Андрюшка утонул по самые брови, но, хотя она была очень тёплой, тут же ее снял и снова нацепил отцовский картуз. Потом его накормили кашей. Дрожь понемногу отпустила, голос окреп, и пацанёнок ожил.

Рассказывал он нам про свои злоключения. Как провалился под плиту. Как ковырял палкой кладку и думал, что за стеной скребется человек, а оттуда хлынули десятками крысы, и одна пробежала по нему, по самому лицу. Как брёл по чёрной воде среди мертвецов и как просил прощения у одного, на которого пришлось наступить, чтобы выбраться наверх.

В подвале стояла тишина. Бойцы, повидавшие многое, слушали двенадцатилетнего мальчонку и молчали.

— Ну и ночка тебе выпала, брат, — со вздохом сказал Коровин.

А потом Андрюшка еще раз пересказал то, что велел передать Рудольф, и старался вспомнить слово в слово.

Дядю Ваню, выходит, держат в цоколе под самым штабом. Бьют его крепко, а он молчит. Только майор со сломанным носом уже вызвал человека для допросов особого рода. Рудольф так и сказал: этот человек может разговорить кого угодно, и пользуется вовсе не хитростью и не уговорами.

— Он пытает люто, дядя Скрипач, — тихо договорил Андрюшка. — И ждут его скоро.

Леший выругался вполголоса. Пьетро, по глазам нашим сообразив, о чём речь, резко отвел взгляд к печке.

Андрюшку уложили на лучшие нары в гарнизоне, на те самые, Ванькины, и он уснул на полуслове, едва коснувшись головой соломенной подушки.

А я этой же ночью собрал свою группу из некоторых наших, заручившись разрешением Прохорова на вылазку.

Нас набралось шестеро в дальней тесной комнате, совещались при керосиновой лампе: Саян, Гришка, Алия, Пьетро, Леший и я. Каждого из них я позвал под его задачу, и лишних людей тут не было. Разложив на ящике карту, коротко рассказал, что придумал.

План был рискованный до грани безумия, и только эта дерзость и давала ему шанс.

— Ну, товарищи, — обвел я всех взглядом. — Вы можете отказаться, я пойму. Каждый решает сам, идти или нет. Приказа нет, только просьба.

Говорил я минут пять. Когда закончил, никто сразу не отозвался. Саян уминал табак в трубке, Гришка глядел в карту, Пьетро переспросил одну деталь, выслушал и медленно кивнул.

Первым заговорил Леший.

— Гладко базаришь, Скрипач, — хмыкнул он. — Только тут ведь как: либо пан, либо пропал. Либо все там сдохнем, либо дадим немцам просраться. — Он поднял руку, неторопливо и весомо, будто голосовал на сходке. — Я в деле. Морячок за нас остался, теперь наш черёд корешу помочь. Не скурвимся же.

— План худой. — Саян раскурил трубку, и по углу поплыл дым. — А другого нет. Пойду.

— Иван там остался, чтобы мы ушли, — проговорил Пьетро. — Теперь я обязан остаться за него, если придётся. Я, конечно, иду.

Алия спокойно смотрела мне в глаза.

— Стрелять я умею. Говори мою задачу, командир.

Я свернул карту и поглядел на часы. Было без малого три пополуночи, до рассвета оставалось несколько часов.

— Собирайтесь, — сказал я. — Выходим через двадцать минут.

* * *

— Что говорит пленный? — спросил Лангенау.

— Молчит, герр оберст.

— Молчит. — Полковник поднял глаза от бумаг. — Вы не можете разговорить задержанного, Шмидт?

Майор стоял посреди кабинета навытяжку. Сесть ему полковник не предложил, как не предлагал почти никому в последние недели. Лангенау злился на всех подряд, и доставалось первым делом его подчинённым.

— Я солдат, герр оберст, — сказал Шмидт. — Я могу бить его руками и ногами, и я бил. Но я не палач, который умеет изощренно истязать. Для того, о чём вы говорите, нужен человек другого профиля.

— Ну так бейте руками и ногами.

— Не помогает. Молчит. — Майор чуть заметно повёл плечами.

— Я уверен, что это лазутчик из «Дома на костях». И мы должны знать, как они проходят к нам в тыл. — Лангенау отбросил карандаш. — А мы не знаем.

— Скоро будем знать. — Шмидт выдержал паузу, собираясь сообщить начальнику то, что хотя бы сколько-нибудь его смягчит. — Сегодня прибывает человек, который его разговорит. Ганс Мюллер, из тайной полевой полиции.

— Мюллер? — Полковник поднял бровь.

— Тот, которого прозвали Мясником из Гамбурга. В 41-м он работал в Харькове, герр оберст, сейчас прибыл в Сталинград. Наверняка вы о нем слышали…

Лангенау помолчал и впервые за весь день перестал хмуриться. Он откинулся в кресле и поглядел на замершего майора уже почти дружелюбно.

— Превосходно. И что вы стоите, как истукан? Садитесь же, наконец. Не нервируйте меня своей выправкой.

— Слушаюсь, герр оберст.

Шмидт сел и позволил себе едва заметную улыбку. Вот, значит, как это делается. Стоило принести хорошую новость, и начальника как подменили.

— Только одна просьба, майор. — Лангенау снова стал деловит. — Проследите, чтобы этот ваш Мясник не переусердствовал в самом начале. Пленный не должен умереть сразу. Пусть сначала всё расскажет, а уж потом делайте с ним что хотите.

— Говорят, он большой специалист, — сказал Шмидт. — Его подопечные живут ровно столько, сколько он им отпустит. Он умеет работать с болью так, что человек мучается долго, а жизненно важного в нём ничего не задето. Его подопечные теряют сознание, приходят в себя и снова теряют, и так часами. Днями, если нужно. А умирают потом все, потому что… — Майор помедлил. — Потому что Ганс Мюллер, господин оберст, болен.

— Болен? Чем же?

— Одержимостью. Он одержим желанием причинять боль. Так, во всяком случае, о нём говорят.

— Это не болезнь, дорогой Эрих. Здесь, на войне с русскими, это ценное качество. Вы же знаете его послужной список. Допросы с его участием дают результат. И к тому же он говорит по-русски, а значит, нам не понадобится никакой переводчик.

— Да, он владеет несколькими языками. В этом еще одна его уникальность, — подтвердил Шмидт.

— Превосходно, — повторил Лангенау и потёр ладони. —

* * *

Кюбельваген неспешно шёл по разбитым улицам. Переваливаясь через обломки и объезжая воронки, он двигался от тыловых окраин к особняку, где был расположен штаб Лангенау.

Молодой немец за рулём, рядовой по имени Вилли, всю дорогу молчал и старательно смотрел вперед. В руль он вцепился обеими руками, а лицо у него было такого нездорового цвета, что почти не отличалось от серо-зелёного сукна мундира.

— Что же вы, Вилли? Неразговорчивы сегодня! — улыбаясь, окликнул его сосед с красным одутловатым лицом и бесцветными рыбьими глазами.

Краснолицый фельдфебель Ганс Мюллер, прикомандированный к группе тайной полевой полиции, пребывал в отличном настроении. С самого утра в голове у него крутилась «Лили Марлен», которую по вечерам передавало «Радио-Белград» для немецких солдат, и теперь он негромко насвистывал знакомую мелодию, отбивая пальцами такт по колену.

Так с ним бывало всякий раз. Когда его везли на очередной допрос, Мюллер ощущал подъём и прилив сил.

Родился он в Гамбурге, в семье портового мясника и тихой остзейской немки из Риги, и по-русски заговорил наравне с немецким, его мать до конца своих дней путала немецкие слова с русскими. До войны Мюллер работал на бойне в Гамбурге и свою работу любил. Ему нравились жестокость ремесла, привычный порядок и ощущение полной власти над живым существом. Восемь лет он резал скот, но со временем этого стало мало: животное не понимало, кто перед ним и что именно с ним происходит. Мюллеру же всё сильнее хотелось видеть страх осознанный, человеческий. Однажды в пивной он едва не перешёл эту черту, сцепившись с посетителем, хотел было привычным движением перерезать тому горло, но вовремя остановился. За драку можно было отделаться наказанием. За убийство — уже нет.

А потом началась война, и он в первый же день пошёл добровольцем.

Дальше всё сложилось само. Тайной полевой полиции требовались люди его склада, и в Польше он смог проявить себя. А уже во Франции его стали вызывать по особым делам. Французы, по его наблюдениям, оказались самым плаксивым народом Европы: они не выдерживали и пары раскалённых игл, загнанных под ногти, и рассказывали всё, что знали, и ещё столько же придумывали. Поляки тоже держались недолго и сдавали хоть родную мать, стоило показать им ту же иглу. Бельгийцы держались чуть дольше французов. Сербы, на удивление, заставляли попотеть. А с русскими всё вовсе оказалось иначе.

Всякий раз русские упорно молчали.

И вот этим они Мюллеру и нравились. С русским можно было работать часами, даже сутками, не давая ему умереть. И говорить начинали рано или поздно. Сколько из сказанного оказывалось потом правдой, Мюллера уже не занимало: проверка сведений была не его заботой. Зато и на мундире теперь виднелись две наградные ленты — Креста военных заслуг второго класса, с мечами, и медали за первую русскую зиму. В наградных бумагах его работу обозначили сухо и без подробностей: за особые заслуги при добывании сведений о противнике.

— Извините, господин фельдфебель, — сдавленно проговорил Вилли. — Меня мутит. Можно я остановлюсь?

— Разумеется, Вилли. Разумеется.

Машина встала. Рядовой вылез, отошёл к стене, и оттуда донеслись звуки, о происхождении которых гадать не приходилось. Вернулся он ещё зеленее прежнего и сел за руль, глядя в одну точку.

— Ничего, ничего. — Мюллер снисходительно улыбнулся. — Вы привыкнете. Я ведь не случайно оставил вас вчера посмотреть, как я работаю. Вы слишком чувствительны для солдата, Вилли, и вам надо привыкать. С русскими по-другому нельзя.

— Признаться, господин фельдфебель, я не привык видеть такие… ну…

— Договаривайте.

— Такие зверства. — Вилли сглотнул. — Я предпочёл бы убивать русских выстрелом.

— Это слишком легко, и мы ничего этим не добьёмся. — Мюллер говорил спокойно и терпеливо. — Они не боятся пуль. Не боятся расстрела и не боятся виселицы, я проверял. А предел есть у каждого человека, Вилли. Я просто умею его находить.

Он помолчал, глядя на проплывающие развалины.

— Вы думаете, я это делаю для удовольствия? — Он не дал водителю ответить. — Впрочем, неважно, что вы думаете. Важно другое. Наши герои убивают русских в бою: одного, десять. А сведения, которые добываю я, спасают сотни немецких жизней. И забирают сотни вражеских. Один хороший допрос стоит порой целой роты. Вот, чем я воюю.

Так ему сказали при награждении, и слова эти Гансу понравились. Теперь он, ничего больше не добавляя, опустил ладонь на кожаный чемодан, стоявший у ног. Вилли не ответил. Мюллер и не ждал ответа.

— Меня вызвали в расположение штурмовой группы Лангенау, — продолжал он. — Там для меня есть интересный экземпляр. Молодой, крепкий русский солдат. С такими можно заниматься долго и не спеша. И я настаиваю, Вилли, чтобы вы снова присутствовали.

— Я… всего лишь водитель, — рядовой замялся. — Вы мастер своего дела, господин фельдфебель, не спорю. Но мне бы не хотелось смотреть на это снова.

Мясник рассмеялся и хлопнул его по плечу так, что Вилли вздрогнул.

— Ничего, ничего. Пройдёт несколько дней. Вы окрепнете, зачерствеете, и тогда поймёте, насколько я был прав.

Впереди, у перекрёстка, что-то темнело поперёк дороги.

— Что там ещё? — Мюллер прищурился. — Похоже на проверку.

— Пост, господин фельдфебель.

— Проклятье. Мы торопимся, а эти сейчас опять начнут проверять бумаги.

— Мы подъезжаем к передовой, — сказал Вилли, сбрасывая скорость. — Здесь это в порядке вещей.

Дорогу перегораживал шлагбаум: длинная деревянная жердь на стойке, с мешком песка на коротком плече вместо противовеса, поднимали такую, потянув за верёвку. У шлагбаума стояли двое с карабинами и унтер-офицер с автоматом, и на груди у унтера висела на цепи полукруглая бляха полевой жандармерии.

— Цепные псы, — с отвращением проговорил Мюллер. — Целый унтер-офицер жандармерии на перекрёстке. Важный, получается, перекрёсток.

Унтер подошёл к машине и козырнул.

— Ваши документы, господин фельдфебель.

Мюллер протянул бумаги. Унтер читал их долго и внимательно, а двое с карабинами тем временем разошлись по обе стороны кюбельвагена.

— Куда и с какой целью направляетесь?

— В предписании всё указано, — холодно ответил Мюллер.

— Я хотел бы услышать это от вас, господин фельдфебель, — так же холодно сказал унтер.

— В командный пункт штурмовой группы Лангенау.

— Вы не фельдъегерь и не связной. Тогда с какой целью направляетесь к передовой? — Жандарм оглядел фельдфебеля, потом водителя, потом задержался взглядом на

— Я и не посыльный, — раздражённо ответил Мюллер. — У меня особое задание, его суть я вам сообщать не обязан.

— В таком случае я вынужден просить вас выйти из машины, господин фельдфебель. Мы должны досмотреть вас и автомобиль. Это формальность.

— Что досмотреть? Вы видели документы!

— Видел. Но в вашем предписании нет отметки, освобождающей машину от досмотра. Все прочие машины мы обязаны досматривать. В этом районе действуют русские диверсанты и партизаны.

— По-вашему, я похож на партизана? — Мюллер начал выходить из себя. — Может, на русского, а? Вы знаете, кто перед вами? Я — Мясник из Гамбурга!

— Мне это ничего не говорит, господин фельдфебель. — Унтер не сдвинулся ни на шаг. — Что у вас в чемодане?

Мюллер, помедлив, откинул крышку.

В чемодане, в аккуратных гнёздах, лежали инструменты, назначение которых было ясно сразу: щипцы, зажимы с винтами, пучок длинных стальных игл, увязанных шпагатом, тонкая пилка да спиртовая горелка, притянутая ремешком к днищу.

— Что это? — спросил жандарм.

— Вы слишком назойливы, — сказал фельдфебель. — Это мои инструменты для работы.

— Вы врач?

— А вы болван? — Мюллера прорвало. — Разве это похоже на инструменты врача?

— Выйдите из машины, господин фельдфебель, — автоматчик кивнул и водителю. — И вы тоже…

Из машины вышли оба. Побелевший Вилли встал у капота, а Мюллер шагнул к унтеру почти вплотную.

— Осторожнее, унтер-офицер. Я выполняю служебное задание. Все необходимые документы у вас перед глазами.

— Документы в порядке, господин фельдфебель. Но разрешения на проезд через этот пост без досмотра у вас нет. Поэтому машина останется здесь до проверки.

— У меня срочное предписание штаба. Вы задерживаете выполнение приказа.

— Тогда назовите подразделение, которое вас ожидает. Я свяжусь с ним и уточню.

— Я уже сказал: задание секретное.

— В таком случае придётся подождать.

Мюллер шагнул ближе.

— Вы, кажется, не понимаете, с кем разговариваете.

— Напротив, господин фельдфебель. Именно поэтому я и проверяю вашу машину…

Мюллер стиснул зубы.

— Поднимите шлагбаум.

— Не могу.

— Это приказ, — выплюнул он.

— Вы не мой командир, — унтер-офицер держал тон, и это раздражало.

И вот тогда Мюллер дёрнулся вперёд, к шлагбауму. Унтер-офицер мгновенно вскинул автомат.

Глава 8

Кюбельваген, наконец, подкатил к особняку и остановился у самого крыльца с парадного входа.

Вилли хотел было вылезти из авто, но сзади сидел третий человек, и рука его легла водителю на плечо. Вилли подчинился и осел обратно.

Навстречу машине уже спускался с крыльца майор Эрих Шмидт. Пассажир с переднего сиденья сам выбрался ему навстречу и, коротко козырнув, представился:

— Герр майор, я фельдфебель Мюллер.

— Наслышан, наслышан. — Шмидт закивал и, наплевав на всякую субординацию, протянул фельдфебелю руку.

Конечно, майору вермахта не положено трясти руку унтер-офицерскому чину, и Шмидт это отлично знал. Вот только теперь перед ним стоял человек, о котором он столько слышал от бывалых вояк, но которого при этом ни разу не видел. А очень хотел увидеть. Это же Мясник из Гамбурга. И майор, много лет отвоевавший, как он считал — честно, вдруг с некоторым удивлением ощутил в себе почти мальчишеское любопытство к этому загадочному человеку.

К его власти над жизнью и смертью, над болью, над молчанием и голосом.

— Прошу, фельдфебель, проходите внутрь… Вам, наверное, хочется отдохнуть с дороги? Или приступите сразу к… своему делу?

— Сразу. Не люблю откладывать дела. — Фельдфебель огляделся, задержал взгляд на часовых у входа и снова повернулся к майору. — Скажите, какого рода сведения вам нужны? Я должен максимально знать, что спрашивать.

— Извольте. Как они проходят к нам в тыл, минуя посты, караульные рубежи, свободно минуя линию боевого соприкосновения. Полковник Лангенау считает, что солдаты «Дома на костях» обладают некими особыми сведениями, позволяющими им пробираться незаметно к нам едва ли не под нос. Это основное, что нужно из него выбить… ну и выспросить всё, что он знает о самом «Доме на костях».

— Тут всё ясно. Спрошу второе: за какой срок вам нужны эти сведения?

— В каком смысле?

— Ну, должны ли вы это узнать мгновенно? Или, быть может, у нас есть час. День. — Мюллер говорил ровно, словно о погоде. — Люди ведь бывают разные. Если вы не ограничены в сроках, работать можно неспешно, и это надёжнее. Если ограничены в сроках, будем работать быстро. Но там больше риск потерять допрашиваемого. По причине непредвиденной смерти.

— Хотелось бы сегодня всё точно узнать. Чтобы быстро рассказал.

— Понял, герр майор. И последний вопрос. После того как сведения будут получены, он вам нужен живым? Если да, то целым? Насколько целым?

Шмидт не позволял себе никак показывать свой интерес в этом человеке — достаточно и того, что он встречал его, приветствовал и отвечал на вопросы. Но теперь по его лицу пробежала тень.

— Я вас не понял.

— Спрошу немного по-другому и прямо. Оставить вам его калекой или мертвецом?

Спросил это Мюллер так, будто предлагал выбрать между вырезкой и корейкой за прилавком. Шмидт помолчал.

— Как вашей душе будет угодно, — сказал он наконец. — Вернее, не вашей. Вы очень воспитаны и интеллигентны, фельдфебель Мюллер. Как будет угодно душе Мясника из Гамбурга. Ведь именно он в вас сидит… Мясник из Гамбурга. А звучит это весьма недурно.

— Вы мне льстите. — Фельдфебель чуть улыбнулся. — Прозвище это дали мне на фронте несколько лет назад, в самом начале войны.

— Но, согласитесь, оно вам нравится, — заметил майор. — Я же вижу.

— Не буду отрицать, — охотно согласился Мюллер.

Шмидт исподволь разглядывал его. Ничего страшного в фельдфебеле не было. Среднего роста, спокойный, с усталым смуглым лицом, покрытым красноватыми пятнами. Будто обычный бюргер, который никак не мог привыкнуть к вечной дороге. Пожалуй, легко было представить его коммивояжером или же хозяином пивной.

Они вошли в дом и направились к ведущей вниз лестнице. Третий человек, в форме рядового, остался в машине вместе с водителем. Фельдфебель, уходя, бросил ему через плечо короткое приказание, и тот кивнул.

— Должен вас предупредить, — сказал Эрих Шмидт на ходу. — Объект, с которым вам предстоит работать, очень опасен. И хитёр. Буквально вчера он устроил побег. Их было двое, но придумал всё

— Молодо? Подросток?

— Нет. Молодой мужчина. Крепкий.

— Жаль, — тихо проговорил Мюллер, словно перед его носом закрывался желанный магазин. — Подростков у меня ещё не было.

Шмидт покосился на него и промолчал.

Спустились в цоколь. Пол здесь был гулкий, холодный. Цоколь не отапливали, дрова берегли для верхних комнат, а для пленников, которых тут держали, никто не собирался стараться. У одной из дверей, обитой железом, стояли сразу двое часовых, и Шмидт кивнул на эту дверь:

— Мы пришли.

— Хорошая температура здесь у вас, — поежился фельдфебель, потянув носом. — Для работы самая подходящая. И для сохранности тела подходящая.

— Тела? — переспросил Шмидт.

— Когда я закончу, вы же не собираетесь закапывать его сразу. Неужели не подумали? Тело надо выставить, герр майор, на общее обозрение. — Мюллер посмотрел на него с лёгким удивлением. — Как вы вообще работаете здесь с местным населением? Устрашение, демонстрация силы. Вы читали приказ фон Рейхенау о поведении войск на Востоке? А памятку по устрашению населения на занятых территориях, которую рассылали вслед за ним?

Шмидт неопределённо повёл плечом, и фельдфебель принялся излагать.

— Пункт первый: всякое сопротивление подавляется немедленно и несоразмерно, чтобы у населения не возникло и мысли о его повторении. Пункт второй: казни за помощь партизанам и диверсантам предписывается производить публично, при согнанных жителях, тела не убирать трое суток, а объявление о причине казни вывешивать на русском языке. Пункт третий: за каждого убитого немецкого солдата отвечает община, из которой берутся заложники, и число их устанавливает командование. Пункт четвёртый: жалость к населению есть слабость, которая оплачивается немецкой кровью.

— Да, да… — заверил Шмидт, — я где-то это слышал…

— Цель у всего этого одна, — заключил Мюллер. — Подавить мысль о сопротивлении прежде, чем она родится. И это не жестокость, как может показаться, господин майор. Это настоящая экономия немецкой крови.

— Я боевой офицер, фельдфебель. — Шмидт заговорил чуть резче. — Моё место на передовой. Полковник Лангенау поручил мне некоторые административные обязанности, вот и всё.

— Понимаю. Вы не любите бумаг. Вам бы в атаку.

— Совершенно верно.

— Тогда послушайте, что я скажу вам, раз уж эти обязанности пока что на вас. Тело не закапывайте и не выбрасывайте. Я сделаю его таким, чтобы его можно будет выставить на обозрение, словно на ярмарке куклу, и поверьте, это подействует лучше любых угроз и объявлений.

— Приму к сведению, — сухо сказал майор, а потом повернулся к конвойным и приказал: — Открыть дверь.

Один часовой загремел ключом в замке. Второй отступил на несколько шагов и вскинул карабин, разрывая дистанцию между дверью и своим оружием. Шмидт положил руку на кобуру и расстегнул клапан. Мюллер прищелкнул языком, подметив всё это. Боялись они пленного. Значит, будет интересно.

Дверь распахнулась. Майор шагнул было к порогу, но фельдфебель придержал его за локоть.

— А вы куда?

— Как это куда? На допрос.

— Извините, господин майор. Я работаю один.

— Как вы можете один? — Шмидт начал раздражаться. — Этот задержанный под моей ответственностью, и я…

— Нет-нет, герр гауптман. Так будет лучше. — Мюллер говорил теперь слишком спокойно, как с ребенком, терпеливо. — Лучше и надежнее. Психологически, конечно. Когда в камере есть кто-то, кроме меня, пленный ищет в нём поддержки и держится дольше. А когда мы вдвоём, он понимает, что никого больше нет. Только он и тот, кого называют Мясником. Вам ведь нужен результат сегодня? Ну, вот вы и получите, изложу в подробностях в рапорте. Переводчик мне тоже не нужен.

— Но… я не знаю… — Майор подбирал слова.

— Доверьтесь мне, герр майор. У меня большой опыт в таких делах. И всегда лучше, когда можно всё организовать по старым проверенным правилам. Не так ли?

— Хорошо… Как скажете… но я буду за дверью. Если что.

— Как вам угодно.

Мюллер кивнул, подтянул к груди свой потертый кожаный чемодан и вошёл. Дверь за ним закрылась.

В камере он поставил чемодан на пол, расстегнул его и достал большой электрический фонарь на батарейках. Включил его и поставил на пол, так что свет лёг на сырые стены.

В углу, на соломе, сидел русский пленный. Голова его была опущена, руки связаны перед собой, а на лице и на гимнастерке засохла кровь.

— Ну что же ты не встречаешь меня, друг мой? — сказал вошедший по-русски, с сильным акцентом.

Ванька вскинулся. Голос этот он знал.

Он вглядывался, щурясь на свет, потом подался на коленях вперёд, ближе к фонарю, и лицо его переменилось.

— Ты⁈ — выдохнул он. — Якорь мне в глотку… Ты⁈ Как ты сюда проник? Надеюсь, ты не узник, как и я?

— Нет, Иван. — Человек в форме фельдфебеля приложил палец к губам. — Я пришёл тебя спасти.

* * *

План по спасению Ваньки был рискованным с самого начала, но другого у меня не было. За то время, что я ходил по Сталинграду, диверсионная группа дома Потапова, в ходе вылазок частенько ликвидировавшая немцев, накопила немало трофеев — и это были не только немецкое оружие и боеприпасы. Одежда с убитых тоже шла в дело. Шинели стелили на нары и вешали на оконные проёмы, чтобы не задувало, потому что холода уже подступали, а стёкол в доме не осталось ни одного. Шло в дело и то, что можно было носить незаметно, под своей формой. Вязаные фуфайки да шарфы, перчатки и тёплые носки, а бывало, и фланелевые рубахи. Больше всего ценились немецкие сапоги из добротной крепкой кожи. Правда, тёплых вещей у убитых находилось немного, по пальцам счесть. Зимнее обмундирование до немецкой передовой пока не доходило, и вряд ли дойдет, и вязаные вещи попадались редко, а были они по большей части домашние, присланные из Германии матерями и жёнами.

Несколько комплектов немецкой формы попались в идеальном состоянии: без пулевых дыр, без порезов от финки Лешего, без пятен крови. Эти комплекты Пьетро Морелли тщательно отобрал и вычистил, разобрал по размерам и сложил в ящики. А ящики назвал гардеробом Лупо Маннаро.

— Придёт час, товарищи, и гардероб нам пригодится, — приговаривал Пьетро на ломаном и одновременно чрезмерно старательном русском и поднимал палец. — Врага не всегда бьют в лоб. Иногда его надо бить скрытно, в его же обличье. Аванти, пополо!

«Аванти, пополо», то есть «вперёд, народ», было его любимым выражением. Это слова из припева песни, которую его товарищи пели в Турине на свой страх и риск. Ванька, пока был еще в доме, дразнил его «аванпополом», а Пьетро только улыбался.

И вот час гардероба пришёл.

Вот так просто ворваться в дом Лангенау или взять его нахрапом было нельзя. Значит, надо было проникнуть в него через немцев, перехватить связного или офицера, что едет в штаб, и войти под его прикрытием, а там — там уж как пойдёт. Для этого требовалась засада, и засаду я задумал тоже наглую. Решили нападать не в развалинах, а на самом виду, на дороге.

Я рассчитывал управиться за день, ведь ночью по этой дороге никто не ездил, и засаду выставили на рассвете, обрядившись в немецкий гардеробчик. Если бы нас взяли в этой форме, про лагерь для военнопленных можно было даже и не думать. И это понимал каждый.

Переодевались мы до вылазки в подвале, при свете карбидной лампы, и весь гардероб лупо маннаро пошёл в ход. Пьетро выдавал каждому его комплект, как каптенармус, и осматривал каждого, будто перед смотром, и оторванную пуговицу заставил пришить. Когда дошло до Лешего, Пьетро долго глядел ему в лицо, потом вздохнул и сказал одно слово:

— Повязка.

— Чего? — насторожился Леший.

— Замотаем тебе бинтами половину лица, — пояснил я. — Через челюсть и висок. Осколком, вроде как, посекло.

— Это с какой стати?

— Лицо у тебя слишком… русское.

Алия забинтовала Лешего, а он сидел, скрипел зубами и всё ругался сквозь бинт, что вот, мол, рожей он не вышел. Когда она закончила, из-под повязки торчали злой глаз да половина небритой скулы, и даже Коровин, посмотрев, одобрил. Уже не похоже на Рязань.

Решено было найти и занять пост на дороге к штабному району, примерно в километре от особняка Лангенау.

Вышли затемно, через трубу. Отыскали подходящий шлагбаум с мешком-противовесом, рядом ещё торчала полусгоревшая будка из досок, развалины примыкали впритык — не объедешь, подходящее место. Караул из полевой жандармерии — унтер и двое солдат. Расчёт самого поста сняли до рассвета и без единого выстрела. Леший с Пьетро подобрались к будке с тыла и сделали всё ножами, а тела мы оттащили в развалины за дорогой. Бляха на цепи и форма унтера достались Пьетро с плеча жандарма, остальным хватило гардеробчика лупо. Когда небо над развалинами начало сереть, у шлагбаума уже стоял новый расчёт.

В развалинах по обе стороны дороги залегли наши снайперы. Алие я отдал левую сторону и сторону водителя всякой приближающейся машины, что встанет у шлагбаума. Гришке досталась правая сторона и, соответственно, пассажиры. Саян с трёхлинейкой, по-прежнему без всякой оптики, лёг дальше всех, на подъёме, и держал дорогу за нашими спинами. Если бы к посту подошла вторая машина, он должен был встретить её первым. Каждый держал свой сектор, и любого, кто вздумал бы у шлагбаума схватиться за оружие, три снайперских пули вмиг бы утихомирили.

Основная же роль досталась Пьетро. В форме унтер-офицера полевой жандармерии, с бляхой на цепи, он должен был останавливать машины, проверять документы и разговаривать, а главное, приглядываться: кто едет, куда и насколько этот человек нам подходит.

Рядовых изображали я и Леший с замотанной головой. По-немецки он, конечно, ни в зуб ногой. Расчёт на то, что раненый солдат имеет право молчать или, на худой конец, мычать. Сам я по-немецки уже кое-что понимал и пару команд выговаривал сносно, чтобы хоть издали сойти за своего. На разговор меня бы не хватило.

Первую машину, грузовик со снарядными ящиками, Пьетро проверил и пропустил. Двое солдат в кабине, один в кузове, маршрут к позициям. Такая машина нам ничего не давала, и шум из-за неё поднимать не стоило. Грузовик ушёл, водитель его на прощание помахал Пьетро рукой, и Леший под бинтами выругался и плюнул вслед. Вторым же подкатил кюбельваген.

За рулём сидел бледный и хмурый молодой рядовой, а рядом с ним фельдфебель с кожаным чемоданом в ногах.

И Пьетро начал.

За время пребывания в Доме Потапова он изрядно подтянул свой немецкий. Его постоянно привлекали, как переводчика в штабе полка. Итальянец, после допросов, просил дать ему возможности дополнительно «пообщаться» с пленными, улучшая свое произношения и искореняя акцент. И последний допрашиваемый «язык» заверил, что южного акцента у Пьетро почти нет. И теперь наш интернациональный друг остановил кюбельваген.

Такой бдительности, такого занудства, такой трепетности к пропускному режиму я не видел ни у одного немца. Задача у него была непростая: разговорить визитеров, но не вызвать подозрений. Он не повышал голоса и не отступал ни на шаг, и я видел, как Леший за его спиной начинает тихо звереть: рука урки сама ползла к финке, и по тому его глазу, что выглядывал из бинтов, было ясно, что он охотно уработал бы обоих прямо сейчас — и водителя, и фельдфебеля — лишь бы закончить этот спектакль.

Но занудство и буквоедство Пьетро сработало.

Мы узнали, кто перед нами. Фельдфебель Мюллер из тайной полевой полиции. Мясник из Гамбурга, как он сам нам и представился, вспылив. И ехал этот человек с чемоданом пыточных инструментов в штаб Лангенау, а зачем он туда едет и к кому, было ясно без вопросов. Когда Пьетро своими вопросами вывел его из себя окончательно, я подал знак своим: всё, товарищи, с этими двумя можно заканчивать.

Леший уже заходил ему за спину с финкой. Я успел первым. Шагнул быстрее, сбросил с плеча карабин и шарахнул прикладом по голове. Мюллер обмяк и рухнул лицом в землю.

— Что за лажа, Скрипач? — прошипел Леший. — Я его сам хотел на перо посадить.

— Перо отменяется. Нам нужна его форма.

— Форма?

— Никаких заложников мы брать не

Пьетро тем временем уже занимался водителем: выволок его из машины на землю, придавил сапогом и обыскал, быстро, а перед этим для острастки ткнул пару раз стволом автомата под рёбра. Делал он это привычно, обыскивать лежащих врагов ему приходилось много раз, только прежние не дышали, а этот был пока живой

— Друг мой, — сказал я ему, когда он закончил с шофером. — Ты понимаешь, что тебе предстоит? Изображать этого… — я кивнул на распластанного Мюллера, в это время тщетно пытаясь отыскать слово, которое было бы ему понятно. — Садиста, палача… Сумеешь?

Пьетро был серьёзен как никогда.

— Ради товарища Ивана я пойду на любой риск. Я обязан ему жизнью.

— Добро. Рисковать будем с умом, — сказал я. — Проникнуть мало. Надо ещё выйти. Но у меня есть мысль, как это сделать.

— А если его там знают в лицо? — Пьетро кивнул на Мюллера.

— А это спросим у того, кто знает.

И водитель, стуча зубами, выложил нам всё. В дом Лангенау этого Мюллера вызвали впервые, прежде он тут не бывал, а сам Вилли возил его третий день по поручению комендатуры. Говорит ли Мюллер по-русски? Говорит, и говорит как русский немец. Пьетро тем временем перебирал бумаги из планшета. Предписание «прибыть в распоряжение штурмовой группы» без единой отметки о прежних визитах, солдатская книжка. Бумаги сходились с рассказом Вилли слово в слово. Знали здесь Мясника, но только по имени и по его славе. В лицо его в этом командном пункте не должен никто опознать.

Я подошёл к водителю. Тот так и стоял на коленях, где его оставил Пьетро, и, едва моя рука легла ему на плечо, осел под ней еще больше и замотал головой. Потом полез в нагрудный карман, вытащил фотографию и стал тыкать ею мне чуть не в нос, бормоча одно и то же слово. Там была какая-то женщина — то ли мать, то ли жена. Я не разглядел, да и не пытался.

— Говорит, мать, — перевёл Пьетро, не дожидаясь вопроса. — Говорит, он у неё один.

Я всё же мельком посмотрел на фото. Наверное, у Мюллера тоже была мать. Может даже быть, что её фото он возил с собой. Но стоило бы из-за этого жалеть мучителя?

Этот же малый сидел за баранкой, так что…

— Переведи ему, — сказал я Пьетро, кивнув на Вилли. — Хочет жить, пусть помогает. Водителя в штабе знают в лицо, а Мясника вряд ли кто-то там видел. Он нас повезёт.

Пьетро перевёл, и Вилли закивал. Я смотрел на него и понимал, что вот он, самый ненадёжный узел всего плана. А заменить его мы не могли.

— И вот ещё что, Петруха. — Я отвёл Пьетро в сторону. — Самое главное. Ты должен убедить их, что с Ванькой ты работаешь один. Наедине. Иначе ничего не выйдет. Как ты это сделаешь, придумай сам, ты у нас артист. Обыщут тебя там или нет, я не знаю, не в курсе их порядков. Так что, если оружие у тебя заберут у входа, должно остаться хоть что-нибудь.

— Останется. — Пьетро вытащил из-за пазухи маленький пистолет, трофейный «вальтер», плоский и короткий. — И нож припрячу.

Он сунул пистолет за голенище и потопал ногой, проверяя:

— Не видно?

— Все хорошо.

Когда снимали форму с Мюллера, он вдруг очнулся. И первым, что увидел, была финка Лешего в нескольких сантиметрах от лица. Дальше произошло то, чего я, признаться, не ждал от человека при его ремесле. Мясник из Гамбурга заскулил. Он хныкал и хрюкал разбитым носом, сучил ногами и что-то частил по-немецки, и Пьетро, не отрываясь от пуговиц, перевёл с презрением: просит, мол, не убивать, обещает всё рассказать и помогать. Леший, не меняясь в лице, пнул его сапогом в челюсть, и скулёж перешёл в мычание. Стащили мы с него всё, до нательного белья, и скоро он лежал на дороге белый, дрожащий, и всё пытался прикрыть руками живот, будто ждал ножа именно туда.

— Кончу по-тихому, — сказал Леший, глядя на него сверху. — Только не тут. Крови на дороге быть не должно, следующая машина-то не слепая. Утащу его к тем троим.

Он кивнул на развалины за дорогой. Там лежали унтер и двое солдат полевой жандармерии, расчёт этого самого поста, снятый нами накануне ночью. Леший ухватил Мюллера за волосы, поднял, как мешок, и поволок туда.

Пока его не было, Пьетро быстренько переоделся, и теперь посреди дороги стоял фельдфебель, прикомандированный к тайной полевой полиции, с ленточками в петлице и кожаным чемоданом у ног.

— Ну вылитый фриц, — кивнул я. — Чем не Мясник из Гамбурга.

Леший вернулся минут через десять, вытирая финку о тряпицу.

— Добил? — спросил я.

— Почти… — он спрятал финку за голенище. — Помрёт скоро. И смерть у него будет непростая.

— Ты что, оставил его живым?

— Сотню порезов нанёс. Неглубоких. Он теперь кровью изойдёт, а кричать не сможет, я позаботился.

— А если не изойдёт? — уточнил я.

— Тогда ему же хуже. — Леший посмотрел на меня спокойными глазами. — Будет его бросать то в жар, то в холод, а потом всё равно сгниёт заживо, среди тех же трупов. Нож я макал в сталинградскую кровь.

— Какую?

— Трупную…

Я помолчал, потому что жестоко это было, что говорить. Только жалости к Мяснику во мне не было ни капли.

— Заслужил, — сказал Леший, будто прочёл это по моему лицу. — Эта паскуда заслужила больше. Куда больше, Скрипач. Столько мук у меня для него не нашлось.

Я только только кивнул, потому что возразить было нечего, да и не надо было.

А потом поправил каску, сел на заднее сиденье кюбельвагена и упёр ствол парабеллума в спинку водительского сиденья, ровно туда, где был позвоночник Вилли. Шофер это почувствовал и глотнул воздуху. Пьетро занял место рядом с ним, поставил чемодан в ноги и поглядел на меня через плечо. Лицо у него было на удивление спокойное, даже чуть скучающее, будто у человека, который едет на привычную работу.

— Аванти, пополо, — сказал он одними губами.

Шлагбаум подняли. Вилли вёл машину, вцепившись в руль, и на каждом ухабе я чувствовал, как каменеет его спина. Миновали первый поворот, потом

Впереди показалось крыльцо, там уже стоял коренастый майор с перебитым носом и обветренным лицом. Кюбельваген подкатил к особняку и остановился.

Глава 9

Кюбельваген, правда, пришлось заглушить. Машина, тарахтящая под окнами штаба без всякого дела, вызвала бы вопросы. Но вылезать из неё я водителю запретил. Вилли сидел, вцепившись в руль, будто в спасательный круг. И так он сидел не только опасаясь того, что нас в любой момент раскроют. Ещё на подъезде, за квартал до штаба, я перегнулся через спинку и привязал к его поясному ремню тонкую проволочку, а конец её пропустил вниз и назад.

— Мина под кузовом, — сказал я ему. — Провод на взрывателе. Дёрнешь телом, полезешь отвязывать или попробуешь сбежать, и мы взлетим на воздух. Сиди ровно, и, может, доживёшь до вечера.

Никакого заряда под кузовом, понятно, не было. Такую работу я бы в одиночку и не соорудил, тут нужны были руки Ваньки, а ещё лучше — нашего сапёра, Кривошеина. Проволочка была чистым блефом. Только проверить это Вилли не мог, ведь пока он был связан и лежал лицом вниз на дороге, мы вполне могли устроить минную ловушку. Малодушный Вилли безоговорочно поверил. Он сидел ни жив, ни мёртв, потел и бледнел, и руки будто прикипели к рулю. Пьетро ушел, а мне необходимо было ждать. Ждать спокойно, будто я даже скучаю. Пять минут, десять… А потом к нам подошли двое.

Караульные с внешнего кольца охраны шли вразвалочку. Первый был высокий, с чёрной, как у пирата, резиновой повязкой на левом глазу. Единственный его глаз глядел на мир бодро и с нахальцей. Второй, пониже, был рыжий с белой кожей и лицом в оспенных рытвинах. Глаза у него смотрелись настолько бледными, что казалось, будто их присыпали мукой.

— Привет, — кивнул одноглазый, останавливаясь у кюбельвагена. — Закурить не найдётся?

Вилли молча помотал головой, продолжая сидеть истуканом.

— Найн, — ответил я без всякого выражения, словно мне лень было даже открывать рот.

— А чего вы тут сидите? — спросил рыжий, облокотившись на борт. — Вылезайте, покурим.

Только что они попытались стрельнуть курево у нас, а теперь вот звали подымить. У приезжих, кто-то то и дело бывает поближе к складам, сигареты водились сносные, а чем ближе к передовой, тем хуже было с куревом. Скоро у них тут не будет не то что сигарет, а и хлеба. И это самое «скоро» я приближал всеми силами.

Вилли опять помотал головой.

— Он что, глухой? — спросил одноглазый, обращаясь уже ко мне.

Я пожал плечами и хмыкнул, мол, не до вас.

— Какие неразговорчивые парни, — скривился рыжий.

— А, я понял. — Одноглазый хохотнул. — Они считают нас грязью, Маттиас. Тыловые господа приехали, а мы для них, вроде как, землекопы из траншей. Верно говорю? Сидят в своей машине, чтобы об нас не испачкаться.

— Ну конечно, — подхватил рыжий Маттиас. — Сами пороху не нюхали, а нос воротят.

И тут Вилли не выдержал.

— Извините, — выдавил он. — Я ничего такого не думал. И не говорил.

— О, гляди-ка, Гюнтер! — обрадовался Маттиас. — А малый не глухонемой. Ну так вылезай, чего ты в руль вцепился? Постой с «землекопами», не обляпаешься.

Одноглазый Гюнтер, развеселившись, распахнул водительскую дверцу и потянул Вилли за рукав. Вилли вцепился в руль обеими руками, вжался в сиденье и замотал головой так, что каска съехала на глаза.

Проволочка на поясе натянулась, как струна на гитаре. Пора было вмешиваться.

Я распахнул свою дверцу и вылез. Крыша у нашего кюбельвагена была тентованная, бока открытые, и всё наше общение шло на виду, как на сцене.

— Оставьте его, парни, — сказал я, обходя машину и уводя обоих от борта. — У него настроение ужасное. Брат у него погиб. Недавно. Вот и не хочет теперь курить…

— Брат? — Гюнтер посерьёзнел. — Где?

— Русские диверсанты убили.

— Здесь? — Оба напряглись разом, и рыжий Маттиас непроизвольно оглянулся на развалины. — В Сталинграде?

— Конечно, нет. — Я усмехнулся. — Не здесь. Южнее, там ещё.

Названий я избегал, чтобы не произнести их привычно, а вот другие слова, пусть и самые простые, выходили у меня легко, и я сам этому дивился. Короткие фразы я выговаривал чисто, практически без акцента, и где тут была моя заслуга, а где заслуга прежнего хозяина этого тела, я не знал. Языки вообще штука неровная: один человек за полгода начинает болтать, как местный, а другой всю жизнь зубрит и всё равно в нужный миг двух слов не свяжет. Похоже, кому-то из нас двоих, мне или Сотникову, с этим повезло, а может, повезло нам обоим сразу.

— Сочувствуем, — кивнул Гюнтер. — Держись, камрад.

И Маттиас, потянувшись через борт, похлопал Вилли по плечу.

Вилли вздрогнул всем телом. Он, видно, решил, что его опять станут тянуть из машины, и по глазам было видно, как ему хочется заорать: помогите, спасите, я тут не с ними. Он даже сморгнул набежавшие слёзы. Но смолчал. Молоток.

Вот уж кого я хвалить не собирался, так это фашиста. А этого похвалил, хоть и про себя. Что, впрочем, ничего для него не меняло. Про себя же я давно решил, что, как только надобность в нём отпадёт, Вилли уйдёт вслед за остальными немцами, с которыми я повстречался в этом городе. В ад и в рай я не верю, а куда они все уходят, ещё не придумал. Куда-то очень далеко, на самое дно забвения, откуда нет хода.

— Сам-то откуда? — Гюнтер тем временем взялся за меня. — Говор у тебя чудной.

— Из Остфрисланда.

— А-а, — протянул он, и Маттиас понимающе усмехнулся.

Восточная Фризия лежала у самого Северного моря. Там ещё крепко держался местный нижненемецкий говор — платт, и даже привычный литературный немецкий у уроженцев края звучал иначе. Для моей легенды место подходило как нельзя лучше: странное произношение можно было списать на этот непривычный для остальных областей говор.

— То-то я слышу, жуёшь слова, — хохотнул Гюнтер. — У нас в роте был один с вашего болота. Спрашивают его в дозоре: где противник?

Маттиас заржал, хотя байку эту слышал, судя по всему, раз двадцать. Посмеялся и я, смеяться проще, чем разговаривать.

И понеслось. Эти двое, застоявшись в карауле, обрадовались свежим ушам и засыпали меня вопросами и байками вперемешку: про снабжение, про то, что творится в тылу, про какого-то фельдфебеля из их роты и про паёк. Половину слов я попросту не понимал, беглая солдатская трескотня — это вам не короткие фразы, тут никакая Фризия не спасёт. Я улыбался и кивал, хмыкал в нужных, как мне казалось, местах, вставлял своё «йа» и «найн». И с каждой минутой во мне росла уверенность, что сейчас один из них сощурится и спросит что-нибудь этакое, на что кивком не ответишь.

Гюнтер полез в нагрудный карман, достал портсигар и протянул мне мятую сигарету:

— На вот. Хоть вы и тыловые, но угощу.

В этой жизни я не курил, и проверять горло табаком на глазах у двух окопных куряк было чревато. Но и отказываться нельзя. На фронте курили все. И ни один фронтовик не откажется от халявной сигареты.

Я взял сигарету, размял её пальцами, с уважением понюхал и сунул за ухо.

— После поста, — сказал я, размышляя, как же мне от них отвязаться от греха подальше.

— Во, — крякнул Гюнтер и толкнул рыжего локтем. — Учись, Маттиас. Человек правила соблюдает. Это мы с тобой смолим на крыльце, как последние…

Договорить он не успел.

— Бог мой! — грянуло сбоку. — Это же ты!

Через двор к нам широким шагом шёл долговязый солдат, и по одной его походке я узнал Рудольфа ещё издали. Сиял он так, будто выиграл билет домой.

— Глазам не верю! Сколько лет прошло! — Рудольф сгрёб меня в объятия, затряс за плечи и, не давая никому опомниться, зачастил: — Парни, да мы с ним вместе учились! Гимназия в Ростоке, лучший выпуск. Помнишь Виттмана, нашего математика? И старика Бауэра?

— Виттман! — подхватил я и засмеялся. Смех снова выручал меня.

Рудольф продолжал сыпать именами и мелочами из выдуманного прошлого, не оставляя караульным места для вопросов. Со стороны всё выглядело именно так, как должно выглядеть при случайной встрече двух старых школьных приятелей.

Я обнял его в ответ, и, пока мы хлопали друг друга по плечам, голова Рудольфа оказались у самого моего уха.

— Подыграй мне, — шепнул он одними губами. — Эти двое очень дотошные. Возможно, их послали вас прощупать.

Вот оно, значит, как. Никакой это был не скучающий трёп. Эти двое, с их байками, сигаретами и вопросами вперемешку, проверяли нас.

Я скосил глаз на особняк. В оконном проёме второго этажа, где не было стекла, стоял человек. Прямой, как палка, твердый и сухой, как перевяленная вобла, и даже с такого расстояния было видно серебро на его погонах. Полковник.

Стало быть, вот он какой, Лангенау, хозяин этого дома и охотник на наш дом. Я видел его раньше лишь раз, через оптический прицел, а теперь смог разглядеть каждую черточку на лице.

И тогда всё сошлось. После вчерашнего побега, после пятерых убитых, здесь все были на взводе. А тут во двор въезжает машина, и из неё почти что никто не вылезает, один только Мясник. После долгой дороги водитель и пассажир первым делом выбираются размять ноги, а мы сидели, как пришитые. Полковник заметил эту странность и отправил этих двоих поболтать.

— Как твои дела, Рудольф⁈ — воскликнул я.

Мы всё переговаривались и будто бы невзначай отошли в сторону, а уж там я улучил момент и шепнул:

— Наш человек внутри. Пришёл за Иваном.

Рудольф на мгновение окаменел, а потом отстранился и заулыбался во весь рот.

— Идём, идём, расскажешь! — Он потянул меня еще дальше в сторону. — Парни, я заберу его на пару слов? Мы с ним с одной парты!

— Забирай, — махнул Гюнтер, и они с Маттиасом побрели вдоль здания. Гюнтер уже травил на ходу какую-то байку, а рыжий у поворота за дом всё-таки обернулся и ещё раз, напоследок, обвёл глазами кюбельваген и застывшего за рулём Вилли. Поглядел и отвернулся.

Подозрительность их сошла на нет благодаря Рудольфу, и проверять тут стало нечего.

Мы встали с Рудольфом поодаль, у стены, и принялись изображать приятельскую болтовню. Сами же вполголоса цедили совсем другое и глядели каждый в свою сторону: он на подходы, я на центральный вход в дом и на кюбельваген с застывшим шофером.

Ожидание потянулось дальше.

Вилли сидел за рулём изваянием, и только кадык его ходил вверх-вниз. Дверь штаба оставалась закрытой. Где-то там, за этой дверью, Пьетро оставался один на один со своей ролью, и помочь ему я никак не мог. Оставалось только стоять тут, скалиться в якобы приятельской беседе и стараться не выдать нас раньше времени.

Рудольф рядом рассказывал что-то смешное, судя по лицу, и сам же смеялся за нас двоих. А глаза его, как и мои, раз за разом возвращались к двери и были абсолютно серьезными.

* * *

Лангенау отошёл от оконного проёма и опустился в кресло.

Тревога, поднятая застывшей машиной, улеглась, хоть и не до конца. Один из комендантской команды опознал в пассажире своего приятеля и обнимался с ним посреди двора. Фогель. Темная лошадка, как говорил Рейнгардт. Но после того, как Фогель пресёк побег пленного русского, полковник проникся к нему некоторым уважением. Лангенау усмехнулся собственной мнительности. С чего он вообще в них усомнился? В конце концов, рассудил он, вряд ли Мясник из Гамбурга позволил бы привезти себя сюда на угнанном автомобиле, под конвоем русских диверсантов. Мысль была нелепа, и он отогнал ее.

— Позвольте, герр оберст.

Лангенау поднял голову.

Из своего угла, из-за маленького письменного стола, поднялся адъютант. Гауптман Отто Крюгер редко подавал голос сам, без обращения к нему, и полковник от неожиданности даже не сразу вник в слова.

— Что вам, Крюгер?

— Разрешите отлучиться вниз. Я хотел бы поприветствовать своего старого знакомого.

— Какого ещё знакомого?

— Ганса Мюллера, герр оберст. Того, которого называют Мясником. Утром, когда господин майор докладывал вам о его прибытии, я услышал имя. Мы вместе начинали службу. Он гамбуржец, и я гамбуржец, а в тридцать девятом весь наш призыв прошёл через один запасной батальон. Потом нас развело. Меня в канцелярию, его… — Крюгер помедлил. — Его по другой части.

Лангенау глядел на него с лёгким недоумением. Придраться к работе Крюгера было невозможно. Голоса на него Лангенау не повышал ни разу, злиться на него было не за что, и оттого весь начальственный гнев доставался Шмидту. Но вот теперь то, что Крюгер решил заговорить, да ещё сам просился куда-то из кабинета, почему-то раздражало.

Нет, с нервами надо что-то делать. Ни к чёрту нервы, и если он не закончит со Сталинградом в ближайшие же недели…

— Валяйте, — сказал Лангенау и откинулся в кресле.

Гауптман Крюгер одёрнул мундир, поправил маленькие круглые очки и вышел из кабинета непривычно скорым шагом.

* * *

А в цоколе тем временем распахнулась дверь камеры.

Майор Шмидт, простоявший в коридоре битых полчаса, обернулся на лязг, ища Мюллера взглядом в темной глубине. Но тот уже стоял в проеме — китель снят и висит на локте, рукава рубахи закатаны по локоть, лоб в испарине, а на руках тонкие резиновые перчатки, потемневшие от крови на кончиках пальцев.

— Я закончил, — сказал он и, сняв перчатки, постучал пальцем себе по виску. — Все сведения здесь. Он рассказал всё. Подробности изложу в рапорте, наверху, не в этом же подвале нам говорить о деле.

— А… этот? — Шмидт кивнул за его плечо.

— А этот оказался слабее, чем выглядел. — Фельдфебель стянул вторую перчатку. — Не выдержал третьего сеанса. Сердце. Бывает и с крепкими, майор. Он мёртв.

Шмидт шагнул к проёму и заглянул внутрь.

На соломе, в свете электрического фонаря, лежал на боку пленный русский. Руки его были связаны, лицо сплошь покрывали тёмные потёки и, судя по всему, порезы, а под щекой набралась небольшая лужица крови. Кровь была и возле порога. Русский не шевелился.

— Быстро вы управились, — проговорил он, и в голосе его смешались уважение и лёгкая оторопь. — Я стоял за дверью и не слышал даже криков.

— Я использовал кляп, майор, — с пренебрежением произнёс тот. — Я, знаете ли, сам не выношу громких звуков. Крик утомляет слух и мешает работать.

Майор вошёл в камеру, стараясь не ступить в кровь, и взгляд его упал на раскрытый чемодан у стены. Он стоял на снарядном ящике, развёрнутый, и внутри, в гнёздах, тускло поблёскивал инструмент.

— А это что у вас? — Шмидт указал подбородком на два белых комка в маленьком отделении.

— Вата для ушей. Я же сказал: не выношу крика.

— А это? — Майора, к его собственному стыду, разбирало любопытство, и остановиться уже не мог.

— Иглы. Набор, по номерам, от самой тонкой. Начинают всегда с тонкой. Вопрос обычно один: холодную иглу или прогретую на горелке. Многие, представьте, просят прогретую. Раскалённая жжёт сильнее, зато выжигает нерв, и палец потом немеет. Холодная милосерднее с виду, а работает дольше.

Шмидт слушал, и на лице его отвращение боролось с любопытством.

— Рапорт напишете сегодня же, наверху, — сказал он, возвращая себе майорский тон. — Смерть должен засвидетельствовать медик, таков порядок. И тело я прикажу закопать.

И совсем не ожидал, что Мюллер остановит его, подняв даже ладонь.

— Ни в коем случае. Тело мы вывесим на обозрение у комендатуры, есть способы придать ему более устрашающий вид, только его нужно вынести наружу, тут для меня не хватает освещения. Зрение у меня слабовато.

— Вы что же, ещё уродуете трупы?

— Есть несколько способов, — ровно сказал фельдфебель. — Мои собственные методы.

Майор, сдержав гримасу, счёл за благо не уточнять, что за методы — всё-таки зря он дал волю своему любопытству, вполне хватало и того, о чём Мюллер порассказал на подходе сюда. Он выглянул в коридор и приказал часовым принести носилки и позвать санитара для засвидетельствования смерти. Часовые ушли, и цоколь опустел.

— Санитар тут лишний, — заметил приезжий, закрывая чемодан. — Смерть я констатировал сам, у меня богатая практика.

— Порядок есть порядок, фельдфебель. После вчерашней попытки побега я в этом подвале не верю даже покойникам.

На это приглашённый специалист лишь чуть пожал плечами и взял чемодан в руку. Спорить он не стал, каждая минута до прихода санитара стоила теперь дороже золота.

Шаги в коридоре послышались через минуту. Санитар так быстро не мог прийти.

В дверь камеры заглянули.

На пороге стоял гауптман Крюгер: маленькие круглые очки, зализанная на пробор чёлка, свежий подворотничок.

— О, — хмыкнул Шмидт. — Какие люди. Личный адъютант герра оберста посетил наш подвал.

Крюгера майор давно не жаловал. Пока Шмидт месил грязь на передовой, лазил по окопам и получал от полковника за всё подряд, этот сидел в чистом кабинете, бок о бок с Лангенау, перебирал бумажки, и голоса на него не повышали ни разу. Штабной червь с вечным платочком. Вот и сейчас: Крюгер глянул на тело в крови, брезгливо сморщился, выдернул из кармана белый платок и прижал к носу.

— Вы очень кстати, гауптман, — с удовольствием сказал Шмидт. — Поможете вынести тело.

— У меня нет времени. — Голос Крюгера из-под платка прозвучал глухо. — Я спустился по другому поводу. Мне нужно увидеть Ганса Мюллера. Мы с ним старые знакомые, господин майор.

Он говорил, круглые очки его блестели, и весь он, штабной и застёгнутый, преодолевая брезгливость, подался вперёд. И в камере настала тишина.

Фельдфебель стоял спиной ко входу, неторопливо поставив чемодан на пол. Шмидт перевёл взгляд с адъютанта на фельдфебеля, и губы его расползлись в ухмылке. Наконец-то и штабному чистюле выпало понюхать крови, а заодно сесть в лужу.

— Вы что, гауптман, ослепли? — уставился на него майор с удивлением. — Он же перед вами…

Глава 10

Но на оскорбления гауптман не отреагировал, только поправил очки над рукой с платком.

— Это не Мюллер, — проговорил Крюгер и кивнул на человека у чемодана. — Это не он.

Ухмылка сползла с лица Шмидта. Рука его легла на кобуру, но расстегнуть клапан он не спешил, ведь сказанное было слишком дико, чтобы поверить сразу.

— Похоже, старый друг вас не узнаёт, фельдфебель, — растерянно сказал майор. — Или вы так изменились за десять лет? Что здесь, черт возьми, происходит?

Человек у чемодана медленно повернулся. Он улыбался, и правая рука его была опущена вдоль бедра, за складку галифе.

— А мы разве знакомы, гауптман? — спросил он, разглядывая Крюгера

— Вот именно! — Голос Крюгера вдруг сорвался на высокую ноту, всегда флегматичный адъютант вдруг вышел из себя. Потому что всё понял, и ужас объял его. — Впервые! А вот с Гансом Мюллером мы…

Договорить он не успел.

Грянул выстрел. Гауптмана Отто Крюгера согнуло, и он сполз по стене, оставив на каменной кладке несколько волокон шерсти от своего добротного кителя. Во лбу, над самой дужкой его съехавших идеально чистых очков, чернело пулевое отверстие.

Маленький вальтер в руке Пьетро ещё дымился, а Шмидт уже рвал из кобуры свой парабеллум. Он успел выдернуть его, успел уже и вскинуть…

И тут поднялся труп.

Мёртвый русский, лежавший в крови у стены, взвился с пола одним движением, и надрезанные путы слетели с его запястий. Кулак ударил Шмидта сбоку, в ухо, и удар был такой, что майору почудилось, будто он разом оглох на всю правую сторону. Пол качнулся и прыгнул навстречу. Шмидт упал, ещё силясь довернуть ствол и нажать на спуск, но русский всем весом придавил его руку к каменному полу, и в запястье что-то хрустнуло. Пальцы разжались сами, а один из них, неловко завернувшийся за спусковую скобу, хрустнул. Руку пронзило адской болью.

Оживший выдернул из пальцев Шмидта парабеллум, поднялся и направил ствол Шмидту же в лицо.

И в камере повисла тишина. Только под стеной что-то зашуршало — это упала рука у съёжившегося мертвого Крюгера в круглых очках, на лице которого теперь навсегда застыло вежливое недоумение.

* * *

После выстрела где-то наверху хлопнула дверь, и по лестнице загремели сапоги.

Двое караульных с первого этажа неслись на звук, на ходу сдёргивая карабины. Дверь камеры была приоткрыта, и первый с разгона распахнул её настежь.

От порога открывалась ясная картина. На полу, раскинувшись, лежал пленный русский: голова его была в крови, и кровь, свежая, обильно растекалась по соломе. Над ним, с парабеллумом в опущенной руке, стоял майор Шмидт. Лицо у майора было серое и будто застывшее, словно ему самому тяжело далось то, что он сделал, этот выстрел в упор.

— Господин майор! — выдохнул первый караульный. — Что случилось? Мы слышали выстрел!

— Ничего не случилось. — Голос Шмидта звучал раздраженно. — Это стрелял я. Добил пленного. На всякий случай. Передайте там, что всё в порядке. И санитар для освидетельствования больше не нужен. После моего выстрела этот русский совершенно точно мертв.

Второй караульный вытянул шею, вглядываясь в тело, и переступил с ноги на ногу.

— Господин майор, точно не нужна помощь? Может…

— Вы что, не поняли⁈ Болваны! — рявкнул Шмидт так, что оба вздрогнули. — Всё в порядке! Проваливайте и займитесь службой!

Караульных как ветром сдуло. Сапоги их простучали вверх по лестнице, хлопнула дверь, и цоколь снова затих.

И тогда из-за распахнутой двери, из мёртвой зоны, которую она прикрывала, выступил Морелли в форме фельдфебеля. Всё это время он стоял там с маленьким вальтером в руке, и ствол смотрел Шмидту точно в висок всё то время, пока он разговаривал.

— Отлично, майор, — сказал Пьетро Морелли. — Вы всё сказали правильно.

А «убитый» русский сел, потрогал ладонью липкую голову и скривился.

— Опять кровью вымазали, — проворчал Ванька, поднимаясь. — Как же мне надоело в чужой крови пурхаться. Второй раз за утро покойника изображаю, никакого здоровья не хватит на холодном полу почки отлеживать.

— Вы безумцы, — процедил Шмидт. — Вы воюете не по правилам.

— Однако вы молодец, майор. Вы любите жизнь, и это разумно. А теперь отдайте пистолет. — Он протянул ладонь. — Он разряжен и вам не поможет, вы же видели, как я вынул магазин.

Шмидт опустил глаза на парабеллум, будто впервые его увидел, и молча отдал. Морелли перебросил пистолет Ваньке, следом полетел магазин, и Ванька в три движения снарядил оружие и передёрнул затвор. Теперь рабочих стволов снова стало два.

— Уходим! — сказал Ванька.

— Ты должен одеться как труп, — вдруг высказал Морелли.

— Шо?..

После кратких пояснений с мёртвого Крюгера сняли форму: пробит был лоб гауптмана, и мундир остался без дыр и почти без крови. Ванька переоделся, и, хотя мундир субтильного гауптмана заметно жал ему в плечах, выбирать им тут не приходилось. Кровь с лица он оттёр полой, фуражку надвинул на самые брови, а круглые очки Крюгера отшвырнул, в этих стёклах ему всё казалось до того мутным, даже ступеней под ногами будет не различить. Самого Крюгера обрядили в Ванькины лохмотья и уложили лицом вниз, в кровь, на место «застреленного русского». Морелли подхватил чемодан, ведь Мясник, выходящий без своего инструмента, вызвал бы вопросы.

— Вы же понимаете, что вам отсюда не выйти, — просипел Шмидт, глядя на эти приготовления. — Дом полон солдат. Сдайтесь, и я обещаю вам…

— А вы самонадеянны, майор. — Морелли даже не обернулся. — Мы и не собираемся выходить одни. Нас выведете вы.

— Я⁈

— Вы.

— Ни за что. Содействие…

— Жаль. Тогда вы нам не нужны. — Морелли вздохнул и вытащил из кармана маленький нож. Клинок у него был короткий, меньше ладони. — Видите, какой короткий. И резать людей я толком не умею, я-то ведь рабочий, а не мясник. Так что убивать я вас буду долго и неумело, майор. К сожалению. Я не садист, но таковы обстоятельства.

Он шагнул ближе, держа пистолет у бедра, и приставил остриё к горлу Шмидта, к самой жиле.

— Хотя, — задумчиво добавил он, — если разрезать сонную артерию, вы истечёте кровью быстро. Пожалуй, начнём с неё.

И надавил. Остриё притопилось в коже, и по шее майора сползла первая тёмная струйка. На лбу Шмидта выступала испарина, лицо пошло краснотой, и выдержки его хватило ещё на два вдоха.

— Хватит! — выдавил он. — Хорошо. Я выведу вас. Чёрный ход, в торцевой части здания, там можно выйти незаметно. Я проведу. Но вы должны пообещать, что отпустите меня.

— Обещаю. Слово коммуниста, — невозмутимо сказал Морелли и убрал нож.

Ванька, слушавший эту немецкую речь без всякого понимания, дёрнул Пьетро за рукав:

— Чего он лопочет?

— Жить хочет. Просит отпустить его, когда выйдем.

— И чего, отпустим?

— Друг мой. — Морелли поднял бровь. — Мы ещё сами живыми не ушли, а ты уже спрашиваешь про судьбу фашиста. Решим после. Но я

Все втроём они вышли из камеры. Впереди поставили Шмидта, и Морелли пристроился к нему вплотную, сунув руку с вальтером в карман кителя.

— Без глупостей, майор, — шепнул он в спину. — Пистолет у меня в кармане, и ствол смотрит вам в спину, в поясницу. Выстрел в почку очень болезненный, а в Сталинграде с такой раной не выжить.

Майор поёжился, будто пуля уже пробила его плоть, и повёл их коридором. Ванька в форме Крюгера шёл замыкающим, ещё ниже надвинув фуражку на глаза.

Поднялись на первый этаж, свернули, и потянулся новый коридор. Шмидт уверенно забирал вглубь здания, к задней его части, и с каждым шагом плечи майора понемногу расправлялись.

И тут Морелли придержал его за локоть.

— Стоп… Не сюда, майор, — тихо сказал он. — Мы пойдём через парадный вход.

— Но чёрный ход надежнее…

— А вы слишком охотно нас туда ведёте. — Голос Морелли был всё так же ровен. — Разворачивайтесь. Парадный. И молчать.

Шмидт скис на глазах. Его расчет был на то, что с раннего утра на внутреннем дворе стояло очередное прибывшее маршевое пополнение, полсотни солдат с унтерами ждали распределения по подразделениям, и туда, в это скопление, он и вёл беглецов, как ведут волка на флажки во время облавы. Теперь план его рухнул.

Группа развернулась, трое в немецкой форме пошли к парадному. У высоких дверей двое часовых вытянулись, пропуская начальство: майор, гауптман и фельдфебель с чемоданом. Необычная тройка вышла на крыльцо.

* * *

А наверху, в кабинете, полковник Лангенау пил коньяк. Глушил торопливыми, большими глотками вновь накатившую тревогу.

Пил, не чувствуя вкуса выдержанного напитка, барабанил пальцами по столу и ждал. Допрос внизу шёл уже давно, куда дольше, чем он рассчитывал, и нетерпение полковника росло с каждым глотком.

— Крюгер, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Спуститесь вниз, узнайте, скоро ли он закончит.

Ответа из угла не последовало.

Лангенау обернулся. Маленький стол у стены пустовал. Только теперь полковник вспомнил, что сам же отпустил адъютанта вниз, и с тех пор прошло немало времени. Он привык к Крюгеру, как привыкают к мебели, к любимому креслу или даже к тому, в каком месте на лампе торчит кнопка, выключатель. Рука сама тянется, и это удобство не замечаешь, пока всё на месте. А сейчас место пустовало, и от этой пустоты полковнику сделалось не по себе. Н что его встревожило, он объяснить бы не смог.

Наверное, сказал себе оберст, он просто захлёбывался тревогой, казалось, исходившей здесь, будто бесшумная радиоволна, из каждого кирпича, а может, коньяк шумел в голове. Он подошёл к окну и отдёрнул брезент, чтобы проверить улицу.

В это время в дверь постучали.

— Войдите! — раздражённо бросил Лангенау.

Дверь отворилась осторожно, и в кабинет бочком вошёл рядовой. Долговязый и сутулый, со смущённым лицом.

— Герр оберст, — начал он, сразу же вытянувшись. — Я заметил одну странную вещь и хочу доложить. Срочно.

— Опять вы… — Полковник поморщился. Этого нескладного солдата из комендантской команды он уже видел сегодня во дворе. — В чём дело?

— Я насчёт Мясника из Гамбурга.

— Называйте людей по званию, как положено. Дальше.

— Да, насчёт фельдфебеля Мюллера, простите. Простите, герр оберст. — Солдат замялся, глотая слова. — Просто я подумал… Я не знаю, стоит ли…

— У меня мало времени! — Раздражение Лангенау росло с каждой секундой, а рядовой всё топтался у двери и мялся. — Говорите или убирайтесь!

— Сегодня утром, при машине фельдфебеля, я встретил своего одноклассника. Мы с ним из одной гимназии, из Ростока. Хельмут. Я вам докладывал, вернее, караульным…

— И как это касается меня?

— Никак, герр оберст. То есть… — Рядовой набрал воздуху, как перед нырком в воду. — Хельмут мне кое-что рассказал. Про фельдфебеля Мюллера. Это, конечно, бред, вы можете не верить, я и сам не поверил. Но на всякий случай я обязан доложить. Хотя, простите, наверное, я себе лишнего надумал. Может, я пойду?

И этот до крайности раздражающий человек всей своей длинной фигурой действительно уже развернулся к двери, хотя его никто не отпускал.

Совсем распустились, злобно подумал про себя полковник.

— Стоять! — рявкнул Лангенау. — Договаривайте, раз начали!

— Хельмут сказал… — Солдат сглотнул и, наконец, одним махом выпалил: — Он пытался меня завербовать. Он сказал, что фельдфебель Мюллер работает на русских. Что его завербовала русская разведка и он выполняет здесь их особое поручение. И что мне тоже стоит подумать, пока не поздно. Меня пытались сманить…

— Что⁈ — Полковник задохнулся. — Что за бред вы несёте⁈ Вы себя хотя бы слышите?

— Так точно, герр оберст, слышу. — Рядовой покаянно опустил голову. — Хельмут всегда был шутником, ещё в гимназии. Наверное, он опять надо мной издевался. Но я решил, что доложить обязан. На всякий случай. А вдруг… Простите. Лучше я пойду.

Но так и остался маячить на пороге.

— Немыслимо. — Лангенау сжал переносицу двумя пальцами. — Из-за такого вздора вы отняли у меня время… Вон отсю…

Договорить он не успел.

За окном ударили выстрелы.

Лангенау развернулся к подоконнику. Внизу, у самого крыльца, лежали оба часовых, на ступенях раскинулся кто-то в майорском кителе — оберст дернулся вперёд, не веря своим глазам.

Это же… Шмидт.

А к кюбельвагену бежали двое: фельдфебель с чемоданом и гауптман, на котором полковник с оторопью узнал форму своего адъютанта с пятнами от чернил и мела. Он хотел было заорать прямо из окна, чтобы Крюгер немедленно возвращался на рабочее место.

Но тут гауптман на бегу обернулся, и под фуражкой Крюгера мелькнуло непохожее на бледного Отто, совсем чужое лицо.

— Диверсанты! — Полковник грохнул кулаком по подоконнику и тут же отстранился вглубь помещения, потому что там, внизу, выскочившие солдаты стали вдруг падать, как подкошенные. А выстрелы докатывались издали. Будто стрелял снайпер. Или снайперы.

— Тревога! Задержать! — скомандовал полковник Фогелю.

Рядовой сорвался с места и затопал вниз по лестнице, и топал он так тяжело и неуклюже, что у Лангенау от злости свело скулы. Полковник выхватил пистолет и кинулся следом, обгоняя этого увальня на площадке, но, ещё сбегая по ступеням, уже понимал, что поздно. Мотор во дворе взревел и стал удаляться.

* * *

Я сидел в кюбельвагене и

И тут парадная дверь распахнулась.

Твою же налево! Живой! Первым с крыльца шагнул не Пьетро, а Ванька. Целый, в немецкой форме с гауптманскими погонами, лицо осунувшееся, видно, что наспех отмытое, в бледных разводах. Следом шёл давешний майор, тот самый, что встречал нас у крыльца — Шмидт, кажется — только уже с перебитым носом. А вплотную за майором двигался Морелли, и карман его кителя красноречиво оттопыривался тому в спину.

Взяли, значит, ещё заложника. Молодцы, ребятки. Ну, теперь последний рывок.

Всё это я проговорил про себя, а сам лениво, как заскучавший на солнце служака, повернулся на сиденье и положил руку на автомат.

У крыльца, по обе стороны, стояли двое караульных. И Шмидт, поравнявшись с ними, вдруг рванулся.

— Диверсанты! — заорал он, толкнув Морелли плечом. — Трево…

Только Морелли был готов. Его качнуло, но с ног не сбило, и выстрел ударил прямо сквозь карман: майора крутнуло и бросило на ступени. Караульные ещё вскидывали карабины, когда я полоснул по ним очередью через борт, а Ванька, оказавшийся рядом, впечатал пятерней ближнего головой в стену. Второго снесло моей очередью.

Шмидт на ступенях зашевелился, приподнялся на локте, открыл рот. Ванька, пробегая, опустил парабеллум и выстрелил ему в висок. Почти не целясь, продырявил ему череп.

— Сдохни! — выдохнул он.

Краем глаза в верхнем окне я поймал сухую прямую фигуру: Лангенау смотрел на нас сверху, вцепившись в подоконник. Смотрел, отскочил и уже орал что-то в глубину кабинета.

— Лос! Шнель! (Давай! Быстро!) — рявкнул я, хлопнул Вилли по плечу и поддёрнул его за проволочку, нагоняя страху. — Фарен! (Гони!)

Вилли, ни жив ни мёртв, дал по газам так, что кюбельваген дернулся вперед, будто застоявшийся конь, и рванул со двора, а Ванька с Морелли ввалились в него уже на ходу.

Из здания за нашими спинами высыпали солдаты. Ударили выстрелы, пули защёлкали рядом, две или три ударили по кузову, врезались в железо со звоном.

Я обернулся, прицелился, но от тряски не мог даже примерно навести мушку. По нам же всё палили.

А потом солдаты начали падать.

Они падали один за другим, на бегу и пытаясь прицелиться, и падали от пуль, которые прилетали издалека: выстрелов с такой дистанции за общей пальбой было просто не расслышать. Упал первый, за ним второй и третий. Кто-то заорал «снайперы!», уцелевшие бросились на землю и поползли за колонны крыльца, а кто-то сиганул обратно в дверь. Никто из них так и не понял, что бьют из разбитой школы, стоящей поодаль напротив, из чёрных провалов её окон.

Я оглянулся на эту картину с заднего сиденья и мысленно снял шапку. Гришка, Алия и Саян работали чисто: за считанные секунды вымели с крыльца всех, кто выскочил на звук стрельбы, и прижали остальных к земле. Такого урона дому Лангенау давно никто не наносил.

Мы завернули за угол, и школа с её окнами скрылась из виду.

— Ура! — крикнул Ванька, оборачиваясь назад. — Чисто сработано!

Я и сам почувствовал, как рот почти против воли растягивается в улыбке. Ушли…

Только «чисто» это кончилось через минуту. Из бокового проезда, из внутреннего дворика, вырулили два мотоцикла с колясками и сели нам на хвост. С головного, из коляски, ударил закрепленный там пулемёт. Очередь прошла мимо машины: на ходу пристреляться было мудрено, и это пока спасало. Но уже вторая очередь легла ближе, крошка от камней брызнула по борту

— Быстрее! — Я бил Вилли по плечу, а сам, развернувшись, садил короткими из автомата назад. Машину швыряло на колдобинах так, что мушка плясала по всему горизонту, и попасть можно было разве что на дурака. Мотоциклы приближались. А пулеметная очередь полосовала дорогу, подбираясь к кюбельвагену.

И тут из-за обвалившейся стены, у самой дороги, поднялся человек.

Он поднялся спокойно, как хозяин этих развалин, и одну за другой, с оттяжкой, метнул в дорогу две гранаты. Первый мотоцикл чуть подбросило взрывом и перевернуло. Второй прошило осколками вместе с людьми, а руль у него вывернуло до отказа, так что мотоцикл закрутило волчком и с маха ударило в бетонную плиту. Третья граната уже была лишней, однако поставила точку в погоне, и стрельба сзади оборвалась.

— Есть! — гаркнул Ванька.

— Хальт, — хлопнул я Вилли по плечу, и машина встала.

К нам, перепрыгивая через кирпичи и обломки, уже бежал тот человек, что швырял гранаты. Бинтов на его голове больше не было, и «рязанская» физиономия сияла во всю ширь.

Леший запрыгнул в кюбельваген.

* * *

Лангенау сидел в кабинете мрачнее тучи, когда в дверь постучали.

Вошёл снова тот же долговязый рядовой. Встал у порога, вытянулся.

— Герр оберст. Ваш адъютант, гауптман Крюгер, мёртв. Найден в камере, переодетым в одежду пленного. Ваш заместитель, майор Шмидт, мёртв, застрелен на крыльце. Их убил фельдфебель Мюллер и те, кто был с ним.

— Я знаю, — глухо сказал Лангенау, не поднимая головы. — Я видел. — Он помолчал и вдруг вскинул на солдата тяжёлый взгляд: — Почему вы не доложили мне сразу? Сразу, как только узнали, что Мясник завербован русскими?

— Я пытался, герр оберст. — Рядовой виновато развёл руками. — Меня не пускали к вам. Я доложил старшему караула, он посмеялся. Тогда я пошёл к вам сам, без разрешения, да и то сомневался, не прав ли больше караульный, чем я. И смог тихо пробиться… Простите, что так поздно.

Лангенау долго смотрел на него. Из всего его штаба, из всех офицеров, унтеров и писарей, единственным, кто почуял неладное и попытался предупредить, оказался вот этот нескладный сутулый рядовой с глупым и честным лицом.

— Вам не за что просить прощения, — выдохнув, произнёс полковник. — Вы сделали больше, чем весь мой караул. Вы солдат, каких мало, и Германия этого не забудет. Я этого не забуду. Я представлю вас к награде… Идите.

— Служу Великой Германии! — гаркнул Рудольф, приняв строевую стойку, и чеканным шагом вышел из кабинета.

Только в коридоре он позволил себе выдохнуть.

Всё сработало так, как сказал Сотников. Ещё там, у стены, изображая приятельскую болтовню, снайпер шепнул ему, что как только начнётся заварушка, сразу иди к полковнику и доложи про Мюллера, про одноклассника и про вербовку. Донесёшь первым, и подозрений уже никогда к тебе не будет, ведь доносчик на диверсанта не может быть его сообщником. Рудольф так и сделал,

Умный человек этот Сотников, думал Рудольф, шагая по коридору мимо часовых, которые теперь стояли на каждом углу, страшно умный человек. Хорошо, что я воюю на его стороне…

* * *

— Вырвались! — воскликнул Ванька.

— Порешили немчиков, — скалился Леший. — На ленточки пустили.

Пьетро почему-то молчал. А Морячку непременно хотелось, чтобы радовались все. Выбрались, живы!

— Эй, Петруха! — тронул его за плечо Ванька. — Ты чего там скис. Ну! Спасибо, братец! Спасибо, рожа твоя макаронная, спас ты меня. Расцеловал бы, веришь, нет… Ну шо молчишь?.. Ох… твою за ногу… Скрипач, он что? Не шевелится?

Глава 11

Пьетро не отзывался.

Он сидел, привалившись к борту, и на оклики Ваньки не поднимал головы. Ванька тронул его за плечо, потом заглянул в лицо и осёкся. А после провёл ладонью по его спине и показал мне руку. Ладонь была в крови.

— Дырка. — Голос у Ваньки дрогнул. — В спине дырка, и кровит. Пули-то по кузову так и щёлкали. Вот и досталась ему шальная.

— Убили? — коротко бросил через плечо Леший, не отрываясь от дороги.

— Типун тебе на язык! — вскинулся Ванька. — Живой он. Дышит. Перевязать надо, кровь унять. Эй, немец! Тормози!

— Нельзя тормозить, — процедил Леший. — Сейчас встанем — тут и ляжем.

— Туда сворачивай, — сказал я по-немецки малахольному шоферу и показал рукой на разбитую улочку, с нагромождением по обе стороны битых хибар. И добавил своим: — Далеко мы на этой машине всё равно не уедем. Если связь у них работает, а она, скорее всего, работает, про нас уже передали на все посты, к бабке не ходи. Может, и перехват навстречу выслали. Главная дорога на окраину ведёт, вглубь немецкого тыла, а там до первого поста. Сворачиваем, айнбиген, марш…

Вилли крутанул руль. Он был послушен, ведь своими глазами видел, как мы работаем, и своевольничать не смел. Улочка сразу упёрлась в воронку с завалом, пришлось сдавать назад и объезжать, продираться через двор сгоревшего дома. У развалин машина ткнулась носом в кучу деревянных обломков и встала. Дальше ходу не было.

Пьетро мы тут же вытащили из кузова, бережно положили на землю, на кусок брезента, который махом спороли с крыши автомобиля. Я придержал Морелли, он по-прежнему был без сознания. Ванька сдёрнул с него немецкую шинель, потом китель. Под лопаткой, слева, чернело входное отверстие, и кровь шла не останавливаясь. Дышал Пьетро часто и мелко.

— Худо. — Я ощупал его со всех сторон. Выхода не нашёл. — Пуля, похоже, в груди осталась.

Перевязали наскоро: разодрали рубаху Лешего, наложили на рану плотный ком и прибинтовали, стараясь не перетягивать грудь.

— Понесли, — сказал я, хватаясь за угол брезента. — Надо найти укрытие. До ночи.

— А ночью-то как понесём? — пробормотал Ванька, берясь за край брезента. — Ползком? Тут теперь за каждым камнем фриц будет. Как его тащить?

— Там видно будет. Сейчас главное — убежище подходящее найти.

Машину решили тоже спрятать. Леший, держа Вилли на прицеле автомата, кивнул на покосившуюся хибару, и Вилли, хоть и с трудом, но сдав назад, с разгона загнал кюбельваген в её обгорелое нутро. Если смотреть с дороги, автомобиль был почти весь скрыт за горелой стеной, а сверху мы накидали головешек и обугленных досок. Следы колёс забросали мусором.

Где-то в стороне на несколько голосов рокотали мотоциклетные двигатели. Немцы, понятное дело, уже рыскали по кварталам.

Мы отошли от брошенной машины подальше и вскоре набрели на дом. Какое-то бывшее учреждение в два этажа. Второй этаж, деревянный, выгорел дотла и обвалился. Первый, каменный, ещё стоял. В нём мы и укрылись, выбрав самое тёмное из помещений.

Комната эта, видно, служила прежде красным уголком. В центре у стены стоял закопченный гипсовый бюст Ленина, а по стенам висели покоробленные дождями плакаты. Единственное узкое окошко мы завалили обломками и надставили обгорелыми досками, но уложили всё вкривь и вкось, как будто завалило само по себе. Пути отхода наметили — через центральный вход и через пролом в задней стене. Моторы, если и подберутся, услышим загодя.

Убежище было так себе. Но лучшего мы пока не нашли, а с раненым на руках далеко и не уйдёшь. Пьетро лежал на брезенте, дыша всё так же коротко и часто. Лоб покрыла испарина. И, хоть никто не сказал этого вслух, было ясно: без хирурга тут не обойтись, а его-то взять и неоткуда. Оттого и молчали, и глядели все больше в пол. Пытались не думать о плохом, а плохое неумолимо подбиралось. Каждый понимал, что без медицинской помощи наш боевой товарищ и друг не протянет долго.

— Да как же так, а? — не выдержал Ванька. — Меня, значит, вытащили, а его — взамен? Разве ж справедливость такая?

— Справедливости на войне не ищут, Иван. — Я сел рядом. — Пьетро сам очень хотел… рвался в эту вылазку. Тебя вытаскивать. Говорил, что жизнью тебе обязан, за то, что ты их с Лешим при отходе прикрыл.

— Знаю я всё это! — Ванька мотнул головой — аккуратно, голову он явно берёг, но с этим явно можно будет разобраться позже. — А только теперь я его вытащить должен. И ничего сделать не могу. Как же так, Скрипач? Ты же умный, ну придумай, придумай что-нибудь! Ты же всегда придумываешь… ну?

Я не успел ответить.

Вилли, всё это время просидевший в углу без единого звука, начал бочком, бочком отодвигаться к выходу и почти уже выбрался за порог.

— Куда собрался? — рявкнул я по-немецки и вскинул пистолет. Из оружия при мне был он один, «Светку» я оставил Гришке, чтоб сберёг. Как они отходили под шумок, что сами же устроили из окон школы, я не видел, но был спокоен. Приказ мои ребята твердо знали: прикрыть наш отход снайперским огнем, а после самим уйти и укрыться. А дальше, с темнотой, искать путь к лазу и возвращаться в дом Потапова, независимо от того, выйдем мы с Ванькой и Пьетро на точку сбора или нет. А что теперь не выйдем, я уже понимал. Но за Гришу и Алию был спокоен, ведь с ними шёл Саян, а хакас эти развалины знал как свои

Так что я оглядел наше хозяйство. Я, Ванька, Леший, один раненый итальянский камрад и один фашист. И этот Вилли нам был больше не нужен. Был он теперь лишним грузом. Сиди да слушай, не подходит ли патруль, да ещё и его карауль. Пройдёт мимо машина, крикнет он — и выдаст всех разом.

— Надо решить вопрос с нашим шофёром, — сказал я в пространство. — Только тихо, без выстрелов.

Напрямую я к Лешему не обращался. Но Леший понял, кому это сказано.

Он медленно и с чувством вытащил верную финку и распрямился, недобро глядя на немца.

— Ну что, фашист. Вот и твой черёд. — Голос у него был полон тихой злости. Рядом, на брезенте, лежал без памяти его товарищ, и счёт за это Леший собирался предъявить первому же немцу, что оказался под рукой. — Что застыл? Ком цу мир. Сюда греби. Ща Гитлер капут будет тебе.

— Найн, найн, — забормотал Вилли, пятясь. Он все понял и только сказал жалобно на своем: — Тоте нихт (Не убивайте).

И глядел он при этом почему-то на меня. На меня одного. Понимал, кто тут старший. Понимал, что спасти его могу только я.

Я и бровью не повёл. Смотрел на него холодно, и, признаться, самому мне тоже хотелось, чтоб Леший покончил с ним поскорее. Не оттого, что выдаст нас этот шоферчик, а оттого, что наш товарищ только что получил пулю.

— Их канн хильфен! — Вилли вскинул руки и четко заговорил, и я его понимал: — Я могу помочь! У вас раненый. Я могу помочь!

Говорил он по-немецки, но медленно, выбирая слова попроще. Сообразил, что немецкий я знаю худо, и выговаривал каждое слово по отдельности, не глотая и не тараторя. И по лицу моему видел, что я все понимаю.

— Чего лопочет? — набычился Ванька. — Дай я его придушу, а, Скрипач? По-тихому.

— Погодите, парни. — Я поднял ладонь. — Он помощь предлагает.

— Да чем он поможет? — фыркнул Ванька. — Трясся всю дорогу, ну чисто килька.

— Сперва выслушаем.

Я осадил своих и повернулся к немцу. Сузил глаза, уставился на шофера испытующе.

— Рассказывай. Что за помощь?

— У вас раненый. — Вилли сглотнул, голос дрожал. — У меня… Мой отец врач. Хирург. — Он посмотрел вопросительно, понял, что слово это у нас такое же, и махнул рукой куда-то на северо-запад. — Там, за городом, в Гумраке, стоит лазарет. Километров семь, может, восемь. Мой отец там военный хирург.

Он повторил это дважды, будто боялся, что не поверю.

— И что ты предлагаешь? — Я усмехнулся. — Заявиться в немецкий госпиталь? Ты в своём уме?

— Нет, нет! — Вилли торопливо полез за пазуху и вытащил фотографию. Ту самую, с женщиной, что уже показывал мне у поста. — Это моя мать. Его жена. Покажите ему эту карточку, и он всё сделает ради меня. Он пойдёт за вами… далеко.

Вилли явно хотел загнуть что-то про «хоть на край света», но отчаялся подыскать слова. Теперь он замолк, сжал губы и всё смотрел и смотрел на меня. Ваня помалкивал, Леший тоже ждал, когда мы договорим. А я думал. Легко сказать, покажите. Вслух же спросил:

— Как его найти? Какой на лицо, как добраться?

— Я расскажу! Всё расскажу! — Вилли заторопился, глотая слова, потом опомнился снова начал произносить раздельно. — Где посты, где ночью пройти можно. Я из Гумрака горючее возил, я дорогу знаю. Барак комнату. Нарисую подробно, всё нарисую. И сумку он возьмёт врачебную, с инструментом, — Вилли изобразил двумя дрожащими пальцами крестик, — Вы идёте за ним, приведёте сюда. Как только он увидит карточку, сделает всё, лишь бы я жил. Клянусь, я не вру. Прошу вас.

— Что говорит? — спросил, не вытерпев, Ванька.

Я перевёл, как понял.

— Хитёр, гад. — Ванька сплюнул. — Но, сдаётся мне, не врёт. За шкуру свою вон как трясётся, гнида, что папашу своего притянуть хочет.

— Ну, что скажете, товарищи? — Я почесал в затылке. — Врач-то нам позарез нужен. Надо сходить.

— Я схожу, — вызвался Ванька.

— Нет. Ты сам едва ходишь. — Я подумал ещё немного. Затея была дурная, и я это понимал. А только лучшей никто не предложил, а Пьетро дышал всё мельче. — Пойду я. Хоть объясниться сумею по-ихнему мало-мальски, если доктора найду.

Я кивнул на Вилли:

— А этого связать. Глаз не спускать. И кляп ему, на всякий случай. Мало ли, патруль их немецкий проедет — сдуру заорёт.

— Я б ему язык сразу вырезал, — зло прошипел Леший.

— Нет, он мне еще карту должен нарисовать и объяснить все…

Сказал, конечно, Леший это в сердцах. Урка этот прежде, очевидно, ни к кому не привязывался, никого к себе близко не подпускал, ни с кем дружбу не водил, а тут я разглядел в его глазах непритворное беспокойство за товарища. Проняло-таки. Война меняет людей. Даже таких заскорузлых, каким был красноармеец Лешуков.

* * *

Мясник из Гамбурга не истёк кровью.

Леший рассчитывал, что через час-полтора он изойдёт кровью, и добьёт его холод. Но одного он не рассчитал, что кровь у Мюллера сворачивалась аномально быстро, смолоду так было: ещё на бойне мясники дивились, отчего у него порез затягивается, пока другой мучается. Была в нём такая особенность, о которой он и сам толком не знал, а Леший и подавно. Крови гамбуржец потерял много, но к тому часу, как очнулся, раны уже почти унялись и схватились коркой. Мясник остался жив.

Жив, да не цел. Русский ему по-особенному наносил порезы. От потери крови и от холода его трясло и мутило, в голове плыло, и то бросало в жар, то бил озноб. И он помнил, что русский, который его резал, работал хитро и изощренно, видел, как тот раз за разом окунает клинок в чёрную лужу под мертвецом. Для чего — он понял быстро. И теперь знал, что даже если выберется, порезы эти загниют, заражение крови неминуемо. Мысль эта жгла хуже лихорадки. Умирать он не хотел так сильно, хоть вой. В голове билось одно: доползти до своих, до лазарета. Там обработают, перельют кровь, там спасут. Может быть,

Он поднялся и потихоньку брёл в кальсонах и нательной рубахе, стуча зубами и опираясь на подобранную палку. Одежду с него русские для диверсии сняли, и его так и колотило снаружи, а изнутри жгло. Каждый шаг отдавался в порезах острой болью. Язык распух и присыхал к нёбу. Пить. Господи, как хотелось пить. Всё на свете он отдал бы сейчас за глоток воды, вот только с каждым шагом сил в нём оставалось всё меньше.

Какая глупая смерть, думал он, оскальзываясь босыми ногами на битом кирпиче. Сколько лет он отправлял людей на тот свет в муках, изобретал эти муки, гордился ими. А такой вот не придумал. Медленно бредёшь, отравленный, и подыхаешь от жажды среди пыльных, дымных развалин. Выживу, взять бы на вооружение такую пытку, мелькнула у него дикая мыслишка, и он сам ей ухмыльнулся распухшими губами.

Вечерело. Мюллер думал выбраться к дороге, но дорогу перегородил завал, а перелезть через него с такими ранами он не смог. Свернул в сторону, ткнулся в разбитый дом, свернул ещё раз и ещё, и скоро потерял направление вовсе. Назад повернуть боялся — на обратный путь сил уже не хватило бы, и почему-то это пугало ещё больше.

Рука съезжала по палке, спину гнуло к земле. Как тяжко. Пить. Он вспомнил, что видел, разъезжая по городу, водоразборные колонки, торчавшие на перекрёстках. К этим колонкам сходились за водой все местные, кто ещё жил в развалинах. Найти колонку. Напиться. С этой мыслью он и переставлял ещё ноги.

И тут Мясник услышал голоса.

— Помогите, — прохрипел он, поворачивая на звук, но тут же осёкся. Голоса были русские.

Он чуть не осел на землю от бессилия и желания укрыться от русского говора, да удержался. Сядешь — не встанешь. И, вслушавшись, разобрал, что голоса-то женские. Не солдаты. Не диверсанты. Русские бабы, забитые, запуганные, живущие тут на положении скота.

Значит, спасён. Он прикажет им! Заставит вызвать помощь или оттащить его к своим. Эти твари сделают, что велено, куда они денутся.

Он выбрался на маленькую площадку, где в землю была вбита колонка с рычагом. У колонки стояло несколько женщин с вёдрами. Одна в ватнике, другая, словно кукла или ребёнок, куталась в драное и слишком широкое пальто, явно с чужого плеча, третья, закутанная в плед и в разбитых сапогах, надвинула платок до самых бровей. Серые и хмурые сталинградки, жительницы оккупированного города. Они негромко переговаривались, качая воду.

Вот они, подумал Мясник и растянул палёные губы в торжествующей ухмылке. Вот эти рабыни меня и спасут.

— Эй! — крикнул он по-русски. — Эй, вы! Вы будете мне помогать!

По-русски он говорил чисто, лишь с малым акцентом, и его слова женщины поняли сразу.

— Я немецкий солдат. Вы обязаны мне помочь, или вас расстреляют!

Женщины замерли. Обернулись, уставились на него, на его одежду, на кровь, на палку.

— Гляньте-ка, бабоньки, — проговорила одна. — Никак немец.

— Пить. Воды. И доведите меня до немецкого поста, вам заплатят. — Мясник ковылял к ним, уставившись на рыжую, круглолицую бабу с вёдрами. Бабы не шевелились, и он повысил голос: — Вы обязаны! За отказ вас расстреляют, всех до одной! Вы не знаете, кто я. Я много значу для командования. Поможете — вас наградят. Дадут муки, керосин.

— Чего это он лопочет? — спросила другая, черноволосая, которая постоянно прятала волосы под платок поглубже, подальше от немецкого глаза, от греха. — Грозится, вроде. А сам-то еле на ногах. Кто ж его так разделал?

— Знамо кто, — отозвалась третья. — Соколики наши. Больше некому.

— Грозится, — сказала первая. — Мол, не поможем — всех расстреляют.

— А мы смерти не боимся. — Долговязая баба с острыми скулами и глубокими тенями под глазами шагнула вперёд. Улыбнулась, и от этой улыбки Мяснику сделалось холоднее, чем от ветра. — Подойди-ка, фашист. Я тебе дам воды.

Мясник качнулся к ней. А она нагнулась, подняла из-под ног камень и швырнула.

— Это тебе за Митьку!

Камень ударил его в плечо, и Мясник вскрикнул. Бабы у колонки отшатнулись, кто-то ахнул, кто-то забормотал: «Дуся, не надо, немцы ж потом всех…» А долговязая уже нагибалась за вторым камнем:

— Шестнадцать годков парню было. Здоровущий уродился, крупный. Вот и сказали немцы — партизан, взрослый. А я-то говорила им: мальчонка он ещё, мальчонка…

И тут прорвало остальных. Другая женщина уже нагибалась за камнем.

— А это за отца. Свёл его в могилу ваш «новый порядок».

Камень попал в грудь. Мясник пошатнулся, замахал руками, что-то заорал.

— За избу мою, — подняла свой камень черноволосая. — Спалили. Мы с ребятишками едва живыми выскочили.

Камни летели один за другим. Они били его в грудь, в плечи, в поднятые руки, и он кричал и заслонялся ладонями, оскальзывался, и каждый удар вырывал у него новый вскрик. У каждой из этих баб война отняла кого-то. Взрослого сына или кроху, мужа или отца.

И тут к колонке подоспел старик с клюкой. Хромой, с пустым ведром, он вклинился меж баб.

— Вы что творите, бабоньки⁈

— А ты чего, старый хрыч⁈ — обернулась рыжая. — Заступаться удумал?

— Спаси, спаси. — Мясник потянулся к старику разбитой рукой. — Спаси меня от этих безумных. Я тебе отплачу. Жить будешь, из нищеты выйдешь. Я помогу, слышишь, я…

— А ну прочь, старый мерин! — Рыжая замахнулась на старика.

— Да вы не так меня поняли, бабоньки. — Старик расплылся беззубой улыбкой. — Вы же ему по башке попадёте, а он окочурится раньше времени…. и не дослушает, за что бьёте. А коли до конца, так делать надо вот эдак.

И, придавив Мясника клюкой к земле, старик с кряхтением нагнулся и нахлобучил ему на голову пустое ведро. Железо звякнуло и загудело.

— Сымешь ведро — сразу сдохнешь, — прошамкал старик и повернулся к женщинам. — А теперь толкуйте ему, сколько влезет.

Он отступил, поднял камень и первым запустил его в Мясника. Камень гулко бухнул по ведру, оглушив Мюллера.

— А это тебе за сынов моих, — старик нагнулся за следующим камнем. — Оба на фронте головы сложили.

Ведро глухо гудело под ударами. Каждый камень отдавался в голове палача тяжёлым звоном, и он уже не выкрикивал слов, а просто выл в своём железном колпаке, выл и вжимался в землю.

Остановить их было нельзя ничем. Женщины

А потом камни попадали из рук, и над площадкой повисла тишина.

— Что ж мы натворили-то, бабоньки, — прошептала рыжая. — Искать же станут…

— Станут, — согласился старик. Он один сохранял спокойствие. — Потому в воронку его, живо. И хламом сверху. Не приведи бог сыщут.

Тело оттащили в глубокую воронку, свалили вниз, забросали битым кирпичом, горелыми досками и ещё какими-то обломками.

Так Ганс Мюллер, Мясник из Гамбурга, гроза пленных, обрёл безымянную могилу в развалинах города, который приехал покорять. Костей его так никто и не нашёл. А немецкое командование запишет пропавшего фельдфебеля в предатели и перебежчики, переметнувшегося к русским. И дом его в Гамбурге, и всё его добро отойдет в казну государства.

Глава 12

До Гумрака пришлось добираться долго. Торопиться сам бог велел, но и осторожность тут превыше всего: нужно было огибать посты, пережидать в развалинах проезжающие машины. Лишь когда стемнело окончательно, я смог прибавить шагу, но к тому времени счёт пошёл уже на третий час.

Пешком вышло долго. Если я найду этого врача и поволоку его с собой, во что превратится обратный путь? Хирург — наверняка пожилой, кабинетный человек, к марш-броскам через воронки и развалины без передышки он не готов. Нет, с этим герр штабсарцтем тремя часами не обойдёшься. И всё это время Пьетро едва вдохнуть может, и добро ещё, если повязка удержит.

Я отгонял эти мысли. Понадобится — на себе потащу.

Ванька просился со мной, но его я не взял. После того взрыва, плена и побоев он был слишком слаб, да и сам это понимал и оттого ещё больше злился. Леший тоже сказал, что пойдёт, и его я тоже оставил. В одиночку я доберусь скорее всякой группы. Чем меньше группа, тем она незаметнее во вражеском тылу, а один человек и вовсе почти не человек, а тень, прошёл и нет его. Да и Пьетро нужна была охрана. Не дай бог нагрянет немец, раненого придётся срочно уносить, а Ванька один его не утащит. Да и про Вилли совсем уж забывать нельзя.

И вот теперь я пробирался один. И хоть молиться не научен, а всю дорогу что-то такое во мне бормотало — лишь бы Вилли не соврал. Лишь бы отец его вправду оказался врачом. Лишь бы стоял на месте тот крайний барак с крашеными зелёными торцами, а в торце и вправду было окно, заколоченное досками крест-накрест. Приметное окно, сказал Вилли, сразу узнаете. Постучу вполсилы, костяшками. Лишь бы у докторишки хватило ума не поднять шум, пока я с ним не переговорю.

Перед самым посёлком я остановился, отряхнул шинель, выпрямился и поправил на плече немецкий карабин. Парабеллум спрятан у меня за пазухой, ведь у рядового стрелка с карабином пистолетная кобура на ремне вызвала бы лишние вопросы, а выглядеть я должен был как все. Хотя какое уж тут «как все». Одинокий солдат среди ночи, да без предписания, насторожит любого. Вся надежда была на то, чтобы войти и слиться, как говорится, с толпой.

Только толпы в поселке никакой не было. Улочки к этому часу были пустые, где-то поверху лениво шарили редкие прожектора, а у станции шла какая-то возня: не то погрузка, не то разгрузка. На запасном пути стоял короткий товарняк, рядом пришла автоколонна, и теперь у пакгаузов возле грузовиков копошились какие-то немцы.

Мне, однако, нужен был не сам Гумрак, не станция, а именно госпиталь. По словам Вилли, он размещался в здании бывшей школы, про него мне еще Рудольф рассказывал в доме Марфы, а рядом, ближе к станции, стояли бараки, выстроенные когда-то для рабочих.

Мимо протарахтел мотоцикл с коляской с двумя седоками, и я вжался в стену какого-то строения и переждал. Потом протопала тройка солдат. Шагали торопливо, а на рукавах виднелись какие-то повязки, какие именно — в темноте не разобрал. Когда шаги стихли, я вынырнул из тени и пошёл дальше уже открыто, неторопливым шагом, с самым деловым видом, какой сумел на себя натянуть. Головой я не вертел, не оглядывался, взгляда ни на чём подолгу не задерживал. В общем, всей повадкой изображал местного.

И тут навстречу вышли двое с собакой.

Псина заметила меня. Чёрная, гладкая, она вдруг сбилась с шага, повела носом, повернула голову мне вслед и натянула поводок. Проводник одёрнул её, буркнул что-то, и они прошли мимо, а она всё выворачивала морду и провожала меня тихим оскалом, словно нюхом узнала во мне русского.

Про немецких овчарок за Волгой рассказывали всякое. Будто в лагерях им дают нюхать наши ватники, будто натаскивают на пленных, и после, мол, пёс русского за версту чует. Байки, наверное. Но проверять не хотелось.

Хороший пёсик, хороший, проговорил я про себя. Гуляй пока. Даст бог, ещё встретимся.

Двое с собакой растворились в темноте, а я перевёл дыхание и зашагал своей дорогой.

Наконец, нашел такой барак, как и рассказывал Вилли. Чуть наискось, фасадом к станции. Из печных труб его тянуло дымом. Чёрный длинный дом, мрачный, как головешка. Когда-то он служил общежитием для рабочих, а теперь его отдали под немецкое жильё. Я подошел к его торцу. Там белело окно, стекло почти целое, а поверх доски крест-накрест.

Всё сходилось.

Внутри, за стеклом, брезжил тусклый свет, не то лампа, не то керосинка. Я подобрался к окну, занёс руку, и костяшки мои уже почти коснулись стекла.

И тут боковым зрением я поймал дальше по стене ещё один белёсый крест. Рука моя застыла.

Я опустил её, отступил и прошёл вдоль задней стены, вглядываясь. Одно окно, второе, третье. Заколоченных крест-накрест среди них оказалось четыре. Дошёл до второго торца — и торец этот тоже был зелёный, крашен той же казённой краской, и в нём белело точно такое же окно с крестом.

Твою дивизию…

Недоумок этот Вилли со своей приметой. «Сразу узнаете». Задача усложнялась. Выходило, что надо лезть внутрь и разбираться на месте. Я прикинул легенду: войду, а если окликнут, притворюсь больным. Раскашляюсь погромче, засиплю, изображу чахотку. Туберкулеза все боятся, и случайных собеседников моих, глядишь, сдует, как ветром. Я уже собрался было ступить на крыльцо.

И тут сзади послышался топот.

Бежали двое солдат, брякали карабины, и неслись они прямо на меня. Ну вот и за мной, мелькнула короткая мысль. Я наклонился, будто чтобы поправить

Но немцы вдруг протопали мимо меня, даже не взглянув.

Взбежали на крыльцо барака, громыхнула дверь, и они скрылись внутри.

От сердца отлегло. Я выпрямился, отступил в тень и стал ждать.

Ждать пришлось всего ничего. Дверь хлопнула, на крыльцо выскочили те же двое — а за ними, торопливо накидывая на плечи шинель, вышел пожилой мужчина.

Седой, но крепкий, никак не развалина. Аккуратная бородка-эспаньолка, круглые стёкла пенсне тускло поблёскивают в ночном свете. Густые седые брови щётками. Я разглядывал его из своей тени и понимал, что узнал бы без всяких примет, хоть Вилли и расписал мне отца в подробностях. Передо мной стоял вылитый Вилли, только состарившийся на тридцать лет. И только одно отличие было. Взгляд у старика был умный и цепкий, безо всякой шофёрской бестолковости.

Солдаты торопили его, один уже побежал вперёд, второй нетерпеливо оглядывался и повторял:

— Скорее, герр оберштабсарцт! Прошу вас, скорее!

Вилли не соврал. Отец его был здесь, служил врачом, и, судя по званию, врачом немалым. Оберштабсарцт — звание военного врача, эквивалент войсковому майору. Куда же тебя ведут среди ночи, доктор, и что у них там стряслось такое срочное?

Раздумывать было некогда: ещё минута, и его уведут. Нужно было рискнуть.

Я шагнул из тени навстречу, кашлянул в кулак и негромко проговорил:

— Герр Теодор Виммер.

Старик обернулся на своё имя, пенсне блеснуло.

— Кто вы?

Он приостановился, вглядываясь в меня, пытаясь узнать, но солдаты уже звали его дальше, в темноту, к станции:

— Герр оберштабсарцт, скорее! Нельзя терять времени!

— У меня к вам дело, — тихо и холодно сказал я, чтобы услышал только он. — Очень важное дело.

— Я тороплюсь. — Хирург развёл руками, пятясь за солдатами. — Подождите меня здесь, прошу вас. Я скоро.

И вся троица быстрым шагом ушла в темноту.

Ну нет, подумал я. Так не пойдёт. Ждать у крыльца, пока ты вернёшься неизвестно когда и неизвестно откуда, я не стану, у меня в развалинах умирает товарищ.

И я тихо двинулся следом.

* * *

Сестра Германского Красного Креста Матильда заканчивала вечерний обход. Сам обход сегодня припозднился, так как вечером привезли много раненых, и весь медицинский состав, включая и саму Матильду, был занят вновь прибывшими.

Раненые в палате переговаривались — вроде бы, негромко, а всё равно все шепотки, слова и стоны сливались в назойливый гул, прибиваемый ещё скрипом пружин и случайными стуками. А в дальнем углу, за ширмой из фанеры и натянутых полотнищ брезента, был выгорожен закуток для особенного пациента. Туда Матильда всегда заходила напоследок.

— Сестра Матильда, померьте мне ещё раз, — заканючил с крайней койки Штефан, разбитной пехотинец с простреленным плечом. — У меня опять жар.

— Я мерила только что, Штефан. У вас нормальная температура.

— А сейчас, говорю вам, у меня жар, — хитро щурился немец. — Он всякий раз начинается, когда вы входите. Спасите, прошу…

— Тогда градусник вам ни к чему, — отозвалась Матильда, не сбавляя шага. — Вас спасет только вёдерная клизма. А будете продолжать, скажу дежурному унтер-офицеру.

Соседи Штефана закашляли смехом. Подал голос и Йозеф, рыжеватый сапёр с соседней койки, у которого щека и челюсть были наглухо закрыты бинтами, а левый глаз заплыл багровым.

— Не везет тебе в любви, Штефан. Матильда у нас красивая, но суровая… может, мне повезет? — он подмигнул девушке, но та лишь покачала в ответ головой.

Штефан завозился на койке и кивнул на ширму.

— Лучше скажите, дорогая Матильда, этого когда-нибудь отсюда уберут? Лежит который день, как покойник.

— Язык придержи, — глухо буркнул Йозеф сквозь бинты. — Это целый оберст-лейтенант.

— И что с того?

— А то. Это Рейнгардт. Командир снайперов, тех, что прислали охотиться за русским Призраком.

— Рейнгардт… — Штефан приподнялся на локте и хмыкнул. — Плохая получилась охота, если Призрак первым добрался до охотника.

— Тише ты, тупоголовый… если он услышит…

— Да он с первого дня здесь в беспамятстве. Новеньких, вон, прямо в коридор кладут, а тут отдельная палата отгорожена.

— Это приказ начальника госпиталя, — хмуро отозвалась медсестра и, не дослушав, скользнула за полотнище.

В закутке она щёлкнула выключателем, и тусклая лампочка, свисающая на черном шнуре, осветила койку. На ватном матрасе, вытянувшись, лежал оберст-лейтенант с перевязанной головой, лицо и вправду было бледным и неподвижным, как у покойника. Повязка косо перехватывала лоб и правую глазницу, а левый глаз неизменно был закрыт.

За эти дни дежурств Матильда привыкла к нему и, чего уж таить от самой себя, привязалась. Пустословы за ширмой, все эти молодые и глупые солдаты с их шуточками, ни в какое сравнение не шли с этим молчаливым воином. Даже такой, изувеченный и бесчувственный, он оставался для Матильды крайне притягательным, и было в его молчании что-то особенное.

— Когда же вас отправят, господин оберст-лейтенант, — едва слышно выдыхала она, поправляя одеяло. — Господин Виммер говорит, что везти вас сейчас слишком опасно, ведь пульс у вас слабый, перелёт может вас добить. Окрепнете, тогда отправят в тыл, а там сделают операцию. Вот только как же вам окрепнуть, если с каждым часом шансов вам очнуться становиться всё меньше?

Свои мысли она специально произносила вслух, хоть и совсем тихо, чтобы эти дурни не вздумали гоготать ещё и об этом. И так проходу не дают. А всё же, если разговаривать, человек когда-нибудь услышит. Никакой он не покойник, а именно что человек.

И тут ей показалось, что веко пациента дрогнуло.

Матильда замерла с одеялом в руках. Ну точно, чуть шевельнулось, ей не почудилось, веко дёрнулось вверх, будто он слышал её и хотел ответить, да сил недоставало.

— Вы что-то сказали, господин оберст-лейтенант? — сердце ее забилось чаще, девушка наклонилась к раненому и проговорила чуть громче: — Скажите хоть что-нибудь. Дайте знак, прошу вас. Я тут же доложу господину Виммеру…

С губ раненого сорвался вздох, и челюсть шевельнулась, словно выдавливали слово.

— Господи, вы очнулись? Ну же, пожалуйста, я вас не слышу. — Матильда наклонилась к самым его губам. — Ещё разочек. Скажите…

— Русские… — выдохнули губы.

И глаз вдруг открылся.

Он открылся разом, во всю ширь,

За ширмой Штефан лениво прислушался к возне и решил, что сестра перестилает тяжёлому постель.

Потом полотнище дёрнулось, и на пол что-то громко упало.

— Сестра Матильда? — Штефан приподнялся. — Эй, у вас там…

Он сполз с койки, придерживая раненое плечо, заглянул за ширму и застыл.

Матильда лежала на полу, неловко подвернув руку, и не шевелилась. А оберст-лейтенант сидел на койке, прямой и неподвижный, и глядел сквозь Штефана единственным глазом. Взгляд этот, казалось, не видел ни Штефана, ни вовсе ничего.

— Господи… — просипел Штефан. — Что вы сделали…

— Караульные! — заорал из палаты Йозеф, колотя кружкой о спинку койки. — Пост, сюда! Санитара!

От входа в госпиталь уже грохотали сапоги. Двое часовых с поста ввалились в палату вместе с дежурным санитаром. А оберст-лейтенант Рейнгардт на всё это не повёл и веком. Он сидел и молчал, глядя прямо перед собой, в одному ему видимую точку.

* * *

Я стоял через дорогу от госпиталя, в тени, и ждал.

Врача завели внутрь, и соваться следом я не рискнул. Что ж, надеюсь, это ненадолго, сказал я себе и привалился к стене с самым скучающим видом, какой сумел изобразить.

Ненадолго и вышло, да только совсем не так, как я надеялся.

Сперва в окнах заметался свет. Потом внутри забегали, захлопали двери, послышались голоса, и переполох этот разрастался. Что у них там стряслось? Судя по крикам, на ноги поднялся уже не только медперсонал. Испугались чего-то? Вот бы связку гранат сейчас… Впрочем, этой ночью у меня была своя задача, и мысли о гранатах отошли на второй план.

Дверь грохнула, и на крыльцо выскочил Виммер.

— Значит, чините быстрее! — крикнул он кому-то внутрь. — А доложить я должен немедленно. Телефон им перебили, связисты спят… Сам дойду, тут рядом!

Он сбежал с крыльца, на ходу поправляя фуражку, и зашагал в темноту, мимо соседнего здания, куда-то в сторону. К своему бараку такой дорогой он бы не отправился. Стало быть, в комендатуру, и, стало быть, один.

Долго бы я ждал его у крыльца барака.

Теперь я отлепился от стены и догнал его в проулке, между глухих стен.

— Герр доктор, — окликнул я вполголоса.

Он остановился и обернулся. Взгляд у него был возбужденный, ещё не остывший от того, что он увидел там, в госпитале.

— А, это вы. — Он выдохнул и махнул рукой. — Что у вас? Мне сейчас не до вас, у меня…

— Я сейчас расскажу, с чем пришёл, и вы отбросите все свои дела, — сказал я тихо и холодно и вытащил из-за пазухи фотографию.

Я поднёс её к его лицу, и Виммер осёкся на полуслове. Глаза его за стёклами пенсне расширились.

— Откуда… — Голос у него чуть охрип. — Откуда это у вас?

— От вашего сына.

Он вскинул голову и всмотрелся в меня так, будто увидел впервые.

— Почему вы говорите с акцентом?

Скрывать акцент я больше не старался, ведь пришло время говорить начистоту.

— Потому что я русский. Вилли жив. Он у нас. Фотографию дал мне он, и он же рассказал, где вас искать.

Старик стоял и смотрел на меня, и пенсне его мелко подрагивало. Он больше не оглядывался ни на госпиталь, ни на комендатуру.

— Теперь многое зависит от вас, герр Виммер, — сказал я. — Очень многое.

* * *

— Слышите? — тихо проговорил Ванька и поднял палец. — Мотоцикл, кажись.

Леший прислушался. Издали, нарастая, катился ровный и басовитый рокот мотора. Тяжёлый немецкий мотоцикл с коляской. Таких Ванька за войну наслушался досыта.

— Едрёна вошь, да он прямо на нас едет. — Ванька подхватил автомат. — Приготовиться!

Пьетро лежал на брезенте без сознания, и грудь его часто и едва заметно поднималась. Вилли, связанный как брёвнышко, с кляпом во рту ворочался в своём углу. А Леший и без команды уже пристраивал автомат в проломе стены.

— Тише ты. Не кипишуй, — процедил он. — Может, мимо пронесёт.

— Ага, как же… Да прямо же на нас прёт, как по нитке. Будто знает кто, где мы сидим. — Ванька прицелился в темноту. — Так, Лешуков. Слушай приказ… Уходите. Развяжи этому малахольному руки, пусть Пьетро тащить помогает, а сам приглядывай. Я их встречу. Ну!

— Командир нашелся… Один раз ты меня уже прикрыл, и я ушёл. — Леший даже головы не повернул. — Второго раза не будет. Вместе встретим.

Ванька понял, что спорить с уркой — дело пустое, да и некогда стало спорить. Близко звук. Но тут мотор вдруг стих. Мотоцикл остановился загодя, шагов за полста примерно, не доехав до линии огня, будто седок почуял, что въезжает прямо им на мушку.

— Это ещё чего за фокусы? — Ванька повёл стволом. — Подъехали, встали и теперь, стало быть, тихой сапой к нам подбираться будут. Ну точно знают, что мы тут. Уходите, я сказал!

Леший вместо ответа только сцепил зубы, будто скалился, и плотнее вжал приклад в плечо.

И тут послышался стук.

Стучали негромко, камешком или обломком кирпича по пустотелой стене, и гулкое эхо расходилось по мёртвому дому. Три удара, пауза, два удара, пауза…

— Дятел, что ли, — выдохнул Ванька. — Не нравится мне всё это…

И осёкся. А потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Погодь! Ты слышал?

— Стук. Ну и чего? — напрягся Леший.

— Через плечо! Так это ж наш стук! Условный! Мы так по трубе стучим, когда ползём, чтоб свои не пальнули! — Ванька вскочил. — Скрипач! Как пить дать, Скрипач! Вернулся! И мотоцикл немецкий угнал, ну даёт!

— Не угнал, — послышался из темноты знакомый голос и шорох шагов.

* * *

Я вошёл в наше убежище, подталкивая перед собой доктора с медицинским чемоданчиком.

— Не угнал, — повторил я и опустил автомат. — Выдали. Вместе вот с ним.

— Виммера все знают, — пояснил я. — Его вечно дёргают к тяжёлым высшим офицерам у самой передовой, к тем, кого перевозить нельзя. У него особый пропуск. Нас пару раз остановили и тут же пропустили.

Вилли, увидев отца, завозился в углу, замычал громче сквозь кляп и вытаращил глаза. Виммер повернулся на мычание и поглядел на связанного сына. Губы его сжались, брови сошлись к переносице, и ни радости, ни отцовской муки я в этом лице не увидел. У меня внутри ёкнуло. Неужто Вилли соврал, и старик ему никакой не отец? Хороша тогда вышла бы ошибочка. Впрочем, никуда ты, старый, теперь не денешься, Пьетро оперировать всё одно придётся.

Но нет. Сын все же… Виммер подошёл к Вилли и спросил коротко:

— Ты что же, ранен?

Вилли замотал головой. Отец постоял над ним, окидывая взглядом, будто не верил, а потом снова заговорил, но как-то отстраненно:

— Я никогда в тебя не верил, Вильгельм. Считал никчёмным. Так оно и вышло. Хотелось бы мне ошибаться, но я не ошибся. Посмотри на себя. Ты простой шофёр. А теперь ты ещё и пленный шофёр. — Он помолчал. — Не бойся. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, ведь ты мой сын и я обязан. Но знай, что ты меня очень, очень сильно разочаровал.

Вилли зажмурился, и из-под век его поползли слёзы.

— Чего он сказал-то? — Ванька переводил взгляд с отца на сына.

— Назвал балбесом, — перевёл я по-своему. — Сказал, мол, непутёвый ты.

— Ишь ты. Тёпленькая встреча, семейная, — хохотнул Ванька и тут же спохватился: — И чего ты там стоишь, старый хрен⁈ Цел твой отпрыск! Раненый у нас тута! Иди смотри! Ну!

И, ухватив доктора за рукав, потащил его к Пьетро.

Глава 13

Виммер осматривал Пьетро, как нам показалось, тщательно. Попросил его приподнять, размотал нашу повязку и ощупал спину вокруг раны, потом достал из сумки стетоскоп и выслушал грудь с обеих сторон, справа и слева, подолгу задерживаясь на каждой точке. Посчитал пульс. Затем опустил рукава и выпрямился.

— Оперировать я отказываюсь.

— Что? — Я шагнул к нему.

— Здесь отказываюсь. Здесь я его только убью. — Голос Виммера звучал удивительно ровно, даже блёкло, будто он вёл утренний обход в своем госпитале. — Пуля осталась внутри, канал уходит под лопатку. Где она остановилась, я вам без снимка не скажу, а гадать в таких делах не намерен. Полезу вслепую, вскрою плевру или зацеплю сосуд, и он умрёт у меня под ножом. Мне нужен снимок. Нужен свет, стол и наркоз, ведь от такой боли он испытает шок, а бороться с шоком здесь мне нечем, тут ему даже кровь перелить не из чего. Здесь могу лишь рану обработать и перевязать. Резать не стану. И все…

Из этой речи я понял не всё, но вполне достаточно.

— Убьёте, так? Тогда я убью вашего сына, — холодно сказал я. — А потом вас. Если вы сыном не слишком дорожите.

Вилли в углу издал сдавленный звук. А Виммер даже не моргнул.

— Если вы убьёте моего сына сейчас, вам больше нечем будет на меня воздействовать.

— Верно, — согласился я. — Поэтому он умрёт у вас на глазах.

Мы смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда. Хирург явно просчитывал меня. Вернее, пытался.

— Мой сын не слишком умный парень, но я дорожу им…. и вас не обманываю, — проговорил он, наконец. — Делайте с нами что хотите. Станете заставлять резать его здесь, я вам гарантирую, он умрёт. И тогда вы всё равно убьете и меня, и Вилли.

— Хорошо. — Я кивнул. — Оперировать будете не здесь, а в своем госпитале.

— Что⁈. Вы с ума сошли!..

— Раненый говорит по-немецки. Свободно, как вы. Форма на нём ваша, вы её видели. Раненых вроде него вам за ночь привозят десятками, я видел. Назвать как — сейчас придумаем.

Я постучал по голове в подтверждение своих слов. Мол, доктор, я придумал, как вытащить вас сюда — и пациента могу внедрить, если понадобится. А мне уже очень даже понадобилось.

— Раненых оформляют, — возразил немец, не тратя никакой энергии на жесты или хотя бы интонацию. — У каждого документы, жетон, карта.

— Ночью привозят и мёртвых. Тех, кто умер в пути, которых ещё не внесли в ваши списки. — Я смотрел ему в глаза. — Вы врач, вас к мёртвым без пропуска пустят. Придумайте, как поменять их.

Я поводил рукой между Морелли и пустым местом рядом с ним, подразумевая неизвестного покойника. Виммер вполне меня понял.

— Вы предлагаете мне авантюру, подлог. Я рискую репутацией. Нет, ставка — моя жизнь!

— Если не согласитесь, вы рискуете сыном. И жизнью заодно тоже. Выбирайте.

Вилли, слышавший каждое слово, заерзал в углу и всё что-то бубнил сквозь кляп, и в мычании можно было разобрать одно и то же слово, повторяемое раз за разом. Фатер. Отец.

Я вынул у него кляп.

— Отец, прошу тебя! — выпалил Вилли, давясь словами. — Сделай, как он говорит! Хотя бы попытайся! Тогда у нас будет шанс, у обоих!

Я смотрел при этом на старика. Удивительно, но страха ни в его лице, ни в повадке так и не было. Но при виде трясущегося сына что-то в этом сухаре все же сдвинулось, и складки у его рта сделались глубже.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я попытаюсь. Но запомните, русский. Если меня раскроют, умрут все. И он, и я, и… Вилли.

— Значит, сделайте так, чтобы его не раскрыли. Вы там главный. Вот и придумайте.

* * *

К госпиталю мотоцикл с Пьетро и Виммером подъехал в самый разгар очередной ночной выгрузки раненых.

У крыльца бывшей школы стояли два грузовика, санитары таскали носилки, кто-то постоянно стонал, слышались короткие команды, и в этой сутолоке мотоцикл затерялся, встав в общий ряд, никого не удивив.

— Тяжёлораненый! — проговорил Виммер выбежавшему санитару, кивая на коляску, где обмяк Пьетро. — Ранение в спину, пуля внутри. В операционную, на стол, немедленно.

— Слушаюсь. А документы, господин оберштабсарцт? Писарь спрашивает всех с этой

— Документы потом. Сначала я его оперирую, потом будете оформлять. Выполнять.

* * *

Оперировали сразу, среди ночи.

В бывшем кабинете физики стоял полевой рентгеновский аппарат, питавшийся от тарахтящего за окном движка. Виммер велел сделать снимки в двух проекциях, и через несколько минут ему принесли ещё влажную плёнку. Он поднял её к лампе и облегченно выдохнул. Пуля остановилась у ребра, в толще мышц, в грудную полость она так и не вошла. Хотя ушиб и нанёс некоторый ущерб легкому, дело было поправимое.

Ассистировала сестра Хедвиг, худая немолодая женщина с умелыми и натруженными руками, у изголовья встал обученный санитар и давал дозированно эфир, капая на марлевую маску и следя за дыханием.

Виммер рассёк ткани по ходу раневого канала, зажимами перехватил кровившие сосуды, ранорасширителем развёл края и длинными щипцами пошёл вдоль канала к металлической тени, отмеченной на снимке. Металл царапнул о металл. Виммер захватил пулю, потянул, выпрямился и разжал пинцет над лотком.

Звякнуло.

— Грудная полость не вскрыта, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и перевёл дух. — Живучий.

Канал он вычистил, иссёк рваное, ушил глубокие ткани, а наглухо рану закрывать не стал, оставил отток. Потом стянул перчатки.

— В палату его. Приставьте кого-нибудь, пусть следит за дыханием и пульсом. Начнёт просыпаться, позовёте меня, и поскорее. Документы на него я сам утром оформлю.

Раненого унесли, и первый час у койки сидела молоденькая сестра: следила за дыханием и время от времени щупала запястье. Потом её вызвали к вновь прибывшим, и о послеоперационном пациенте она забыла.

А Виммер взял фонарь и пошёл в морг. Здесь, конечно, не было ни столов, ни хлорамина. Моргом называли обычный дощатый сарай на заднем дворе госпиталя, куда все последние дни складывали умерших. Набралось их уже около трех десятков.

Похоронная команда до госпиталя всё не добиралась — сперва собирали тела там, где они лежали под открытым небом, у дорог и на позициях.

— Ждите, — ответили на очередное требование вывезти мёртвых. — Ваши хотя бы под крышей. Ничего с ними не сделается.

На возражение, что крыша вовсе не мешает хозяйничать крысам, которые объедают покойников и плодятся, словно на кормушке в хлеву, только отмахнулись.

Над первым покойником Виммер даже не наклонился: не подойдёт, ведь у мертвеца на левом рукаве виднелся ефрейторский шеврон. Второй был немолод, лет под пятьдесят — для Пьетро не годился. В третьем по чёрному канту на погонах Виммер определил сапёра и, помедлив, пошёл дальше.

Только над четвёртым он присел. Сначала взглянул на погоны, потом достал из кармана стопку солдатских книжек, которые принес с собой. Нашел нужную.

Фельдфебель Эрнст Мельцер. Тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Пехота.

Возраст подходил, звание тоже. Ростом и шириной плеч, даже развитыми мускулами покойник напоминал Пьетро.

Виммер быстро оглянулся, спрятал документы обратно в карман, потом расстегнул ворот мертвеца и нащупал шнурок с овальным жетоном. Жетон был по какой-то причине цел, не переломлен, как у покойников. Впрочем, какая ещё причина? Спешка, вечная спешка, ведь раненых всё прибывало. Виммер снял его и убрал туда же, в карман.

Этого Мельцера привезли в сборной санитарной колонне, его не сопровождал никто из части. Да и опознать, с такими-то вопиющими порядками, будет некому, а тогда в госпитальном журнале он пройдёт как неустановленный военнослужащий, умерший в дороге и доставленный без документов.

Доктор Виммер не просто любил порядок, он почитал его единственно необходимым средством для результативной работы. И впервые не строгий орднунг, а именно чехарда фронтовой жизни могла спасти жизнь — его собственную и сына.

Так ещё до рассвета жетон оказался на шее у Пьетро, и итальянец во второй раз за последние сутки сменил имя. Теперь он стал Эрнстом Мельцером.

А сам Виммер сегодня не спал. Лично следил за состоянием особого пациента, руководил сортировкой и оказанием экстренной помощи вновь поступившим раненым. Провел еще две несложные операции. Так пролетела ночь.

Под утро сестра Хедвиг догнала Виммера в коридоре.

— Господин оберштабсарцт, можно вопрос. По ночному оперируемому, по Мельцеру.

— Слушаю.

— Я оформляла его карту и сверялась с журналом поступлений. — Хедвиг понизила голос. — Господин оберштабсарцт, фельдфебель Мельцер уже значится в журнале. В списке умерших при перевозке, с этой же колонны. Список сдал сопровождающий ефрейтор, я сама вписывала. А теперь Мельцер лежит у нас в палате живой. Получается, или же в журнале ошибка, или… там не Мельцер…

— Это наверняка ошибка, — ровно сказал Виммер. — Ефрейтор напутал. Ночью, при выгрузке, да после стольких часов пути, ещё не такое напутаешь. Как бы мы ни старались, ошибки множатся.

— Вероятно, так. Но исправить запись я не вправе, это же журнал. Я покажу его дежурному врачу после смены, пусть он исправит и подпишет.

— Дайте его мне. Я начальник госпиталя, я и подпишу. И снова всё станет правильно.

— Журнал сейчас у писаря, господин оберштабсарцт, он работал всю ночь, и сейчас ушел отдыхать… Будет только к полудню. — Хедвиг виновато развела руками. — У меня смена заканчивается, но после отдыха я всё сделаю, через дежурного врача, вы не беспокойтесь. Порядок есть порядок.

И она засеменила по коридору, всем своим видом показывая, что, как добросовестная сотрудница, не успокоится, пока каждая бумажка не окажется на своем месте.

Виммер глядел ей вслед и раздумывал о том, что будет, если дежурный врач увидит запись. Мельцер перестанет существовать, а отвечать за подлог придётся ему, Виммеру. А следом возьмут и живого свидетеля с койки в палате.

Да, таков порядок, но теперь всё это необходимо было предотвратить. В голове врача быстро созрел план.

Хедвиг после ночных смен отсыпалась в служебной выгородке при прачечной, и до вечера её никто не хватился бы. Утром, выждав час после последнего с ней разговора, Виммер постучал в её дверь.

— Кто там?

— Откройте, Хельга, — тихо проговорил хирург. — Это я…

— Господин оберштабсарцт? — Она открыла уже в ночной рубашке, с шалью на плечах, и за её спиной на тумбочке горела церковная свеча перед маленьким распятием. — Что-то срочное? Опять привезли раненных? Мне одеваться и выходить?

— Нет-нет… Одна минута, я больше не займу. — Он вошёл и прикрыл дверь. — Я подал ходатайство о вашем переводе в тыловой лазарет. Вы лучшая из моих сестёр, и я не хочу, чтобы вы сгорели здесь от непосильного труда. Днём зайдите ко мне, подпишете бумагу.

—

— Забудьте про журнал. Я всё улажу сам.

Она улыбнулась и повернулась к тумбочке, чтобы убрать молитвенник.

Хирург накинул шнур, приготовленный заранее — он лёг ей на горло. Хедвиг молча забилась, опрокинула табурет, свеча качнулась и погасла. Виммер держал ровно столько, сколько требовалось, и ни секундой дольше.

Потом он подтянул тело к потолочной балке, где торчал крюк от лампы, закрепил шнур и подвинул опрокинутый табурет ей под ноги. Постоял, оглядывая сделанное всё тем же вечно невозмутимым взглядом. Он достал бумагу, прошение Хельги, написал на ней резолюцию: «Отказано», и, смяв листок, бросил под ноги медсестры.

Вот, что подумает дознание: Хельге отказали в переводе, и она, не выдержав, покончила с собой, не желая оставаться в дымном и опасном Сталинграде, вздрагивая каждый день и каждую ночь от грохота и не зная, как дать отдых натруженному на этой адской работе телу.

Врач вышел и притворил за собой дверь.

* * *

Ближе к полудню Пьетро Морелли открыл глаза.

Спина горела, во рту стоял приторный химический вкус, горло саднило после эфира, и потолок над ним был незнакомый и серый в дневном свете.

Над койкой склонился человек. Забинтованная по самые глаза голова, виден только немецкий китель, а из бинтов глядел один весёлый глаз.

— Хенде хох! — рявкнул он и рассмеялся.

Пьетро ещё не понял, где он и что с ним, а пальцы уже нащупали на тумбочке холодную железную кружку и швырнули её в эту голову. Итальянец рванулся было, хотел вскочить, но лишь чуть приподнялся, и спину полоснуло такой болью, что в глазах на миг потемнело, и он осел обратно на койку. Кружка вскользь задела перебинтованного и с грохотом ускакала по полу.

— Эй, ты что⁈ — Забинтованный отпрянул, держась за голову. — Совсем спятил⁈ Шуток не понимаешь⁈ Я же пошутил, с прибытием поздравить хотел!

— Йозеф, заткни свой рот, дай спать! — рыкнули с дальней койки. — Нашёл над кем шутить, над только что прооперированным! Он не соображает еще.

Кругом заворочались, заскрипели койки. Пьетро повёл глазами. Судя по всему, это была больничная палата. Длинное просторное помещение, койки в три ряда, и на них…. немцы.

Ведь все они говорили по-немецки, между собой и с ним.

Фашисты!

Раненые солдаты, десятка два, кто в бинтах и под одеялом, кто в накинутом поверх нательной рубахи кителе. У дальней стены, за фанерной загородкой, поверху желтел свет, и у закутка стоял конвойный с карабином. Будто охранял особо опасного пациента.

А его не охраняли. Мысли двигались медленно, будто свинцовые. Это значит…

— Где я? — спросил Пьетро по-немецки, и голос ему показался сиплым и совсем чужим.

— Где-где. — Йозеф потирал ушибленную макушку. — В госпитале ты, чудак. Не видишь, что ли? Благодарил бы бога, что живой остался, а он кружками кидается.

Пьетро откинулся на подушку и прикрыл глаза.

Он в госпитале. В немецком госпитале, среди немцев — и никто его здесь не боится и в кандалы не заковывает. А сам он, похоже, после серьезного ранения…

Как он сюда попал — и что отвечать, когда спросят, да хотя бы на какое имя откликаться, Морелли понятия не имел.

Глава 14

Первым делом Пьетро ощупал под одеялом грудную клетку.

Плотная повязка дыхания не стесняла. Бинт был наложен из-под левой лопатки, через плечо и наперекрест по груди, и повязан умело и ровно. Так крови не видно, а, вот, что там на спине — на это глаз нет. Под лопаткой прощупывался толстый валик марли. Пьетро попробовал чуть отвести левое плечо и тут же замер. Резкая боль пронзила спину, и каждый глубокий вдох теперь отзывался ею заново.

Значит, всё-таки резали, подумал он.

Он лежал, глядел в потрескавшийся потолок и, словно разбитое фамильное блюдо, собирал по кускам, как могло выйти, что он сюда попал. Он тут почему-то числился своим, а раз своим, значит, лежит под чужим немецким именем. И речь свою теперь следовало всячески контролировать, не давать пробиться акценту. Никаких привычных весёлых, идущих вверх итальянских интонаций. Он уже сумел сойти за немца, за самого Мясника из Гамбурга, и теперь предстояло сойти снова, только на этот раз неизвестно за кого… Легенду ему, видимо, сделали, а вот проинструктировать забыли.

Он принялся проверять и ощупывать себя, сантиметр за сантиметром, только теперь уже не повязку на ране. Нательное белье на нём было госпитальное, застиранное до серости. На спинке койки, в ногах, висел китель. Пьетро скосил глаза и сразу заметил перемену. Погоны были уже другие: с белым пехотным кантом, серебристой унтер-офицерской тесьмой и одной звёздочкой фельдфебеля. Ни оранжевого канта полевой жандармерии, ни прежних жандармских знаков на кителе не осталось. Он повернул голову. В изголовье, на шнурке, болталась картонная бирка с номером и датой, и больше на ней ничего видно не было.

А потом под пальцами, на шее, обнаружился шнурок.

На шнурке висел металлический жетон. Пьетро нащупал овальную пластину с рубчиком-перфорацией поперёк середины и понял, что это за вещь. Опознавательный знак. Немцы звали его эркеннунгсмарке, цинковый овал с продавленной посередине насечкой, чтобы в случае смерти его можно было перегнуть и переломить надвое. Верхняя половина оставалась с убитым, нижняя уходила с донесением о потерях по служебной цепочке, чтобы мертвец не стал безымянным. Живой носил на груди обе половины разом.

Пьетро поднёс овал к глазам. На обеих половинах повторялась одна и та же вязь: номер, сокращённое обозначение части и группы крови. Имени не было. Имя должно быть в солдатской книжке, но книжки ему в палате не оставили.

Пьетро напрягся… что же делать? Спросят сейчас, как тебя звать, и всё, конец…

— Эй, очнувшийся, — раздалось слева.

На соседней койке сидел рыжий, с забинтованным лицом, что только что получил кружкой. Йозеф. Чуть дальше лежал второй, с рукой, подвешенной на косынке, звали его Штефаном.

— Чертовски тебе повезло, камрад, — сказал Штефан. — Тебя ж под нож на стол положили быстро, и ты вон, сразу очнулся, дышишь. Обыкновенно с такими, как ты, тянут до последнего.

— Почему? — сипло отозвался Пьетро.

— Так тяжёлых потом надо долго лечить и поднимать. И в первую очередь оперируют легких, ну и середняков, которых на ноги быстро поставить можно… и снова в бой отправить, —

— Не придумывай, Эмиль был в болевом шоке, — глухо заворчал Йозеф. — Его нельзя было резать, доктор так сказал.

— Нельзя или невыгодно? Сам увидишь, когда привезут очередного тяжелого. — Штефан нахмурился. — И кто потом станет разбираться, почему до него не дошли руки?

Правда была в его словах или окопная тоска, Пьетро не знал. Но если Штефан не врет, то фортуна на стороне Пьетро сегодня. Его-то самого прооперировали быстро, а ранение, судя по всему, явно не из категории «легких». Кто-то сильно постарался, чтобы его приняли первым. Кто и почему, вот вопрос.

— Ну чего молчишь, новенький? Как тебя зовут?

Итальянец снова тронул спасительный жетон на груди и кашлянул.

— Не соображаю я после эфира, — пробормотал он и отвернулся к стене. — Дайте отлежаться.

Немцы пока что только посмеялись, что новенький не в духе, и отстали.

Пьетро полежал, собираясь с силами, и через некоторое время попробовал встать. Разведать выходы, прикинуть, где двери, что за коридор и куда ведет. Он приподнял корпус. Тут же замутило. Во рту стало сухо, как в пустыне. Сердце заколотилось часто, по спине пополз холодный пот, а под лопаткой заныло толчками, в такт сердцу. Перед глазами поплыли жёлтые пятна, и он осел обратно на матрас. Тут же подошла сестра, бережно чуть надавила на здоровое плечо и уложила.

— Лежите! Ещё раз дёрнетесь, и снова закровит. — Она отогнула край одеяла, проверила повязку и укрыла его заново.

— Воды, — проговорил Пьетро. — Можно?

— Сейчас принесу. Пить можно, вставать нельзя.

А потом двухстворчатую дверь палаты распахнули настежь и внесли носилки с очередным раненым.

Санитары тащили их на руках, каталок в здешнем хозяйстве не водилось. На носилках лежал раненый с замотанной головой. Повязка его пропиталась кровью и была закопчена по краю, будто человека сначала перевязали, а уж потом вынули из огня или дыма.

— Кого несёте? — спросил Штефан.

— Связист штабной, — отозвался один из санитаров.

Дежурный врач указал на койку у стены, ту, что освободилась от сапера, и раненого переложили туда. Над койкой подвесили стеклянную бутылку с раствором, а резиновую трубку от неё вывели к руке. Врач склонился над ним, приподнял ему веки, поглядел на зрачки, ощупал голову.

— Рвота была? — спросил он санитара.

— Не видал, господин ассистенцарцт. Наверное, нет, он же без сознания.

— Наблюдать. Очнётся, доложите.

Транспортную повязку сняли. Под ней, над самым виском, открылась рваная рана: кожу рассекло осколком, крови натекло много. Рану промыли, наложили свежий бинт, обтёрли щёки и лоб от копоти и крови.

И Пьетро, скользнув по этому лицу взглядом, обмер.

Он знал этого человека.

Телефонист. Вернер Кнауф, с того самого командного пункта, при котором Пьетро служил переводчиком до своего побега и перехода на сторону Красной армии. Кнауф вечно горбился в углу над своим аппаратом, и Пьетро сотню раз проходил мимо него, когда его вызывали к пленным. Кнауф знал его в лицо, знал его голос, а самое главное — знал, что переводчик итальянец. Как связиста занесло сюда, непонятно, да и не так важно…. Теперь он лежал в десяти шагах, и хуже места для встречи было не придумать.

Стоит связисту очнуться и повернуть голову, и легенде фельдфебеля конец. И не только легенде.

Пьетро медленно, не показывая тревоги, отвернулся к стене. Взбил под щёкой подушку, подтянул её выше, загораживаясь, и горько пожалел, что бинты у него на спине, а не на лице. Лицо у него было открыто, всё, целиком. Он лежал, вжавшись в подушку, слушал, как за спиной устраивают Кнауфа, и ждал, что вот-вот тот застонет, откроет глаза и всё увидит. И узнает его даже со спины…

* * *

Вскоре в палату вошел врач. Судя по осанке и неторопливой походке — кто-то из руководства госпиталя. Так подумал Пьетро и не ошибся.

Врач скользнул по Пьетро взглядом, кивнул, шагнул ближе. Придвинул табурет и сел напротив Пьетро. Пьетро напрягся и по старой привычке сунул руку под подушку, где обычно держал пистолет, еще там, дома, в Турине.

— Давайте проверим пульс, — сказал доктор негромко и взял его за запястье. Помолчал, считая. — Так. Хорошо. Температуру после измерим. Пить вам теперь можно и нужно, сестра принесёт графин, поставит на тумбу.

Обычные докторские слова для чужих ушей. Санитар прошёл мимо, а врач вдруг наклонился ниже и перешел на шепот.

— Слушайте меня внимательно, я доктор Виммер. Отныне вы Эрнст Мельцер, фельдфебель. Это ваше имя, привыкайте к нему теперь же. Пулю из вас я достал, будете жить. — Он выдержал паузу. — И не принимайте это за заботу. Я буду честен… Пока вы живы, жив мой сын. Поэтому в вашем здоровье я заинтересован сильнее, чем вы можете себе представить.

Сын этого врача — заложник? Пьетро еле сдержал улыбку. Всё встало по местам. Вот, значит, чья работа. Значит, всё-таки Скрипач. И как же он это провернул…

— Какие у вас будут вопросы? — врач, хоть и был невозмутим, всё ещё старался говорить потише.

Пьетро и сам ответил шёпотом, на грани выдоха.

— Тот новенький, — итальянец незаметно кивнул на вновь прибывшего без сознания. — Он меня знает. Может раскрыть, когда очнется.

— Переведу его в другую палату. Смотрите, не выходите в коридор.

— А если он забредет сюда к кому-нибудь?

— Отдельной палаты у меня нет, — сказал Виммер. — Но этой ночью освободится одна койка за этой перегородкой, к которой без моего разрешения подходить нельзя…

Пьетро проследил за его взглядом. Там и вправду был отгорожен отдельный закуток.

— Сегодня ночью его увозят. На аэродром, дальше самолётом в тыл.

* * *

А ночью с аэродрома Питомник поднялись два транспортных «юнкерса», трёхмоторные Ю-52.

Рейс поставили на ночь. Борты привезли на фронт груз и обратным ходом забирали раненых. На обратный рейс погрузили тех, кого врачебная комиссия отправила в тыл на излечение: несколько лежачих, десяток ходячих, среди них двое штабных офицеров.

Взлетели. В брюхе головной машины было тесно и холодно. Гофрированная обшивка мелко дрожала от работы трёх моторов, их

Ходячие раненые сидели на откидных лавках вдоль бортов. Лежачий в этой машине сегодня был один. Его носилки закрепили ремнями к полу посреди грузового отсека, чтобы не поползли при крене.

Раненый не спал, был в сознании. Он лежал под толстым пледом в госпитальной рубахе, без каких-либо знаков различия, и смотрел единственным глазом в тёмный ребристый потолок фюзеляжа. Второй глаз скрывала повязка.

Ни страха, ни беспокойства, нормальных для поднятого высоко в воздух больного, в его взгляде не было. Только холодное, неподвижное внимание.

Рядом, на ближней лавке, скорчился молоденький ефрейтор Хайнц Дитрих с рукой в шине. Лицо его белело даже в полутьме. Летел он впервые, в Сталинград прибыл на поезде, а теперь вот возвращался по воздуху. Каждый воздушный ухаб отзывался в нём сдавленным стоном, и от страха и странной детской обиды он готов был вот-вот расплакаться.

Ночь приключилась лунная, и западный край неба был светлее восточного. Головная машина шла чуть выше и левее, и на этом светлом краю её угловатый силуэт вырисовывался четко.

А потом темнота позади головного коротко вспыхнула.

Атакующего никто не увидел. Только из темноты вдруг вытянулись две длинные строчки трассеров. Они прошили левый мотор и ударили в корень крыла. Двигатель вспыхнул почти сразу. Огонь побежал по плоскости крыла, разгораясь с каждой секундой, и «юнкерс» начал заметно отставать и терять высоту.

Несколько долгих секунд он ещё держался в воздухе. Люди во второй машине прильнули к бортовым окошкам и молча смотрели, как рядом с ними умирает такой же железный летун. Пламя уже охватило крыло и тянулось к фюзеляжу, но машина всё ещё шла вперёд, будто пилоты могли бы удержать её одной лишь силой воли.

А потом ведущий «юнкерс» резко завалился влево. Нос пошёл вниз, правое крыло задралось к небу, и горящая машина с ревом устремилась к земле.

Ведомый самолет, в котором летел Рейнгардт, дёрнуло в сторону. Это пилот, не дожидаясь новой атаки и опасаясь врезаться в падающий ведущий, резко отвернул и повёл машину в сторону. Раненых на лавках швырнуло друг на друга; кто-то вскрикнул, кто-то сумел здоровой рукой вцепиться в край сиденья.

С верхней огневой точки самолета по невидимому противнику ударил MG-15 — бил почти наугад, туда, откуда только что пришли трассы. Стрелок дал ещё одну очередь, но в темноте противника уже не было видно.

Горящий ведущий уходил вниз прямо перед ними. Несколько секунд ведомый шёл следом, сближаясь с густым чёрным хвостом дыма, потом пилот ещё круче отвернул. Машина краем вошла в дымный след, будто маскируясь в нём. В грузовом отсеке сразу запахло гарью, и кто-то закричал:

— Горим!

Но дым быстро вытянуло наружу. Моторы продолжали работать ровно.

А внизу вспухло зарево. Ведущий «юнкерс», наконец, ударился о землю, и красный отсвет на мгновение пробежал по гофрированной обшивке ведомого, высветил лица у окон и погас.

Пилот больше высоты не набирал. Второй «Юнкерс» шёл на малой высоте, уходя прочь от места атаки, а тёмная степь быстро скользила под крылом.

Горела не их машина. Им повезло.

Дитрих отнял ладонь от лица. Он, уже не стесняясь, всхлипывал, трясся и всё не мог поверить, что цел.

— Боже… — забормотал он, ощупывая себя здоровой рукой. — Мы живы… Господи, спасибо. Спас…

— Бог здесь ни при чём, солдат.

Голос был холодный и тихий. Говорил лежачий. Ефрейтор вздрогнул и обернулся.

Одноглазый, приподнял голову, смотрел на него в упор.

— Наш пилот увидел трассы первым и отвернул, — проговорил он. — Русский выбрал другую машину. Вот почему вы живы, ефрейтор.

— Но это же… это же случай…

— На войне случайности редки… — Одноглазый говорил по-учительски строго. — Мы сами вершим свою судьбу. Свою и судьбу своих врагов. Хотите жить, ищите любую возможность. Молиться будете потом, когда ничего не будет угрожать…

Дитрих смотрел на него и понемногу переставал всхлипывать. Про боль в руке он, кажется, забыл. Распрямился на лавке и весь подался вперёд, к носилкам.

— Кто вы? — тихо спросил он.

Одноглазый смотрел на него и молчал.

* * *

А в госпитале той же ночью готовили к операции вновь прибывшего связиста.

Виммер подошёл к его койке при обходе. Приподнял раненому веки, посветил фонариком в один зрачок, в другой и задержался над правым. Потом взял пальцами запястье и долго держал, глядя на часы.

— Плохо, — сказал он подошедшей операционной сестре, молчаливой Ильзе. — Правый зрачок шире левого и на свет почти не отвечает. Пульс сорок восемь. Сознания нет. Кто его смотрел при поступлении?

— Ассистенцарцт Зайдель, господин оберштабсарцт. Днем, в общем потоке. Обработал рану, наложил швы.

— А дальше?

— Сопровождающий санитар говорил, после грузовика он ещё отвечал. Имя назвал, часть. Потом его стало клонить в сон, а когда определили в палату, он не приходил в себя.

— И все решили, что он просто оглушён. — Виммер отогнул край повязки. Марля над виском снова пропиталась кровью. — Они увидели кровь снаружи и решили, что вся беда там же. А беда под костью. Висок разбит, и, боюсь, повреждена оболочечная артерия. Кровь копится под черепом и давит на мозг, оттого он и лежит бревном, оттого и зрачок такой. Готовьте операционную. Немедленно, каждая четверть часа теперь против него играет.

— Позвать ассистенцарцта?

— Зайделя не будите, наработал уже. Берите наркозного санитара, справимся втроём. И наркоз держать самый лёгкий, он и без эфира спит, следите за дыханием.

Связиста перенесли на стол в операционную. Виммер вскрыл висок, обнажил кость, и под пальцами его обозначилась трещина. Он расширил доступ, вошёл под кость, и наружу подалась тёмная густая кровь.

— Вот причина, Ильза, — сказал он. — Кровь под костью. Смотрите, сколько набралось. Весь день копилась, пока снаружи меняли повязки.

Хирург работал быстро. Сгустки уходили один за другим, освобождая твёрдую мозговую оболочку от давления. Через несколько минут санитар у изголовья негромко сказал:

— Дыхание ровнее.

Виммер посветил в правый глаз. Зрачок всё ещё оставался шире левого, но теперь едва заметно ответил на свет.

— Хорошо. Теперь ищем источник. Если сосуд не закрыть, гематома наберётся снова.

Он осторожно повёл инструментом вдоль внутренней поверхности кости, туда, где должен был проходить повреждённый сосуд.

И вдруг из-под края кости ударила

— Средняя оболочечная, — бросил Виммер. — Из костного канала. Зажимом не взять. Тампон!

Ильза подала марлю. Виммер прижал её к источнику. Тампон мгновенно пропитался кровью.

— Ещё.

Он сменил его, прижал снова.

— Давление падает, — сказал санитар у изголовья.

— Пульс?

— Редкий. Слабый.

Кровь продолжала пробиваться из-под тампона. Виммер не поднимал головы.

— Ещё один. Быстро.

Через минуту дыхание пациента стало редким и неровным.

— Пульса почти нет… — Санитар замолчал, снова прижал пальцы к шее. — Не нахожу.

Виммер ещё несколько секунд продолжал работать. Потом выпрямился.

— Кончено. Опоздали. Компрессия продолжалась слишком долго. Если бы гематому распознали при поступлении, у него был бы шанс. Ильза, запишите: тяжёлая черепно-мозговая травма, внутричерепное кровоизлияние. Смерть во время неотложной операции.

Ильза не пошевелилась.

— Господин оберштабсарцт… До того, как вы провели инструментом под костью, там не кровило. Я видела. Поле было почти сухим.

Виммер посмотрел на неё.

— Естественно. Потому что повреждённый сосуд держал тромб. Гематома сама его тампонировала. Мы сняли давление — кровотечение открылось снова.

— Но оно началось именно после вашего движения.

— Потому что я искал источник, Ильза. Если его не найти и не закрыть, больной получает новую гематому через несколько часов. Это первое, чему учат хирурга при таком кровотечении.

Она продолжала смотреть на него.

— Вы вторые сутки на ногах, — сказал Виммер уже спокойнее. — Идите отдыхать. А в журнал внесите то, что я сказал.

Ильза опустила глаза и взялась за журнал.

* * *

Утром Пьетро разбудил голос Йозефа.

— Слыхал новость, Мельцер? Связист-то, которого вчера принесли, ночью умер. Прямо на операционном столе, под ножом.

Пьетро повернул голову. Койка у окна стояла пустая, застеленная без единой складки, и стеклянную бутылку из-под раствора уже унесли.

— Жаль, — сказал он ровно. — Молодой?

— Не знаю. Не успели познакомиться.

Пьетро прикрыл глаза.

Вернер Кнауф так и не очнулся. Опасности больше не было, и лежать под именем Мельцера стало вдруг спокойней.

Но Пьетро прекрасно знал цену этому спокойствию. Пока вы живы, жив мой сын, сказал вчера хирург. И под лопаткой у Пьетро заныло, хоть рану он и не тревожил.

Глава 15

На второй день после нападения на дом Лангенау за Рудольфом пришли. Он стоял в карауле во внутреннем дворике. После налёта охрану усилили, и теперь карабин приказали держать не за плечом, а в руках, всегда готовым к стрельбе.

Во дворик вошли трое. У двоих были на груди бляхи полевой жандармерии на цепях. Третий шагал впереди в штатском — тёмное пальто, фетровая шляпа. Шагал энергично, не подстраиваясь под сопровождающих. Был в гражданском, но военную выправку пальто скрыть не могло.

Рудольф узнал его. Бледное лицо с красноватыми глазами, гладко выбритые виски под полями шляпы. Штольц, фельдполицайсекретарь из группы тайной полевой полиции при Шестой армии. Тот самый, что допрашивал его в госпитале Гумрака после смерти Крауса, Баварского Охотника, и задавал весьма каверзные вопросы.

Второго из троицы он тоже уже видел — этот обер-фельдфебель полевой жандармерии с двойным подбородком в госпитале только подпирал спиной дверь палаты и ничего не говорил. Тогда он был словно тенью Штольца, но на этот раз произнес:

— Рядовой Фогель! Пост сдать. Смена пришла.

Подошел солдат из комендантской команды и молча занял место у входа. Рудольф понял, что все плохо, очень плохо, но виду не подал, надел маску недоумения. За последние месяцы владеть «масками» он отлично научился. Так что теперь хоть и удивлённо, но послушно передал пост и не слишком ловко закинул карабин за спину.

— А мы ведь с вами уже знакомы, Фогель, — сказал Штольц, сунув руки в карманы.

— Так точно, господин Штольц. Госпиталь в Гумраке. Вы приходили ко мне после ранения.

— Вы тогда вышли сухим. — Штольц чуть наклонил голову, разглядывая собеседника. — Перед тем как приехать сюда, я ещё раз перечитал запись нашего разговора. Очень складная история получилась. И каска с пулевой отметиной русского снайпера, которую вы так удачно потеряли. И погибший унтер-офицер Краус, которому вы якобы не мешали сделать выстрел, а всего лишь дёрнулись от выстрела русского. И случайные раны на обоих плечах, якобы вы напоролись на что-то железное.

— Я не понимаю… Как же она может быть нескладной? Так всё и было.

— Теперь я вам не верю, — продолжил Штольц. — Сдайте оружие.

— Господин Штольц, я… я говорил правду.

— Я отправил запрос в Росток, в гимназию, где вы учились. — Штольц выдержал короткую паузу. — Проверяли вашего одноклассника, того самого, который, по вашим словам, перешёл на сторону Красной армии. Так вот, он пропал без вести ещё в сорок первом, под Гомелем. Никаких сведений о том, что после этого он появился на Восточном фронте, нет. И уж тем более нет никаких следов его пребывания в Сталинграде.

Штольц несколько секунд смотрел на Рудольфа, затем продолжил тем же спокойным и даже будничным голосом:

— Вы арестованы по подозрению в пособничестве противнику, Фогель. Материалы расследования будут переданы в военный суд. Как именно там квалифицируют ваши действия, я предсказывать не стану. Молитесь, чтобы вам оставили возможность искупить вину на фронте и отправили в пятисотый батальон. Если нет — вас ждёт расстрел…

— Я солдат, господин Штольц. — Рудольф выпрямился ещё сильнее. В голосе появилась обида — сдержанная и, главное, убедительная. — Я исполнял свой долг, как исполнял его всегда. Мне не в чем себя упрекнуть ни перед Германией, ни перед моими командирами. Пусть расследование разберётся.

Штольц подошёл ещё на шаг и едва заметно шевельнул пальцами. Жандармы разошлись по сторонам, так что теперь Рудольф стоял между ними. Стволы обоих МП-40 смотрели ему в грудь. Часовой у дверей дома вытянулся, и Рудольф перевёл взгляд на крыльцо.

Лангенау уже выходил из штаба. Он неспешно спустился по ступеням и остановился рядом со Штольцем.

— Фогель.

Рудольф повернулся к нему и вытянулся.

— Герр оберст…

Лангенау несколько секунд молча смотрел на него.

— Вы меня разочаровали, Фогель. Я вам верил. Ещё вчера подписал представление на производство вас в ефрейторы и на награждение Крестом военных заслуг второй степени. А сегодня вынужден присутствовать при вашем аресте.

— Герр оберст… Это ошибка…

Рудольф невольно подался вперёд. Стволы автоматов тут же качнулись вслед за ним, и он остановился.

— Оружие,

Рудольф не двинулся. Он сразу прикинул расстояние до жандармов и оберста и то, как все они стояли. Карабин сейчас бесполезен: пока снимешь его с плеча, приведёшь в положение для стрельбы и дошлёшь патрон, два МП-40 напротив успеют дать очередь.

Рудольф медленно поднял правую руку к плечу, взялся двумя пальцами за ремень и начал стягивать его вниз. Ремень шуршал по сукну шинели. Обер-фельдфебель чуть довернул МП-40. Штольц смотрел не мигая.

Карабин медленно сошёл с плеча. Рудольф, удерживая его за ремень, замер, будто испытывая терпение жандармов.

— Без глупостей, Фогель, — не выдержав, проговорил Штольц, в руке его, как у ловкого фокусника, неизвестно откуда появился пистолет. Ствол глядел Рудольфу в живот.

— Одно неловкое движение с вашей стороны, — всё так же спокойно продолжал полицейский, — и я выстрелю вам в живот. Это очень неприятно, а умирать будете долго.

Такого пистолета Рудольф прежде не видел. Небольшой, из светлого металла, с мелкой насечкой на затворе — оружие скрытого ношения. Возможно, личное.

Но сопротивляться Рудольф и не собирался. Он уже просчитал и понял, что шансов нет. Вот только хотелось почему-то не показать им страха. Потому он и позволил себе немного потянуть время, посмотреть, насколько крепки нервы его конвоиров. Судя по тому, как подобрались жандармы, пощекотать нервы получилось. Хотя и самому Рудольфу этот поступок показался странным. Ещё несколько месяцев назад он послушно выполнял любой приказ и даже представить не мог, что станет вот так стоять под направленными на него стволами и всерьёз прикидывать, кого можно успеть достать первым.

Мать когда-то говорила ему:

— Руди, ты мягкий и добрый человек. Но весь в отца. Вас обоих лучше не доводить.

Что именно она имела в виду, Рудольф тогда не спрашивал. Да и не слишком верил — просто хотела мама похвалить, а вышло как-то странно и не очень понятно. Теперь, пожалуй, он понял, о чём это она.

Отец бы удивился.

Рудольф сдал карабин. Подошедший жандарм снял с рядового ремень и забрал каску.

— Следуйте с нами, — приказал Штольц.

Повели его через двор, к машине. И по дороге Рудольфа всё больше занимала одна тревожная мысль. О том, что его забрали, в доме Потапова никто не узнает. Исчез человек и исчез. Подумают, убили. Или сбежал. Сообщить бы им, да как теперь сообщишь…

— Герр зольдат! Гельд! (Господин солдат! Деньги!)

Наперерез конвою, придерживая съехавший на глаза картуз, нёсся чумазый мальчишка.

— Дяденька! А деньги⁈ За десять чисток не заплатил, а сам уезжать собрался⁈

— Меня задержали, оборванец, — отозвался Рудольф с самым отчётливым презрением, какое был способен изобразить. — А ты со своими медяками лезешь.

— А кто ж заплатит-то? — не унимался мальчишка, семеня рядом.

— Когда выпустят, тогда и заплачу.

— А когда выпустят?

— Скорее всего, никогда. Пошёл вон!

Рудольф даже замахнулся, примериваясь отвесить подзатыльник, но мальчишка ловко увернулся, будто ждал подвоха.

Отыграно всё было так, что ни одна душа во дворе не усомнилась. Прислуга клянчит своё, солдат его гонит. Дело привычное. Платили чистильщику сапог немцы не всегда, а то и вовсе награждали вместо монеты тумаком. Такова была порода «победителей», считавших себя самой культурной нацией в мире.

Странное дело, подумал Рудольф. Убивать сослуживцев меня совесть не гложет. А обидеть пацана, пусть и понарошку, отчего-то с трудом рука поднялась.

Его усадили в машину, всё так же между жандармами, и увезли.

Андрюшка долго смотрел вслед. Потом почуял на себе взгляд и обернулся. У крыльца стоял полковник. И смотрел он не вслед машине, а прямо на мальчишку.

Андрюшка свою роль не забыл: скривился, шмыгнул носом и плюнул вслед уехавшему автомобилю, будто по-своему проклял. Полковник постоял ещё немного, развернулся и ушёл в здание.

Из дома Потапова Андрюшка вернулся сюда только вчера. Таскал воду на кухню за миску горячего, подносил дрова к печам и по-прежнему начищал сапоги. И смотрел.

* * *

В дом Потапова мы вернулись втроем. Я, Леший и Ванька, а пленного Вилли нельзя было тащить с собой. Если потом придется его обменивать на Пьетро, немец не должен знать про секретный лаз. Оставили его в надежном, как мне казалось месте.

И вот мы дома. Нас обнимали, тискали, хлопали по плечам. За Ваньку я даже испугался — ему после плена и побоев лишний раз рёбра трогать бы не следовало. И вот спасенного Морячка сгребли в охапку и уже собрались качать, но он отбился, ругаясь и смеясь одновременно. Леший от объятий пятился бочком, словно от чумы, однако достали и его. И тогда даже он, не выдержав, принялся скалиться во весь рот.

— А итальянец наш где? — опомнившись, спросили сразу с нескольких сторон. — Неужто?..

— Живой, — ответил я. — Ранен только здорово. В надежном месте.

Подробностей всем не стал рассказывать, разве что Прохорову доложу.

За наше отсутствие у Дома тоже приключились потери. В ходе очередной атаки убило двоих: Дубовика, который вечно выменивал махорку, и молчаливого пулеметчика Кравцова, который то и дело хвастался своей серебряной трофейной ложкой. Обоих схоронили ночью во дворе, прямо у стены, рядом с теми, кого дом уже потерял до них. Там уже образовалась маленькое кладбище Дома Потапова.

Мы помолчали, сняв шапки, а потом пошли в общий зал. У лестницы меня и перехватил Прохоров. Стиснул руку в своей, тряс и несколько секунд разглядывал с головы до ног, словно проверял, всё ли на месте.

— Живой, чертяка. Ну, здравствуй. Отсыпайся, завтра пойдёшь к ротному в командный пункт. Приказано явиться, как объявишься.

— Иваненко?

Лицо Прохорова сразу изменилось.

— Убило Иваненко.

Мы снова помолчали.

— Новый теперь у нас ротный, — продолжил Прохоров, и в глазах у него вдруг появилась хитринка. — Вот он на тебя посмотреть и хочет.

— Кто?

— Увидишь. И группу свою снайперскую прихвати всю. На неё тоже поглядеть желают.

Группа моя, к счастью, тоже была уже дома. Алия, Гришка Демидов и Саян Чаптыков после того, как прикрыли нас из заброшенной школы, благополучно отошли под шумок, до темноты пересидели в развалинах и прошлой ночью вернулись через лаз. Все трое целые.

Алия при виде меня расплылась в улыбке, но тут же сделала строгое лицо. Гришка вцепился в руку обеими ладонями и тряс так, будто я

— Однако, хорошо.

В переводе с саяновского это означало длинную и чрезвычайно прочувствованную приветственную речь.

* * *

На следующий день утром к нам явился гость. Пришел через траншею, что связывала дом с нашими позициями.

— Товарища Сотникова можно? — раздалось от лестницы. — Скрипача мне бы.

У входа стоял молодой мужчина в штатском и с фотоаппаратом на груди. Коротко остриженный, гладко выбритый. Лицо казалось знакомым, только я никак не мог понять, откуда. Будто видел когда-то, но очень давно.

— Не узнаёте, — огорчился он. — А ведь мы встречались, товарищ Сотников. Хутор Цыганская заря, вы в госпитале были, а мы концерт давали… Я на аккордеоне аккомпанировал артистке Звягинцевой.

Тут я, наконец, вспомнил.

Точно! Ухажер певицы, Виолетты Звягинцевой. Сильно он изменился, где же стрижка с бриолином, усики актерские, манеры аристократические? Нет всего этого.

— Вот так встреча. Ты каким ветром здесь, артист?

— Спецкор, — с заметной гордостью ответил он. — «Сталинградская правда». Редакция направила меня сюда, в Шестьдесят вторую. Мне материал про снайперов поручили. Про вашу группу и про вас, если позволите.

— Давай на «ты»… С каких это пор ты газетчик?

— А я с газет и начинал. До филармонии два года в районке проработал. Аккордеон потом вот меня увёл на музыкальную стезю. — Аркадий было улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Попросился на фронт. Правда, вот, штатским пока.

— С чего вдруг? Бронь была, филармония, концерты. Живи себе.

Он замялся и машинально повертел фотоаппарат.

— Да это дело такое… Из-за Виолетты Сергеевны, если честно. Я ведь ей предложение сделал, товарищ Сотников. Руки официально попросил. А она отказала.

Я ничего не сказал, будто меня это ни на какие мысли и воспоминания и не наводило.

— Только вы не подумайте, она не смеялась. Наоборот, очень спокойно сказала. Трудно, говорит, Аркадий, уважать мужчину, который держится за бронь, когда другие воюют. Я и решил: вернусь с фронта, докажу, что не хуже других, тогда, может, согласится.

Он посмотрел на меня с такой искренней надеждой, что мне сделалось неловко.

— Как думаете? — добавил он.

А у меня имя Виолетты отозвалось внутри неприятно близко. Я сунул руку в нагрудный карман. Там, всегда со мной, лежал бязевый платочек с вышитой синей буквой «В». Я нащупал его сквозь ткань немецкого кителя.

— В окопы бы тебе, Аркаша, — сказал я. — Раз уж решил доказывать.

— Так ведь и о тех, кто в окопах, кто-то должен народу трудовому рассказать, — серьёзно ответил он. — Не всем же оружием работать. Можно и пером пользу приносить. Я после одного случая окончательно решил.

— Да? И какого?

Спросил я, правда, всё-таки с некоторой ехидцей, хотя и настраивался держаться ровно. Аркадий, впрочем, этого не услышал. Задумавшись уж слишком крепко, он молчал.

— Вы не слышали? Бригады нашей больше нет.

И Аркадий рассказал, как их бригада ездила по левому берегу — выступали в тыловых госпиталях, при артиллерийских частях, на перевалочных пунктах. Везде, где только удавалось собрать бойцов.

Передвигались на полуторке. В кузове — реквизит, костюмы, инструменты, нехитрый скарб и сама бригада. Ехали от одного места к другому, порой по целому дню тряслись по проселочным дорогам.

На одном из переездов Виолетте Сергеевне вдруг стало дурно. Замутило так, что она поспешила отойти подальше от машины, в неглубокую балочку у дороги. Аркадий пошёл следом — поддержать, воды принести.

И тут со стороны Волги накатил моторный гул. Сперва никто особенно не насторожился. Самолёты над степью ходили постоянно, но то были свои. Но гул быстро нарастал, и вскоре из-за облаков вывалился немецкий самолёт. Накрыл тенью, стал низко заходить.

Первая очередь легла вдоль обочины. А потом пыль фонтанчиками побежала к полуторке, очередь прошила кузов. Кто-то успел спрыгнуть, кто-то бросился от машины в степь. Самолёт же пронёсся над дорогой, лёг в разворот и пошёл на второй заход.

Аркадий, сам не помня как, повалил Виолетту на дно овражка и накрыл собой.

А потом послышался взрыв. Ударило так, что земля под ними вздрогнула. Несколько секунд Аркадий слышал только звон в ушах. Когда все стихло и они, наконец, поднялись, полуторки уже не было. На дороге горел искорёженный остов, а вокруг лежали коллеги, на которых Аркадий после первого быстрого взгляда старался не смотреть.

Все, кто остался у машины, погибли — и артисты, и шофёр дядя Костя.

— Вот так, товарищ Сотников, — тихо закончил Аркадий. — Если бы Виолетте Сергеевне тогда не стало плохо, мы бы оба остались возле машины. Выходит, её нездоровье нас и спасло.

— А сейчас она как?

— Жива. В Саратов вернулась. Только прихварывает последнее время, бледна. — Он вздохнул, но через секунду уже снова оживился. — Она вас помнит, между прочим. После вашего выступления в госпитале мы весь вечер обсуждали. Я даже приревновал тогда немного, каюсь.

Я слушал его и видел перед глазами ту прекрасную певицу с невероятным голосом и то, как она пела «Синий платочек».

— Ладно, журналист. Задавай свои вопросы, — перевел я тему. — Только скорей, а то меня новый ротный на КП вызывает.

* * *

Когда стемнело, мы всей группой пошли ходом сообщения на ротный командный пункт.

Шли гуськом, пригибаясь еще больше в тех местах, где кромка осыпалась. Я всё гадал, кого успели поставить вместо Иваненко. Прошлый ротный был нормальный мужик, хотелось надеяться, что и новый будет под стать, хотя, учитывая голод в командирских кадрах, поставить могли кого угодно.

Блиндаж ротного был тем же самым, уцелел, несмотря на смерть командира. Врезан в склон оврага и перекрыт бревнами в три наката. У входа нас встретил часовой с мосинкой, с примкнутым к стволу штыком. Нырнул внутрь и доложил. Снова показался:

— Заходите.

Я отвёл брезентовый полог, шагнул внутрь и уже набрал воздуха для доклада, да слова застряли в горле.

За дощатым столом над картой сидел молодой лейтенант. Я в одну секунду отметил про себя: похудел, конечно, но крепок в плечах остался, только ранней седины в висках прибавилось, которой прежде я не замечал. Возле стенки стояла палка-костыль с резной ручкой.

Потапов.

Михаил Андреевич Потапов собственной персоной.

— Товарищ лейтенант… — начал я было по уставу, но на этом весь устав и закончился. — Андреич! Живой!

Я подскочил к нему, он с

— Алексей! — только и выговорил он и первым сгреб меня в охапку.

Обнялись как старинные друзья. Я отстранился и оглядел его внимательнее. Он стоял без посторонней помощи, только слегка берёг бок, чуть скривившись. Палка, видно, нужна была при долгой ходьбе. А глаза остались прежними — спокойными и упрямыми, потаповскими.

— Как же вы?.. — Вам же долечиваться… Говорят, комиссовать собирались подчистую. Или врут?

— Собирались, — с подтвердил он. — Но я допёк. Сначала вообще в нестроевые определяли. Я заключение оспорил, добился переосвидетельствования. Доконал врачей так, что они меня, наверное, теперь во сне видят. Хожу вот сам, только бок только после долгой ходьбы ноет, потому и палку таскаю. Повезло мне, велика сейчас нехватка командиров на Сталинградском фронте.

Он кивнул на свою «третью ногу».

— Я ведь обратно к вам просился. В дом. А мне сказали: хватит с тебя, Потапов, у тебя там слишком жарко. И дали вашу роту. Иваненко вот… не уберёгся.

Он замолчал. Я тоже не торопился нарушать эту тишину. Потом Потапов расправил плечи, и вот передо мной снова стоял командир роты.

— Ну, хватит. Становись. И группа твоя пусть заходит.

Блиндаж сразу стал тесным. Кроме меня и Потапова здесь еще были командиры и сержант, которых я даже сразу и не увидел. Не до них было. А теперь вошли Алия, Гришка, Саян и выстроились у стены. Следом протиснулся Аркадий с фотоаппаратом, пристроился в углу и пока молчал.

Потапов взял со стола первый лист.

— Приказ по дивизии, — произнёс он уже совсем другим, официальным голосом. — За отличие в боях и высокое снайперское мастерство младшему сержанту Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание «сержант».

Он положил приказ на стол, но садиться не стал. Вместо этого взял второй лист, расправил его и на этот раз посмотрел на меня уже без улыбки.

— Это ещё не всё.

— Приказ войскам Сталинградского фронта. От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.

В блиндаже стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в гильзе-лампе.

Потапов ещё раз посмотрел в бумагу.

— Сотников лично уничтожил свыше семидесяти солдат и офицеров противника, в том числе одиннадцать подготовленных снайперов. Неоднократно выполнял специальные задания командования в расположении противника. Организовал подготовку молодых снайперов, передавал им боевой опыт и обеспечил подготовку снайперских кадров для частей армии.

Потапов опустил лист.

Я всё ещё стоял смирно, пытаясь уложить услышанное в голове. Сержант. Орден Красного Знамени. Слова были понятные, знакомые, только почему-то никак не хотели связываться со мной.

Потапов достал из полевой сумки небольшой футляр и открыл его. В жёлтом свете лампы блеснула красная эмаль.

— Сержант Сотников, выйти из строя.

Я шагнул к нему, и ноги чуть дрогнули.

Потапов приложил орден к левой стороне моей гимнастёрки, проколол ткань острием карандаша и изнутри навернул гайку. Возился неторопливо, стараясь посадить награду ровно. Только когда закончил, я заметил, что пальцы у него подрагивают.

Он отступил на шаг, оглядел свою работу и, наконец, кивнул.

— Вот теперь порядок. Носи, Лёша. Заслужил.

И тут меня всё-таки пробрало. Я хотел ответить как положено, громко и твёрдо, а сперва пришлось сглотнуть — горло вдруг перехватило. Но все же гаркнул:

— Служу Советскому Союзу!

Вышло так, что с верхнего наката посыпалась земля.

— Минуточку! — встрепенулся Аркадий. — Товарищ сержант, стойте так. Орден чуть к свету, пожалуйста.

Он уже возился с фотоаппаратом, примеряясь ко мне. Потапов встал рядом и застыл в рукопожатии. С другой стороны сгрудилась наша снайперская троица.

Аркадий взял нас в «прицел». Полыхнула вспышка.

Странное дело —блиндаж словно бы украшал не только сам орден, хотя в свете лампы красная эмаль и вправду смотрелась драгоценностью. Грело другое: впервые за обе мои жизни то, что я делал, признали вот так — вслух, при всех своих, приказом. Не просто кто-то пожал руку, не просто сказал «молодец». Выходило, что всё это было нужно не только тем, кого я успел прикрыть, вытащить из-под огня или довести живым до своих. Нужно всей армии.

Необходимо для победы.

Потапов снял руку с моего плеча и ещё раз посмотрел на орден.

— Ну всё, кавалер. Пойдём к ребятам. По сто грамм найдём — за Красное Знамя и за сержанта.

Я посмотрел на него, на Алию, Гришку и Саяна, на алый орден у себя на груди. И только теперь, когда всё уже было сказано и приказ прочитан, повторил про себя те слова, которые минуту назад выкрикнул на весь блиндаж:

Служу Советскому Союзу.

Друзья, у книги 1900 лайков. Спасибо вам! Давайте добьем до двух тысяч, на удачу Сотникову и его команде. Спасибо.

Глава 16

Следующие два дня мне отвели на восстановление.

Потапов освободил меня на двое суток от всякой службы, кроме тревоги в случае нападения врага. Сказал, отсыпайся, отъедайся и набирайся сил. А на кухню передал отдельно: кормить от пуза, порций не жалеть и, если будет мясо, класть побольше.

Порядок такой у нас был заведён еще раньше — вернувшихся из тяжёлого рейда Потапов день-другой старался вовсе не трогать: давал отоспаться, если не было перебоев с питанием, то и отъесться, да и просто прийти в себя. Понимал, что там, на той стороне, эти же люди скоро снова будут работать на пределе, спать по два-три часа за ночь, а иной раз и вовсе не сомкнут глаз сутками. Так что после возвращения требовать от них ещё и ходить в караул — только людей зря злобить. «Дома» им прежде всего полагалось выспаться, и за этот порядок наши бойцы Потапову были благодарны. А Прохоров, встав на его место, порядок этот хоть и не сразу, а всё-таки перенял, и наши все реже называли его Зеленкой.

Ну а ко мне бывший комсорг после всего случившегося и вовсе проникся уважением. Может, что-то у него, наконец, щёлкнуло, а может, сказался приказ, по которому меня вместе со всей снайперской группой передали в оперативное подчинение разведывательного отдела штаба армии.

При этом из своего подразделения нас никто не изымал. По строевой части моим непосредственным командиром оставался Прохоров, выше него — ротный Потапов. А вот боевые задачи теперь могли ставить уже из

Вот так и вышло, что из обычной ротной текучки нас после этого почти что вывели. В караулы, хозяйственные наряды и прочую службу без крайней нужды не ставили. Снайперов берегли не зря — понимали, что у них своя работа. Человека, который увидит цель там, где другой её и не различит, глупо ставить на дело, с которым справится любой обученный стрелок. Тем более теперь, когда нас могли поднять в любой момент и отправить на очередное задание.

Потапов теперь разместил меня на время отдыха вовсе по-царски, договорившись с комполка. У полковых разведчиков имелась землянка под кручей правого берега, в тыловой части наших позиций, а сами хозяева как раз ушли в поиск, так что жильё временно пустовало. Туда меня и определили. В доме Потапова, рассудили в роте, какой отдых: обстрелы, крики, теснота, народ снуёт туда-сюда. А здесь относительная тишина, нары, печурка и возможность хотя бы несколько часов никого не слышать.

И организм мой, почуяв передышку и отсутствие опасности, как-то разом размяк. Всё это время тело жило как туго сжатая пружина: держалось на одном напряжении, мирилось с отсутствием нормального сна и еды. А теперь пружину отпустили, и меня начало клонить в сон независимо от времени суток. Стоило только присесть, как глаза сами слипались, а в голове делалось пусто и тяжело. Мозг будто сам сигнализировал, не спрося меня — пора запасаться энергией впрок и восстанавливать силы.

Но отсыпаться я всё равно пока не пошёл. Сперва у меня были дела.

Первым делом отправился в баню при полковом тылу и отвёл там душу так, что едва кожу с себя не стер мочалкой из лыка. После всех этих дней в пыли, копоти и вонючих, пропахших трупами подвалах горячая вода и пар казались подарком и обновлением одновременно. А после бани меня ждало ещё одно чудо чудное — новое обмундирование.

Старая форма после постоянных вылазок и карабканья по развалинам пришла в такое состояние, что на неё уже без жалости не взглянуть было. Потапов, увидев это рванье, распорядился поскорее выдать мне замену. Ротный старшина как раз собирался на вещевой склад получать имущество и взял меня с собой, чтобы не гадать потом с размером.

А уж там насобирали мне целое приданое. Для начала подобрали новую гимнастёрку с шароварами, следом положили две пары белья и байковые портянки. А раз зима уже подбиралась к Волге, добавили и тёплое: ватную телогрейку, такие же шаровары, рукавицы с отдельным указательным пальцем — для стрелка самое то — и шапку-ушанку образца сорокового года. После истертой, просоленной и прокопчённой рубахи всё это казалось почти богатством.

В довесок старшина сунул мне кусок мыла. И не серого хозяйственного, каким обычно приходилось оттираться, а земляничного. Где оно завалялось и каким чудом добралось до передовой, спрашивать я не стал. Пахло от него травами, и такому запаху я обрадовался едва ли не больше, чем новой гимнастёрке.

Сапоги тоже предложили — кирзовые, новёхонькие, муха не садилась, но тут я отказался. Мои трофейные немецкие давно уже сели по ноге, кожа была мягкая и крепкая, подошвы ещё держались.

И даже не в мозолях дело было. Кирзачи для снайпера — шумноватая обувка. А трофейные, если раньше времени не измочалю в развалинах, ещё не одну сотню вёрст выдержат.

А сверх всего мне удалось получить штатный маскировочный костюм «Амёба» осенней расцветки: по фону цвета хаки шли крупные буро-коричневые пятна. Среди пожухлой травы, голой земли, кирпичной пыли и сталинградских развалин такая расцветка была куда полезнее однотонного ватника. Костюм был лёгкий, просторный, имел запас по ширине, так как надевался поверх обычного обмундирования, а самое главное — хорошо разбивал очертания фигуры.

Однако кое-что требовалось и подогнать, довести до ума. С ушанкой, например, я решил немного помудрить и отправился в прачечную при полковом тыле. Там девчонки не только стирали, но заодно чинили и штопали всё, что ещё можно было вернуть в строй. Обмундирование, окончательно расползавшееся после стирок, тоже не выбрасывали: с двух-трёх негодных гимнастёрок набирали материи, чтобы спасти четвёртую. Вот из таких списанных лоскутов я и попросил соорудить мне чехол на ушанку. Идея была в том, чтобы дополнить маскировку. Заменить штатный капюшон маскировочного костюма на накидку для головы.

Сначала девчонки над моей затеей похихикали, а потом сами разошлись и сделали на совесть. Получилась лохматая накидка, закрывавшая шапку, затылок и верх плеч. К ней нашили короткие неровные полоски мешковины, выцветшего сукна и старого брезента. Они торчали и свисали в разные стороны, так что если надеть, то никто уже не разглядит контур головы и шеи — а ведь это первое, за что цепляется человеческий глаз. Несколько полос спускались по бокам лица, прикрывая щёки и виски, но середину я велел оставить свободной: перед глазами у снайпера должен быть чистый прицел, так что возле окуляра никакая тряпка болтаться не будет.

Получился серо-бурый, невзрачный и с виду совершенно дурацкий капюшон, зато среди битого кирпича, земли, копоти и старой штукатурки такой должен был отлично скрывать голову и плечи.

Теперь, отмытый, переодетый и наконец приведённый в человеческий вид, я мог со спокойной совестью завалиться на нары и проспать хоть до следующего дня.

Только прежде мне очень хотелось увидеть одного человека.

* * *

На набрякших после бани усталостью ногах я прошел вдоль берега, туда, где был береговой госпиталь.

Сразу его нашел, хотя раньше он стоял в палатках, а теперь медики основательно зарылись в берег: для них вырубили и выкопали в склоне несколько блиндажей, один возле другого. Входы темнели у подножия обрыва, будто норы. Я заглянул в один, потом в другой, в третьем остановил очередную санитарку. Спрашивал везде одно и то же: где санинструктор Ласточкина, где Нюра? Мне в ответ только пожимали плечами, и после каждого такого ответа внутри становилось всё неспокойнее.

— А зачем вам Нюра, товарищ сержант?

У очередного блиндажа стоял молодой сержант. Чисто выбритый, аккуратный, со свежим подворотничком — на человека, который сутками ползает по передовой, не похож. То ли из хозяйственников, то ли из комендантской команды, сразу не разберёшь. И держался уверенно, словно всех знал и сам был тут не последний человек.

Объяснять ему свои дела я не собирался и коротко бросил:

— Одноклассницу повидать хотел. А ты её знаешь?

— Бок о бок работаем,

И взгляд изучающий на мне задержал. Стоит, щурится тыловой.

— И где сейчас Нюра? — тоже прищурился я.

При имени Нюры лицо у него чуть изменилось. Совсем немного, но я заметил.

— Нет её сейчас, — пробурчал тот. — Вчера вечером тяжёлых на левый берег отправляли, а без медика такую партию не пустишь. Нюра сама вызвалась сопровождать. Ушла с ними на пароме.

— И до сих пор не вернулась?

— Там оно по-разному выходит. Раненых сдаст, дождётся обратного рейса и вернётся. Если переправа не встанет и немцы не прижмут, может, сегодня ночью прибудет.

Он на минуту замолчал, глядя куда-то мимо меня, в сторону Волги. И на лице появилась неподдельная тревога.

— Вчера ведь тоже сама вызвалась, — добавил сержант уже тише. — Перед тем рейсом баржу накрыло, у нас на глазах. Казалось бы, хоть денёк после такого посиди спокойно. Так нет, утром опять первая из строя вышла… А, ладно. — Он спохватился и хмыкнул. — Разболтался я чего-то. Ты сам-то из какого взвода и чего здесь ходишь?

— На отдыхе, — ответил я.

Расшаркиваться перед любопытным сержантом не хотелось.

Он уже открыл рот, собираясь что-то спросить ещё, но взгляд его опустился на мою грудь, и вопрос так и остался невысказанным. Сегодня было тепло, и ватник я носил нараспашку, не совсем по форме, так что на новой гимнастёрке были видны орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги», а справа — нагрудный знак «Снайпер». Сам я всё это богатство напоказ выставлять не собирался, но Потапов настоял. Пока отдыхаешь, сказал, носи как положено. Пусть люди видят и знают.

Сержант ещё раз посмотрел на орден, потом снова на меня — и заметно поскучнел. Я тоже продолжать знакомство не стал.

Перед уходом разыскал одну из санитарок, оказавшуюся разговорчивее остальных, и попросил передать Нюре, когда вернётся, что я её искал. Заодно объяснил, где меня найти: про землянку полковых разведчиков санитарки знали.

Обратно я шёл уже без прежней лёгкости. Нюра была где-то за Волгой, и когда вернётся — никто толком не знал. А мне скоро снова в дом Потапова, и, судя по всему, в штабе вот-вот придумают очередное задание. И тогда до следующей такой «передышки» мы можем вообще не увидеться. Когда ещё выпадут такие двое суток и выпадут ли…

Я добрался до землянки, скинул ватник, снял сапоги и, растянувшись на нарах, почти сразу провалился в сон.

Проспал остаток дня, весь вечер и добрую половину ночи. Организм, наконец, добирал всё то, чего я лишал его последние недели. Окон в землянке не было, под накатами в любое время суток стоял один и тот же полумрак, но, проснувшись, я почти сразу понял, что за стенами глубокая ночь. Наверху стало тише, от полога у входа тянуло холодом, а со стороны Волги доносился рокот моторов. С темнотой переправа оживала: катера, буксиры и паромы старались перебросить через реку весь тот груз, который днём было бы слишком хорошо видно немцам. Была задействована вся речная флотилия, вплоть до старинных колесных пароходиков на пару и весельных лодок. Последние много груза не вытянут, но зато они были самые бесшумные и незаметные.

Я зажег коптилку. Фронтовые коптилки делались из снарядных гильз со сплющенной горловиной. Керосин нынче ценился на вес золота, настоящую керосиновую лампу без нужды никто не жёг, вот и мастерили такие приспособления, хотя от них копоти и света было примерно пополам. В горловину гильзы вставляли фитиль из ветоши, внутрь плескали немного отработанного масла — и готово. Всё же свой огонёк.

Наблюдая за ним, я посидел немного — и снова сморило.

Проснулся от шороха, что донёсся от входа. Полог тихо отодвинулся, кто-то проскользнул внутрь, а моя рука сама потянулась к парабеллуму, спрятанному под нарами. Но тут вдруг я разглядел силуэт в желтом свете коптилки…

Я увидел Нюру.

Из-под шапки выбились медные косы, щёки покраснели от холода, а сама она смотрела на меня так, будто до последней секунды не была уверена, что действительно найдёт здесь.

— Алексей!

Сон? Нет… Только тогда я окончательно понял, что не сплю. Вскочил, провёл ладонью по лицу, стряхивая остатки сна.

— Нюра…

— А ты меня искал.

Она шагнула ближе, оглянулась на закрывшийся за ней полог и, убедившись, что в землянке больше никого нет, уже не стала сдерживаться. Подскочила, обняла меня и крепко прижалась. Поцеловала в щёку, замерла на мгновение совсем рядом, словно хотела решиться на большее, но всё-таки чуть отстранилась, будто опомнившись.

— Прости. Я просто… правда рада тебя видеть. Столько дней ни слуху ни духу, а ведь война — сам знаешь, что в голову лезет. Я уж чего только не передумала. А потом Таня рассказывала, что тебя опять куда-то отправили, что задание особое было… — Нюра нахмурилась. — И что ты из госпиталя сбежал, толком не долечившись.

— Долечился я, — усмехнулся я. — На ходу, так сказать… А ты-то меня как нашла?

— Сказали, приходил какой-то молодой сержант, спрашивал Ласточкину. Красивый, весь в наградах, ещё и снайпер. Потом девочки твой привет передали.

— Я, вроде, не упоминал, что снайпер.

— А знак у тебя на что? — Нюра кивнула на гимнастёрку. В свете свечи поблёскивал нагрудный знак «Снайпер». — Девчонки тебя успели со всех сторон разглядеть. У нас в медсанбате ничего не укроется от девичьих глаз. А тебя, Лёша, трудно не заметить.

Она снова придвинулась ближе, уткнулась носом мне в плечо, вдохнула.

— От тебя чем это так пахнет? Ягодой, что ли?

— Мылом. Земляничным. Представляешь, на складе выдали. Я уж и забыл, что мыло может пахнуть.

— Ценят тебя, значит.

— Тебя вот, похоже, не очень, — я нахмурился. — Зачем ты на переправу каждый раз сама вызываешься? Ты лучше меня знаешь, сколько лодок и барж до другого берега не доходит.

— Так война же. Кто-то должен…

— Но не всегда же ты…

— Почему? — Нюра осеклась, помолчала и уже совсем другим голосом добавила: — Да и чего мне себя особенно беречь?

Сказала — и будто сама испугалась собственных слов. Тряхнула головой, попыталась улыбнуться и посмотрела на меня с прежней хитринкой. Да не особо вышло.

— А вот, если ты попросишь не рисковать зря, может, и послушаюсь.

— Это с каких пор ты будешь мои приказы слушать?

Я уже хотел отшутиться, но не получилось.

— Погоди. Ты что же, своей жизнью совсем не дорожишь… Ты же для меня…

Я оборвал себя.

— Ну, Лёша, — тихо сказала Нюра. — Договаривай.

Она всё ещё пыталась улыбаться, но улыбка не получилась. И тут я как наяву снова услышал слова того сержанта у медсанбата — про переправы, про её вечное «я сама», про привычку первой соваться туда, где опаснее всего. Выходило, что Нюра и вправду слишком легко ставила себя под удар, будто ей было всё равно, вернётся она или нет. Потому что…

От этой мысли стало не по себе. Я притянул её к себе и крепко обнял.

— Чего молчишь? — тихо спросила Нюра. — Дорога я тебе?

— Дура ты, Нюрка, — сказал я ей в волосы. — Конечно, дорога. Ещё как.

Она замерла у меня на груди, потом вдруг чуть отстранилась и подняла глаза, прищурилась.

— Как… одноклассница?

Вопрос прозвучал почти шутливо, но я видел, как она ждёт ответа.

— Нет, — сказал я. — Не только.

Несколько секунд Нюра молча смотрела на меня, словно проверяла, не ослышалась ли. Потом губы у неё дрогнули в улыбке, а глаза вдруг заблестели. Она торопливо провела ладонью по щеке, стирая выкатившуюся слезу, и сама рассмеялась своей растерянности.

Я тоже не знал, что сказать. Только стоял рядом и смотрел на неё — такую знакомую и совсем другую теперь.

Нюра первой нарушила неловкость. Подняла руку, коснулась холодными пальцами моей щеки, провела по скуле и задержалась у маленького шрама над бровью. Потом придвинулась ближе.

Я поцеловал её в висок, потом в щёку. Нюра только сильнее сжала пальцы у меня на плече и сама придвинулась ближе. Я продолжал целовать её, и она отвечала — сперва легонько, а потом всё увереннее, словно понемногу переставала бояться собственного счастья.

* * *

Позже мы лежали рядом, прижавшись друг к другу, усталые и счастливые. Говорить уже не хотелось. Всё важное и без того было понятно.

За толстыми стенами землянки шла война, где-то далеко бил пулемёт, со стороны Волги доносились глухие разрывы, временами с наката сыпалась на нас сухая земля. А здесь было тепло и тихо. Нюра устроила голову у меня на плече, её волосы щекотали щёку.

— Знаешь, Лёш, — сонно проговорила она, не поднимая головы, — я раньше думала, что на войне ко всему можно привыкнуть. И к смерти тоже. А теперь вот лежу рядом с тобой и понимаю: всё равно есть человек, за которого страшнее, чем за себя.

Я крепче обнял её и поцеловал в волосы.

Нюра повозилась немного, устраиваясь удобнее, потом затихла. Постепенно дыхание у неё стало ровным и спокойным.

Я лежал и слушал его вперемешку с далёкой канонадой. Завтра всё могло измениться — со мной, с ней, со всеми, кто держался на этом берегу. Потому особенно ясно чувствовалось одно: эта ночь у нас есть. Она наша. И сейчас этого было достаточно.

Глава 17

В погребе стояла темень, пахло сыростью и прелой землей.

Вилли сидел на дощатом настиле, привалившись спиной к холодной глиняной стене. Он совсем замерз, нужно было заставить себя встать и походить, разогнать кровь, но почему-то жутко не хотелось двигаться.

Руки связали спереди. Запястья затекли, верёвка натёрла кожу. Русские, уходя, бросили ему старый рваный тулуп и нахлобучили на голову драную шапку, но и тулуп не спасал. У стены на полке стояла жестяная кастрюля с водой, а рядом ведро для нужды, которое хозяйка выносила раз в сутки, подтягивая вверх за веревку.

Он не мог смотреть ни на кастрюлю, ни на ведро.

Он ненавидел этот погреб. Ненавидел холод, запах сырой земли, русских наверху, а больше всего собственное бессилие. Эти сутки, вторые в плену, слились для него в одну сплошную ночь. И оставалась лишь одна спасительная мысль, за которую он держался. Отец его вытащит. Он обещал. Он доктор, начальник госпиталя в Гумраке, далеко не последний человек здесь, на сталинградском фронте. Отец это сможет.

Наверху заскрежетало.

Крышка погреба медленно поднялась, откинулась, и в проём упал тусклый свет. Вилли зажмурился, заморгал, а потом пригляделся. Над ним, на фоне светлого квадрата, стояла все та же женщина в платке, немолодая, с усталым лицом. Она поглядела на него сверху вниз безо всякой жалости, будто и не человек сидел перед ней в яме. Потом женщина что-то сказала по-русски и бросила ему под ноги какой-то предмет. Вилли сразу не разглядел.

Пригляделся: у ног лежал кусок хлеба. От голода Вилли мучился ещё со вчерашнего дня, так что теперь схватил кусок связанными руками, вцепился зубами, рванул. И тут же закашлялся, сплюнул. Хлеб был старый, по корке его уже шла седая плесень. Вилли с отвращением отшвырнул кусок в темноту.

Женщина наверху покачала головой и сказала что-то ещё, говорила длинно, с эмоциями. Слов Вилли не понял, но переводить и не требовалось. Эта женщина кляла его на чём свет стоит. Ненавидела и презирала.

— Выпустите меня! — закричал он снизу, задирая голову. — Отпустите! Мой отец всё сделает, слышите⁈ Мой отец…

Крышка захлопнулась и отрезала свет.

Вилли кричал ещё, но из глухого погреба, из-под земли, крик его метался по стенам и никуда не выходил.

А часом позже, накричавшись и обессилев, он обречённо ползал по настилу в темноте и шарил руками по доскам. Искал выброшенный кусок. Нашёл, обтёр о тулуп и съел весь, стараясь не думать про плесень. В темноте это было проще.

* * *

А наверху Марфа отряхнула руки от хлебных крошек.

Это был её погреб. Тот самый, где она прятала от немцев разведчика Федотова, пока тот отлёживался с раной. Теперь привели ей нового постояльца, только этого велели лишь сторожить, безо всякого выхаживания. Подержи, Марфа, сказали. Вопрос жизни и смерти, на него нашего человека выменивают. Марфа согласилась. Она давно уже со всем соглашалась, такое пришло время. Раньше в этом погребе она спасала своего, теперь же держала в заточении чужого.

Хлеб немцу она бросила, какой был. Заплесневелый.

— Ешь, немчура, — сказала она ему сверху. — Доброго харча на тебя переводить не стану, не заслужили. Никто вас сюда не звал. А что кривишься-то, что плюёшься? Порченый? А мы вот

Немец снизу глядел на неё круглыми глазами и ничегошеньки, конечно, не понимал. Ни словечка. А Марфа остановиться уже не могла. Она не кричала, но слова её не заканчивались, текли и текли.

Всю жизнь она была женщиной сердобольной. Побирушку не отпускала без куска, приблудную кошку без плошки. А теперь вот стояла над ямой с живым человеком и ровно ничего не чувствовала — жалость в ней будто выгорела вся. Злость одна осталась. За дома сгоревшие, за соседей и родню, которых больше нет, а было их пол-улицы. За гнилую картошку. За то, что горбатилась теперь на тех, кто всё это устроил.

И ведь попробуй скажи им, что больше работать не пойдёшь, думала она, глядя, как немец разевает рот в крике. Тут же староста прибежит, а следом жандарм. В лучшем разе побои причинят, в худшем же — уведут, и ищи потом человека.

Немец в яме закричал громче, что-то по-своему — даже хорошо, что она не понимала, что это за «лос», и в голосе даже отчаяние послышалось. Но Марфа и бровью не повела. Плохо ему тут? Людям нынче похуже приходится, и хорошим людям.

Она захлопнула крышку. А потом подумала, приволокла еще из сеней старый войлок и накрыла люк, а поверх войлока раскатала ковёр — не старый половичок, а оставшийся ещё от довоенной жизни, тот, что берегла дочке на свадьбу. Только нет больше дочки. Из-за таких гадов и нет.

Из-под пола ещё доносилось глухое, еле различимое мычание. Потом стихло и оно.

Марфа поправила ковёр носком и пошла ставить воду. Дел на день было много.

* * *

Справа ударил оглушительный взрыв, и Ростовцев упал на землю, хоть и с запозданием. Осколки уже просвистели над головой секунду назад. А он лежал. Уже осыпалась вокруг поднятая взрывом сухая земля, а он всё вжимался в грунт, стиснув зубы. Потом поднял голову. Впереди, у сгоревшего дома, оседала бурая пыль, и оттуда, из пыли, кричал человек, которого зацепило миной. Кричал на немецком, высоко и отчаянно, а потом завыл на одной ноте.

Но на крик этот особо никто не обращал внимание. Обычное дело…

— Встать! — рявкнули сзади, тоже по-немецки. — Продолжать работу!

Работу… — подумал Дмитрий. — Не бой, а работу… Но такую же смертельную, как если бы их бросили в атаку.

Ростовцев поднялся, отряхнулся и снова взял свой инструмент для поиска мин.

Инструментом Ростовцеву служил минный щуп — немецкий Minensuchstab образца тридцать девятого года. Длинный, лёгкий, составленный из металлических трубок, с тонким закалённым остриём на конце. Держать его нужно не всей пятернёй, а легко, пальцами: тогда по слабой отдаче лучше чувствовалось, во что упёрлось жало.

Перед выходом на утреннем инструктаже унтер из сапёров собрал новичков и показал, как им работать. Объяснял, что давить нельзя. Щуп следует вводить в грунт осторожно и при этом почти отвесно. Почувствовал сопротивление — остановись и проверь ещё раз, рядом. В камень остриё упиралось резко, с твёрдым коротким толчком. Металл же отзывался иначе, иногда со слабым звоном по трубке. Дерево чувствовалось хуже всего, жало входило в него глухо, с небольшим сопротивлением, и неопытный человек легко мог принять такой контакт за твердый грунт.

Унтер особенно предупредил про русские мины в деревянном корпусе. Такие почти не давали сигнала обычному миноискателю, и если металлических деталей было мало или они лежали глубже, прибор мог мину пропустить. Поэтому после миноискателя всё равно приходилось проверять подозрительные места щупом.

— Если вдруг почувствовали дерево — дальше не давите, — сказал унтер. — Руки убрали, место запомнили и зовёте сапёра. Самим ничего не раскапывать и не трогать. Наткнётесь на проволоку — тоже замерли. Один лишний нажим, и объяснять второй раз уже будет некому.

На этом обучение закончилось. Пять минут на разбитой улице, а потом несколько пробных уколов в землю — и штрафников погнали вперёд, проверять кварталы.

Рабочую команду разбили на небольшие группы, каждой дали свой участок для обследования: кому улицу, кому двор, кому проход между развалинами. Ростовцеву с Кранцем достался узкий проулок между двумя выгоревшими домами. Стены обвалились почти до фундамента, кирпич вперемешку с землёй лежал прямо на дороге, а кое-где из завалов торчали обгорелые балки.

Русские, отходя из этих кварталов, оставили мины в местах, где немцы наверняка должны были пойти следом: на проездах, во дворах, возле удобных обходов и в промежутках между домами. Особенно подозрительными были такие точки, где через развалины сама собой напрашивалась дорога.

Теперь эти проходы проверяли заключенные из полевой штрафной роты. Метр за метром, шаг за шагом. Ростовцев осторожно вводил щуп в грунт перед собой, проверял и только после этого переносил ногу вперёд. Если под остриём чувствовалось что-то подозрительное, место отмечал тряпицей и звал сапёров. Технике и пехоте требовалась дорога, а прежде чем по ней пойдут грузовики, тягачи и солдаты, кто-то должен был пройти первым и проверить каждый метр.

Сегодня первыми шли они.

Шинели на них были солдатские, а всё же никого из отряда солдатами даже с первого взгляда уже не назовёшь. Обмундирование старое, прожжённое, местами расползшееся по швам. Погоны сняты, петлицы спороты, шевроны и наградные ленты сорваны. На ткани остались более тёмные полосы, дырочки от ниток. Всё, что осталось от званий и наград. И самое поганое — зашивать всё это не разрешали. Пусть каждый встречный сразу видит, кто перед ним. Не строевой солдат боевой части, а осуждённый военнослужащий, которого суд отправил отбывать наказание в штрафную полевую. Пятая рота второй такой части.

Про пятисотые батальоны Ростовцев слышал ещё до Сталинграда. Там человеку хотя бы возвращали оружие и давали шанс заслужить дорогу обратно, в обычную часть — если, конечно, он выживет в таких вылазках. Здесь было иначе. Здесь винтовок вовсе не давали.

И вот один из заключенных, у сгоревшего дома, нашёл мину подошвой, а не щупом.

Скорее всего, это была русская ПМД-6 — небольшой деревянный ящичек сантиметров в двадцать длиной, чуть шире ладони. Русские

Этому повезло хотя бы в одном: санитар оказался рядом. Жгут затянули выше раны, культю быстро перебинтовали и оттащили пострадавшего к битой стене, подальше от прохода. Там и оставили ждать машину. Сказали, заберут вечером, когда пойдёт транспорт к лазарету.

Заключённый теперь лежал на шинели, вытянув здоровую ногу, а перебинтованную держал обеими руками чуть выше колена. Повязка уже потемнела от крови. Он стонал и стонал — хоть и негромко, но без остановки, всё на одной ноте, и этот звук тянулся над улицей, пока остальные продолжали искать мины.

— Слышишь, как воет? — вполголоса сказал напарник Ростовцева, вводя щуп в землю. — Нарочно его тут положили. Чтобы мы слушали…

Напарника звали Бруно Кранц, здесь, в роте, он считался уже старожилом, потому что служил, а вернее, отбывал, уже третью неделю. Бруно был среднего возраста, но похожий на старичка, потому что худой — одни кости. Щупом он работал умело, без единого лишнего движения, будто всю жизнь этим занимался.

— Видишь колышки? — Кранц повёл головой на белые палочки, редко расставленные по краям рабочей полосы. — Думаешь, мины ими отмечены? Нет, дружок. Это наша граница. Шагнёшь за них без команды, часовой стреляет сразу. Кричать «стой» ему не обязательно, такой порядок. Так что работай и с полосы не сходи.

— Нет… — замотал головой Ростовцев. — Это границы минных полей. Не могут они вот так в нас стрелять.

— А ты попробуй, проверь, — хмыкнул Кранц. — Сегодня мы с тобой, Дмитрий, выжили… а про завтра загадывать не будем. Я не хочу подыхать вот так, без погон, в рванье, и со щупом вместо винтовки. Я солдат.

Ростовцев оглядел себя. Ещё неделю назад на левом рукаве у него был ефрейторский шеврон, за плечом — винтовка с оптическим прицелом, и командование уважало его как подготовленного специалиста, снайпера.

Теперь от прежнего положения не осталось ничего. На нём висело затасканное обмундирование без погон, петлиц и знаков различия, а в руках вместо винтовки был длинный минный щуп. Здесь никого не интересовало, кем он был неделю назад. Теперь он был одним из осуждённых, лишь одним из тех, кого первыми посылали на смерть.

— Сколько тебе дали? — спросил Ростовцев.

— Восемь месяцев, — ответил Кранц. — Отбывать вот сюда прислали. Только месяцы я бы на твоём месте не считал. Здесь другой календарь жизни.

— А бежать никто не пробовал?

— Куда? — Кранц покосился на него. — К русским? Да они и пленных не берут. Попал — и всё, конец.

Дмитрий нахмурился.

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят.

— Я был на передовой, — сказал Ростовцев. — И ничего такого не видел.

Кранц пожал плечами:

— А в плену у русских был?

— Нет.

— Вот и я не был. И проверять на собственной шкуре не собираюсь. Нам с тобой один путь, Дмитрий: дожить до конца срока и не заработать сверху нового.

Кранц осторожно переставил щуп и только потом шагнул следом.

— Хотя говорят, есть ещё одна лазейка. Если несколько месяцев продержишься без взысканий, работать будешь как положено и начальство даст хорошую характеристику, могут представить к переводу в пятисотые. Не обязаны, конечно. Кого возьмут, кого нет.

— В пятисотые? — переспросил Ростовцев, хотя уже понял, о чём речь.

Но зачем лишний раз показывать свою осведомлённость. Да и потом, кроме болтовни Кранца, слушать тут нечего. Только стоны того несчастного. Так что пусть Бруно рассказывает…

— В батальоны для искупления, — пояснял тот размеренно между делом. — Там уже оружие дают. Форма нормальная, погоны вернут, снова служишь в строю. Только задачи дают такие, что ещё неизвестно, что лучше. Оттуда-то тоже далеко не все возвращаются.

Он помолчал и кивнул вперёд, на разбитую улицу.

— А пока остаётся надеяться, что фронт уйдёт отсюда дальше. Захватим Сталинград, тогда, может, и нас с мин снимут. Дороги заставят чинить, завалы разбирать. Тоже работа каторжная, зато каждый шаг не думаешь, что сейчас ногу оторвёт.

Наконец, подъехала полевая кухня, и рабочей команде, отложившей щупы, раздали обед.

Каша была ячменная, но слишком серая, и от неё шёл слабый, но вполне внятный затхлый душок залежалого зерна, который не выварить никаким кипятком. Ростовцев, хоть и морщился от привкуса, всё равно выскреб ложкой дно котелка, съел всё до последнего зёрнышка.

Послышался шум мотора: на поперечной улице, уже проверенной и открытой для проезда, остановилась легковая машина. Авто встало за ограждением рабочей полосы, и оттуда вышел гауптман — офицер холеный и сытый. Он обошёл машину, подал кому-то руку, и на битый кирпич осторожно ступила дама. Тёмное новое пальто, каракулевая шапочка, изящные руки в тонких кожаных перчатках. Только и сделала, что один шажок, осталась у машины. Среди развалин, оборванцев-заключенных и минных отметок она смотрелась так дико, что вся группа на секунду забыла про котелки и щупы.

Ростовцев узнал обоих, и внутри у него похолодело.

Гельмут Бреннер и его спутница… Элеонора.

Тот самый гауптман из комендатуры, с которым он повздорил в штабс-кантине из-за одного танца с прекрасной Элеонорой. Его случайный сосед по столу, Винтер, ещё предупреждал тогда: Бреннер из тех, кто ничего не забывает. И по року судьбы теперь он здесь… Скорее всего, перевёлся из комендатуры. И Элеонору с собой забрал.

К машине уже бежал фельдфебель охраны.

— Герр гауптман! Рабочая команда пятой роты на разминировании! За день обнаружено двадцать шесть мин, потери — двое раненых, один убит.

— Стройте заключенных.

Штрафников согнали с полосы и построили в две шеренги вдоль битой стены, у которой всё стонал давешний бедолага, только сейчас его быстренько унесли с глаз долой. Бреннер неспешно шёл перед строем, заложив руки за спину. Ростовцев глядел прямо перед собой, в одну точку, втянув голову в плечи. Пусть пронесёт, думал он. Не узнай. Мало ли нас тут, серых, одинаковых.

— Заключённые, — заговорил Бреннер. — Каждый из вас отбывает наказание, назначенное германским военным судом. Здесь от вас требуется одно: работать, соблюдать дисциплину и выполнять задачи в назначенный срок. Тот, кто выдержит его без новых взысканий и докажет, что способен снова служить, ещё может получить возможность вернуться в строй. Кто не выдержит — пенять будет не на кого. Рабочий день — десять часов.

— Герр гауптман, разрешите спросить, — хрипло произнёс кто-то из второй шеренги. — Кормят плохо. Мы не можем работать лучше, если питание ни к черту.

Бреннер даже не повернул головы в сторону голоса.

— Вы получаете довольствие, установленное для заключённых этой части. На передовой сейчас тоже не изобилие. Хотите снова получать солдатский паёк — сначала верните себе право называться солдатами. Ещё вопросы?

Больше никто не заговорил.

Бреннер неторопливо пошёл вдоль строя, останавливая взгляд то на одном, то на другом. Ростовцев стоял неподвижно, слушая шаги гауптмана, и надеялся, что тот просто пройдёт мимо.

Бреннер прошёл, не меняя темпа. Будто бы не заметил. Ростовцев уже успел выдохнуть. А гауптман вдруг остановился, помедлил, и затем резко повернулся.

— Заключенный Ростовцев. Выйти из строя.

Ростовцев сделал два шага вперёд и остановился. На Бреннера он не смотрел — взгляд сам ушёл ему за плечо, туда, где возле машины стояла Элеонора. Красивая и одинокая.

Гауптман медленно оглядел его с головы до ног:

— Так вот куда вы всё-таки добрались, — сказал он. — Должен признаться, Ростовцев, я не особенно удивлён. С вашим вздорным характером это было лишь вопросом времени.

Уголок его рта дрогнул, но гауптман сдержал улыбку, хотя далось это ему явно с трудом.

— Что ж. Теперь у нас будет возможность познакомиться гораздо ближе. Обещаю вам, Ростовцев, скучать здесь не придётся.

Дмитрий же почти не слышал последних слов. Он продолжал смотреть мимо Бреннера — на Элеонору.

Она тоже узнала его, тут не оставалось никаких сомнений. Элеонора побледнела, рука её в перчатке поднялась к воротнику и замерла, а взгляд метнулся к Бреннеру и тут же вернулся на Дмитрия.

— В строй, — резко сказал, будто выстрелил, Бреннер.

Глава 18

В доме Потапова мы и вправду пробыли недолго — приказом сверху нашу снайперскую группу отправили в очередной рейд. Соседям требовалась помощь, и нам с Алиёй и Гришкой предстояло оказать огневую поддержку тамошнему комбату. Саяна при этом оставили в доме Потапова. Нашему взводу тоже нужен был свой стрелок, без снайпера в доме уже и не мыслили продержаться. А хакас вдобавок успел освоить хорошенько противотанковое ружьё. И теперь, помимо снайпера, был еще и бронебойщиком. Хотя ружье это он использовал больше для снайперских нужд, пробивая брустверы и снимая живую силу противника за укреплениями.

Той же ночью мы выдвинулись на северную окраину, держась тыловых рубежей, которые по локализации не особо-то отличались от рубежей боевого соприкосновения, потому что город лежал вдоль Волги лентой, и лента эта не вся была наша, а местами ещё и сжата до сотен шагов. В центре, у главной переправы, держались гвардейцы Родимцева, они еще с сентября вцепились в волжский берег. Севернее за склоны Мамаева кургана цеплялась дивизия Батюка. За высоту эту бились и день и ночь, ведь с неё просматривались и город, и река.

А на стыке, между кварталами Родимцева и батюковскими склонами, землю рассекали глубокие овраги и более пологие балки, часто покрытые дерном.

Для наших такой рельеф служил дорогами. По дну, укрытому от прицельного огня, ночами транспортировали от переправы боеприпасы, провиант, медикаменты, почту и, конечно, пополнение — в общем, всё то, чем живёт передовая. Эти тропы снабжали стык двух дивизий, и за овражные устья дрались отчаянно, как за иной завод.

Вот на этом стыке и стряслась беда. Накануне немцы ночной атакой взяли береговую насосную станцию у устья Крутого оврага и закрепились на его северном склоне. Оттуда они простреливали весь проход, по которому снабжались два наших батальона. Подъезда для машин там не было отродясь, всё таскали на спинах, под прикрытием овражных склонов. Теперь немец перерезал и эту дорогу. Со вчерашнего дня соседям не могли донести горячую пищу, патроны там стали считать поштучно. И вот эту-то станцию приказали отбить любой ценой.

К командному пункту соседей мы добрались ночью, и до рассвета оставалось всего пара часов.

Местный комбат встретил нас с перевязанной рукой и рассечённой щекой. Сам про то и другое сказал с усмешкой. Подарок, мол, недавней атаки. Видать, не усидел на КП, когда личный состав залег, и поднимал людей сам.

Я поглядел на его перебинтованную руку и подумал, что хороший он командир, но скоро такое начнут искоренять.

Новый Боевой устав пехоты вот-вот выйдет. Буквально через несколько дней, девятого ноября, его введут приказом наркома обороны. Там отдельной строкой пропишут беречь командира, ведь вместе с командиром погибнет и всё управление боем. Командиру будет положено управлять боем с места, откуда этот бой виден. А подниматься первым в атаку перестанет быть его идейной, первоочередной обязанностью.

Правильно всё.

Хороший командир нужен живым. Он знает людей и задачу, знает, куда послать резерв, когда, в случае чего, остановить атаку и когда поднять её снова.

Только Сталинград жил по своим законам.

Здесь не было тех просторов, где батальоны двигались бы по полям, а командиры руководили бы боем с наблюдательного пункта. Сталинград был другим. За один переулок или дом могли драться днями. За одну улицу людей гибло столько, сколько в другом месте за несколько боев. Здесь часто атака начиналась с короткого выкрика: «За мной»!

Тот кто поднялся первым, давал смелости и остальным, за ним поднимались другие.

Сталинград плохо укладывался в стандартные тактические схемы. Слишком много здесь решали не просто расчёт и огневая мощь, но и выдержка людей, их способность держаться где, казалось, стоять уже невозможно. Поэтому многие командиры здесь всё ещё оказывались впереди своих бойцов. Не потому, что не понимали цену своей жизни, не дорожили ею не столько даже ради себя самого, а для службы. Очень даже понимали и дорожили. Они каждый день видели, как дорого обходится одна ошибка. Но на грани бывало и так, что люди поднимались только тогда, когда видели впереди своего командира, его расправленные плечи и решительный жест. Его личный пример.

Комбат теперь подробно объяснил нам боевую обстановку, показал на карте дислокацию своих и чужих, а после велел проводить нас на южный склон. Там, среди бревенчатых развалин, я нашел подходящее место для наблюдательного пункта. Устроился у пролома и принялся разглядывать насосную станцию, насколько позволял предрассветный свет.

Стояла она внизу, на береговой террасе, под самым склоном. От здания осталась хорошо помолоченная кирпичная коробка без крыши, рядом громоздились обломки стен и вывороченные бетонные плиты перекрытия. Конструкция паршивая — под такими обломками может укрыться целая рота. В

* * *

Брать насосную поручили одной роте, слишком большим составом здесь не развернешься. Остальные подразделения батальона держали свои участки. А моей снайперской группе предстояло поддержать штурм огнём.

И вот началось. Перешли в наступление, лишь занялся рассвет. Бойцы выбрались из укрытий и двинулись к станции, но пройти успели с полсотни шагов. Из-под плит ударили несколько автоматов, один навстречу роте, другой сбоку. Следом застрекотало из полуподвала станции, и наши бойцы залегли между камнями. Задние ещё подтягивались и не видели, что стряслось впереди, а им уже кричали прижиматься к земле.

Пулемёт бил через низкий проём в основании стены. Немцы устроили огневую точку так, что наружу выходила только узкая щель, а сам расчёт сидел глубоко за кирпичной толщей. С моего склона я не видел ни стрелка, ни даже самого пулемёта. Только вспышки в утренних сумерках да редкое движение за каменной кромкой.

Сделал пару выстрелов. Все без толку: пули уходили в кирпич и бетон, не доставая тех, кто сидел внутри.

С автоматчиками получалось немногим лучше. Их лёжки сверху закрывали бетонные плиты, а сбоку — остатки стен. Они били из глубины, не подставляя голов. Разве что иногда в узкой щели мелькал ствол.

Я снова и снова осматривал развалины, запоминал вспышки, искал хоть какую-то ошибку со стороны немцев.

Атака захлебнулась, но, когда совсем стало светло, по станции начали работать миномётчики. Несколько мин легли возле развалин, взметнули пыль, выбили куски кирпича и на короткое время заставили немцев замолчать. Однако стоило дыму рассеяться, как из-под плит снова ударили автоматы, а затем ожил и пулемёт.

— Вот гады! — плюнул Гришка, он лежал недалеко от меня. — Окопались, хрен достанешь!

— Сизов, Еремин! — вызвал двоих опытных бойцов комбат. — Бутылками их достать сможете? Вот только на расстояние броска нужно подползти.

— Сделаем, — отозвались бойцы.

Еремин передал товарищу недокуренную самокрутку и стал поправлять брезентовую сумку. Внутри нее глухо стукнуло стекло.

— Докури, — сказал он. — А мне пора…

— Ты бутылки-то побереги, ворона, — проворчал ему подошедший напарник Сизов и сам подтянул товарищу лямку, чтобы сумка не болталась.

У каждого из них было по три бутылки с самовоспламеняющейся смесью, такая загоралась от контакта с воздухом. Комбат рассчитывал, что с огнём немцам под плитами станет не до стрельбы, и рота получит возможность подняться. Но сначала этим двоим требовалось туда добраться, а за подходами следили автоматчики.

Бойцы поползли по левому краю, перебираясь от одного обломка к другому, пережидая выстрелы за камнями и обломками. И вот, когда были на очередном открытом месте, из левой щели снова ударил автомат.

Сизов дёрнулся, ткнулся лицом в землю возле обломка кирпича и больше не поднялся. Я, не двигаясь с лёжки, сжал кулак.

— Вот сволочи… — тихо выдохнул Гришка. — Сняли одного. Как же их оттуда выкурить?

Ответа у меня не было.

Немцы били из глубины щелей и не высовывались. Каждый раз мельком углядеть можно было только ствол автомата да короткую вспышку. Подступы к станции держали крепко: любой открытый участок ими простреливался, а сами оставались за бетоном и кирпичом и под таким углом, что наши пули уходили в край кладки. А если попробовать уйти подальше, чтобы сменить угол, то немцев от наших снайперских прицелов перекрывал сам рельеф.

Еремин оглянулся на павшего товарища, задержался на мгновение, будто хотел к нему вернуться, но потом пополз дальше.

Я держал ту щель в прицеле, но человека за ней так и не разглядел. Нужен другой угол. Значит, надо было подходить ближе.

На склоне никто не высовывался. Бойцы ждали, когда хоть на секунду ослабнет немецкий огонь.

Из-за развалин донёсся голос комбата:

— Что замерли⁈ Прижать их огнем! Отвлекающий огонь!

С нашей стороны сразу ударили пулемёты и несколько винтовок. Немцы ответили очередями, и на этот короткий миг у Еремина появился шанс продвинуться ещё дальше.

Он добрался до груды кирпича, тут же, выхватив бутылку, приподнялся на колене. Полсекунды — и он уже занёс руку, когда из дальней щели под станцией ударил ещё один автомат. До этого стрелок не выдавал себя, и я насчитывал на позиции только четыре такие точки. Теперь обнаружилась пятая, и предупредить Еремина никто не смог.

Бутылку разбило у него в руке. Горящая смесь плеснула на рукав и грудь, и одежда вспыхнула. Я невольно подался к прицелу, будто это могло что-то изменить. Еремин поднялся. Сбивать пламя он не стал. Сорвал с плеча автомат и двинулся к плитам, стреляя на ходу, и что-то хрипло, остервенело кричал, только слов за пальбой я не разобрал. Сумка с бутылками сползла с плеча. Они не разбились, остались возле завала.

До плит он почти дошёл, будто и не обращая внимания на выстрелы. Очередь сбила бойца в нескольких метрах от немецкого укрепления. И больше Еремин не поднялся. Я стиснул зубы и ещё несколько секунд смотрел туда. Гришка молчал. Алия, покинув свою позицию, неслышно подошла ко мне и проговорила:

— Я попробую вперед… Так их не достанем.

— Нет, — замотал я головой. — В атаку не пущу.

А сам задумался… крепко задумался.

Бой продолжался. Пулемёт бил по нашим бойцам, рассыпавшимся на подступах, не давая им подняться, и кто-то снова звал санитара. Не тратя больше времени, я покинул свою позицию, она все равно была бесполезна. Нашел комбата.

— Товарищ капитан, я попробую подойти ближе…

— Ну? Ты видел, что с теми двумя? — хмуро потер он рассеченную щеку.

— Другого выхода нет.

— Вот только что я потом скажу командованию? Что снайперов, которых мне отправили в помощь, не уберег?

— Умирать мы не собираемся… Есть у меня одна мыслишка.

Он помолчал, выслушал меня и снова провёл ладонью по закопченной щеке. Я объяснил, что Валиева и Демидов останутся на склоне, а сам я попробую подобраться ниже по рельефу и встать на нужный угол прицеливания. Роту попросил пока не поднимать в атаку, как только можно будет двигаться, подам знак. Капитан ещё раз посмотрел на меня и, наконец, кивнул.

— Добро, сержант. Действуйте.

Перед выходом я сперва добрался до своих. Гришка придержал меня за рукав и

— Там ещё один есть, Алексей. Вон за тем обломком показывается.

— Приглядывай за ним. И отвлекающий огонь обеспечьте, когда нужно будет. Алия, ты смотри за мной и командуй Григорию.

— А когда командовать? — спросила она.

— Сам не знаю… но ты поймешь… я уверен. Есть у тебя что-то, чего у бойцов-мужчин нет.

И я пополз. Пробираться пришлось крайне медленно. Лежал, прислушивался к стрельбе и понемногу продвигался между воронками. На склоне изредка хлопали винтовки наших бойцов, немцы отвечали в их сторону. Пока меня, похоже, не замечали.

Когда я снова разглядел левую щель, до неё оставалось около восьмидесяти шагов. Отсюда она выглядела уже иначе: за стволом автомата удалось различить часть лица и плечо. Прежде их закрывал изгиб подъема.

Отлично! Вот ты где, гад!

Немец продолжал стрелять, и я дождался, когда он откроется чуть больше, и выстрелил под его же очередь, чтобы мой одиночный выстрел утонул в трескотне. Ствол немецкого автомата дёрнулся вверх и застыл.

Минус один.

Я остался лежать, наблюдая за соседним укрытием. Второй автоматчик ещё стрелял, не заметив, что произошло рядом. Он лежал за плитой. А мне с этой позиции уходить без результата всё равно было некуда.

Прицелился. Вдох, плавный выдох и…

Выстрел!

И второй автоматчик ткнулся в землю мордой. Больше из этой щели не стреляли.

С третьим автоматчиком всё оказалось сложнее. Тот, что убил Еремина, после нескольких очередей исчез за кладкой. Видимо, понял, почему вдруг его товарищи один за другим замолчали, и теперь не спешил показываться. Ушел глубже за кладку и выжидал.

Я продолжал наблюдать за его укрытием. Там же, среди обломков, виднелась сумка Еремина. Из-под клапана торчало тёмное стекло бутылки. Целая, иначе бы загорелась. Я посмотрел на щель немца, потом снова на бутылку.

Расстояние было небольшим. Если получится, огонь заставит его хотя бы на мгновение показаться из укрытия.

Прицелился… и… Выстрел!

Стекло лопнуло, смесь разлилась по камням и вспыхнула. Пламя поднялось прямо перед немецким укрытием, дым потянулся по земле. До самого автоматчика огонь не доставал, но сидеть спокойно по соседству с огнем обычно всё-таки очень трудно.

Немец дёрнулся, чуть высунулся, пытаясь понять, что происходит.

Этого мгновения мне хватило.

Бах!

Голова и плечо исчезли за обломками. Нет, он не просто спрятался — я точно видел, как разнес его переносицу пулей.

Немецкий пулемёт продолжал работать, там солдат еще не знал, что совсем рядом снайпер. Пока стреляли автоматы, подобраться к станции было нельзя, но теперь основные щели-амбразуры молчали. Я осмотрел террасу и заметил воронку. С прежнего места её почти не было видно, а отсюда стало ясно, что она лежит напротив полуподвала, откуда строчит пулемет. Сам полуподвал оттуда тоже открывался иначе, выступ склона больше не заслонял бы его.

И я пополз к воронке.

Бой тем временем продолжался. Наша рота пока не поднималась, но бойцы держали немцев огнём, не давая им спокойно высунуться из укрытий. В общей трескотне автоматов и пулемётов я несколько раз уловил знакомый сухой хлопок — похоже, работала Гришкина СВТ.

До воронки добираться пришлось долго. После каждого перемещения на несколько метров нужно было замирать, слушать и ждать, не заметили ли меня. Пулемётные очереди по-прежнему уходили в сторону роты, но я всё равно чувствовал напряжение: одна ошибка — и следующая очередь моя.

Наконец, я дополз до воронки, устроился за краем и осторожно подтянул винтовку. Снова посмотрел в прицел.

Внутри норы было темно. Когда пулемёт открывал огонь, вспышки на мгновение освещали пространство вокруг, и я начал различать движение.

Там было двое. Один вел огонь, второй, находясь рядом, помогал с лентой и следил за обстановкой.

Я несколько секунд наблюдал за ними, пока не усвоил наверняка, где находится каждый из этих двоих. Торопиться было нельзя. Один выстрел — и они сразу поймут, откуда их увидели. После этого второй уже не даст мне такого шанса.

На очередной паузе пулемётчик подался в сторону. Теперь его лицо оказалось ближе к свету, проникавшему через продух, и я выстрелил. Немец упал за оружием. Тут же к нему метнулся второй, и это была его роковая ошибка.

В тот же миг я выстрелил снова. Пуля ударила его в ухо. Точно я не видел, но выходило так. И по тому, как он упал бесчувственным кулем, стало ясно, что пробита голова, смерть наступила мгновенно. Пулемёт навсегда замолчал, но я не отнимал щёку от приклада. Оставалось ещё два автоматчика.

Их мне не видно… Бьют откуда-то с фланга.

Как достать?

Но тут сработали мои снайперы. Кто выстрелил, Гришка или Алия, я не понял. Фланговые автоматчики включились в бой, так как погибли фронтальные. Их с наших укреплений было прекрасно видно. Не прошло и минуты, как автоматы стихли. Я точно знал, что их сняли мои воспитанники.

И больше не стал ждать. Осторожно приподнялся из воронки и коротко махнул ушанкой в сторону своих.

Увидел комбат?

Да, увидел… Через несколько секунд от наших позиций донеслось протяжное «ура». Цепь поднялась и пошла вперёд. Бойцы перебегали от одного укрытия к другому, сокращая расстояние до станции.

Я снова лёг за винтовку и продолжил наблюдать за немецкими позициями. В развалинах ещё оставались солдаты. Они стреляли из-за плит и обломков, пытались задержать наших, но прежнего плотного огня уже не было. Главного преимущества, пулемёта и автоматных точек, они лишились.

Пока рота двигалась вперёд, я снял ещё несколько немцев, которые на мгновение высунулись из-за укрытий. Долго они уже не могли держать оборону. Наши добрались до плит, несколько бойцов перескочили через обломки и скрылись внутри кирпичной коробки станции.

Стрельба стала редеть. Потом изнутри донеслись короткие очереди, крики, ругань и шум близкого боя. Через несколько минут и это стихло.

* * *

Насосную и устье оврага мы отвоевали. Рота закреплялась среди развалин, ребята подтаскивали ящики с боеприпасами, споро обживая отбитые укрепления. Одного немца взяли живым. Всего одного. В пылу боя и в рукопашной наши бойцы пленных не брали, всех ликвидировали, а этот как-то выжил. Его вывели из полуподвала с поднятыми руками и испуганными, вытаращенными глазами, и, как был серый от пыли, повели к командному пункту.

Сизова и тяжело обгоревшего Еремина санитары перенесли к стене станции и положили рядом с другими погибшими. Комбат подошёл к ним, снял шапку и несколько секунд молча стоял, глядя на тела.

А больше времени и не было. Снова надев шапку, он обошёл развалины, осмотрел переднюю стену и заглянул

В руках у него была самокрутка. Он прикурил, затянулся и некоторое время смотрел на станцию.

— Все огневые точки подавил, — сказал он, наконец. — Одной винтовкой.

— Не одной, товарищ капитан. — Я пожал плечами. — Ефрейтор Валиева и ефрейтор Демидов помогли. Без них бы не вышло.

Капитан кивнул.

— Хорошие у тебя стрелки.

Он снова посмотрел туда, где лежали погибшие.

— Спасибо, сержант. От всего батальона спасибо. Командованию вашему отпишу. И про ребят тоже.

Его уже звали к телефону.

— Поешьте перед дорогой, — сказал он напоследок. — После такого лишний раз силы восполнить не помешает.

Капитан пожал мне руку и ушёл к новому командному пункту. Там связисты уже тянули провода и восстанавливали связь.

Алия молча протянула мне флягу. Я сделал несколько жадных глотков и только тогда понял, насколько пересохло во рту.

Мы посмотрели на Гришку.

Он стоял возле погибших без шапки и смотрел на Еремина, накрытого плащ-палаткой. Когда я подошёл, он тихо сказал:

— Он же горел… А всё равно шёл.

— Знаю, Гриш.

Демидов смотрел на землю.

— Он бы дошёл.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы взяли станцию. Еремин сделал своё дело.

Гришка кивнул.

Глава 19

Вечером заключённых исправительной роты построили во дворе у барака.

Ростовцев никогда не думал, что так невзлюбит собак. Чёрные овчарки с рыжими подпалинами смотрели на них и рвали поводки из рук конвоиров, брызгали слюной и заходились лаем, будто хотели разорвать весь строй.

Холодало с каждым днём. У половины строя форма оставалась летняя, и заключенные утеплялись чем могли. Находили в брошенных и разбитых домах одеяла, резали их и повязывали крест-накрест на грудь и на спину. Под пилотки поддевали женские платки. Сапоги, у кого они износились до дыр, подматывали верёвками и тряпьём.

Господи, думал Ростовцев, оглядывая строй. Во что вы нас превратили. Мы же были солдатами…

По документам их часть называлось длинно: пятая рота второго полевого подразделения военных заключённых. Хоть форма на людях и оставалась армейской, солдатами их здесь никто не считал. Они были военными заключёнными, и об этом напоминали едва ли не на каждом шагу.

Ему самому повезло больше прочих. Он здесь недавно, и сапоги его пока оставались крепкими. На эти сапоги в первый же день стали жадно поглядывать, и Кранц дал совет, за который Дмитрий был ему теперь благодарен. Измажь, сказал, их золой и грязью до неузнаваемости, а лучше и голенище распори немного. Иначе ночью накинут на голову шинель да и снимут, утром ты будешь босой, а кто снял, никогда не узнаешь. Дмитрий послушался и собственными руками изуродовал любимые сапоги.

Над лагерем уже зажгли прожектор. Стоял он на деревянной вышке, в которой без труда угадывалась бывшая голубятня, и там, рядом с прожектором, наверху, мёрз пулемётчик.

— Для чего нас построили? — вполголоса спросил Ростовцев. — Рабочий день ведь кончился.

— Либо новеньких привезли, либо наказание кому-то влепят, — так же тихо ответил Кранц. — Неделю назад у двоих нашли листовки от русских. На немецком языке, там предлагали сдаться в плен. Так же вот собрали вечером и обоих привязали к столбам на холоде. На четыре часа. А мы смотрели. Стой и смотри.

Но на этот раз заключённым повезло, никого не наказали.

Перед строем снова вышел гауптман Гельмут Бреннер. Прошёлся вдоль шеренг, и Ростовцеву почудилось, что Бреннер выискивает глазами в строю именно его. Потом Бреннер заговорил. Говорил он о том, что работать надо лучше, что победа близка и что Германия будет помнить о каждом, даже о таких, как они. По мнению Ростовцева, это была полная чушь, и по серым лицам строя он видел, что не он один такого мнения. Агитацией здесь занимались по утрам, во время развода, когда ставили задачу на день. Вечерняя речь была делом невиданным, и никто не понимал, к чему она.

Понятно стало через минуту.

В ворота, под конвоем, въехал тентованный грузовик, а с ним два мотоцикла, передний и замыкающий с пулеметом на коляске. Задний борт откинули, и на землю стали спрыгивать солдаты. Шинели на них были ещё относительно свежие, не рванье, но погоны и знаки различия уже спороты. Новенькие.

Строй разглядывал их с любопытством. А новенькие глядели на строй и бледнели. Перед ними стояли, обмотанные кусками одеял и платками, самые настоящие оборванцы, и каждый новенький понимал, что смотрит на собственное же ближайшее будущее.

Кое-кому в строю этот испуг доставлял видимое удовольствие.

— Ничего, и вы такими станете, — прошипел Кранц. — Смотри, какие сытые. Щёки-то, щёки какие отъели.

Кранц преувеличивал, и Ростовцев это видел. Щёки у новеньких были уже не те, что у пополнения августовского, когда армию снабжали по-людски. Снабжение хромало теперь на обе ноги, и по здешним новичкам это видно. Кранц попросту выдавал желаемое за действительное.

А Ростовцев внимательно, даже скрупулезно разглядывал прибывших.

Вот спрыгнул рыжий матёрый детина со злым взглядом. Этот, единственный из всех, не боялся, похоже, ничего. Пока не боялся. До первой мины, что разорвётся под соседом по цепи, подумал Ростовцев.

Вот сполз маленький, щуплый, с виду мальчишка. Только по морщинам у глаз было видно, что мальчишке на самом деле за тридцать.

А потом с борта сполз некто долговязый и нескладный, тут же зацепился полой за крюк и едва не упал. И показался он Ростовцеву знакомым. Лица он пока не видел.

— Становись! — скомандовал фельдфебель.

Автоматчики с собаками погнали новеньких в строй, в продолжение шеренги. Долговязый занял место, повернул голову.

И встретился с Ростовцевым глазами.

Фогель. Рудольф Фогель, собственной персоной. И отчего-то у Ростовцева потеплело на душе. Хоть одно знакомое лицо в этом аду. Хотя какой он ему знакомый, несколько дней в одной группе, но на совсем разных ролях, вот и всё знакомство. Однако теперь Дмитрий был рад ему так, будто встретил старого приятеля. Бреннер тем временем перешёл к делу, выдавая привычный инструктаж.

— Прибывшим слушать внимательно. Рабочий день не менее десяти часов, без выходных. Белые колышки на работах увидите. Шаг за колышки без команды приравнивается к побегу, часовой стреляет без предупреждения. Разговоры и прочие контакты с местным населением запрещены. Письмо отправлять разрешается одно в шесть недель, и столько же получать. Если, конечно, вам есть

Из шеренги новеньких послышался ропот. Кто-то пробурчал, что их не кормили с самого утра.

— Горячую пищу в роте раздали час назад, — ровно ответил Бреннер. — Вы на неё не успели, а распорядок здесь железный, и под опоздавших я не собираюсь ничего сдвигать. Кормят дважды, в полдень и вечером. Горячее завтра, в полдень, по распорядку. Считайте это первым уроком дисциплины. Разойдись по баракам!

* * *

В бараке новеньких встретили смешками и свистом.

Они тыкались по проходу со своими скатками, искали свободные нары, и отовсюду их гнали. Кто раньше пришёл, тот и хозяин, таков был здешний порядок. Каждому из униженных хотелось почувствовать над другим хоть какую-то власть, и лучше всего для этого подходили те, кого ещё с утра здесь не было.

Разве так поступают солдаты, думал Ростовцев, глядя на это. Разве так поступают люди.

— Чего задумался? — Кранц толкнул его локтем. — Знакомого, гляжу, увидел? Так зови сюда. У нас как раз нары освободились. Людвига сегодня… — Он сделал паузу, глянув на свободное место, и договорил, сглотнув: — Людвиг сегодня нашёл свою мину. Странное дело, Дмитрий, я по нему горюю, а сам думаю. Он ведь теперь свободнее нас всех. Отработал своё, отмучился, и никакой Бреннер ему больше не может приказывать.

Ростовцев уже не обращал внимания на упаднические разговоры нового товарища, привык за эти дни, да и возразить толком было нечего.

— Фогель! — окликнул он. — Рудольф! Сюда, рядовой. У нас есть место.

Рудольф, с такой же скаткой казённого одеяла и запасной сменой белья, как и всех вновь прибывших, пробрался к ним и заулыбался.

— Спасибо. Вот уж не думал, что окажусь здесь со снайпером.

— Мои снайперские заслуги суд в расчёт не принял. — Ростовцев усмехнулся. — Да и большевиков я, признаться, настрелять толком не успел.

Проговорил он это с облегчением, которого и не думал скрывать. Рудольф только поглядел на него внимательно и ничего не сказал.

— А тебя каким ветром сюда занесло? Я думал, ты при штабе, как сыр в масле. Сколько тебе дали? — спросил Ростовцев.

— Год. Измену доказать не смогли. Повесили остальное. Ложные показания, сокрытие обстоятельств.

— Как так получилось, Рудольф?

— Ваш командир очнулся, — сказал Рудольф. — И дал против меня показания.

— Очнулся, значит. — Ростовцев сжал зубы. — Думал, не выкарабкается. Грех такое говорить о своём командире, только после того, что он сделал со всеми нами, я, видит бог, желал ему скорейшей смерти. А он ещё всех нас переживёт. Такие живучи.

Рудольф стал устраиваться на нарах, и тут к ним подошёл Густав.

Здоровяком Густав был раньше, а сейчас исхудал. И после трёх недель здешней кормёжки и работы он заметно, едва ли не в полтора раза усох, однако оставался по-медвежьи широк в кости. Один глаз у него заплыл лиловым синяком, а в руках он держал рваное, светящееся насквозь одеяло.

— Эй, новенький, — сказал он, останавливаясь над Рудольфом. — Дай-ка мне твоё одеяло. Держи взамен моё. Меняемся. Порядок у нас такой, проявлять уважение к старшим.

И он бросил свою рвань Рудольфу на колени.

— Неправильный это порядок, — Рудольф спихнул тряпку на пол.

— Ты должен отдать мне свое одеяло.

— Ничего я не должен. Я такой же заключённый, как и ты.

— Гляди-ка. Наглый. — Густав повёл уцелевшим глазом по сторонам, собирая публику.

— Оставь его, — сказал Ростовцев. — Это мой товарищ. Не трогай.

— А ты вообще молчи. — Густав повернулся к нему, расправив плечи. — Руссише швайн. Ты же русский. Да? Почему тебя вообще не расстреляли, русская свинья?

— Я гражданин Германии, — пробурчал Дмитрий.

— Русская свинья и есть русская свинья, хоть с каким паспортом.

Вокруг уже собирались. Заключённые стекались на намечающееся зрелище, и в толпе одобрительно загудели. Кто-то повторил про свинью, кто-то засмеялся, задние вытягивали шеи.

— Я не ищу ссоры, — ровно сказал Ростовцев. — Отстань от нас, и я забуду этот разговор. Оскорбления, так и быть, тоже забуду.

— Слыхали? — Густав хохотнул на весь барак. — Все русские — трусы. Все до одного.

Про Густава здесь знали всякое, и его побаивались. До суда он служил в миномётном расчёте. Под обстрелом унтер погнал его за оставленными минами, а Густав сказал, что это верная смерть без толку. Тогда унтер замахнулся, и Густав ударил первым. Ударил всего лишь один раз. Челюсть унтеру собирали потом в госпитале, прелом был в трёх местах.

Теперь Густав отпихнул Рудольфа плечом и наклонился за его одеялом.

Рудольф ударил. Руки у него были худые, но крепкие и жилистые. Удар он нанес в висок, у самого уха. Свалить такого быка этим ударом было нельзя, к тому же Густав в последний миг отпрянул, и кулак прошёл вскользь.

— Ах ты, дерьмо! — взревел Густав.

Он смял Рудольфа, прижал его к стене и принялся месить по рёбрам. Рудольф не отступал и не закрывался, а вязал удары руками. Ростом он был выше, и вдруг словно бы наклонился к Густаву, к самому уху, будто собрался что-то шепнуть.

Густав заорал.

Он рванулся назад, схватился за ухо, и из-под пальцев у него брызнула кровь.

— Проклятый пёс! — взвыл он. — Он откусил мне ухо! Ухо мне откусил!

Двое его приятелей сунулись было вперёд. Но рядом с Рудольфом уже стоял Ростовцев, и в руке у него был острый обломок камня.

— Не подходить, — сказал он негромко. — Он получил своё. Опомнитесь, пока целы.

То ли камень подействовал, то ли окровавленный рот Рудольфа спугнул всех. Фогель сплюнул кусок плоти и поглядел на них, и те остановились. А вожак их выл, зажимая ухо. Где-то в толпе несмело хохотнул один человек, за ним второй, и вот уже по бараку пошёл смешок. Ещё утром от Густава загодя шарахались, а теперь его авторитет пошатнулся.

Загремела дверь, и внутрь забежали двое охранников с собаками.

Толпа брызнула по углам. Овчарки хрипели на поводках, охранники прошлись по проходу и раздали дубинками тумаков тем, кто замешкался. Густава, с его залитым кровью куском тряпки вместо платка, пристально оглядели.

— Что случилось? — спросил охранник.

—

Охранники ушли.

— Почему он не рассказал правду? — шепотом спросил Ростовцев Кранца.

— Не из благородства, у Густава скверный характер. Но он боится попасть в медпункт.

— Почему?

Кранц объяснил, что раненых и увечных отсюда отправляли якобы на излечение. Только после этого больше их никто не видел. Все понимали, что лечить заключенных никто не собирался. Немецкие госпитали в Сталинграде были переполнены солдатами с передовой, даже их уже лечить было негде, а эвакуация раненных в тыл уже становилась редкостью. Самолеты уходили от фронта реже прежнего. Куда при таком раскладе девали покалеченного заключённого, не знал никто. Поговаривали, попадёшь туда — просто пристрелят. Правда это была или домыслы и страхи, проверять на собственной шкуре охотников здесь не находилось.

Рудольф вытер рот рукавом и сел на нары. Дышал он тяжело, рёбра ему намяли всерьёз.

— Их было всего двое, — сказал он вполголоса, кивнув на дверь. — Мы могли убить собак, охранников и забрать оружие.

— И ничего бы это не дало. — Ростовцев покачал головой. — Пулемётчик на вышке. Охрана по периметру.

— Значит, нам нужно больше оружия. Для всех…

Кранц, до сих пор наблюдавший молча, хмыкнул со своих нар.

— А этот парень мне нравится. Нары обжить не успел, а уже готовит побег. Ты откуда такой, приятель?

— Из караульной команды при штабе.

— При штабе. — Кранц поцокал языком. — А я было принял тебя за разведчика, не меньше. — Он помолчал, и глаза его сузились в хитрые щёлки. — Уйти отсюда непросто, друзья мои. Очень непросто. Но кое-какие мысли у меня имеются. Тебе, Дмитрий, я верю. А тебе, длинный, пока нет. Посмотрю сначала, как ты завтра поведёшь себя на работе.

— Смотри…. — сказал Рудольф. — Но недолго…

* * *

Немецкий транспортник Ю-52 с ранеными сел под низким серым небом Харькова, будто бы с разбегу окунувшись в завесу угольного дыма.

Город стал для немцев одним из крупнейших железнодорожных и тыловых узлов группы армий «Б». На восток через него шли эшелоны с пополнением, горючим и боеприпасами, навстречу же им, в тыл, тянулись санитарные поезда с ранеными.

В клинических корпусах, занятых военными госпиталями, было то, чего не хватало лазаретам на передовой: рентгеновские кабинеты, оборудованные операционные, электричество, отопление, врачи разных специальностей. Сюда старались отправлять тяжёлых, которым требовалось серьёзное хирургическое вмешательство и длительное лечение. Попасть сюда после передовой считалось удачей.

Оберст-лейтенанта Рейнгардта внесли в приёмный покой третьего корпуса на носилках, после перелета он был без сознания.

Снимки черепа сделали сразу после поступления. Хирург, оберштабсарцт Функ, невысокий мужчина с коротким седым ёжиком, долго разглядывал плёнки у лампы. Рентген прояснил картину: пуля вошла в правую глазницу, разрушила глазное яблоко, раздробила наружную стенку глазницы и вышла в височной области. Вещества мозга она не задела.

Но по рентгеновским снимкам нельзя было понять, что происходило внутри черепа с мягкими тканями и сосудами. Мозг, вроде бы, был цел, и пулю изымать не надо, но гораздо больше Функа настораживало другое. После ранения Рейнгардт уже приходил в сознание, отвечал на вопросы и узнавал людей, а затем снова потерял сознание, и теперь его состояние постепенно ухудшалось.

Функ ещё раз осмотрел раненого. Пульс был редким. На сильное болевое раздражение левая рука отвечала заметно слабее правой. Дыхание временами становилось неровным. Такое сочетание вместе с переломом в правой височной области заставляло думать о нарастающем внутричерепном кровотечении. Кровь могла постепенно скапливаться между костью черепа и твёрдой оболочкой мозга и всё сильнее давить на правое полушарие.

— Гематома справа, — сказал Функ ассистенту. — Вероятнее всего, в височной области. Тянуть нельзя. Готовьте операционную.

Оперировали уже через час, под гул далёкой воздушной тревоги. Функ иссёк нежизнеспособные ткани, удалил остатки разрушенного глазного яблока и свободные костные отломки. Затем расширил доступ в височной области и вскрыл череп. Трепанация подтвердила подозрение. Под костью скрывалась большая гематома. Сгустки удалили, кровоточивший сосуд закрыли. Закончив, Функ стянул перчатки и поглядел на забинтованную по самые ноздри голову.

— Состояние должно стабилизироваться. Скорее всего, он выживет, — сказал он ассистенту. — Теперь посмотрим, кто очнется. Тот ли человек, которым он был раньше.

* * *

Действие наркоза закончилось, но сознание к Рейнгардту пока что не возвращалось. Он дышал самостоятельно, реагировал на боль, но не более того. На вторые сутки состояние начало меняться. Рейнгардт открыл здоровый глаз и некоторое время лежал неподвижно, глядя в высокий белёный потолок с лепным карнизом. Пахло больницей, откуда-то тянуло печёным хлебом. За стенами госпиталя посвистывал маневровый паровоз.

— Какое сегодня число?

— Восьмое ноября, герр оберст-лейтенант! — торопливо отозвались сбоку. — Вы очнулись. Слава богу. Я сейчас позову доктора…

— Где я?

— В Харькове, герр оберст-лейтенант. В госпитале. Вас прооперировали.

Рейнгардт несколько секунд молчал.

— Сталинград?

— Что, герр оберст-лейтенант?

— Сталинград взяли?

Собеседник замялся.

— Нет. Бои продолжаются. Наши вышли к Волге в нескольких местах, но русские всё ещё держат позиции в городе. Особенно у заводов и в центре. Говорят, снова готовится штурм.

Рейнгардт медленно повернул к нему голову.

— Значит, не взяли.

— Пока нет, герр оберст-лейтенант.

Рейнгардт разглядел своего собеседника. На стуле у стены сидел молоденький ефрейтор с рукой в шине, и лицо его он вспомнил. Ефрейтор. Тот самый, из транспортного самолёта.

— Ефрейтор Дитрих, герр оберст-лейтенант! — Парень вскочил и вытянулся, придерживая шину. — Мы с вами вместе летели. Я лежу этажом ниже. Доктор разрешил посидеть у вас. Подумал, вдруг что-то понадобится, когда вы очнётесь. Вы в самолете тогда… вы помогли мне побороть страх.

Пришёл Функ. Осмотрел, посветил в зрачок, посчитал пульс, задал несколько коротких вопросов, и на каждый Рейнгардт ответил коротко и точно. Потом доктор сел на табурет у койки.

— Теперь о главном, оберст-лейтенант. Вы тяжело ранены, но вы очень живучи. Есть в вас какая-то внутренняя сила. Состояние ваше стабильно, и теперь я могу заключить, что операция прошла успешно. Ну… если не считать, что теперь вам предстоит жить с увечьем, без правого глаза.

Рейнгардт помолчал. Лицо его, наполовину скрытое повязкой, не изменилось.

— Зеркало, — сказал он.

Дитрих метнулся к стене и принёс зеркало в старой рамке. Рейнгардт взял его и долго смотрел на отражение. Через две или три минуты вернул зеркало ефрейтору и потянулся к стакану с водой на тумбочке.

Рейнгардт поглядел на свою руку. Примерился заново, медленнее, и со второго раза пальцы легли на стекло.

— Стереоскопического зрения у вас больше нет, — сказал Функ, наблюдавший за этим молча. — Первое время особенно трудно будет вблизи. Брать предметы, наливать воду, ступени на лестнице. Потом мозг приспособится.

— Сколько времени?

— Недели. У кого и месяцы.

— У меня будут дни, — сказал Рейнгардт и поставил стакан на тумбочку, на этот раз без промаха. — Мне нужно обратно…

— Оберст-лейтенант. Я обязан сказать вам это сразу, чтобы вы не строили лишних планов. Вы кадровый стрелок, я читал ваши бумаги. Так вот. К прежней фронтовой службе вы не годны.

— Я смогу стрелять и с одним глазом.

— И дело не только в глазе. Вы перенесли тяжёлую черепно-мозговую травму, и какие последствия останутся через месяц, через год, сейчас никто не в силах спрогнозировать. Решать будет врачебная комиссия. Вас могут комиссовать. Но если вы изъявите желание служить дальше… возможно, гораздо позже, вас признают ограниченно годным и направят на штабную, тыловую или учебную службу.

Несколько секунд Рейнгардт молчал. Потом отбросил одеяло и спустил ноги с кровати.

— Что вы делаете? — спросил Функ. — Вам нельзя, я запрещаю.

Рейнгардт ничего не ответил. Упёрся рукой в край койки и поднялся.

Почти сразу всё вокруг будто потемнело, в ушах зашумело. Он сделал один шаг, но колено подломилось, и пришлось обеими руками схватиться за спинку кровати. Рейнгардт замер, пережидая приступ слабости. Через несколько секунд зрение прояснилось.

Он выпрямился и попробовал сделать ещё один шаг.

— Герр оберст-лейтенант! — Дитрих кинулся к нему, подхватил под локоть.

— Прошу вас, вам нельзя! — сказал Функ.

— Мне нужно в Сталинград. — Рейнгардт отвёл руку помощника. — Я не закончил там работу. Где моя форма?

— Забудьте… — Функ встал у него на пути. — Вы ляжете в постель. Немедленно.

— Отойдите, доктор.

— Нет. Послушайте…

Договорить ему не дали. Рейнгардт схватил Функа за ворот халата и рванул к себе. Другой рукой задел перевязочный столик. Инструменты посыпались на пол, а оказавшиеся у самого края ножницы он успел перехватить.

Дитрих в один миг среагировал и повис на руке с инструментом. В коридоре уже загрохотали шаги — на шум бежали санитар и дежурный солдат.

Рейнгардт смотрел на Функа в упор. Взгляд был неподвижным и без всяких эмоций.

— Матильда, — негромко сказал Функ.

Рейнгардт моргнул.

— Что?

— Так звали медицинскую сестру… Вы уже убили одного человека в госпитале, оберст-лейтенант. Хотите убить еще?

Рейнгардт нахмурился.

— Я никого не убивал.

— К сожалению, убили. В Гумраке, когда пришли в себя после ранения. Медицинскую сестру. Задушили собственными руками.

Рейнгардт опустил взгляд на ножницы, зажатые в побелевшем кулаке.

— Я… этого не помню.

— Это объяснимо… Тогда вы тоже не понимали, что делаете. После такой травмы это возможно. Только это вас пока спасает от уголовного преследования. Если комиссия признает, что вы были невменяемы… Но если вы наделаете еще глупостей сейчас, вам ничего не поможет.

Несколько секунд Рейнгардт ещё держал ножницы — так же крепко, будто готов был всадить их в любого, кто мешал ему теперь же перенестись на передовые рубежи. Потом пальцы медленно разжались, и металл звякнул об пол.

Он попытался выпрямиться, но силы кончились. Руки задрожали, ноги перестали держать, и Дитрих вместе с врачом едва смогли подхватить его и уложить обратно на кровать. На этот раз Генрих Рейнгардт не сопротивлялся.

Глава 20

Нового своего заместителя Лангенау ждал с самого утра, и настроение у него было скверное.

Должность была вакантна после гибели майора Эриха Шмидта, и кем место закроют, полковник до последнего момента не знал. А когда узнал, накануне вечером, из короткой телефонограммы из штаба, то полчаса просидел над ней без движения. И чем дольше сидел, тем тяжелее делалось у него на душе. Не такого заместителя он себе хотел, совсем не такого…

В дверь постучали.

— Войдите! — гаркнул Лангенау, чьё внутреннее чутье подсказывало, что это он.

Сам же полковник схватил перьевую ручку и склонился над бумагами, будто именно сейчас подписывал что-то безотлагательное.

Дверь распахнулась, по паркету простучали чеканные шаги. Полковнику очень хотелось поднять голову и посмотреть. Но он удержал себя. Рука его выводила на полях сводки бессмысленные каракули, а шаги приближались, и вот вошедший остановился у самого стола и щёлкнул каблуками.

— Герр оберст. Я прибыл для прохождения службы. Вот выписка из приказа о моём назначении на должность вашего заместителя.

Лангенау глаз не поднял. На протянутую бумагу даже не взглянул. Он дописал каракулю до конца строки и только тогда отложил перо, выпрямился и поднял на прибывшего тяжёлый взгляд, уставившись сразу прямо на погоны вошедшего.

— Мне обещали лейтенанта, — сказал он. — Зелёного, необстрелянного. А вы, стало быть, уже обер-лейтенант.

— Звание я получил недавно, герр оберст. Перед самым назначением.

— Ну-ну. — Лангенау скривил губы. — Звание, полученное в тёплом тылу. Здесь оно не стоит ничего. Я до сих пор не возьму в толк, как вам удалось добиться этого назначения.

— Ничего удивительного, герр оберст. — Новоприбывшему было около тридцати, он был крепкого сложения и держался со спокойной уверенностью, будто родился таким, а не военная служба его воспитала. — Я много раз подавал рапорт о переводе из Франции на Восточный фронт. Туда, где действительно идут боевые действия. И просился я именно в шестую армию. К вам, полковник. Хотя знал, что вы против.

— Знали… — Лангенау нервно постучал пальцами по дубовой столешнице. — И всё же вы здесь. Как?

— Помогло знакомство с офицером кадровой службы. После гибели майора Шмидта командованию шестой армии требовалось закрыть прореху, и тут подвернулся я. У меня отличная аттестация и безупречная характеристика, — спокойно рапортовал тот. — Еще если прибавить наступающий кадровый голод на командирских должностях Сталинграда. К тому же мой отец считается одним из лучших воинов вермахта. Репутация — не последнее дело в переводе на фронт.

Последние слова он произнёс с такой ухмылкой, что Лангенау скрипнул зубами.

— И вот я здесь.

— Ты просто не понимаешь, куда ввязался. — Лангенау резко перешёл на «ты». — Здесь не Европа. Я даже не говорю о русских. Здесь сами немецкие солдаты ведут

Обер-лейтенант и бровью не повёл.

— Я справлюсь.

— Ты не знаешь, на что способны они… Я про русских.

Обер-лейтенант и теперь в лице не переменился, будто ему не сказали ничего нового и поразительного.

— Русских я готов убивать день и ночь, — сказал он. — И готов подписаться под каждым словом Геббельса о том, что с ними надлежит сделать. А что касаемо немецких солдат, то тому есть причины… Я считаю, что в Сталинграде огромное разлагающее влияние на германскую армию оказывает установившаяся в ней система работы против мирного населения. Грабежи, мародёрство, издевательства над населением. Это разъедает дисциплину. Солдаты вермахта превращаются в неуправляемых зверей, а ими надо управлять. Убийство мирных жителей, в особенности евреев, стало обычным делом.

— Евреи — свиньи, и уничтожать их есть проявление культуры, — отозвался Лангенау.

— Никто и не спорит, герр оберст. Но всё должно быть упорядочено. Убийство должно быть казнью возмездия. Процедурой, почти торжеством. Не уподобляться пьяной расправе в подворотне.

Курт фон Лангенау сузил глаза.

— А ты, стало быть, молодой и целеустремлённый, приехал и всё здесь изменишь. — Оберст откинулся на спинку кресла. — Нет, обер-лейтенант. Здесь солдат не могут обуздать даже в исправительных частях. В Сталинграде их полно, этих частей. И знаешь, как их называют?

— Как?

— Химмель-фартскомандо. Буквально, команды по поездке на небеса. Отбывающих наказание ставят на самые гиблые участки фронта, и жизнь их там не длиннее двух-трёх недель. И что же? Дисциплина и настроение все равно падают, несмотря на угрозу таких репрессий.

— Это я могу объяснить, — сказал обер-лейтенант. — Летние успехи на юге России подогрели упавший было дух наших солдат. А теперь они видят упорное сопротивление под Сталинградом и на Кавказе, колоссальные потери в людях и технике, приближение второй русской зимы. Всё это снова гонит настроение вниз. Тут нет никакой загадки, и пугать меня этим не нужно. Я готов к такой службе…

— Я тебя не пугаю. Я говорю факты. Отказы выполнять приказ, антивоенные разговоры — всё это было и раньше, а чем дольше тянется война, тем этого всё больше. — Лангенау подался вперёд. — Так что сидел бы ты в своей тёплой Франции и не совал носа куда не следует.

— Я не могу там сидеть, — ответил новый заместитель. — Я знатного рода. Мне не к лицу оставаться в стороне.

— При чём здесь род⁈ — Лангенау грохнул кулаком по столу. — Мы единая нация! Или кто-то смеет над тобой насмехаться?

— Смеют. Аристократ, а войска в атаку не водил. Ни разу. У вас здесь один враг, большевики. А у нас во Франции войны нет. И почти не было. В Европе тихо, и отношения там между своими другие. Там тоже идёт разложение, только не такое, как здесь, и в другую сторону.

— Какое ещё разложение? — Лангенау вскинул седеющую, аккуратно подстриженную бровь.

Новый заместитель сделал шаг назад, но отступлением это точно не выглядело. Скорее, он расположился вальяжнее, если только так можно сказать про того, кто всё ещё стоит перед начальством.

— А я расскажу. Между солдатами из разных областей Германии давно пролегла трещина. Больше всех недовольны войной уроженцы запада, Рейнской области, Рура, Вестфалии. Их города бомбят англичане, и они получают из дома тревожные письма. А жители областей поспокойнее, скажем, Тюрингии, Баварии, Силезии, войны на своей шкуре не почувствовали. Для них она всё ещё весёлое и даже забавное времяпрепровождение. Большая часть молодых силезцев служит в частях СС. Это жестокие, беспринципные солдаты, которые не стесняются ни грабить, ни воровать. Я их, положим, понимаю. Но грызня между немцами из разных земель — это позор для Германии. И я не желаю больше участвовать в этом позоре, а боевые действия наблюдать со стороны.

Побледневший Лангенау смотрел теперь с прищуром недоверия.

— Что ты несёшь⁈

То ли сами эти слова так возмущали его, а то ли то, кто и как их произносил. Но собеседник только знакомым движением вздёрнул бровь и продолжил излагать.

— То, что есть, герр оберст. Уроженцы Восточной Пруссии считают истинными германцами одних себя и открыто насмехаются над солдатами из западных областей. Те в ответ зовут пруссаков упрямыми ослами. А потом те и другие вместе потешаются над вестфальцами. Про отношение к румынам, венграм и итальянцам я и вообще лучше промолчу. Всякий истинный немец полагает себя природным господином этих народов и презирает их.

— Это так и есть, — сказал Лангенау и в первый раз за весь разговор кивнул. — При совместном расквартировании немцы получают лучшие дома и лучшее довольствие. И простой немецкий рядовой считает себя вправе сделать замечание офицеру венгерской или румынской армии.

— Рядовой — офицеру? Я понимаю, что эти народы у нас зовутся вспомогательными, и это само по себе говорит о многом. Только для дисциплины единой армии это отрава. Одолеть русских мы сможем, лишь сплотившись. Лишь если каждый внесёт свою лепту в великую победу.

— А ты за этой победой и приехал? И веришь в нее?

— Да… Потому я и здесь.

Лангенау поднялся из-за стола. Обошёл его, встал напротив, и они несколько секунд мерили друг друга взглядами, полковник и обер-лейтенант, старый и молодой.

— Здесь тебе нечего делать, — наконец, тихо сказал Курт фон Лангенау. — Пока не поздно, отзови рапорт.

— Ты же знаешь, отец, — улыбнулся Альберт фон Лангенау. — Рапорт отозвать невозможно. Приказ уже подписан. Теперь я буду служить рядом с тобой.

— Я не хотел этого. Ради твоего же благополучия, сын.

— Благополучие невозможно, пока Советы не пали под нашими войсками.

Альберт чётко, как на плацу, повернулся кругом и вышел. Дверь за ним закрылась.

А отец сел, устало откинулся в кресле и посмотрел на фотографию, что стояла на краю стола, среди бумаг. С фотографии, ещё с лейтенантскими погонами, улыбался его новый заместитель, сын, и глядел куда-то вдаль, поверх объектива. За его плечом поднималась Эйфелева башня.

* * *

Ночью мы выбрали отличную позицию. Где-то здесь, на подступах к Мамаеву кургану, как сказали

Вышли мы затемно и к рассвету лежали на гребне, который я облюбовал, в полукилометре от немецких позиций.

Здесь, у подножия мамаевских склонов, тянулись степные скаты, перепаханные войной, и на дальнем таком скате темнели земляные насыпи — немецкие землянки. С рассветом между ними зашныряли согнутые фигурки в узнаваемых касках.

Гришка от бинокля не отрывался.

— Зашевелились, гады. Могу снять. Вот этого. И ещё одного успею, если поторопимся.

— Не сейчас, — сказал я. — Это обычные солдаты. Нас интересует командный пункт.

— А какой же из них командный? — спросила Алия. — Землянки все одинаковые.

— Вот это мы и должны выяснить.

Замаскировались мы на совесть, каждый оборудовал себе настоящую снайперскую лёжку. Алия забилась в рытвину и припорошила себя сухой травой. Я устроился за нагромождением слипшихся комьев у старой воронки. Гришка пристроился правее, за кустиками, и слился с бурой растительностью.

— Вот паскуды, — вполголоса негодовал он. — Раньше любой ихний штаб было легко вычислить. Провода телефонные к нему тянутся со всех сторон, как ниточки к пауку. А теперь ишь, осторожные стали. Прикапывают провода, прячут.

— И без проводов определим, — сказал я.

— Как?

— Наблюдай. Ничего странного не видишь? Закономерности какой-нибудь?

— Да нет. Ходят туда-сюда, как у себя дома, — пробурчал Гришка. — Тьфу.

— А я вижу, — сказала Алия. — Вон, крайние слева немцы. За этот час они отлучались несколько раз, а возвращались всегда к одной и той же землянке. Всё к той, что правее двух сгоревших кустов.

— Молодец, — похвалил я.

Я присмотрелся к этой землянке. Она и вправду отличалась от соседних чуть большим размером. Издалека и не заметишь, а вот снайперским глазом разглядишь.

— А теперь и я вижу, — оживился Гришка. — И солдат возле неё маячит. На часового похож. Неужто оно?

— Скорее всего, оно, — подтвердил я. — Теперь всё внимание на эту землянку.

— Ух, далеко до неё, — пробормотал Гришка. — Сколько тут примерно?

— С полкилометра будет, — задумчиво проговорил я, оценив дистанцию.

— Без пристрелки сложно попасть, — сказала Алия. — Расстояние нужно определить точно.

— Верно. А рельеф здесь вдобавок идёт со склоном. Склон же всегда скрадывает расстояние, и на глаз поправку прицела тут не выставишь. Обманет глаз.

— И что же делать? — спросил Гришка.

Кажется, ему уже жалко стало лёжки, будто мы вот-вот решим, что зря тут затаились, и снимемся.

— Сейчас увидите.

В это время с немецких позиций застрекотал пулемёт, с наших ударили в ответ. Обычная утренняя перебранка, обе стороны обозначали, что не спят. Я тем временем зарядил патрон с трассирующей пулей.

— Внимание. Сейчас я выстрелю, а вы смотрите, куда прочертит трассер. Бить буду вон в тот бугорок, справа от землянки. Видите его? По нему и наблюдайте. Насколько уйдёт влево или вправо, такой будет недолёт или перелёт.

Я выбрал момент, когда ближний немецкий пулемёт зашёлся длинной очередью, и под его стрекот нажал на спуск.

Бах!

Нитка трассера прочертила серое утро и ткнулась точно в бугорок.

— Ого! — восхитился Гришка. — Прямо в него! Всё ты точно определил, Алексей.

— Итак, расстояние пятьсот, — сказал я. — Делаем поправку на прицелах. И боковой ветер учитываем.

Ветер мои подопечные определять уже отлично умели. По сухой траве, по её наклону и дрожи, каждый из них мог прикинуть и скорость ветра, и снос пули на такой дальности. Снайперская школа, пусть и лазаретная, не прошла даром.

— Я готов, — доложил Гришка.

— Я тоже, — отозвалась Алия.

— А теперь ждём, ребятки. Не торопимся. Чтобы поймать жирного карася, мальков надо отпустить. Пускай плавают.

— А если карась не придёт?

— Тогда и мальков постреляем. Никуда они от нас не денутся. Но пока ждем…

Гришке не терпелось всадить фашисту пулю, я слышал это по его голосу.

— Где же ты, кара-асик? — пропел он.

— Придёт, — сказал с улыбкой я.

И не ошибся.

Через час к землянке подкатил лёгкий немецкий тентованный вездеход, как угловатый ящик на колёсах.

— Алия, заряжай бронебойно-зажигательный, — скомандовал я. — Бей в бак. Он у этой машины впереди, перед правым сиденьем. Мотор сзади, а бензобак здесь, под передней частью кузова, со стороны пассажира. Вот туда и клади.

— Заряжаю, — отозвалась Алия.

— Григорий, на тебе водитель.

— Командир, а можно я офицерика хлопну? — заканючил Гришка. — Ну пожалуйста.

— Ладно. Я снимаю водителя, ты офицера. Огонь открываем одновременно, как только офицер выйдет из машины и сделает хотя бы два шага.

— А что мне, шаги его считать?

— Примерно, Гриша. Одновременно — это же не значит секунда в секунду. Всё, разговоры. Готовьсь.

— Готовы, — отозвались мои снайперы в два голоса.

А дальше всё пошло, как в кино.

Первым из машины выскочил водитель. Видать, птица на пассажирском сиденье ехала немалая, потому что шофер с прытью сайгака обежал капот и распахнул пассажирскую дверцу. Из машины выбрался офицер. Звание с такого расстояния я не разобрал, но и без погон было понятно, что пингвин важный. На груди поблёскивали награды, на голове сидела высокая офицерская фуражка с приподнятой тульей. Руки затянуты в кожаные перчатки, в одной — трость. Он время от времени перекладывал её из руки в руку, и светлый набалдашник, не то латунный, не то позолоченный, поблёскивал даже в сером утреннем свете.

Офицер сделал шаг. Другой.

Бах-бах-бах!

Три выстрела слились почти в один звук.

Водитель неловко вскинул руки и осел под колёса. У офицера мотнулась голова, да так, что фуражка слетела и покатилась, и он рухнул рядом с ней, повалившись на собственную трость. А в передней части автомобиля глухо ахнуло, и из-под капотного листа рванулось пламя. Вездеход занялся весь.

Огонь достал и часового. Тот подошёл к машине слишком близко, да ещё со стороны бензобака — встречал, видать, начальство — и теперь на нём горела шинель. Он заорал. Крика на таком расстоянии я слышать

— Огонь! — скомандовал я.

Хотя команда моим ребятам уже не требовалась, это я так крикнул, для азарта. Они уже вовсю работали дальше.

А целей высыпало много, на любой вкус. Из землянки командного пункта выскакивали немцы, один за другим, и среди них мелькнула пара явно офицерского вида. Выстрелы наши ложились ровно по живой силе противника. Немцы падали, кричали, хватались за оружие, крутили головами. И ни одному из них не пришло в голову пригнуться и залечь.

Они просто-напросто не могли понять, откуда приходит смерть. По их поведению читалось, что подумали они на диверсию, на то, что стреляют где-то совсем рядом, чуть ли не из их же траншей. О снайперской работе в первые секунды боя они и не помышляли.

Пока до них доходило, мы сняли ещё пятерых.

Потом от дальней траншеи к командному пункту метнулись бегом еще двое почти в полный рост.

— На одиннадцать часов. Две цели, — доложил Гришка.

— Работайте.

Бах-бах! Оба бегуна улеглись в землю. Один на ходу перекувырнулся через голову, будто споткнулся о невидимую проволоку.

— Уходим, — сказал я. — Сейчас нас минами накроют.

— Командир, нет у них тут миномёта, — зачастил Гришка. — Я всё утро смотрю, нет трубы. Давай ещё выждем. Ну когда ещё такое будет. А?

Я прикинул. У немцев паника, откуда стреляли, они не вычислили, залегли кто где и носа не кажут. Улов и вправду выпал жирный, такой не каждый день идёт в руки. Прав, прав ведь был Демидов. Можно было рискнуть ещё разок.

— Ладно, — решил я. — Выждем.

И снова не зря. Через четверть часа из-за дальней насыпи вынырнуло целое отделение, перебежками, уже пригибаясь, от укрытия к укрытию.

— Огонь! — скомандовал я.

Сняли еще двоих, остальные залегли.

А потом неподалёку от наших лёжек выбило из земли цепочку пылевых дымков.

— Уходим, — крикнул я. — Засекли.

Пути отхода мы приготовили заранее, как того требовала снайперская наука. Выбрали с расчётом на дневной уход. Сперва пришлось ползти, и не просто ползти. Полубоком, без разворота — как лежали, так и убираться. Потом мы скатились в низинку, где можно было подняться уже хотя бы на четвереньки. Пробрались дальше и там пошли гуськом, пригибая головы. Ещё чуть дальше появилась возможность встать и бежать пригнувшись.

Через четверть часа такого напряженного отхода мы были в безопасном месте, в мёртвой для немца зоне.

Гришка стянул с головы капюшон маскировочного костюма и шапку. Выдохнул, не столько чтобы отдышаться, сколько с удовлетворением от всей операции:

— Вот это да. Вот это жирный у нас нынче улов.

— А ты посчитал, сколько снял? Снайперский счёт, Гриша, штука строгая.

— Ой… — Гришка поскрёб затылок. — Я в азарте и забыл считать.

— А я всё посчитала, — улыбнулась Алия и перечислила всех, кого мы сняли.

— Ай, умничка! Ай, девочка! — просиял Гришка. — Что бы я без тебя делал!

Он вытянул губы трубочкой и потянулся чмокнуть её в щеку, а сам на всякий случай зажмурился, чтобы не видеть возможной оплеухи.

Оплеухи не случилось. Красноармеец Валиева не отстранилась, и Гришкины губы несмело коснулись её щеки.

Алия чуть покраснела. Гришка, открыв глаза, покраснел тоже.

А я поглядел на них, на обоих, одну только лишнюю секунду, а после сделал вид, что очень занят осмотром винтовки.

Глава 21

Вернувшись в Дом с задания, мы отсыпались и отлёживались почти сутки, а наутро меня разыскал комвзвода Прохоров.

— Вызывают тебя, Алексей, — сказал он. — К командиру роты. Задание новое.

— Что за задание?

— Меня в курс дела не ввели. — Прохоров чуть скривился, неприятно ему было, что ротный взаимодействовал со мной напрямую, минуя его, командира взвода.

Но надо отдать ему должное, переменился бывший комсорг за последнее время. Передовая пошла ему на пользу.

По траншее я добрался до ротного командного пункта. Едва отвёл плащ-палатку на входе, еще не успев войти, Потапов разулыбался, поднялся из-за своего самодельного стола и стиснул мою ладонь. Рад был снова меня видеть. И палки-костыля рядом с ним я не приметил — казалось, ротный наш уже и не хромал.

Кроме него, в землянке сидели ещё двое. Сержант, ротный комсорг, и связист, он же по совместительству писарь, корпевший в углу над журналом.

— Товарищи, пройдите подышите воздухом, — распорядился Потапов, и те послушно вышли.

Мы остались вдвоём.

— Ну, рассказывай, как живёшь, Алексей. — Он усадил меня напротив. — О последней вашей вылазке я в штаб дивизии доложил, бумаги отправил по всей форме. Так что ждите очередных наград.

— Да не за награды воюем, Андреич.

— Знаю, что не за награды. А сказал для того, чтобы ты был в курсе и понимал, что командование тебя и группу твою снайперскую ценит. — Он придвинул к себе карту и разгладил её ладонью. — Поговорим о деле. Пришла вам задача из разведотдела армии. О ней никто знать не должен, ни одна душа.

— Ясно. И что за задание?

Потапов помолчал, собрался с мыслями и заговорил уже другим, немного печальным тоном.

— Не секрет, что на некоторых участках фронт наш пятится, приходится отступать… сам знаешь.

— Это временно, — кивнул я.

И сказал это так твёрдо, что даже Потапов на полсекунды удивился, замер. Потом продолжил:

— Ну так вот, части при отходе минируют за собой всё подряд. Дело правильное. Только немцы приноровились пускать на разминирование своих штрафников. Смертников, которых им не жалко. И выходит, что заградительные поля наши работают вполсилы, а труд сапёров эти команды сводят на нет.

Штрафниками Потапов называл немецких военных заключённых механически, по аналогии с нашими. Я знал, что такие части в вермахте существуют — команды из осуждённых, которых гоняют на самую чёрную и гиблую работу. Одно такое подразделение в прошлом месяце участвовало в атаке на наш Дом, так что счёты у гарнизона с этой публикой имелись давние. Да и Ванька кое-что рассказывал.

— По данным разведки… — Потапов склонился над картой и ткнул пальцем в район оврага. — Вот здесь сейчас работает их пятая рота полевого подразделения военных заключённых. В районе Долгого оврага и прилегающих кварталов. В сентябре, когда здесь шли бои, наши сапёры густо заминировали подходы к береговой полосе. Немцы

Потапов постучал пальцем по карте.

— Только штрафников можешь за главную цель не считать. Десяток положишь — завтра пригонят новых. Бей тех, на ком вся работа держится: сапёров, охрану, унтеров, командиров рабочих групп. Особенно сапёров. Заключённые только щупами землю тычут да отмечают подозрительные места, а мины проверяют и обезвреживают специалисты. Выбьешь руководящего сапёра — участок сразу застопорится. Задача ясна?

— Ясна…

— Хорошо тебе, ясна она ему… — Потапов вздохнул и покосился на дверь землянки, будто там, за нею, стояли именно те, кто эту задачу сочинял. — А мне вот ни хрена не понятно, чем они там думают. Втроём против целой роты и конвоя, да ещё на захваченной территории… — Он махнул рукой. — Ладно. Ты там сильно-то не рискуй. Всех вам всё одно не снять, это и дураку ясно. Попугаете, притормозите их работу, а дальше, может, и ещё что-нибудь на месте придумаешь. Я тебе тут даже подсказать толком ничего не могу. Это там, в штабе, головы светлые и большие. Думу думать мастаки, а нам тут расхлебывать.

Я видел, как Потапов расстроен. Но и утешать его теперь не стал бы, да он и не слушал бы никаких уговоров, а добавить по делу что-то, прежде чем мы на участке окажемся, было невозможно. Поэтому сказал просто:

— Справимся, товарищ старший лейтенант. И — принимайте поздравления.

На петлицах его темнели по три кубика с каждой стороны. Он получил недавно очередное звание, буквально на днях.

— Скажи мне такое «справимся» в подобном деле кто-нибудь другой, я бы усомнился, — кивнул командир, игнорируя остальное. — А тебе, Алексей, верю, иной раз даже почему-то больше, чем себе. Вот, только удачи и остается пожелать.

— Спасибо.

— Ну а как там наши? — спросил он, отодвигаясь от карты. — Рассказывай про гарнизон.

И я рассказал ему понемногу про каждого. Про Ваньку Семибородова, который теперь тянул сразу две лямки — сапёра и разведчика, ходил в вылазки и в обеих науках успел поднатореть. Про Лешего, он же Лешуков, у которого счёт немцев рос не хуже снайперского, только работал он не из винтовки, а ножом, тихо и без лишнего шума, и в этом особом умении равных ему в гарнизоне не было. Про Кузьму Бабаева, словившего лёгкое ранение и наотрез отказавшегося от госпиталя: мол, на нём и так зарастёт, как на бездомной собаке. Про старшину Коровина, который ворчал, что кормить стали хуже, а табак и вовсе почти перестали выдавать.

— С питанием нынче везде так, — нахмурился Потапов. — Взвод-то ваш на особом счету, вам ещё перепадает более-менее. А тут некоторые батальоны, чтоб ты знал, на одних сухарях живут.

— Знаю, — кивнул я снова очень серьёзно.

— Ничего. Немцам мы хребет здесь переломаем. Уже чувствуется, как слабеет немец, выдыхается. А мы что? Мы выносливые. Мы слабеть годами можем, да и то не ослабнем.

И ведь прав он был, думал я. Стояло начало ноября сорок второго, самое тяжёлое для города время. Немцы прижали нашу армию к Волге, и местами плацдармы сузились до нескольких сотен метров. По реке уже шла шуга, и переправа с каждым днём становилась всё тяжелее.

Я знал по учебникам из другой своей жизни, что одиннадцатого ноября немцы рванутся ещё раз, последним большим усилием. На одном из участков они снова выйдут к самой Волге и ещё сильнее рассекут нашу оборону, но главного всё равно не добьются. Армия удержится на берегу. И вот это я как-то должен сообщить командованию. Как? Чтобы поверили… почти невозможно. Пока не знаю такого способа, но непременно что-нибудь придумаю…

— Что задумался? — окликнул меня Потапов.

— Обдумываю план предстоящей операции.

— Это хорошо… Думай, думай. Выдвигаешься сегодня же ночью. И вот что… я тут прикинул… ну, мало вас для такого задания, трое всего. В общем так, в помощь можешь взять к себе из взвода любого, кого скажешь. Даже двоих.

— Одного хватит. Чем меньше группа, тем она мобильнее и незаметнее. Саяна Чаптыкова возьму. И вот ещё что, Михаил Андреич. Узнай там, наверху, нельзя ли его совсем к нам в группу определить, в штат. Он хоть и без оптики бьёт, а бьёт почище иного снайпера. И следы читает, как книгу, охотник всё-таки, таёжник, из Хакасии родом.

— Из Хакасии, — Потапов уважительно покачал головой. — А что, сам ты бывал там?

— Да нет. Слышал только, что медведи у них по улицам ходят, — улыбнулся я.

Потапов хохотнул, и морщины у глаз его разбежались светлыми лучиками.

— Добро, Алексей. Помогу определить Чаптыкова тебе в снайперскую группу.

* * *

Заключённых пятой роты вывели на утреннее построение еще затемно, при свете прожектора.

Ротный фельдфебель, немолодой, сутулый, с сорванным на бесконечных перекличках голосом, встал перед строем со списком и начал выкрикивать фамилии. Заключенные, сиплые спросонья, отвечали вразнобой, усталыми голосами. Потом настал черёд работ, и фельдфебель принялся зачитывать распределение по рабочим командам.

Работы на этот раз выпали не слишком опасные. Одним командам предстояло расчищать от завалов проезды между кварталами, чтобы к передовой могла подойти техника и артиллерия. Другим было велено оборудовать огневые точки в уцелевших полуподвалах. Пробить в фундаментах амбразуры, кое-где выложить изнутри мешками с песком. Ростовцев слушал и прикидывал, что день выйдет тяжёлый, ломовой, но по здешним меркам почти безопасный. Лучше долбить кирпич и бетон, чем едва ли не вручную искать мины.

— А разминирование? — раздался голос Бреннера, когда фельдфебель закончил.

Он стоял в стороне, в тени у ворот, и до этой минуты в развод не вмешивался.

— Герр гауптман, — фельдфебель повернулся к нему. — Ближние участки мы разминировали полностью. Лежащие дальше простреливаются с русских позиций. Работать там пока опасно.

— Хм… Опасно… — Бреннер задумчиво выдержал паузу. — Но возможно?

— Возможно, герр гауптман.

— Раз возможно, работу продолжать. Отправьте туда небольшую группу, пусть продолжают. Троих, я думаю, хватит. — Он подумал, подошел ближе, что-то прикинул и поправил сам себя: — Нет, лучше четверых.

Фельдфебель протянул ему список, и Бреннер медленно повёл

— Этого. Этого тоже. И вот этих двоих, — произнёс Бреннер, несколько раз ткнув пальцем в список.

Он вернул бумагу фельдфебелю, заложил руки за спину и оглядел строй.

— Вчера во втором бараке произошла драка. Если кто-то решил, что я об этом не узнаю, он плохо представляет порядки в моей роте. Виновные будут наказаны. Сегодня им представится возможность доказать, насколько сильно они хотят жить.

Бреннер развернулся и пошёл к воротам, а уже на ходу бросил:

— Фельдфебель, зачитайте.

— На разминирование дальних участков назначаются… — Фельдфебель поднял список к глазам. — Ростовцев. Фогель. Кранц. Штайн.

Вот оно что, подумал Ростовцев, и внутри неприятно похолодело. Он, Фогель и Кранц — вся наша троица с соседних нар, в полном составе. Четвёртым оказался Густав Штайн, здоровяк с перевязанным ухом, которого после вчерашней драки всё же успели сводить в медпункт и потом вернуть обратно в барак.

Выходило, Бреннер решил наказать их за ту самую драку. Только выбирал он не столько виновных, сколько тех, кого давно хотел поставить на место. Значит, решение было принято заранее, а утренний развод лишь дал удобный повод.

Особенная жизнь, которую Бреннер обещал ему при первой встрече, начиналась. И первым подарком было минное поле прямо под прицелом вражеских стволов.

Остальная рота заметно выдохнула. Разбирать завалы, таскать мешки с песком и долбить кирпич было тяжело, но всё же не так, как идти по минному полю, где каждый шаг мог оказаться последним.

Роту построили в колонну и под конвоем увели на работы. Ростовцева, Фогеля, Кранца и Штайна оставили у барака, дожидаться отдельного конвоя, который должен был сопроводить их на дальний участок.

* * *

Бреннер ушёл в контору, к своим бумагам, и площадка у ворот опустела, если не считать пары солдат с собаками и пулеметчика на вышке.

Элеонора выбралась из машины и закурила. Бреннер возил её с собой уже не первый раз, словно нарочно выставляя напоказ. Ему льстило, что рядом с ним всюду находится такая красивая женщина, а тщеславия гауптману было не занимать. Охрана к Элеоноре привыкла, а часовые, зная характер своего командира, предпочитали не задавать его спутнице вообще никаких вопросов.

Она неспешно прошлась вдоль забора, посмотрела вслед уходящей рабочей колонне, а потом, будто из простого любопытства к лагерным порядкам, свернула к бараку. Окна конторы, где Бреннер сидел над бумагами, выходили на другую сторону. Элеонора это хорошо знала.

Четверо оставшихся после развода сидели на корточках у стены, грелись на скупом утреннем солнце. Конвоир, приставленный к ним до отправки, отошёл к воротам перемолвиться с собачником и закурить. Элеонора остановилась в двух шагах от стены, и Ростовцев поднялся ей навстречу, сам не зная зачем. И хотел сделать вид, что не узнал, да ноги сами распрямились. Кранц, Фогель и Штайн переглянулись и молча отодвинулись вдоль стены к дальнему углу. Проявили тактичность.

— Здравствуйте, Дмитрий, — сказала она.

— Здравствуйте.

Она достала из-под полы пальто небольшой свёрток в серой бумаге и, быстро оглянувшись на ворота, протянула Ростовцеву.

— Возьмите. Тут хлеб, сыр и немного копчёной колбасы. Из тех запасов, которые мне… — Она запнулась и поправилась: — Которые у меня есть.

— Спасибо вам. Правда. Но я не могу принять. — Ростовцев не протянул руки. — Выглядит так, будто вы подаёте нищему. Простите.

— Дмитрий, это не подачка. — Элеонора говорила тихо, и обычной уверенности в её голосе сейчас не было — словно она и сама сомневалась во всём. — Вам надо держаться. Вы должны есть, должны сохранять силы. Я помню наш танец. Вы тогда совсем другим были.

Он промолчал, и она, чуть поколебавшись, продолжила ещё тише:

— Нас здесь, в Сталинграде, и без того осталось немного. Таких, как мы. Русских.

Ростовцев чуть усмехнулся.

— Русским вы меня теперь называете?

— А разве вы не русский?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Двадцать лет жил среди немцев.

— Это ничего не меняет… У вас другие корни…

— Только мы с вами служим им, — Дмитрий кивнул в сторону часовых.

— Служим, — тихо согласилась Элеонора. Казалось, каждое её слово в этом странном разговоре не отдаляло её от привычного, а будто приближало к чему-то. К тому, что каждый человек должен знать, чтобы жить. — И я всё чаще думаю, а как могло быть иначе?

Ростовцев нахмурился.

— Опасные вещи говорите.

Она на мгновение посмотрела в сторону ворот:

— Я лишь хочу сказать, что вам нельзя сгинуть. Нас и так слишком мало.

— Кого нас? Предателей? — спросил он.

Элеонора покачала головой:

— Я вас предателем не считаю…

— А кем же вы меня считаете? — спросил Ростовцев с искренним удивлением, неловко спрятанным под ехидством и раздражением.

Элеонора прищурилась, словно вопрос оказался неожиданно сложным, а потом тихо и четко проговорила:

— Хорошим человеком, который попал в беду.

Дмитрий немного помолчал и кивнул.

— Что ж… Спасибо. Пусть будет так. Но знайте, я вас тоже не… то есть, ни в чем не виню…

— Значит, договорились, — улыбнулась женщина, и от этой улыбки на душе у Дмитрия потеплело. Она снова протянула ему свёрток. — Берите, Дмитрий. Хотя бы потому, что завтра вам понадобятся силы.

Он смотрел на её руку в тонкой перчатке, на свёрток в серой бумаге, из-под которой пахло хлебом и копчёной колбасой. Но думал не о еде. Она назвала его русским. Сказала «мы», причислив к своим, хотя знали они друг друга совсем немного. И странное дело — Ростовцеву не захотелось её поправлять.

Двадцать лет он прожил среди немцев, когда вырос — носил немецкий мундир, служил в немецкой армии и давно привык считать эту жизнь своей. А теперь с его формы сорвали знаки различия, из рук вырвали оружие, загнали за колючую проволоку и отправляли на минное поле под русские пули. Люди, которым он служил, больше не видели в нём товарища или солдата. Для них он был никем, серой тенью в обносках.

И впервые за много лет Дмитрий вдруг ясно почувствовал, что и сам смотрит на них уже иначе.

Не как на своих.

Мысль оказалась неожиданной, но не испугала его. Наоборот, после слов Элеоноры внутри стало немного легче. Понятнее, будто в сумерках загорелась первая небольшая лампочка.

— Спасибо.

— Берегите себя, Дмитрий, — сказала Элеонора вполголоса, заметив возвращавшегося от ворот конвоира. — Пожалуйста, берегите…

Она повернулась и неспешно пошла к машине, снова превратившись со стороны просто в досужую холёную даму при немецком чине, которой вздумалось из спеси и любопытства поближе заглянуть к баракам.

* * *

Дмитрий старался не смотреть ей вслед. Странно, но сейчас его меньше занимало то, что ждало впереди. Гораздо сильнее тревожило другое: что она подумала о нём, увидев ряду заключенных.

Пожалела? Эта мысль неприятно задела. Жалости от неё он не хотел. Ему вдруг стало стыдно, только за что именно — он и сам не понимал. За этот свёрток? За оборванную форму без знаков различия? За то, что вообще оказался здесь? Или за то, что ещё совсем недавно считал себя своим среди тех, кто теперь обращался с ним как с отбросом?

«Хороший человек, который попал в беду».

Фраза не отпускала. Не только этот приятный мелодичный голос, эти прекрасные глаза и мягкая рука вспоминались снова и снова. Сами слова.

Ростовцев опустил глаза на свёрток, потом снова посмотрел вслед Элеоноре. Ему вдруг стало важно не только то, кем считает его она. Куда важнее было понять, кем он теперь считает себя сам.

Глава 22

На позиции я разбил нашу группу на пары.

Алию поставил с Гришкой, Саяна взял к себе вторым номером. Долгие часы глядеть в оптический прицел сложно, это только в кино снайпер сутками не отлипает от окуляра. Поле зрения у прицела узкое, глаз быстро устаёт, а что делается в стороне от твоей трубки, перестаёшь замечать вовсе. Для того и нужен второй номер. Наблюдатель спокойно работает с биноклем, двумя глазами, а первый лишь время от времени прикладывается к прицелу, чтобы не растерять точки прицеливания и приноровиться быстро выносить ствол в нужный сектор. Сектора мы нарезали и обговорили, когда солнце только всходило, и в каждом из них назначили приметный ориентир. Скажет наблюдатель: «правый сектор, левее сгоревшего танка», и прицел быстро находит место.

Паре Алия-Гришка я приказал работать без сигнала, по обстановке, но не торопиться. Выйдет группа разминирования, пусть подойдут и те, кто к ней приставлен. Сапёры и конвоиры. Их и снимать в первую очередь. Уберём тех, на ком работа держится, а штрафники, глядишь, и сами разбегутся.

Позиции мы оборудовали в темноте, по своему снайперскому обыкновению, эта наука у группы была отработана до автоматизма. Алия с Гришкой расположились значительно левее нас. Сперва они облюбовали было перевёрнутый обгоревший трамвай, но сами же его и забраковали, я даже подсказать не успел. И правильно забраковали. Приметные одиночные предметы вроде подбитого танка,, удобные воронки или уцелевшие среди руин строения для лёжки не годятся. В них стрелка первым делом будут искать, к тому же вражеская артиллерия и корректировщики держат такие точки давно пристрелянными и изученными. Так что ребята мои забились в щели между вздыбленными фундаментами разбитых домов, там их совершенно не было видно среди однородной массы обломков и кирпичей. Связи с ними, понятно, не было никакой.

Эх, подумал я, сюда бы рации из моего времени — совершенно крохотные и лёгкие по понятиям сегодняшним. Носимые радиостанции у нашей армии уже имелись, только такую коробку с батареями в снайперскую вылазку не потащишь. Впрочем, от мечтаний сейчас проку не было.

Мы с Саяном устроились среди обломков разбомблённого дома, напротив самого минного поля.

Территория перед нами так и дыбилась, вся в воронках, с грядами обломков и битого кирпича, и на дальнем крае торчала на палке деревянная табличка. На ней черной краской нарисован череп с перекрещёнными костями и надпись по-немецки: «Ахтунг! Минен!»

Давно рассвело. Сквозь хмурую поволоку солнце проглядывало сегодня несмело. Набежал ветер. Световой день начался, а на участке не показывалась ни одна живая душа.

— Спит долго зверь, — тихо проговорил Саян.

— Может, передумали разминировать, — предположил я, уже немного расстроившись, что впустую сидим. — Но будем ждать. Как ты там про терпение говорил? Нравится мне твоя хакасская поговорка.

— Зверя берёт не тот, кто меткий, — глубокомысленно изрек Саян, не отрываясь от бинокля. — Зверя берёт тот, кто терпеливый.

Это таежная правда хорошо ложилась и на нашу снайперскую науку.

Прошёл ещё час, и Саян проговорил:

— Идёт зверь, командир. С палкой идёт. Правый сектор, левее танка.

— Ну наконец-то.

Я приник к прицелу и перевел ствол в указанный сектор. По краю поля, растянувшись цепочкой, шли люди с длинными щупами.

— Один зверь, — считал Саян. — Два зверь. Три зверь. Четыре зверь. Всё… Маловато будет.

Маловато, это он верно подметил. Всего четверо. А где обещанная рота? Или это разведка минного заграждения, первая проба?

— Форма у них странная, кто во что горазд, — сказал я. — Ну-ка, глянь получше.

Мой ПУ давал увеличение в три с половиной раза, и на такой дальности мелкие детали формы уже расплывались. У Саяна был шестикратный Б-6 — бинокль для наблюдения куда удобнее винтовочного прицела: увеличение почти вдвое больше и под оба глаза.

Саян недолго поводил биноклем по цепочке людей.

— Штрафные, похоже, — наконец, сказал он. — Оружия нет, только палки. Знаков тоже нет.

Уложить всех четверых мы могли в любую секунду, и ребята мои, слева, это понимали не хуже моего, никто не торопился. Я продолжал глядеть в прицел, но не на четвёрку, а вокруг них, и ждал подвоха. Не могут осуждённые ходить по ничейной земле одни, где-то рядом обязан быть конвой.

И конвой, наконец, обозначился. В глубине, за грядами, я насчитал ещё четверых, причём двое были с собаками на поводках. Еще нашёлся пятый, без видимого оружия, только с сумкой на боку, но пистолет-то у него, наверное, все же имелся. Похож на сапера. Группа для разминирования в полном составе. Только на открытое место эта пятерка не выходила. Расположились они с умом, так, чтобы четвёрка штрафников со щупами была у них перед глазами, а самих их закрывали развалины.

Близость наших позиций их, видать, пугала.

— Ждём пока, — сказал я. — Может, ещё подтянутся.

— А если зверя мало будет?

— Тогда придётся ликвидировать этих. Приказ у нас понятный: не дать разминировать.

А четверо в разномастной форме тем временем принялись за работу. Щупы их почти отвесно входили в грунт, укол за уколом, вдоль широкого пологого завала, через

Замер, присел, осторожно повёл руками у земли и воткнул рядом колышек с тряпицей. Поднялся, повернулся, крикнул что-то своим. И вот тут я присмотрелся именно к нему, и в прицеле его фигура показалась мне знакомой. Знакомой до того, что в груди ёкнуло.

Я выхватил у Саяна бинокль, приложился, проморгался.

Твою ж дивизию!

Долговязая фигура, длинная шея, осанка, эта манера держать голову чуть набок. Ну конечно… сомнений не осталось.

Рудольф Фогель!

В штрафную часть, выходит, загремел. Подробностей я знать не мог, но, главное, видел, что он живой. После нашего налёта на штаб Лангенау, когда Рудольф увёл нас из-под удара, я всё опасался, что алиби, которое я ему выстроил, не сработает или сработает вкривь, и тогда ему конец.

Сработало, значит. Наполовину. Не расстреляли. Фух…

— Саян, — сказал я. — Давай бегом к Гришке с Алиёй. Скажи, долговязого не трогать ни в коем случае. Скажи, это Рудольф Фогель. Они поймут.

Рудольфа в лицо мои ребята не знали, зато наслышаны о нём были от меня. Да и в оптический прицел его тогда, у штаба Лангенау, когда мы уводили Ваньку, видели. Саян кивнул и исчез между обломками. А я пополз вправо и чуть назад, на запасную точку, где обзор был получше.

Достал свой бинокль. С новой позиции можно было разглядеть остальных троих. Здоровяк с забинтованной через ухо головой, причём на повязке, там, где ухо, проступало красное пятно. Ну конечно, кто ж ему даст отлежаться с раной. Второй немчик — маленький, щуплый. Будто давно голодает, а может, просто тушкой не вышел. И третий, молодой, еще и справный, и лицо его показалось мне отчего-то смутно знакомым, хотя на такой дальности даже и с этой точки черты было не разобрать, а копаться в памяти времени не было. Потому что к колышку с тряпицей уже шел другой немец.

Из-за развалин вышел сапёр с инструментальной сумкой и направился к отметке. Штрафиники отошли подальше и остановились, наблюдая за ним на безопасном расстоянии.

Тот присел возле колышка, осторожно расчистил землю вокруг деревянного корпуса, добрался до взрывателя и несколько минут возился с ним. Только убедившись, что мина обезврежена, вынул из лунки плоский деревянный ящичек и отставил в сторону.

До него было около двухсот метров — для моей «Светки» вполне рабочая дистанция. Но я ждал, пока кто-нибудь из конвоиров покажется, чтобы сработать сразу по нескольким целям. Но нет, головы те не высовывали. Я прицелился и плавно нажал на спуск.

Бах!

Сапёра развернуло и бросило набок. Он схватился обеими руками за простреленное колено и закричал так, что голос долетел и до нас.

— Не убил зверя, — заметил вернувшийся Саян, снова припав к биноклю.

— Угу…

Чаптыков ещё несколько секунд смотрел на раненого.

— А-а, утку посадил ты им? Чтобы другие пришли.

— Именно.

Он одобрительно кивнул.

— Хитрый, однако, командир.

Штрафники, заслышав выстрел, попадали разом, расползлись за обломки и затихли. Гришка с Алиёй мою тактику поняли, не стреляли. Над полем стало тихо, и в тишине этой орал и орал сапёр.

Потом он попробовал ползти назад, к своим. Опёрся на руки, подтянулся, и колено его проехало по земле. Стон сорвался на визг, и сапёр скрючился и затих, видать, сомлел от боли. С разбитым суставом шутки плохи. Всякое движение простреливает такой болью, что человек теряет сознание.

— Ну, где же вы, — шептал я, глядя в прицел. — Неужели своего бросите? Вот так, посреди развалин, истекать кровью?

Осуждённые между тем, не дождавшись новых выстрелов, зашевелились. Приподнялись, попятились за грядами, от укрытия к укрытию, и потянулись подальше из сектора обстрела. Мы могли достать любого, но не стреляли, и они ушли. Все четверо, и Рудольф с ними. На то и был расчёт.

— Хорошо, — кивнул Саян. — Сейчас звери подумают, пуля-дура летала. Ведь больше никто не стреляет.

Так и вышло. Конвой осмелел. Из-за гряды выдвинулись двое автоматчиков, приближаясь к сапёру короткими перебежками, от укрытия к укрытию.

— Саян, приготовься. Бери винтовку. Только бей не по этим, этих Гришка с Алиёй уберут. Ты смотри, кто за ними высунется. Кто наблюдает и прикрывает. Вот те наши с тобой.

— Да, командир.

Саян отложил бинокль и подхватил свою мосинку с открытым прицелом. Смотреть он стал в прогал между разбитым сараем и вывороченным взрывом фундаментом котельной.

— Там мельтешило, — сказал он. — Там зверьё укрылось. Туда смотри, командир.

— Уже смотрю. Ждём.

Двое добежали до сапёра, подхватили его под руки и поволокли назад, втягивая головы в плечи. Каждую секунду они ждали пули, это читалось по их спинам. Но никто не стрелял, и чем дальше они отходили, тем выше поднимались их головы. Думали, что пронесло. Но нет…

Ну, Григорий, ну, Алия, шептал я. Давайте же, чего тянете?

И ребята мои будто услышали. Поняли, что если я не стреляю, то эти двое на них.

Бах-бах! Слева прогремели два выстрела, почти враз. Оба автоматчика повалились, как кегли, а зажатый между ними сапёр брякнулся на землю и заорал с новой силой.

За сараем шевельнулось. Один из конвоиров приподнялся поглядеть, что стряслось, и высунулся под мой прицел, я лишь чутка довел ствол.

Выстрел. Пуля попала в каску, но она, конечно, немца не спасла.

Левее ударила мосинка Саяна, и еще одна мелькнувшая у фундамента котельной фигура пропала.

— Лёг, — сказал Саян. — Навсегда лёг.

Если хакас говорит «лёг», проверять можно не ходить. Патронов и слов он впустую никогда не тратил.

И снова тишина. Больше за развалинами никто не показывался, видимую охрану мы сняли всю, и ответного выстрела так и не прозвучало. Только где-то за развалинами взлаивали осиротевшие собаки да барахтался на земле сапёр, но кричать он уже боялся и только бессильно скрёб пальцами землю.

— Соваться туда нельзя, — вполголоса сказал я Саяну. — Может, у них там ещё пост. И штрафники могли подобрать оружие. Остаётся ждать. Вся надежда на Рудольфа.

Долго ждать не пришлось. Рудольф был парень с головой, я не зря на него ставил и теперь.

Сперва он долго втолковывал что-то своим сотоварищам, скрытым теперь от нас. О чём шла речь, я узнал позже: он объявил, что пойдёт к русским позициям выяснить, ушли ли стрелки и дадут ли забрать раненого сапёра. Затея выглядела

И вот над дальними обломками поднялась тряпица. Белым такой флаг можно было назвать с большой натяжкой, серая была тряпица, грязная, но жест этот на всех войнах и на всех языках понятен и означает: «Не стреляйте».

Следом поднялся и сам Рудольф. Встал во весь рост, поднял над головой тряпицу, будто хоругвь, и двинулся в обход минного поля, вдоль его края, пробираясь между глыбами бетона и кирпичными завалами. Шёл медленно, осторожно, не зная, где именно и какие засели стрелки.

— Смелый, — сказал Саян. — Отчаянный.

Я смотрел на Рудольфа и всё больше убеждался, что он догадался, кто здесь работает. Не по самим выстрелам — по тому, как всё произошло. Осуждённых не тронули, конвой выбили, а сапёра сначала ранили, приспособив как приманку. Такой почерк Рудольф уже знал.

Ветер разогнал облака, и на небе пробилось солнце. Я достал специально припасённое зеркальце, дал один короткий блик и сразу убрал его. Рудольф блик увидел, вскинул голову и зашагал уже прямиком на меня. А мы с Саяном тем временем отползли назад, за обломок капитальной стены, за которым нас не достала бы никакая ответная пуля, даже если окажется, что Рудольфа послали в качестве живца.

Через минуту Рудольф перевалился к нам за стену.

— Я знал, что это Призрак! — выпалил он по-немецки и тут же, не переводя дух, спросил с прежней горячностью: — Как Таня⁈ Что с ней? Она жива?

— Привет, дружище, — ответил я. — Жива твоя Таня. Ранена была серьёзно, но выкарабкалась. Сейчас в госпитале, идёт на поправку.

Лицо Рудольфа сразу изменилось. Усталость и лагерная серость никуда не делись, но в глазах появилось такое облегчение, будто с плеч у него сняли тяжелый груз.

— Жива… Хорошо. Очень хорошо.

И дальше он неожиданно перешёл на русский. Говорил не свободно, конечно: фразы строил криво, путал окончания, иногда надолго застревал, подбирая нужное слово, а когда совсем не находил — переходил на немецкий, и тогда мне приходилось переспрашивать. Но переводчик нам уже не требовался. Мы говорили на смеси того и другого.

Когда он успел так подтянуть язык, я сразу и выяснил. Оказалось, что русскому его учил Ростовцев — новый товарищ, с которым Рудольф сошёлся в исправительной роте.

— Как же тебя угораздило? — спросил я, кивнув на его потрепанный вид.

Рудольф уложил рассказ в три фразы. Суд, приговор, отправка в полевую часть военных заключённых. Показания против него дал Рейнгард, командир снайперской группы, которая за мной охотилась

— Погоди. — Я не поверил своим ушам. — Их главный жив?

— Выжил. Его вывезли в тыл. Измену доказать не смогли, свели на вредительство и халатность, — сказал Рудольф и улыбнулся невесело. — Меня не расстреляли сразу. Меня отправили умирать долго.

— Всё, отвоевался. — Я тронул его за плечо. — Уходим. Ты теперь свободен.

И тут Рудольф замотал головой.

— Нет. Я должен вернуться.

Я поглядел на него, как на контуженного.

— Что?.. Куда вернуться? Туда?

— Туда. — Он мотнул подбородком в сторону развалин, где укрывались остальные. — Алексей, ты же сам рассказывал мне про ваш особый отдел. Про то, как у вас с военнопленными. Я приду к вам и стану пленным немцем за колючей проволокой. Воевать мне никто не даст. А я хочу воевать. Против нацизма хочу воевать, понимаешь?

Он сказал это с такой злой твёрдостью, какой я за мягким долговязым Рудольфом раньше не замечал.

— Допустим. А там ты что навоюешь, со щупом на минном поле?

— Там у меня появился товарищ. Новый. Он, между прочим, русский.

— Русский? Военнопленный, что ли?

— Нет, нет. Солдат. Но его ещё ребёнком увезли в Германию. У нас он вырос и служил, а сюда пришёл воевать с Советами. Только теперь его вера в Германию… не та. Я это каждый день вижу. Думаю, со временем его можно перетянуть на нашу сторону.

Вот тебе и тихоня Фогель, подумал я. Ещё недавно он старался лишний раз головы не поднимать, а теперь уже приглядывался к людям, понимал, на кого можно повлиять, и понемногу собирал вокруг себя тех, кому прежняя жизнь тоже поперёк горла встала.

— Ну, перетянешь ты его. А дальше?

— А дальше вот что. В нашей части условия такие, что люди уже готовы друг другу глотки перегрызть. Кормят плохо, работой загоняют, на минах люди гибнут каждую неделю, а два дня назад двое умерли от болезни. Пока каждый сам за себя. Но если найти тех, кому можно верить, собрать их вместе и ждать того часа… Оружие у охраны. А охрана рядом, и их не так много. Нас гораздо больше…

— Руди! Хочешь поднять людей против конвоиров?

— Если получится.

Я крякнул и потёр подбородок.

— А ведь мысль здравая. Только торопиться нельзя. Сначала сделай так, чтобы люди к тебе прониклись, потом уже всё остальное. Если сумеешь вывести к нашим вооружённую группу, разговор с тобой будет совсем другой. Проверять всё равно будут, и крепко, но придёшь ты уже не просто немецким пленным.

Рудольф задумался, потом поднял глаза.

— А если мы вообще не станем сдаваться?

Я снова посмотрел на него очень внимательно. Фогель взгляда не отводил. Я вдруг подумал, что теперешний Рудольф, возможно, понравился бы Тане.

— Это как?

— Если собрать отряд и вооружить его, зачем нам идти в плен? Можно воевать самим. Против вермахта.

Я тихо усмехнулся.

— Лихо придумано, дружище. Только как ты всё это провернёшь?

— Попробую. — Рудольф пожал плечами, но взгляда и теперь не отвёл. — Мой отец когда-то тоже выступил против них. Его убили. Надеюсь, у меня получится лучше.

— Хорошо подумал? Если раскроют, тебя сразу повесят.

— Подумал. Я хочу воевать, Алексей. По-настоящему воевать. А не сидеть потом за колючей проволокой и ждать, пока решат, что со мной делать.

Я ещё несколько секунд смотрел на него. От прежнего тихого Фогеля, который старался быть незаметнее собственной тени, не осталось и следа. Отговаривать его я не стал.

— Тогда сделаем так, — сказал я. — Своим про разговор со мной ни слова. Вообще никому, кроме тех, кому доверяешь как себе. Вернёшься и скажешь: русских не

— Понял.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Рудольфа стала жёсткой, шершавой, в мозолях от щупа. Он не сразу отпустил мою руку.

— Алексей… Напиши Тане от меня. Хоть несколько строк.

— Что же написать?

Рудольф замялся.

— Напиши… Если можешь, напиши, что, когда мне совсем плохо, я вспоминаю её. И тогда становится легче.

Я прищурился.

— Может, проще написать, что любишь?

— Нет-нет! — Рудольф даже растерялся. — Так не надо. Не пиши этого. Только то, что я сказал.

— Ладно. Передам слово в слово.

Он благодарно кивнул, сжал грязную тряпицу в кулаке и отправился обратно тем же путём, каким пришёл, держась вдоль края минного поля. Я проводил его через прицел до самых развалин и только тогда опустил винтовку.

Саян всё это время молчал. Потом задумчиво проговорил:

— Сильный зверь. Такой зверь уже сам охотник.

Друзья! Конец пятого тома,

читайте продолжение прямо сейчас по ссылке: https://author.today/reader/654851

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Снайпер. Призрак Сталинграда – 5