Призрак Сталинграда 4

Глава 1

Снайпер. Призрак Сталинграда — 4

Рудольф послушно шёл за оберст-лейтенантом по коридору и ловил себя на том, что ему вообще-то страшно.

Но сейчас боялся он совсем не смерти. Смерть давно перестала его удивлять, она ходила рядом с самого его первого дня здесь, в Сталинграде. И Рудольф свыкся с ней, как вежливый человек с неприятным соседом. Он боялся другого, ему жутко не хотелось сгинуть по-глупому. Из-за того, что встал слишком близко к двери, что вовремя не расслышал шаги этого странного командированного и не успел отступить. Да и как их было расслышать? Командир группы снайперов ставил ноги мягко, с носка на пятку, не давая каблукам стукнуть о пол, и шёл бесшумно, будто лесной хищник на подушечках лап. Охотник оставался охотником даже в штабном коридоре.

А ещё для Рудольфа страшнее было другое. На него ведь рассчитывали. Он обещал Татьяне помогать… И какой из него теперь помощник, если его схватят из-за собственной неосторожности?

«Дурень ты, Руди, дурень», — шагая, казнил он себя.

«А ты не раскисай, — тут же возражал в голове другой голос, его разум, на удивление спокойный и рассудительный, совсем не как раньше. — Ну и что, у дверей застукали. Ну, оптический прицел разбил. Ну, рапорт написал на снайпера. Так он же вправду подставил тебя под пулю, тут и трибунал был бы на твоей стороне. У них ничего на тебя нет, дорогой Руди. И не будет, если сам не дашь им зацепку. Всё зависит только от тебя. Вот только… куда же он ведёт?»

Рудольф ждал, что его поведут в комендатуру, а то и сразу сдадут жандармам, а уж от жандармов дорога известная — в тайную полевую полицию, откуда редко кто возвращался. Однако Рейнгардт свернул на лестницу и спустился этажом ниже, туда, где квартировали его стрелки. Рудольф знал эту комнату: уже выяснил, где разместили недавно прибывшую снайперскую группу, и даже пытался однажды проникнуть в их комнату, под предлогом того, чтобы навестить одноклассника, раз служить теперь вместе, рядом, да Мозер тогда отговаривался занятостью. Но Рудольф понимал, что теперь одноклассник его к себе не подпустит…

Остановились перед той самой дверью, за ней даже слышен был какой-то преувеличенно бодрый голос Мозера. Рудольф выдохнул было с облегчением. И, как выяснилось через минуту, рано обрадовался.

В комнате было четверо. При виде командира стрелки поднялись: совсем взрослый обер-ефрейтор с загорелым лицом егеря, ровесник Хайнц, темноглазый ефрейтор со странной выправкой и пожилой фельдфебель с журналом в руках.

— Карабин к стене, — бросил Рейнгардт через плечо. — И выверните карманы. На стол.

Рудольф подчинился. На стол легли спички, огрызок карандаша, носовой платок и сухарь в бумаге.

— Сухарь? — Рейнгардт приподнял бровь. — Вас плохо кормят, Фогель?

— Это… для… мальчишки, господин оберст-лейтенант. Который сапоги чистит. Слишком много ему, если платить пфеннигами, русские не заслуживают такой щедрости. Хватит и сухаря… — выкрутился Рудольф и даже улыбнулся.

— Подойдите сюда, — Рейнгардт взял его за плечо, вывел на середину комнаты и отступил, выставляя, точно экспонат для музея. — Посмотрите внимательно, господа, на этого рядового. Это Рудольф Фогель. Что вы можете о нём сказать? Расскажите мне сейчас всё, что показалось вам необычным. Считайте это внезапным занятием на наблюдательность и внимательность. Говорите, я слушаю.

Стало тихо. Рудольф стоял посреди комнаты, и четыре пары глаз осматривали его, как зверушку во Франкфуртском зоологическом саду.

Первым не выдержал Мозер.

— Господин оберст-лейтенант, простите… к чему такие вопросы? Вы же знаете, что оптический прицел мне повредил он, но это моя оплошность, я сам передал ему карабин. Я уже поплатился за этот проступок, новый прицел хуже прежнего…

— Это всё лирика, Мозер, — оборвал Рейнгардт, не повышая голоса. — Я повторяю вопрос: что вы замечали за ним странного? Начнём с вас, Ростовцев.

Темноглазый ефрейтор поглядел на Рудольфа очень внимательно, будто и вправду что-то знал.

«Типичный немец, — подумал Ростовцев. — Молодой, тощий, и выглядит для здешних мест совсем неопытным, необстрелянным. И, наверное, трус, каких поискать: вон как глаза таращит, а кадык ходит вверх-вниз. Но раз командир спрашивает, значит, нужно что-то ответить. Придётся плясать под его дудку».

— Господин оберст-лейтенант, — проговорил он. — У него слишком чистые сапоги.

— Что? — не сразу понял Рейнгардт.

— Сапоги, — Ростовцев кивнул Рудольфу на ноги. — Их чистили сегодня утром. И вчера тоже. Я обращаю внимание на обувь, привычка. По здешней грязи так может ходить только человек, которому чистят сапоги чаще чем раз в день.

— Но это не запрещено, и… — начал было Рейнгардт, и вдруг глаза его сузились. — А ведь верно, Ростовцев. Очень наблюдательно с вашей стороны. Он же не сам их чистит, ему их натирает русский мальчишка. Тот, что прислуживает при штабе с щётками и ящиком. Я тоже видел их вместе во дворе.

Рудольф почувствовал, как между лопаток пополз холодок.

— Дальше, — сказал Рейнгардт. — Кесслер, ваша очередь…

Обер-ефрейтор нахмурился стал говорить, будто припоминая:

— Я заметил, что после смены караула рядовой не уходит сразу в казарму. Казарма к западу от штаба. Он же сворачивает на север, в сторону жилых кварталов. Я видел это дважды, еще когда мы только сюда прибыли. Это было…

И Кесслер назвал даже точные даты.

— Вы запоминаете даты чужих прогулок?

— Я лесничий, господин оберст-лейтенант. Привычка вести учёт у меня с ранней юности.

— Я просто решил пройтись… — начал было Рудольф.

— Молчать, — походя выговорил Рейнгардт, словно приказал собаке «сидеть». — Продолжайте.

— И ещё, — добавил Кесслер. — В комендантской роте при мне говорили: он охотно меняется нарядами. Берёт себе посты, всегда те, что в самом штабе.

— Это чтобы рана… у меня ранение, в штабе сухо и… — Голос Рудольфа сел на середине фразы.

Рейнгардт даже не повернул головы.

— Хаас?

Пожилой фельдфебель поднял от журнала спокойные, выцветшие глаза и посмотрел на Рудольфа долгим взглядом, от которого тому стало немного жутко.

— Мелочь, господин оберст-лейтенант. Уликой не назову, а сказать скажу. Когда мимо штаба ведут пленных русских, солдаты во дворе обычно оборачиваются: для молодых это зрелище. А этот единственный отвернулся. И так каждый раз. Будто они голые и ему совестно

В комнате стало тихо. А Мозер переводил взгляд с одного на другого и бледнел, будто «судили» его самого.

— Подведём итог занятия, — сказал Рейнгардт, и в голосе его послышалась некая весёлость. — Итого, господа: перед нами рядовой, которому чистит сапоги русский мальчишка, который после службы гуляет в развалинах, который меняется нарядами и которому неприятно смотреть на пленных. Отличная работа, господа. Наблюдательность у вас есть. Занятие окончено.

Стрелки заулыбались, радуясь, что в этот раз угодили своему командиру. Рейнгардт умел превратить в упражнение даже случайную встречу. Кесслер усмехнулся в сторону, Ростовцев зевнул, ему было наплевать на этого немного странного немца.

«Они, наверное, так шутят, тренируются — успокаивал себя Рудольф, но почему-то от этого сделалось только страшнее. — Для них это упражнение. Но… если бы они знали, насколько они правы. Насколько они все чертовски правы».

А Рейнгардт повернулся к нему, и весёлость из голоса исчезла разом.

— Ну а теперь, Фогель, вы. Что скажете в своё оправдание? Почему вы водите знакомство с русскими? Куда вы ходите после смены, когда обязаны возвращаться в расположение роты?

— Я… расхаживаю тело, мне рекомендовано врачом, а после часов стояний на посту… господин оберст-лейтенант.

— Здесь не место для прогулок. Здесь фронт. — Рейнгардт подошёл на шаг. — Я готов поспорить, что вы наведываетесь к тому мальчугану. Я прав?

Отпираться было бессмысленно: начнёшь отпираться, возьмутся за мальчишку, а уж из него вытрясут всё. Значит, отрицать нельзя. И надо говорить правду. Ту правду, которую можно сказать. Думай, Руди, думай…

— Д-да, — после небольшой паузы, наконец, выдавил Рудольф. — Вы правы, господин оберст-лейтенант.

Брови Рейнгардта чуть приподнялись, он ожидал вранья.

— У меня был младший брат, — говорил Рудольф, и голос его выравнивался с каждым словом, потому что половина сказанного была правдой, а правду говорить всегда легче. — Еще в том возрасте, что и этот мальчишка теперь, он умер от дифтерии, ему было двенадцать. А этот мальчишка… он очень на него похож. Очень. Как две капли воды: и челка, и смотрит так же, исподлобья. Я знаю, что это глупо, он же русский. Я просто разговариваю с ним иногда. Отдаю ему сухари. Мой бедный Людвиг… Мне так его не хватает…

В комнате молчали. Мозер смотрел на Рудольфа во все глаза: про брата он помнил ещё со школы.

— Он говорит правду, господин оберст-лейтенант, — вступился тот. — Я помню Людвига. Хороший был парнишка, жаль его.

— Он и вправду похож на того русского?

— Да, — не моргнув, соврал Мозер.

— Что ж, — проговорил, наконец, Рейнгардт. — Сентиментальность — ещё не государственная измена. Ничего предосудительного я в этом пока не вижу. Но мы это проверим. — Он помолчал и добавил, глядя Рудольфу в глаза: — В жандармерию я вас пока не передаю, Фогель. Рассудите сами: если вы просто сентиментальный дурак, незачем поднимать шум, — Он повернулся: — Кесслер. Приведите двоих из комендантской группы.

Кесслер вышел. Рудольф стоял посреди комнаты и считал удары собственного сердца.

Через несколько минут явились двое с автоматами, немолодые, с равнодушными лицами, разве что немного недовольные, что их выдернули по какому-то пустяку. Рейнгардт коротко их проинструктировал:

— Рядовой покажет вам дорогу, которой он ходит по вечерам. Пройдёте её всю, до конца. Осмотрите место, куда он ходит, и всех, кого там застанете. И будьте с ним настороже.

— Слушаюсь, господин оберст-лейтенант.

— И вот ещё что. — Рейнгардт обернулся к столу. — Хайнц. Вы пойдёте с ними.

Мозер вытаращился на командира:

— Я? Зачем, господин оберст-лейтенант?

— Затем, что вы его старый товарищ. — Рейнгардт смотрел на ефрейтора не мигая. — Если ваш одноклассник вздумает выкинуть какие-либо глупости, вы сумеете его убедить не делать их. Любым способом. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб. — Он выждал. Мозер молчал. — Что вы молчите, Мозер? Это приказ…

Мозер сглотнул. Кадык у него дёрнулся точно так же, как минуту назад у Рудольфа.

— Яволь, господин оберст-лейтенант.

— Хорошо. Карабин рядового останется здесь.

Карабин так и стоял у стены, куда Рудольф поставил его при входе, и теперь между ним и оружием встали враги. Без оружейного ремня на плече было легко и одновременно страшно. Его взяли под конвой, и вчетвером они вышли из штаба в серый остаток дня.

Шли молча. Даже Мозер не проронил ни слова. А Рудольф показывал дорогу и молился.

«Андрюшка, — неслышно в мыслях уговаривал зачем-то он, шагая перед автоматчиками. — Ты же умный мальчишка, ты же всё сделал, как приказал тот раненый разведчик. Кровь с досок затер. Бинты сжёг. Лишнюю кружку и миску помыл и убрал. Подпол стоит нежилой, и там теперь, надеюсь, нет и следов человека, что провел в тиши долгие дни… Пожалуйста, пусть так и будет».

Кому он всё это про себя говорил, он и сам не знал. На Мозера он не смотрел, глядел только под ноги, и думал, думал. Словно от того, что он всё это перечислит и молча повторит, что-то может измениться. Но нет… Но в доме ничего нет, и…

И тут его будто током ударило.

Матрас! Ватный матрас, на котором лежал раненый, продавленный и старый. Про матрас разговора не было. Лежит ли он там до сих пор, храня вмятину от человеческого тела и пятна крови? Такой матрас в нежилом подполе — верный смертный приговор.

Рудольф похолодел и сбился с шага. Автоматчик слева покосился на него, и пришлось сделать вид, что подвернулась на камнях и осколках кирпича нога.

Рудольф вдруг с тоской вспомнил про гранату. Русская, овальная, похожая на маленький ананас без хвостика, она лежала у него в казарме под подушкой, и сейчас он пожалел, что не носил её с собой. Не для того, чтобы спастись: если всё откроется, спасения уже не будет. А для того, чтобы в самую последнюю минуту забрать с собой всех троих и не дать им дойти до домика Марфы.

И снова он поймал себя на том, что смерти не боится. Боялся Рудольф Фогель теперь одного: подвести тех, кого с недавних пор про себя называл товарищами.

Впереди, за развалинами, уже виднелся дом Марфы.

* * *

До полкового КП, прилично ориентируясь в бескрайнем море заводских развалин, красноармеец-проводник довёл нас по кромешной темноте за пару часов с небольшим.

Заводские районы Сталинграда представляли собой огромные территории,

Несмотря на ночь, командир полка встретил нас на ногах, хоть и уставшим. Завидев снайперов, заметно обрадовался, это было видно по закопченному лицу, хотя улыбались у него одни глаза. Командир перешел сразу к делу: развернул карту-полуверстку, а поверх неё положил самодельную схему заводского района на полупрозрачной кальке, уже довольно густо испещрённой пометками.

— Обстановка такая, товарищи снайпера. Немецкие стрелки держат эту часть и эту… связных бьют, наблюдателей, сапёров к линии не подпускают. Пехоте не дают высунуться тоже. Из штаба армии задачу вам уже поставили, а я теперь вам все уточню, я ближе здесь, а они там. В общем, начинать нужно не с оврага, а вот отсюда. — Палец его лёг на схему. — Башня у завода. Там наш наблюдательный пункт… был… Потому как немецкие стрелки выщёлкивают корректировщиков артиллерии. Гнездо у них где-то у башни, неподалеку. Ну, метров триста, не больше. Снимете их там — и весь район свободнее задышит. Сможем накрыть немцев артиллерией по наводке. Вопросы по заданию есть?

— По заданию — нет, — ответил я. — Но вопрос имеется по оружию. Снайперской винтовки для красноармейца Валиевой в полку не найдётся?

— Что же вы за снайперы такие, без оружия? — свел брови-щеточки комполка.

Я немного удивился — или он не знает всех деталей?

— Нам, вроде, обещано было… Красноармеец Валиева, это ее первый бой.

— А говорили, опытных пришлют, — устало вздохнул командир и развёл руками. — Чего нет, того нет… Опять тыловики все перепутали. Я свяжусь с дивизией, постараюсь, но обещать не буду.

Алия стояла ровно, только губы сжала и молчала. Я повернулся к ней.

— Ничего. Раз мы пришли охотиться на снайперов, что-нибудь раздобудем. Пока побудешь, так сказать, в нашем снайперском резерве.

Девушка смолчала, но я видел, как ей хотелось возразить. Даже покраснела Алия, но при всех сдержалась.

Когда мы вышли из КП и остались на время втроем, Алия, наконец, выпалила:

— Я не хочу в резерве! Я сюда пришла воевать!..

— Если мы говорим конкретно по башне, тут работа на двоих, — спокойно сказал я. — А ты будешь воевать. Глазами только… наблюдать. Для снайпера это половина дела, если не больше.

Она промолчала, но по лицу было видно, что не согласилась, а только подчинилась.

По темноте до батареи нас довёл связной. Подступы к ней держал взвод моряков, и у пролома заводской стены из темноты окликнули вполголоса.

— Стой. Кто идёт?

— Свои.

— Свои все на том берегу, — хмыкнула темнота. — Пароль.

— Ландыш, — проговорил связной.

Из-за бетонной глыбы выступил широкоплечий моряк с автоматом, оглядел нас, задержался взглядом на чехле моей Светки и посторонился.

— Снайпера, что ль? Проходите. Заждались вас тут. Который день как на похоронах живём.

Командный пункт батареи разместился глубоко, в старом заводском подвале с толстостенными сводами. Наверху бухало, а здесь стояла глуховатая тишина: артиллерийские обстрелы доходили сюда не различимыми раскатами, а слитным нутряным гулом, пулемётов же и вовсе было не почти не слыхать, только щелчки от наших. Хорошо окопалась артиллерия, ничего не скажешь.

Комбат поднялся нам навстречу: старший лейтенант, широкий и чубатый, с руками молотобойца, по фамилии Черкасов. Про него и его людей я слышал ещё на левом берегу: газетчики дивизионки прозвали их истребителями танков.

— Снайпера! — обрадовался он так, будто мы ему родня с довоенных времён, и сгрёб меня за плечи. — Ну, слава богу. Садитесь, орлы… кхм… и вы тоже, — скосил он взгляд на Алию. — Сперва к столу, а разговор потом. У нас без ужина серьезных разговоров не ведут. Хоть и не каждый день поужинать приходится. Но сегодня есть харч.

На столе, сложенном из снарядных ящиков, стояла сковорода, полная, с горкой, жареной картошки с тушёнкой. Мы с Гришкой переглянулись. Картошечка с золотистой корочкой. Что может быть вкуснее?

— Живёте, артиллерия, — только и сказал я.

— Картошку в заводском погребе откопали, цельный закром, — Черкасов усмехнулся. — А тушёнку ночью с боеприпасами привезли. Заработаете — накормим и слаще, и вкуснее.

Он подождал, пока мы расправимся с первой порцией, и уж тогда заговорил о деле.

Дело было такое. Над развалинами завода, чуть в стороне от цехов, стояла водонапорная башня. Кирпичная, старой кладки: старики уверяли, будто раствор еще на яичном желтке замешивали, оттого и держится. Немцы лупили по ней всем, чем могли: бомбами, гаубицами, минами, а свалить не свалили. Стоит. И стоит она не просто так: в смотровых окошках под самым баком сидят артиллерийские наблюдатели. Оттуда, с высоты, весь немецкий передний край как на ладони, и от башни расходятся телефонные нитки на КП дивизиона и батареи, что держат заводской участок. Главные глаза здешней артиллерии, одним словом.

Телефонисты сидят ниже, внутри башни, под защитой кладки, а вот наблюдателю без окошка никак.

— Три дня уже как эти глаза нам начали выкалывать, — глухо сказал Черкасов. — По одному, а то и по два враз… Семерых уже сняли. И не думай, снайпер, что мы дурни и семь раз наступали на те же грабли. После первых двоих — окошки заложили мешками, оставили только узкие щели. Пробили две новые амбразуры, где их отродясь не было. Зеркальный перископ смастерили. Всё одно достают: в щель, в новую амбразуру, в перископ. Влезает наблюдатель, устраивается, начинает работать: через какое-то время выстрел, и готов. Откуда бьют, не понять: грохот кругом постоянно такой, что звука не выделишь. Заколдованные они, что ли… А батареи без глаз, огонь вслепую ведут. Выручайте, снайпера. Больше некому.

— Постараемся, — кивнул я. — Поглядим, что за колдуны у вас завелись.

Глава 2

К дому Марфы Рудольф шёл с тяжёлым сердцем. Ноги сами замедляли шаг, и на последнем повороте он остановился вовсе, сделал вид, что раздумывал насчет дороги.

— Ну, что встал? — проворчал один из конвоиров. — Шагай… Думаешь, нам хочется до ночи с тобой возиться? Проверим быстро, доложим, и нам ещё в наряд заступать.

Рудольф вошёл в калитку первым и заговорил громко, так громко, чтобы услышали не только трое за спиной:

— Можете обыскать хоть весь дом, господа! Мне скрывать

Он надеялся, что если Андрюшка всё-таки внутри, пусть услышит, пусть поймёт по голосам, что идут с проверкой, и успеет хоть что-то. Выскользнуть в окно, например.

Дверь дома хоть и была плотно прикрыта, но замка на ней не висело. У Рудольфа ёкнуло: а вдруг Марфа сейчас дома? Ведь она не поймёт его предупреждений. Обрывая на этом свои сомнения, он первым поднялся по скрипучим ступеням крыльца и постучал.

Тишина.

— Что он творит? — хохотнул конвоир за спиной и отодвинул его плечом. — Он ещё и разрешения сейчас спрашивать будет, чтобы войти.

Он обошёл Рудольфа и толкнул дверь. Как запираться, здесь, видно, не знали вовсе: красть в доме было давно нечего, а того, кто захотел бы влезть, не остановил бы и тяжелый замок на проушинах.

Мозер вошёл последним. Переступая порог, он чуть повёл носом и поморщился: ему все время казалось, что русское жильё пахло чем-то нечистым. Брезгливый ефрейтор остался стоять в дверях.

В доме никого не обнаружилось. Солдаты взялись за осмотр жилища без всякой охоты.

Порылись в сундуке, переворошили тряпки, попинали лавку, заглянули за ситцевую занавеску, потом на печь, где темнела лежанка Андрюшки с тощей подушкой, потоптались посреди горницы.

Хайнц Мозер стоял у дверей и молчал. Он покусывал губу и старался ни на что не смотреть.

«Странный он всё-таки, этот Руди, — думал Мозер, косясь на одноклассника. — Он и в школе был странный. Тихий книжный червь, вечно себе на уме. Против Гитлерюгенда все ворчал, на сборы не ходил, отговаривался то подвернутой ногой, то заболевшей матерью. А теперь вот господин оберст-лейтенант связал одно с другим, и как-то оно всё складывается. И не в твою пользу, Руди. Как-то оно нехорошо складывается».

Рука Мозера сама невольно нащупала кобуру на поясе и тронула рукоять маленького «Вальтера», привезённого ещё из Штутгарта, из другой, довоенной жизни. А в голове, спокойно и раздельно, прозвучал голос командира: «Вы сумеете убедить одноклассника не делать глупостей. Даже если для этого придётся пустить ему пулю в лоб».

Рудольф стоял посреди горницы и изо всех сил не смотрел в один угол.

Там лежал на полу пёстрый домотканый половик. А под ним была крышка подпола. В Германии Рудольф привык к подвалам с лестницами и дверями, а лаз прямо в полу горницы впервые увидел только здесь и давно уже понял: во многих здешних домах есть такая яма для картошки и банок, и немецкий солдат может не сразу догадаться, что она скрыта под половиком.

Но половик лежал неровно, и между крышкой и полом чернела очень даже заметная щель.

Обычная щель, но Рудольфу сейчас показалось, что он в жизни не видел ничего заметнее и страшнее этой щели.

— А это что? — подал голос Мозер.

Он посмотрел туда же, на половик. На чёрную черту за ним.

— О! Там русские обычно провизию хранят! — оживился один из конвоиров и двинулся туда. Он откинул половик сапогом. Под половиком обнаружилась дощатая крышка с вбитым железным кольцом. — Ну, точно! У них это вместо подвала.

— А может, там есть чем поживиться? — с надеждой сказал второй и подошёл тоже.

Первый наклонился, взялся за кольцо и потянул. Крышка пошла вверх с долгим скрипом, и из чёрного квадрата дохнуло сырой землёй и прелью.

«Матрас. Там, внизу, на нарах, лежит этот матрас для раненого» — набатом колотилось в мозгу Рудольфа.

Конвоиры присели над лазом и посветили вниз фонарями. Два жёлтых круга заплясали по земляному полу, по пустым корзинам, по серому тряпью.

— Да нет, пусто, — разочарованно сказал первый. — Тряпьё только какое-то.

Они уже начали подниматься с корточек, и Рудольф было выдохнул, когда Мозер сказал:

— Надо проверить.

Оба конвоира обернулись на него с одинаковым выражением: чего тебе ещё?

— Тряпьё это надо проверить, — повторил Мозер. — И весь погреб. Раз пришли, осматривать надо всё.

«Он хочет знать, — понял Рудольф, глядя на бывшего одноклассника. — Не приказ он исполняет. Он для себя хочет знать, кто я такой на самом деле».

— Вот кому надо, тот пусть и проверяет, — резонно сказал первый. — Наше дело было прийти и посмотреть, а ковыряться в дерьме здешних крестьян приказа не было.

— А я все-таки спущусь, — вдруг заявил Мозер.

Конвоиры переглянулись и пожали плечами. Мозер решительно шагнул к лазу.

Полное ведро с помоями стояло у печи. Марфа, следившая за домом строго, выносила его в яму за огородом каждое утро. Каждое. Кроме сегодняшнего.

Другого выхода не было. И времени не было. Рудольф отступил в сторону, освобождая дорогу шедшему к подполу Мозеру, торопливо и услужливо сделал это, и ногу при этом поставил точно туда, куда приметил — и вот уже он будто бы неуклюже зацепил грязное ведро сапогом. Звякнув, оно качнулось и опрокинулось.

Серая жижа хлынула по полу широким веером: немалая часть пошла по сапогам стоявшего у крышки лаза Мозера, а другая половина, перелившись через край открытого проема, обрушилась вниз, в подпол. Больше всего досталось непонятному серому тряпью.

— Господи, Руди! — Мозер отпрыгнул, как ошпаренный, и затряс ногой. — Ты!.. Ты неуклюж, как всегда! Медведь! Ты обдал меня помоями от русских!

Он выдернул из кармана платок и, кривясь от отвращения, принялся оттирать голенище. Лужа медленно расползалась по половицам, подтекая под половик и пропитывая его, капая через край в чёрный квадрат. Снизу, из погреба, сразу потянуло кислой вонью.

— Прости, Хайнц… — Рудольф суетливо подхватил опустевшее ведро и поставил его на место. — Я не заметил… я сейчас всё…

— Не прикасайся ко мне!

Конвоиры у окна расхохотались в голос. Второй, сплюнув, философски заметил:

— Свинарник он и есть свинарник. Уходим, а? Дышать здесь нечем.

— Минуту, — процедил Мозер.

Он не ушёл. Зажав нос, он присел на корточки у края лаза, и посветил вниз ещё раз. Луч фонаря пополз по погребу по корзинам, Тряпьё так и лежало на досках, мокрое и серое. И казалось одинаковым. Рудольф стоял и не дышал.

Луч прополз в третий раз. Остановился на изголовье, где у Федотова была подушка. Недолго подрожал. И погас.

— Идём, — сказал Мозер и поднялся, брезгливо отряхивая колени, к которым на самом деле

Он выскочил первым.

* * *

Во дворе конвоиры закурили, уже никуда не торопясь.

— Я свободен? — спросил Рудольф.

— А чего с тобой делать? — Первый пожал плечами. — Насчёт тебя отдельных указаний не было. Было указание проверить дом, куда ты ходишь. Дом проверили, всё чисто, так и доложим.

Второй конвоир, тот, что помоложе, оглянулся на Мозера, стоявшего поодаль у калитки, и вдруг шагнул ближе к Рудольфу. Понизив голос, тихо проговорил:

— Эй, парень. Мой тебе совет: пореже попадайся на глаза офицерам, когда ходишь к русским. Целее будешь.

— Что?.. — Рудольф вытаращил глаза. — Я не понимаю.

— Да брось. — Конвоир похлопал его по плечу и подмигнул. — Думаешь, я не догадался? Меня ты не проведешь…

— Не понимаю, — настаивал Рудольф.

— Подружку недавно себе завёл из местных, а прикрываешься каким-то пацаном. Ха!.. Хозяйка-то молодая, а? — Он округлил ладони перед грудью, изобразив в воздухе женские прелести, от чего сам же и крякнул. — А?

— Ну-у… — протянул Рудольф и тут же закивал: — Да, красивая…

— То-то. — Конвоир перешёл на совсем уже доверительный шёпот: — Я и сам так живу, есть у меня тут одна. И ты не робей, да еще зима скоро, а с ними торговать можно: мы, вон, на всё отделение шерстяных носков у женщин выменяли. И тебе советую. За банку консервированного мяса они тебе что хочешь достанут. Можно, конечно, и так забрать, просто силой, только попробуй найди: прятать нужные вещички они мастера. А толстые носки — вещь очень нужная. Шерсть, тепло. Ты знаешь, что такое русская зима?

— Да, да, конечно, — снова закивал Рудольф и заулыбался глупой, счастливой улыбкой, которую даже не надо было играть, сама собой вылезла.

Двое кивнули на прощание и потопали к штабу. Рудольф остался у калитки вдвоём с Мозером.

Хайнц докуривал, привалившись к столбу, и щурился на него сквозь дым.

— Послушай, Руди, — сказал он. — Твоя неуклюжесть меня уже бесит. Сначала ты сломал мне прицел. Теперь облил меня помоями.

— Ну… ты же знаешь, я всегда был такой.

— Знаю. — Мозер затянулся. Светлые глаза смотрели сквозь дым не мигая. — А может, ты это всё нарочно?

— Что ты, Хайнц? — Рудольф улыбнулся и покачал головой. — Как ты мог обо мне такое подумать? С другом, и вот так!

Он сделал шаг ближе. И, продолжая улыбаться, сунул одну руку в карман шинели.

Там, в кармане, лежал складной нож швейцарской работы: два разных лезвия да консервный ключ, потёртые накладки рукояти сделаны из орехового дерева. Его подарили Рудольфу в гумракском госпитале: весёлого раненого с их палаты отправляли домой, в Германию, без ноги, и тот на прощание раздавал имущество, которое ему больше не могло пригодиться. «По глазам вижу, Фогель, что ты будешь драться за Германию до последнего, — сказал безногий. — Держи. Не кинжал, конечно, но вещь очень полезная».

Другого оружия у Рудольфа не было: карабин остался в штабе, у стены той комнаты. А у складника сперва нужно было вытянуть короткий клинок из щели рукояти, зацепив ногтем за выемку, и только потом можно было бить.

Ладонь на рукояти вспотела.

«План дурной, — думал Рудольф, улыбаясь однокласснику. — Почти безнадёжный. Отвлечь. Показать на что-то за его спиной. Секунды на лезвие, и…»

И тут он сам себе удивился.

Его не мучило, что перед ним Хайнц. Одноклассник, сосед по парте, с которым они когда-то менялись марками. Его не мучило само возможное убийство. Его мучило одно: он не знал, куда именно нужно ударить коротким клинком, чтобы Хайнц не успел закричать. Крикнет — вернутся конвоиры, и тогда конец. Вот, что его мучило. Только это.

«Когда ты успел стать таким, Руди? — спросил кто-то внутри, тихо и удивлённо. — Тебя же в школе трусом звали».

«Тогда мне нечего было терять, — ответил он сам себе. — А теперь есть кого».

Мозер смотрел на него, и в неведомой глубине светлых глаз шла какая-то своя, невидимая работа: подозрение боролось в них с памятью о тихом мальчике с соседней парты. А перед ним стоял этот самый мальчик, повзрослевший и нескладный, и выглядел до того жалко, что подозревать в нём расчётливого вражеского агента становилось почти смешно.

— Возможно, ты и прав, — проговорил, наконец, Мозер и отвёл глаза. — Возможно, это всё просто совпадения. Однако вот что, Руди. Лучше ко мне не приближайся. И если ты ещё хоть раз что-нибудь при мне случайно разобьёшь, я доложу господину оберст-лейтенанту. А ты его видел. Сам понимаешь, что он может сделать. — Он бросил окурок и растёр его носком испачканного сапога. — И да. Мы с тобой не друзья. Мы просто одноклассники. Вот и давай останемся просто одноклассниками.

Рука Рудольфа в кармане медленно, палец за пальцем, отпустила рукоять ножа.

Он облегчённо выдохнул, и выдох этот можно было принять за обиду.

«Повезло тебе сегодня, одноклассник, — подумал он, глядя в знакомое с детства лицо. — Ты просто не представляешь, как ты сейчас сам себе спас жизнь».

— Да-да, конечно, — сказал он вслух и улыбнулся. — Просто одноклассники. Я привык, Хайнц. Я ведь и в школе был немного изгоем. Меня почему-то не все понимали.

Мозер вдруг криво усмехнулся:

— Ладно, идём уже… Скоро стемнеет, и нам выходить.

— А мне можно идти рядом с тобой? — Рудольф поднял брови. — Мы же не друзья.

— Чужие люди тоже могут ходить рядом, — хохотнул Мозер. — И даже разговаривать.

И они пошли рядом: два одноклассника, два чужих человека, стрелок особой группы и караульный со складным ножом в кармане шинели.

— Ты сказал, скоро вам выходить, — будто из любопытства поинтересовался Рудольф. — Хм… не пойму… Куда и зачем уходить в ночь? А, вот я болван! Я понял… вы же снайперы. Расскажешь? Интересная все-таки у вас служба, не то что у меня — в коридоре стоять…

* * *

Утром мы выдвинулись в один из заводских цехов, возле которого поднималась та самая кирпичная башня с наблюдательным пунктом, а здесь держала оборону изрядно поредевшая стрелковая рота: около тридцати активных штыков, пулемётный расчёт со станковым «максимом», взвод автоматчиков да приданное отделение бронебойщиков с противотанковыми ружьями. Начальствовал над всем гарнизоном цеха лейтенант Зубов, жилистый и

Я устроился в узком разломе стены цеха и долго разглядывал местность в перископ, осматривая сектор за сектором. Кругом громоздились разбитые строения, в соседних цехах чернели пробитые бреши, осыпавшиеся пролеты. Впереди лежала искорёженная железнодорожная ветка с опрокинутыми, опустошёнными вагонетками. За вагонетками двор сжимался: слева его подпирал обвал рухнувшей кирпичной пристройки, справа насыпь, и между ними оставалась горловина метров в двадцать шириной. А у самого входа в горловину, чуть правее, возвышался сгоревший немецкий танк с покосившейся башней. Танк сидел в земле накрепко и съедал у прохода ещё добрый кусок.

— Под танком бы устроиться, оглядеться, — сказал Гришка, сопя у меня над ухом. — Оттуда шибче видно. Броня, опять же.

Я покачал головой.

— Немцы этот «гробик» сами давно знают. Первым делом туда и посмотрят. Не лезь.

— Так я же высовываться не буду… Я залягу, никто и не поймет…

— Подумаем, — сказал я, чтобы отвязался, и передал перископ Алие. — Посмотри. Где бы ты искала немецкого стрелка?

Алия смотрела долго, чуть поворачивая трубу.

— Мест много, — сказала она, наконец. — Вон за той насыпью можно лежать. Или воронка перед рельсами большая. Или выбитые окна дальнего цеха, любое из них. А ещё крыша: вон там, где балки завалились, под ними целый шатёр образовался.

— Согласен, молодец, — кивнул я. — Перечисленное всё для вражеской лёжки годится.

Сзади нас переминался Зубов: он слушал этот разговор с самого начала, и терпение его кончалось.

— Так, товарищи снайперы, — просипел он. — Это что же получается: фриц может быть нигде и везде. А нам-то что делать?

— Не торопите нас, товарищ лейтенант. Работаем. Постараемся выманить.

— А может… — Зубов сдвинул шапку на затылок, — может, атакой его спровоцировать? Хотя нет. — Он сам себе махнул рукой. — Приказ у меня: держать цех. Оно, конечно, продвинься мы хоть немного дальше, командование бы только спасибо сказало, но…

— Под пулемёты лезть, чтобы выяснить, откуда снайпер стрелять станет — идея не очень хорошая, — сказал я. — А в грохоте атаки мы его выстрел и не засечем. Тут надо иначе. Наше преимущество, товарищ лейтенант, в том, что немецкий стрелок пока не знает, что против него вышел другой снайпер. Пока он нас не ждёт, у нас есть это преимущество.

— Это хорошо… Вот только скажите, долго вы с ним разбираться будете?

— По времени заранее не скажу. Пока только наблюдаем.

Он озадаченно потёр затылок под шапкой. Видно было: когда ему сообщили, что придёт опытная снайперская группа, он решил, что группа эта за час-два управится с немецкими стрелками, пришли, выстрелили, и дело с концом. Зубов привык решать всё огнём, броском, стремительной атакой и гранатой. А то, что снайпер большую часть своей войны лежит и смотрит, а стреляет один раз, ему, наверное, никто не рассказывал.

Пока не стемнело, я определил каждому из нас по три стрелковые щели, разнесённые вдоль стены шагов на пятнадцать, с проходом между заводских станин. Бронебойщики тем временем обживали свои позиции, и я приметил: землю перед дульными тормозами, специальными наконечниками для уменьшения отдачи, они щедро сбрызнули водой из котелков, чтобы выстрел не поднимал пыли и не выдавал ружья.

Договорить с Зубовым нам не дали.

— Танки! — заорал вдруг наблюдатель у высокого пролома. — Товарищ лейтенант, танки!

Зубов метнулся к нему, вскинул бинокль и стал считать вслух, и с каждым числом голос его делался всё злее:

— Раз… два… три… твою мать… четыре. Пять! Рота, к бою! Бронебойщики, по местам! Подпустить сотни на полторы, издалека их броню не возьмёшь! В лоб не бейте, либо по гусеницам или по смотровой щели, а лучше ждите, пока бортом повернётся! И слушай сюда: головного не трогать, пока второй в горловину не втянется! Пусть влезут поглубже!

Цех ожил разом: затопали, залязгали, потащили ящики. Я отставил перископ, пять танков в поле его зрения всё равно не помещались разом, и осторожно выглянул в проём, держась в глубине тени.

Между дымящимися корпусами соседних цехов, переваливаясь на камнях и обломках, по-хозяйски выползали немецкие танки. В центре города, в жилых кварталах, бронетехника вязла в развалинах, а здесь, на больших заводских территориях, для неё кое-где оставались проходы, и немцы именно тут делали ставку на броню. Пехота же их держалась за танками, перебегая от укрытия к укрытию.

— На нас идут, — сказал рядом немолодой бронебойщик, поправляя на кирпичном завале своё длинное, в два метра, однозарядное ружьё Дегтярёва. Второй номер, совсем парнишка, пристраивал сбоку сумку с патронами. — У головной, глядь, лоб усилен, плиту наварили. В лоб не трать: только патроны изведёшь да плечо отобьёшь. А бочок у неё прежний, тридцать миллиметров. Бочок мы и прогрызём. Бочок, гусеницу, каток, ну и по щелям смотровым можно, по приборам, когда близко: ослепнет — считай, готова.

— А четвёртая, дядь Егор? Вон та, что с длинной пушкой?

— «Четвёрка»-то? Эта злее будет. Пушка у ней длинная, дальше и пуще прежней бьёт. А борт что, такой же худой, — вдруг усмехнулся он, но в напряжении перед боем вышел почти оскал. — Все они с бортов худые, на том и стоим. Одно помни, Сеня! Под острым углом не бей, срикошетит. Жди, пока бочком к тебе повернётся.

Я тоже слушал и даже кивал про себя — наука от бронебойщика была верная.

— Григорий! — окликнул я. — К стрельбе приготовиться. Напоминаю: один выстрел — и сразу смена позиции. Наступление наверняка прикрывают снайперы.

— Есть после выстрела менять позицию! — отозвался Гришка и пристроил винтовку в пролом у самого пола.

Алия легла в стороне, за станиной, и уже целилась через открытый прицел своей трёхлинейки. Здесь снайперское снаряжение ей было бы и без пользы.

— Без команды не стрелять! — сипел Зубов, пробегая вдоль проёмов. — Ждём! Пусть подойдут!

— Эх, вовремя я в кожух водички долил, — бормотал где-то сбоку пулемётчик, поправляя ленту у «максима». — Сейчас встретим гостей…

Зубов уже сипел новую команду:

— Архипов! Федосеенко! Жмых! Разбирайте бутылки! Аккуратно, братцы! Ящик сюда ставьте!

К проёмам осторожно поволокли ящик, из которого торчали горлышки бутылок с зажигательной смесью, плотно закупоренные и даже залитые сургучом. Бойцы разбирали их бережно, как берут яйца из курятника, и рассовывали по нишам в кладке.

— Ка эс, — уважительно сказал Гришкин сосед, автоматчик.

— А чего она «КС»? — спросил парнишка, второй номер.

— Кто говорит, по фамилии изобретателя — Кошкина Смесь. А кто говорит — «коньяк старый». Нам какая разница: нам ее не пить, лишь бы горело. Только в танк швырять с умом надо, в лоб толку мало. Кидай на корму, на решётку, где мотор сидит. Затечёт под жалюзи — может до моторного добраться, там бензин, там масло.

Танки тем временем подошли уже так, что стал слышен дробный, вибрирующий лязг гусениц и низкий, утробный гул моторов. Земля под цехом мелко дрожала. Головная машина, обходя обгорелый остов мертвого собрата у входа в горловину, довернула вправо, протиснулась между ним и насыпью и на несколько долгих секунд подставила нам левый борт. За ней, след в след, уже втягивалась вторая, третья поджимала сзади: слева их не пускал обвал, справа насыпь, и другой дороги здесь не было.

— Огонь! — сорванным голосом закричал Зубов. — Рота, огонь! Бронебойщики, стреляйте по готовности!

Первым длинно ударил «максим». Затрещали автоматы, захлопали винтовки. Немецкая пехота, что и вправду шла за танками, теперь залегла, откатилась за обломки и стала огрызаться оттуда. Из-за вагонеток ударил в ответ немецкий ручной пулемёт, прострочил пролом и прижал к полу один из наших расчётов.

Первым из нас троих выстрелил Гришка.

— Ах, чёрт! — Он откатился от пролома в глубину цеха, к запасной позиции. — Промазал, кажись!

— Не торопись! — сказал я громко, не отрываясь от своего сектора. — Бегущего не лови. Жди, когда остановится или замедлится. Веди его стволом и жми, не останавливая. После выстрела — сразу назад.

— Понял!

«Эх, не успел я доучить в спокойных условиях, — мелькнуло у меня. — По движущимся целям на курсах мы так досконально и не поработали. Вот и наверстываем прямо в бою».

Рядом бухнула трёхлинейка Алии.

— Попала? — спросил я.

— Да.

Она передёрнула затвор и снова прицелилась.

— Куда? — сказал я. — Ты снайпер. Помни правила. Назад!

— Так бой же, товарищ Сотников. Тут все стреляют.

— Ещё раз повторяю: ты не все. Ты снайпер. И помни: против тебя сейчас, возможно, работает такой же стрелок. А знаешь, кто у него первая цель? Мы! Снайперы.

— Ясно, — отозвалась Алия и, подобрав винтовку, поползла назад, выбралась на запасную.

А я уже вёл своего.

Один из немцев в цепи вёл себя не по-солдатски: перебегал вдоль залёгших, что-то кричал, махал рукой, поднимая пехоту, и пехота от его взмахов вся так и оживала. Каска на нём была солдатская, и я было усомнился. А потом разглядел в оптику витой погон. Вот оно что. Офицерик. Фуражку снял, каску напялил: знает, гадёныш, что офицерская фуражка для русского стрелка первая примета. Учёный пошёл немец. Он-то ученый, а мы — глазастые!..

Я решительно взял его в перекрестие и повёл. Вот он выпрямился, оглянулся на своих, вскинул руку с пистолетом, поднимая цепь.

Я опустил перекрестие с груди на живот и выжал спуск.

Офицер сложился пополам, ткнулся в землю и забился. В короткий провал между пулемётными очередями до нас донёсся его вой. Цепь вокруг него прижалась к земле и больше не поднималась, только двое поползли к нему с разных сторон.

«Полежи, — подумал я, уходя с позиции. — Полежи, покричи. Пусть твои послушают».

И тут в смертельную симфонию боя вступили противотанковые ружья.

Глава 3

Выстрел противотанкового ружья не спутать ни с чем: гулкий, тяжкий звук, будто здоровенной кувалдой по чугуну, разнёсся, пробудив долгое эхо. Ружьё отдачей грузно толкало бронебойщика в плечо, дымящаяся гильза со звоном отлетала вбок. Пока второй номер, Сеня, вкладывал в открытый патронник новый патрон, бронебойщик Егор возвращал ствол на прежнюю точку и снова ловил в прицел борт головной машины.

Первая пуля ударила в металл под слишком острым углом и ушла рикошетом, коротко сверкнув.

— Заряжаю! — крикнул Сеня.

Вторая легла ближе к корме, чуть выше последнего катка. Танк продолжал переть на нас, и ствол его прорвался вспышкой: грянул выстрел, осколочный снаряд ударил в стену рядом с проёмом, но не пробил ее. Это расчёт и спасло, их пока что только осыпало бетонной крошкой.

Третью пулю Егор положил почти в ту же точку, не давая танку встать и прицелиться как следует. Все понимали: подойдёт он ближе — и расстреляет цех почти в упор, там уже ему и целиться не надо будет. Несколько секунд танк шёл, как шёл. Потом из кормовой его части потянуло сизым дымом.

— Есть! — закричал Сеня. — Дымит! Дядь Егор, дымит!

— Погоди радоваться. Дым еще не жирный.

А Сеня и не отвлекался, уже вкладывал следующий патрон. Головной танк тем временем обходил обгорелый остов и потому стоял к нам вполоборота, когда двигатель его начал глохнуть: машину дёрнуло, она прокатилась ещё несколько метров, выровнялась и замерла, частично загородив проход. Дым над кормой все быстрее густел, наливался чернотой, и вот в нём мелькнул первый рыжий язык.

Головной разгорался. У насыпи, между его кормой и откосом, оставался теперь один узкий просвет.

И тогда остальные танки перенесли огонь на цех.

Сейчас, когда встал первый, они тоже остановились — и начали бить по проёмам прямой наводкой. Грохот встал такой, что казалось, сидишь внутри колокола, по которому бьют молотом. Я разинул рот, чтобы не полопались перепонки, и вжался за железную станину. Сверху сыпало бетонной крошкой, кирпичом, ржавой пылью.

— Левого! — сипел, срываясь, Зубов. — Левого бей! Барников, целься, он на нас башню сводит!

Левый стоял за горловиной, но ближе подходить не собирался, уже доворачивал башню на наши проёмы.

Другой танк тем временем сунулся в просвет у насыпи, и по нему разом ударили противотанковые ружья. Били в лобовую часть, выцеливая смотровые приборы, заслонку механика и шаровую установку пулемёта. На броне коротко вспыхивали росчерки от попаданий. Одна из пуль ударила совсем рядом со смотровыми стеклами. Танк дёрнулся, прополз ещё метра два и встал. Но всё же его ещё рано было списывать со счёта.

— Есть! — заорал кто-то у соседнего пролома.

— Не «есть»! —

И точно: машина стояла целая, без дыма и огня, только башня замерла вполоборота. Что там у них стряслось: убит ли механик бронебойной пулей или всего лишь потерял обзор, перебило ли что важное попаданием, сам ли он встал, не решаясь ехать вслепую — отсюда было не понять. Понятно было одно: своей тушей он окончательно закупорил единственный проход, и задние машины теперь тоже никуда не шли.

— Добивай его, братцы! — крикнул Зубов. — Щас очухается и пальнёт! Ну!..

Загрохотали выстрелы из ПТР.

— Не берёт! — крикнул Барников. — Лбом стоит, гад, грамотно встал! Не могу пробить!

А между тем танк выстрелил. Снаряд прошёл чуть ниже проёма, разворотил кладку и осыпал нас крошкой, забивая уши звоном. Первый лёг ниже, в кладке разорвался: фугасный, стало быть. Наводчик сейчас внесет поправки, и второй такой снаряд, положенный точно в проём, превратит цех в мясорубку.

Но второго выстрела не случилось. Расчёты ПТР били по танку из трёх ружей, целя в смотровые приборы, маску орудия и пулемётную установку. Очередное попадание коротко сверкнуло у маски. Башня замерла, не довершив наводки. Что там задело — прицел, механизм наведения или кого-то из экипажа, — отсюда было не понять. Я знал только одно: наводку им сорвали и обзор здорово осложнили. Танк стоял в дыму и грохоте, а экипаж за бронёй, видно, решал, что делать дальше.

Тем временем из горящего головного начали выбираться танкисты. Распахнулся башенный люк, следом показались две головы в мятых фуражках. Экипаж покидал машину с оружием: один уже держал пистолет, другой, спрыгнув на землю, потянул с плеча автомат.

Сдаваться они явно не собирались.

— Экипаж головного! — скомандовал я Гришке и Алие. — По танкистам — огонь!

Гришка выстрелил первым, и передний танкист в короткой куртке осел у борта своей машины. Второго сняла Алия. Третий успел сделать два шага и лёг рядом с первым — это уже была моя работа.

Немецкая пехота, пока танки пытались прорваться, вперёд не лезла: жалась за обломками, огрызалась короткими очередями. Больше всех докучал пулемётчик из-за вагонеток.

— Видишь пулемётчика? — спросил я Алию, и она тут же вытянула шею. — Да не высовывайся ты так! Гришка, сними пулемёт! Видишь?

— Вижу!

Я понимал: без оптики Алие достать пулемётчика будет трудно. Но девушка всё же прицелилась и выстрелила, опередив Гришку.

И пулемёт замолк.

— Попала? — удивился я.

Алия метнула в меня взгляд, который нельзя было назвать ни испуганным, но и по-настоящему уверенным.

— Не знаю… — честно ответила она.

— Попала! — отозвался за неё Гришка, прильнув к прицелу и вглядываясь.

— Отлично. Смена позиций, и дальше работайте самостоятельно. Бейте теперь всех подряд, кого достанете. Особое внимание тем, кто командует и пулеметчикам, сами знаете.

Мои бойцы рассредоточились, выбирая новые позиции. Пока немецкий снайпер не участвовал в атаке, но кто его знает, возможно, он просто выжидал «жирную» цель. Например — одного из нас… А потому я приказал менять позиции после каждого выстрела и стрелять строго из теневых укрытий, не выставляя вперед ствола.

И тут заглохший танк ожил. Донёсся глухой металлический рык. Из кормы выплеснуло сизый выхлоп.

А значит, он был способен двигаться.

— Твою мать… — выдохнул Зубов. — Живучий, гад! Не давайте ему подойти! Он слишком близко!

Задние машины поджимали: ближайшая остановилась почти вплотную к его корме, остальные теснились следом. Отступать всей колонной задним ходом по узкому проходу, под огнём, им было бы слишком трудно. Стоять на месте под противотанковыми ружьями — ещё хуже. Впереди оставался единственный свободный путь, через горловину и к нашим позициям.

И вот танк взревел двигателем и тронулся. Полз он медленно, но все же шёл на нас. Скоро минует горловину и освободит проход остальным.

И тут Барников оставил своё ружьё и полез в пролом.

— Куда⁈ — рванулся было за ним Зубов, но тут же осекся, пригнувшись. — Стой!

Но Барников уже перевалился через край и пополз к ближнему танку, не без оружия, конечно, с бутылкой КС в руке. Его второй номер подхватил брошенное ружьё и продолжил бить, целя в смотровые приборы.

Барников полз быстро, умело прижимаясь к земле, укрываясь за каждым бугорком, за каждым обломком. Курсовой пулемёт танка сперва бил по нашему пролому, потом ствол его дёрнулся книзу: там заметили ползущего. Очередь застрочила по нему, выбивая фонтанчики то слева, то справа.

— Сгинешь… — просипел Зубов, глядя туда. — Сгинешь ведь, дурак…

Наши пулемётчики и автоматчики били по немецкой пехоте, не давая ей поднять головы и прикрывая ползущего, насколько могли. А тот всё полз: вот тридцать метров оставалось ему до танка, вот двадцать, пятнадцать… Всё, дальше никаких укрытий не было.

Чтобы швырнуть бутылку, да ещё точно на корму, нужен замах. А для замаха надо подняться. Хотя бы на колено, хотя бы на миг.

И Барников резко поднялся.

Пулемётная очередь из танка ударила его поперёк груди, и он осел на бок. Зубов отвернулся и на секунду зажмурился.

— Говорил же… — просипел он. — Говорил же тебе…

Рука Барникова с самовоспламеняющейся бутылкой ткнулась в землю. Пальцы разжались не сразу, уже касаясь земли, бутылка вывернулась из ладони, тихо откатилась в сторону насыпи и легла там, целая, поблёскивая темным стеклом. Будто уже погибающий Барников сберёг её нарочно: подберут. Довершат начатое.

Алия на мгновение зажмурилась, резко, со свистом вдохнула сквозь зубы. По щекам разлилась краснота, но девушка тут же снова приложилась к винтовке.

А оживший танк выполз из узкого просвета между горящим головным и насыпью. То ли командир решил вырваться из гиблого места, то ли хотел подойти ближе, чтобы точнее подавить наши проёмы и освободить дорогу остальным.

Он шёл прямо на мёртвого Барникова. Механик мог его не заметить, мог просто не иметь места для манёвра — отсюда этого было не понять, но я почему-то было уверен, что он сделал это специально. Гусеница прошла по распростертому телу, не меняя хода.

А я уже целился. Только в перекрестии прицела была вовсе не пехота. Я ловил бутылку из тёмного стекла с наглухо закупоренным горлышком, лежавшую у насыпи, возле Барникова. Из-за комьев земли виднелась лишь верхняя половина — плечи и горлышко, цель размером с кулак, не больше.

Танк прошёл над Барниковым и начал доворачивать корпус влево, наводя пушку на наши проёмы. Корма

«Давай, Сотников», — сказал я себе.

Куда плеснёт смесь, если удастся попасть, я не знал. Знал другое: если промахнусь, второго такого шанса не будет.

Бах!

Брызнуло, бутылку разнесло на осколки. У насыпи сразу огненным кустом вспухло яркое пламя. Большая часть смеси выплеснулась на щебень, но вот горящие брызги достали задний борт и правый воздухозаборник моторного отделения. А следом помог сам танк: доворачивая корпус, правая гусеница краем вошла в горящую лужу, и траки швырнули новые брызги огня вверх, на корму.

Досматривать я не стал. Откатился за станину и пополз к запасной щели. Что все получилось, понял уже по голосам своих.

— Есть! Горит! — взревело сразу несколько голосов. — Снайпер! Поджёг!..

С новой позиции я снова поймал танк в прицел. Сизый дым уже клубился у моторного отсека. Несколько секунд машина продолжала двигаться, потом из-под броневых крышек моторного отсека повалил густой чёрный дым и показалось пламя. Что именно загорелось внутри — масло, топливо или что-то ещё, мне было наплевать, главное, что ему теперь точно хана.

Танк прополз ещё с пяток метров, замедлился и встал. Башенный люк распахнулся. Первым наружу вывалился командир экипажа, следом второй танкист. Остальных почти сразу скрыл густой дым. Может, кто-то и еще вылез, но видно уже ничего не было.

Но уйти им не дали. Оба выбрались на нашу сторону, попав прямо в сектор стрельбы «максима». Пулемётчик перенёс огонь, дал короткую очередь, и оба танкиста остались возле машины.

После второго загоревшегося танка атака начала захлёбываться. Задние машины так и не смогли протиснуться через заблокированную горловину и стали пятиться, прикрывая отход огнём. Дым от горящих танков, кирпичная пыль и гарь, повисшие в воздухе пеленой, закрывали им вид на цех, и выстрелы ложились всё менее точно, а прочная стена строения сводила на нет беспорядочный огонь.

Бронебойщики, тем временем, взялись за третью машину. Несколько ПТР ударили ей в борт и ходовую, когда танк неудачно повело при отходе. Одно попадание пришлось в район заднего направляющего колеса, другое повредило гусеницу. Танк дёрнулся, попытался сдать назад, но битую гусеницу от такого маневра сорвало вовсе. Машину развернуло, и она со скрежетом встала. Экипаж выбрался с дальней от нас стороны и под прикрытием корпуса отошёл к своим. Но все же одного я успел снять прицельным выстрелом, когда тот высунулся, выбираясь из люка. А дальше все заволокло дымом. Я сделал еще выстрел, примерно туда, где должна была быть верхняя часть башни. Но не знаю, насколько удачно. Вряд ли был толк: как правило, если снайпер не видит цель, то цель остается непораженной. Это очередью на дурака можно скосить, а у нас работа штучная.

Два оставшихся танка, продолжая огрызаться из пушек и пулемётов, попятились за заводские корпуса. Следом начала откатываться и пехота: перебежками, от укрытия к укрытию, утаскивая раненых.

Эту атаку мы отбили.

* * *

— Три! — Зубов ходил вдоль цеха. Голос у него сипел и срывался, но слышали его все. — Три машины уработали, орлы! Три!

Потом он посмотрел в сторону пролома, за которым лежал Барников, вернее, то, что осталось от бойца-героя после танковой атаки, и сразу замолчал. Постоял немного, снял шапку и повернулся к бойцам.

— Запомните Барникова, товарищи. Пэтээр его танк в лоб не брал… и он с бутылкой на него пошёл. Один. Не дошёл совсем немного, а дело всё равно сделал. Если бы не его бутылка, немец сейчас бил бы по нам отсюда, считай, в упор. — Зубов помолчал, провёл ладонью по лицу. — Только повторять за ним такое не вздумайте. Живыми вы мне нужнее.

Никто не ответил. Бойцы смотрели на пролом, на чадящие танки, друг на друга. На лицах было разное: злость, восхищение, растерянность и та неловкая вина живых перед мёртвым, когда, вроде бы, и стыдиться нечего, а отделаться от саднящего и жалящего чувства всё равно не получается.

* * *

Потом считали наши потери. Среди убитых нашлись двое, которых явно сняли одиночными винтовочными выстрелами. Точно, снайпера рук дело — ради этого стрелка мы здесь, собственно, и сидели.

Первым из таких погибших был наблюдатель. Пуля вошла в голову, когда он работал у смотровой щели. Вторым — боец из расчёта ПТР. Его сняли через пролом в тот момент, когда он потянулся за очередным патроном. Попадание тоже пришлось в голову, чуть выше брови. Немец выбирал цели с умом: наблюдатель и бронебойщик во время танковой атаки были куда опаснее для наступающих, чем обычные стрелки.

За наблюдателем я заметил на бетоне свежий скол. Пуля, значит, прошла через голову навылет и ударила в нижний край ниши. Связной, находившийся рядом в момент выстрела, показал, в каком положении сидел убитый и как держал голову.

Я присел у той же стены и прикинул направление выстрела. Точно восстановить траекторию теперь, конечно, было невозможно: после прохождения через кость пулю могло чуть отклонить, да и положение головы связной показывал лишь приблизительно, разве упомнишь в бою. Но одно было ясно — пуля пришла сверху, под заметным углом.

— Похоже, снайпер прикрывал атаку, — сказал я Зубову. — Под общий грохот выбрал тех, кто мешал танкам больше всего. Двоих он снял точно. Сколько ещё стрелял — теперь не узнаем. Но искать его я бы начал во-он в той стороне, где-то повыше, чем наши цеховые проломы.

Я аккуратно показал рукой направление, а сам оглядел всё, что поднималось над заводским двором. Подходящих мест было немного: верхние фермы дальнего цеха, полуразрушенная крыша конторы да огромный завал корпуса, разбитого бомбой. Обломки там громоздились целым холмом, а над ними торчали перекрученные балки.

Уже кое-что…

В цехе же понемногу приходили в себя после боя. Кто-то перетаскивал к проёмам ящики с патронами, пулеметчик менял ленту у «максима», двое бойцов уже разбирали осыпавшуюся кладку бойницы, освобождая сектор для стрельбы.

Бронебойщики проверяли ружья, пересчитывали оставшиеся патроны и наперебой вспоминали последние минуты атаки. Время от времени кто-нибудь подходил к пролому, смотрел на чадящие немецкие машины и звал товарища: мол, глянь! Ну как мы их, а!

Егора окружили человек пять, и он уже в который раз показывал жестами, как сразил головного. Сеня перебивал его, доказывая, что первым заметил дым из кормы, остальные рассказывали свои победы, смеялись — и тут же принимались обсуждать всё заново.

Радость была пусть и

Я снова посмотрел поверх двора: по всему пока что выходило, что где-то там прятался немецкий снайпер. А может, и не один…

Больше им прятаться негде, там они. Там. Оставалось заставить их показаться.

Глава 4

Группа Рейнгардта вышла ночью и через несколько часов пробралась на позиции напротив «Дома на костях». Именно там, по последним сведениям, следовало искать Призрака Сталинграда: оттуда он делал свои вылазки, в этом полковник Лангенау заверил их твёрдо.

Дом стоял впереди чёрной коробкой без единого огонька и в предутренней мгле напоминал гигантское надгробие на могиле великана.

Мёртвый дом, заброшенный дом. Однако Рейнгардт прекрасно знал цену этой тишины: внутри здания держали оборону русские, и, скорее всего, глаза их сейчас, в эту самую минуту, ощупывали каждую тень на подступах. Дом только казался необитаемым.

Лангенау предупреждал о корректировщиках и наблюдателях в нем: дом обосновался на некотором возвышении и был самым высоким строением в округе, так что вся его кажущаяся необитаемость была обманкой, от подвала до крыши.

— Это и есть «Дом на костях»? — прошептал Мозер, вглядываясь в черноту. — Да там ведь нет никого. Необжит, совершенно.

— Это обманчиво, — оборвал Рейнгардт. — Итак, господа, выбирайте позиции. И имейте в виду: работать прямо из дома Призрак вряд ли станет, он делает вылазки. Поэтому распределимся. Кесслер, ваш — чердак каменного дома у дороги, держите западные подходы. Мозер, рухнувшая стена вон там, ваша сторона восточная. Ростовцев, вы наблюдаете за самим домом с фронтальной позиции. Мы с Хаасом прикроем тыл. Смотреть в оба. Стрелять только в одном случае: если перед вами будет сам Призрак. Остальные цели нам ни к чему.

— Даже если это будет русский наблюдатель? — уточнил Кесслер. — Или командир?

Спросил он это ровно, будто для обычного уточнения, но Мозер знал, что стоит за этим вопросом. Кесслеру непременно хотелось открыть свой снайперский счёт в Сталинграде. Даже он, Мозер, успел раньше: подстрелил на тренировке в развалинах русского партизана, и это лесничего задевало. Цепляло сильнее, чем тот хотел бы показать.

— Ещё раз повторяю, — проговорил Рейнгардт, и в голосе его послышалось раздражение. — Только Призрак.

Мозер даже покосился на командира. Раздражение было для оберст-лейтенанта вещью неслыханной: временами казалось, что этот человек не испытывает никаких чувств вовсе, как не испытывает их винтовочный ствол.

— Наша цель — русский снайпер, — продолжал Рейнгардт. — Всё остальное пропускаем. Ну что ж, если я должен объяснять, то скажу… Сделаете прицельный выстрел по другому объекту, и через час весь «Дом на костях» будет знать, что на охоту вышли немецкие стрелки. А нам нужен фактор внезапности. Он у нас один, и разменивать его на пулемётчиков я не позволю. И не забудьте оборудовать запасные позиции. — Рейнгардт помолчал и закончил наставление: — Основная работа начнётся утром, сейчас всё равно ничего не видно. Перед тем как разойтись по лёжкам, перекусите. После занятия позиций никакой еды, и пить по глотку. Особенно утром.

— Это почему, господин оберст-лейтенант? — поинтересовался Ростовцев.

— Если получите пулю в брюхо на полный желудок, шансов выжить меньше.

Сказал он это так обыденно, будто объяснял, как правильно повязывать галстук. У Мозера от этих слов холодок прошёл по спине, он вдруг поймал себя на том, что рука сама легла на живот. Ростовцев нахмурился и промолчал. И только Лотар Кесслер, самый старший из троих стрелков, давно привыкший к манере командира, коротко хмыкнул, с некоторым удовольствием уловив тревогу на лице Мозера: что, мол, спортсмен, в Штутгарте такому не учили?

Группа рассредоточилась в темноте.

Мозер оборудовал себе лёжку под рухнувшей стеной: плита осела косо, оставив под собой длинную щель, и щель эта выходила на восточные подходы к дому. Кесслер забрался на чердак полуразваленного каменного дома со сгоревшей крышей и растворился там среди балок.

А Ростовцев засел в печке.

Именно в печке. Изба сгорела дотла, от неё остались головешки, но сама печь, толстостенная, беленая когда-то, а теперь закопчённая до черноты, стояла среди пепелища целёхонька. В горнило Дмитрий втиснулся, подтянув ноги, винтовку уложил вдоль стенки, стволом к устью, и ствол до устья теперь не доходил на добрых двадцать сантиметров: чёрный зев печи должен был оставаться просто чёрным зевом. Такую печь Дмитрий видел в детстве, на Дону, в дедовом курене: его, шестилетнего, сажали на тёплую лежанку, и пахло тогда молоком, золой и хлебом. Теперь пахло лишь золой. И из чёрного устья будто родной, из самого детства пришедшей печи он глядел через прицел на русский дом.

«Печке всё равно, кто в ней сидит, — оборвал он сам себя, устраивая локти. — Вот и тебе должно быть всё равно».

* * *

Утро поднялось серое, мутное, в сталинградском дыму.

В оконных проёмах того самого Дома замелькала жизнь: там передвигались силуэты, оттуда доносились голоса, обрывки фраз, звяканье котелков. Дом просыпался и оживал. Потом в одном из проёмов вдруг встал русский в черной бескозырке, с биноклем.

Встал он грамотно: не высовываясь и держась в глубине, в тени простенка. Но Мозер его прекрасно видел. Разглядел в бинокль ленточки на бескозырке, наблюдал, как русский неспешно ведёт биноклем по немецкой стороне. Мозер спешно убрал свой бинокль и взял моряка на прицел. Но оптика на винтовке у него теперь была полуторакратная, сущая ерунда. После разбитого цейсовского это было, как пересесть с коня на осла. Но спортивное прошлое позволяло Мозеру бить далеко и с таким стеклом, а хоть бы и с открытого даже.

Палец лёг на спуск.

Он уже видел, как это будет: лёгкий выжим спуска, толчок в плечо, и пуля вышибет русскому мозги и собьет бескозырку. Дистанция позволяла, освещение позволяло. Всё позволяло… Вот только стрелять было нельзя.

Рейнгардт такого не простит.

«Вот бы русские сами дали повод, — тоскливо подумал Мозер, не снимая пальца со спуска. — Хоть какой-нибудь повод открыть огонь. Тогда бы я показал. Всем показал бы, чего стоит штутгартское серебро».

Он уже ненавидел этот город. И этих русских он ненавидел тоже, всех разом: боевая охота на Призрака, о которой так славно мечталось в эшелоне, обернулась грязью, потом и бесконечными тренировками в ползании на брюхе, словно он навозный жук или, ещё хуже, гусеница.

Совсем не так он представлял себе

Он передёрнул плечами, отгоняя невесёлые мысли, а когда снова приник к прицелу, моряка в проёме уже не было.

Мозер облегчённо выдохнул.

«Это хорошо, что ты спрятался, — подумал он почти с благодарностью. — Не дразни меня, русский. Господин оберст-лейтенант не простит мне, если я в тебя выстрелю».

И тут слева, метрах в ста от дома, на фланге, грохнул взрыв, и следом тут же второй.

Мозер перевёл бинокль. По изрытым остаткам улицы к дому короткими перебежками через развалины подбирались серо-зеленые шинели. «Наши атакуют дом», — понял он. И уже напоролись на мины: вон там, где рвануло, лежат двое и не шевелятся.

Сбоку зашуршало. Мозер было вскинулся, но это подполз Бруно Хаас.

— Приказ оберст-лейтенанта, — проговорил фельдфебель невозмутимым голосом. — Открыть огонь по дому. По любым целям. Но важно — маскируемся под атаку: пехота стреляет, и мы стреляем. В голову не бить. Это признак снайпера, а нас здесь нет. — Хаас помолчал и добавил уже от себя: — Оберст-лейтенант знал про эту атаку ещё с вечера. Потому и вывел нас нынешней ночью.

Он оттолкнулся локтями и пополз дальше по цепочке, к Кесслеру.

«Наконец-то», — выдохнул про себя Мозер, и ладони у него вспотели.

С немецких позиций застрочил пулемёт, поддерживая атаку. В доме отозвались: в бойницах и окнах показались стволы, ударили выстрелы. Но наступающие шли с фланга, туда у русских выходило меньше бойниц, и часть сектора закрывал завал: стрелять им приходилось под острым углом, через край проёмов.

«Хитро, — подумал он. — С фланга зашли, где у них стрелков меньше. Одно подвело: мины выдали атаку раньше времени, а так бы…»

Сам он пока не стрелял. Его учили бить наверняка, а бой ещё не разгорелся: одиночный винтовочный выстрел пока ещё можно было вычленить из этой редкой перестрелки. Мозер лежал и наблюдал, и с его позиции было всё прекрасно видно: и цепи в шинелях цвета фельдграу, и дом, огрызающийся из бойниц.

А потом он увидел и то, чего ждал.

Русские потащили станковый пулемёт. Двое, пригибаясь, перекатывали «максим» на левый фланг, и ещё один нёс две плоские металлические коробки на гибких ручках, наверное, с запасными лентами.

«Вот оно».

Мозер поймал в прицел наводчика, повёл, выбрал упреждение и выжал спуск.

Выстрел грохнул. Но русский в самую последнюю долю секунды рванулся вперёд, налегая на станок, и пуля прошла у него за спиной. Мгновение спустя расчёт нырнул за обломки, и «максим» пропал из поля зрения вместе с ним.

«Вот чёрт. Промазал».

Где-то в стороне хлопнул винтовочный выстрел: кто-то из своих снайперов тоже вступил в дело. Бой густел, треск стоял уже сплошной, и одиночные выстрелы тонули в нём без следа. Рейнгардт всё рассчитал верно.

Мозер снова прицелился в сторону дома.

В окне второго этажа мелькнул силуэт, исчез, показался снова. Мозер довёл прицел и разглядел: на рукаве у силуэта белела повязка с красным крестом, и на боку висело что-то вроде санитарной сумки.

Санитар. В таких не стреляют. Мозер усмехнулся про себя: а, к черту! Он выжал спуск, грохнул выстрел.

Человек с повязкой дёрнулся и исчез в глубине комнаты.

«Есть!» — обрадовался Мозер. — «Попал»!

Больше в окнах никто не показывался. Проёмы разом опустели: русские поняли, что высовываться опасно. Мозер с досадой закусил губу. Ну как же так? Только началось.

А немецкая атака тем временем захлебнулась. Русские всё-таки успели переставить пулемёт на фланг, и он заработал оттуда длинными очередями. На поле рвануло ещё дважды: перебегая, пехота напоролась на новые мины. Серо-зеленые шинели залегли, попятились, потянулись назад к развалинам, и всё стихло.

«Негусто, — с досадой думал Мозер, разглядывая опустевшее поле. — Одного санитара я снял. Убил или ранил, и того не понял. А этот выскочка Кесслер наверняка успел свалить пару пулемётчиков, а то и русского командира: у него позиция для такой работы выгоднее…»

Размышляя так, он уже выискивал по проёмам следующую цель. О том, что после выстрела полагалось сменить позицию, о правиле, которое им вбивали ещё в Дёберице, Мозер в пылу боя вспомнил слишком поздно.

Первой пришла пуля.

Она щёлкнула о плиту у самой его головы, больно обдав щёку бетонной крошкой, и только потом, с отставанием в долю секунды, издали докатился сам звук.

Бах!

— О мой бог… — Мозер отпрянул и подался назад, вглубь своей норы, обдирая локти. Щека горела от крошки, сердце колотилось где-то в горле.

«Это Призрак. Это он. Он меня видел. Он меня всё это время видел!»

Мозер утянул за собой винтовку, перекатился, прополз под плитой и осторожно выглянул уже с запасной позиции, из другой щели, и сначала посмотрел через бинокль.

И увидел его.

В глубине дальнего оконного проёма, в темноте, целился человек. Какой-то щуплый, судя по силуэту, невысокий и худой. Винтовка его не лежала на подоконнике, а висела в помещении на каком-то гибком подвесе, на верёвке, что ли. Мозер вгляделся до рези в глазах и не поверил: оптического прицела на винтовке не было.

Он отбросил бинокль, схватил винтовку, поймал проём. Слабенькое полуторакратное стекло съело всё: в темноте глубины не осталось ни человека, ни подвеса, одна чернота.

Мозер выстрелил наугад, в эту черноту, откатился, сменил позицию и тут же снова схватил бинокль.

В проёме было пусто.

«Промазал, — он сплюнул с досадой бетонную пыль, скрипевшую на зубах. — В самого Призрака промазал».

И только отдышавшись, уже сообразил. «А впрочем… Наверное, это был всё-таки не Призрак. Не может же Призрак стрелять без оптического прицела? Не может. — Мозер потрогал посечённую крошкой щёку и покосился на дом. — Или может? На то он и Призрак».

* * *

— Таня! Танюша!

Ванька подскочил к лежащей на полу девушке, осторожно приподнял её голову, подтянул за плечо к себе. На груди у неё, справа, темнела аккуратная дырочка, маленькая, и вокруг этой дырочки по ватнику быстро расползалось тёмное пятно крови.

— Сюда! Скорее сюда, помогите! — закричал Ванька не своим голосом. — Таню ранили!

Он кричал «ранили», а у самого внутри всё похолодело. Ранили. Хоть бы так! Хоть

Он видел такие дырочки на груди и знал, что бывает потом, и сейчас изо всех сил старался этого не помнить и не знать. Дышит она или нет, он понять не мог: лицо у Тани сделалось белое, глаза закрыты, и ни одна ресничка не дернется. И от самой этой неподвижности делалось страшно.

Кто-то оттеснил Ваньку.

— А ну пусти. Дай гляну!

Это оказался Коровин. Старшина упал на колени рядом, тут же склонился ухом к губам девушки, прижал пальцы к шее. Секунды, казалось, растянулись в час.

— Жива, — выдохнул старшина. — Жива, ребятушки! Дышит!

И сразу будто стало можно двигаться, дышать самим.

— Пакет! Перевязочный, живо!

Коровин рванул зубами обёртку, вложил тугой тампон прямо под ватник на рану и своей твердой, будто тоже кирпичной, как всё вокруг, рукой придавил Ванькину ладонь сверху.

— Держи. Прижимай, не отпускай. Вот так, вот так, милая… Носилки надо. Под берег её, в госпиталь, немедля.

И Коровин убежал за носилками.

Немцы к тому времени уже откатились. Внезапного удара у них не вышло: Ванькины сапёрные гостинцы сработали как надо, рванули на подходе и подняли дом раньше, чем атакующие добрались до мёртвой зоны.

Атаку отбили, вроде бы, и без большой беды. Так им казалось сначала. Но нет… Пулемётчик во фланговом гнезде и двое бойцов у проёмов были убиты наповал, каждый одной винтовочной пулей, прилетевшей невесть откуда. Похоже было на снайпера, но и непохоже тоже: снайпер бьёт в голову, а этих всех взяло в корпус, как берёт шальная пуля в общей трескотне. И еще Таня взяла на себя такую вот шальную пулю…

Никто в доме Потапова в тот час не заподозрил, что по ним этим утром работала целая снайперская группа.

— Ну что вы там телитесь⁈ — рявкнул от лестницы Прохоров. — Носилки, я сказал, быстро!

— Нету носилок, товарищ старший лейтенант! — развёл руками Коровин.

Самодельные носилки, две жерди с брезентом, всегда стояли при доме. Да за день до того на них унесли под берег очередного тяжелого, и назад они пока не вернулись.

— Плащ-палатку берите, — распорядился Прохоров. — Вдвоём, за углы…

— Не надо палатки. — Кузьма уже был рядом. — Так донесу.

Он присел, подвёл ручищи, одну под Танины колени, другую под лопатки, и поднял её с пола без натуги, как спящего ребёнка. Танина голова легла ему на плечо, рука свесилась, качнулась, и Ванька торопливо, неловко подхватил эту руку и уложил ей на живот.

— Семибородов, сопроводишь, — приказал Прохоров. — Поторопись… — И, когда Ванька уже подхватывал автомат, добавил тише, вслед: — Донесите, Иван.

— Есть!

Ванька закинул ППШ за спину и сунулся к Кузьме:

— Давай я хоть помогу маленечко. Придержу хоть.

— Спину лучше мне прикрывай, — буркнул Кузьма. — Без тебя справлюсь.

И они нырнули в ход сообщения, в глубокую траншею, что тянулась от дома к нашим позициям, по ней можно было попасть дальше, к береговому сортировочному госпиталю.

Кузьма шёл ровно и мощно, разворачивался, когда это было нужно, всем корпусом, оберегая свою ношу от стенок. А Ванька метался за ним, выглядывал то с одного плеча, то с другого вперёд, Тане в лицо, и, не находя в нём перемен, метался ещё пуще.

— Ну шо ты так медленно-то⁈ — не выдержал Морячок. — Давай шибче! Не можешь, что ли? Я ж говорил: давай помогу!

— Да заткнись ты, — беззлобно пробурчал Кузьма, не сбивая шага. — И так почти бегом иду. Быстрее нельзя: растрясу, нутро ей отобью. Осторожно надо, плавно, что по воде. Шибче… Совсем дурак, что ли?

Ванька осёкся и замолчал. Пошёл сзади, как велено, прикрывая, и только глядел поверх Кузьминого плеча на белое Танино лицо, на выбившуюся из-под косынки прядь, что вздрагивала в такт шагам.

Он вспомнил вдруг, как Таня третьего дня пришивала ему оторванную пуговицу и ворчала тихонько, что зашивать на живом человеке — плохая примета, и потому, мол, сними-ка ватник, Ваня, сядь и посиди минуту спокойно, ничего с твоей войной за минуту не сделается. Но Ванька лишь отмахнулся и ватник не снял… И вот оно как обернулось сегодня.

— Терпи, Танюша, — зашептал он, сам не слыша себя. — Слышишь? Терпи. Тут уже недалеко, тут рукой подать. Донесём.

Кузьма покосился на него через плечо и ничего не сказал. Только пошёл, кажется, ещё ровнее прежнего.

* * *

Пока в «Доме на костях» считали потери и эвакуировали раненую, группа Рейнгардта лежала на своих позициях не шевелясь: покинуть их оберст-лейтенант разрешил, только когда стемнело.

Отошли назад, в ближний тыл, и собрались под уцелевшим навесом у горелого сарая. С неба моросил, уже вперемешку с белесой крупой, мелкий холодный дождь.

— Итак, господа, — начал Рейнгардт разбор вылазки. — Доложите о своих успехах. Если они есть.

Вот это «если они есть» обдало Мозера колючим холодом сильнее дождя пополам со льдом. Сказано было ровно, но выходило из этих трёх слов, что господин оберст-лейтенант в успехи своих стрелков не слишком верит.

— У меня два, — доложил Кесслер. — Два убитых. Или два тяжёлых: в голову бить было запрещено, наверняка не скажу. Один точно пулемётчик. Второй с винтовкой стоял в проёме.

— Подтверждаю, — сказал Бруно Хаас, постукивая пальцем по биноклю на груди. — Оба легли и не поднялись.

— Ростовцев? Что вы молчите?

— Один, — сказал Ростовцев. — Убит… Это я видел точно… Он высунулся с автоматом, и я выстрелил.

— Почему вы так уверены, что он убит? Вы стреляли в голову?

— Нет. В шею. После такого тоже не выживают.

— Что ж. Неплохо, — сухо заметил Рейнгардт и повернулся: — Ну а вы, Мозер? Что скажете вы?

— Я тоже убил одного, господин оберст-лейтенант. Ну или ранил.

— И кого же? — Рейнгардт прищурился. — Какое при нём было оружие?

— Я… не успел разглядеть.

— Как это? В кого же вы тогда стреляли?

Вопрос он задал с удивлением, но Мозер уже понимал: удивление это разыграно. Рейнгардт знал ответ ещё до вопроса.

— Я увидел силуэт в проёме и выстрелил.

— Вы стреляли в санинструктора, Мозер, — сказал Рейнгардт. — Я это прекрасно видел.

— Ну да. Там была повязка с красным крестом, — проговорил Мозер так, будто только что вспомнил.

— Господа. — Рейнгардт обвёл взглядом

Мозер стоял, глядя в темноту перед собой, и щека, посечённая утром бетонной крошкой, горела так, будто по ней ударили ещё раз.

— Ну а теперь главное, господа. Что скажете о Призраке? Кто-нибудь из вас его видел?

Все молчали. Молчание это было особого рода, и Мозер чувствовал его нутром: ловушка. Скажешь «не видел», а Рейнгардт, возможно, видел, и тогда ткнёт тебя носом: как же так, стрелок, он ведь был у вас перед глазами. Скажешь «видел», и Рейнгардт ткнёт носом по другому поводу: его там не было, вы приняли за Призрака собственный страх. Оба ответа вели под удар, и все трое выбрали молчание.

— Молчите. — Рейнгардт неторопливо обвёл их взглядом. — А молчать не надо, господа. Вы обязаны уметь отвечать за свои слова. Любые. Я жду ответа.

— Был там один… — решился, наконец, Мозер. — Стрелок. Но он работал без оптического прицела. Однако… я слышал, что иные русские бьют без всякой оптики на сотни метров. Вдруг это и был Призрак?

— Вот как. И как же он выглядел?

— Я не разглядел…

— Не разглядели. А то, что на винтовке нет оптического прицела, стало быть, разглядели?

— Там было темно, в глубине проёма…

— Но силуэт вы видели.

— Видел. Маленький такой, худой, как мне показалось.

— Наш Призрак не маленький и не худой.

Рейнгардт неспешно расстегнул планшет и вытащил сложенную газету, прикрыв её ладонью от мороси. Сам он укрыться от дождя не старался, не вздрагивал и не морщился, будто вовсе не чувствовал забиравшейся в самые кости стылости. В руке у него была та самая, русская «Комсомольская правда», что дал ему полковник Лангенау. Он развернул её на нужной полосе и постучал пальцем по снимку: русский снайпер с винтовкой стоял на фоне кирпичной стены и глядел куда-то мимо объектива, вдаль.

— Вот, господа, как выглядит Призрак. Лица вы не разберёте на дистанции, и не надо. А вот силуэт его вы обязаны запомнить. Только не для того, чтобы узнать его при встрече. — Рейнгардт сложил газету. — А для того, чтобы понимать: тот, кого вы успели разглядеть, Призраком не является. Настоящий Призрак не даст вам разглядеть не то что лицо. Он не даст вам разглядеть даже свой силуэт. Запомните это, господа. Плохо. Очень плохо вы сегодня отработали.

Он убрал газету и шагнул из-под навеса.

— Возвращаемся.

* * *

Обратно шли по немецким тылам, через бывшие жилые кварталы, и дождь к ночи разошёлся вовсю: холодный и косой, в нём всё гуще мелькала крупа первого снега. За день на лёжках они продрогли изнутри до костей, а теперь ещё и вымокли сверху, и зубы у Мозера выстукивали частую дробь.

Здесь, в тылу, среди развалин ещё ютились уцелевшие хибары, и из трубы одной из них тянуло дымом.

— Вот бы сейчас погреться… — пробормотал Мозер, ни к кому не обращаясь.

И, будто услышав его, из хибары на крыльцо вышел сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупчике. Он оглядел мокрую колонну без всякого страха и заговорил по-русски, удивительно певуче:

— И что ж вы такие мёрзлые-то все, горемычные… Зашли бы, обогрелись. Чайку бы испили горяченького, на травах у меня, на смородинном листе. А взамен мне ничего и не надо. Курева разве попрошу. Папироску хоть одну. Али махорочки щепоть, коли есть. Заходите, заходите, печка у меня тёплая.

Из всей группы понимал его один Ростовцев.

— Что он говорит? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевёл. Рейнгардт поглядел на старика, на дымящую трубу, на своих стрелков, мокрых и уставших от бессонной ночи.

— В дом, — скомандовал он. — Полчаса. Необходимо согреться: не хватало мне воспаления лёгких в группе.

И они по одному, пригибаясь под низкой притолокой, вошли в тепло, поближе к русской печке.

Глава 5

От большой беленой печи, сложенной почти под низкий потолок, к самому порогу веяло теплом живительным и согревающим. После суток на мокром камне, ледяном ветру и под дождём это казалось чем-то необычайным. Мокрые шинели сразу начали парить.

— Проходите, проходите, господа германцы, — суетился старик, прикрывая за последним дверь и задвигая засов, чтобы не пустить ветер. — Вот сюда, к столу давайте. Вы нынче гости почётные. Сейчас в печку подкину дровишек, сейчас всё будет.

— Спасибо, отец, — сказал Ростовцев по-русски.

Вышло сухо и немного резко, будто эти слова отрезали ножом. Но старик так и замер с поленом в руках.

— А ты, стало быть, сынок, по-нашему понимаешь?

— Я русский.

— Эво оно как! — Старик сощурился. — Русский! А я уж думаю, отчего говор такой чистый. А меня, сынок, Иваном звать. Иван Суслов. Сусловых, сынок, по России много. Род простой, крестьянский, зато широко по земле рассеянный: куда ни плюнь, всюду Сусловы найдутся.

— Не слыхал, — сказал Ростовцев.

— Ну и ладно, ну и бог с ним, — легко согласился старик и загремел утварью у печки. — Занимайте места-то, занимайте…

Группа рассаживалась по лавкам, составив рядом, у стены, мокрые и стылые карабины. Один Рейнгардт садиться не стал: отошёл к печке и грел руки о горячие кирпичи. Хаас пристроился на лавку с краю, поближе к выходу, как садился всегда и везде. Мозер устроился в угол, поудобнее, аккуратно пощупал и потер щеку, посечённую утром бетонной крошкой. Щека до сих пор так и горела.

Рейнгардт бегло, по привычке, оглядел домишко. Бедная обстановка в доме, самая обычная. Дощатый пол, прикрытый у порога истрепанной дерюжкой. Колченогий стол, две лавки да пара табуретов. Печка с лежанкой, ниже на печке чернели бока двух больших закопчённых чайников. На полке чугунок с деревянными ложками, керосиновая лампа с надтреснутым стеклом. На гвозде висел старенький тулупчик, из которого клочьями

Ростовцев же вспомнил стариковскую просьбу с крыльца, достал портсигар и выложил на стол три сигареты.

— Держи, отец. За постой.

— Вот спасибо, сынок, вот уважил старика. — Суслов бережно, двумя пальцами, собрал сигареты и спрятал в какую-то коробочку, как сокровище. — А то ведь живу тут один, как сыч, курева с лета не видал. Сейчас, сейчас чаёк соберём, всё честь по чести. Потерпите, господа германцы.

— Что он сказал? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевел, а оберст-лейтенант внимательно посмотрел на старика. Тот между тем, будто нашел родственную душу, с кем можно поговорить, снова обратился к Дмитрию.

— А как же ты, сынок, к немцам-то подался? — спросил он, гремя кружками на полке. И тут же замахал рукой: — Да нет, нет, ты не подумай, я не в осуждение. Какое моё дело. Я вот сам им, вишь, прислуживаю. С крыльца вон кланяюсь, в дом зазываю. Чайком отогрею, а за то, глядишь, и табачок перепадёт. Уже перепал… Я же понимаю: господа-то теперь вы. А не советская власть…

— А как ты относишься к советской власти? — с недобрым любопытством спросил Ростовцев.

— А где она, советская власть-то? — Старик обернулся, и лицо у него сделалось горестное. — Ты по городу шёл, видал её здеся? То-то и оно. Пришла она, сынок, при царе. Царя согнала. А после, гляди-ка, и сама сгинула. Эх, милый ты мой. Я ведь на своём веку всякого перевидал. При царе жили как: урядник дерёт, барин дерёт, а порядок был. Потом власть народная пришла: бар согнали, урядника согнали, а драть с крестьянина меньше не стали. А простому человеку что при тех, что при этих одна наука: терпи. И я так скажу: чтоб народ не мучили, порядок в стране нужен. Крепкий порядок. А кто его в войну наведёт? Тот наведёт, кто победит. А побеждаете, гляжу, вы, господа немцы. Вам, выходит, и царствовать на моей земле.

Говорил он тихо, будто сам себе у печки сетовал, и была в его голосе застарелая усталость, потёртая, как дерюжка на половицах.

У Ростовцева свело скулы.

— Что ты несёшь, старик, — сказал он резче, чем хотел. — Царствовать. Мы пришли уничтожить коммунистов. Коммунисты — это зло, понимаешь? Мы это зло выжжем и вас освободим. А тебя, считай, уже освободили. — Он заговорил спокойнее, вышло даже покровительственно: — Вот что. Я запишу твои данные и подам коменданту: старик Суслов обогрел солдат, напоил горячим чаем, помогает. Тебя возьмут на заметку. Может, работу дадут. Не сейчас, так скоро: вот скинем красных в Волгу, и на этой земле понадобится учёт, понадобится порядок. Ты грамотный?

— Да куда мне, — отмахнулся старик. — Стар я уже, сынок, для любой работы. Отработал своё, вся моя работа нынче при печке.

— На что же ты живёшь?

— А на что бог послал. — Старик развёл руками, пальцы и ладони были в трещинах и морщинах. — Что бог послал, то и кушаю. Так что уж извиняйте, господа немцы, накормить не накормлю, да не из жадности. А чаёк, вот он, поспел уже.

Он снял с печки один из чайников, тот был железный, закопчённый до угольной черноты, и поставил на стол.

— О чём вы с ним всё говорите, Ростовцев? — спросил от печки Рейнгардт.

Он не понимал по-русски ни слова и всё это время следил за ними, как за игрой в карты: читал по лицам.

— Ни о чём особенном, господин оберст-лейтенант. Русский говорит, что этой стране нужен порядок. И что он рад, что, наконец, порядок будет от крепкой руки великой Германии.

Старик такого не говорил. Но Ростовцев переводил, как слышал, а слышал он русскую речь давно уже на свой лад.

— Что-то по его виду не скажешь, что он рад видеть нас в своём родном городе.

— Он просто переживает. За свой народ, за свою родину.

— А вы, Ростовцев? — Рейнгардт смотрел на него пристально, не мигая, и отсветы огня ходили по его серому лицу. — Вы тоже переживаете за свою родину?

— Моя родина — великая Германия, — ровно ответил Ростовцев. — А Россия… Россия вторая родина. И переживаю я лишь об одном: слишком долго мы освобождаем её от Советов.

— Слишком долго, — повторил Рейнгардт. — Что для вас «долго», ефрейтор? Вы только прибыли в Сталинград. У вас будет возможность лично ускорить этот процесс. Проявить себя. И я надеюсь, рука у вас не дрогнет, когда нужно будет убить русского.

— Сегодня же не дрогнула, — сказал Ростовцев.

Сказал твердо, а перед глазами встал сегодняшний убитый, с автоматом: как он высунулся из проёма, как осел после его точного выстрела в шею. После такого не выживают, он сам это сказал на разборе, и сказал правду.

— Хорошо, — кивнул Рейнгардт как ни в чём не бывало. — Потому что если дрогнет у вас, то не дрогнет у меня. Когда я буду стоять за вашей спиной. Помните об этом, Ростовцев.

— Я патриот, — с вызовом ответил Дмитрий. — И заградительный отряд мне не нужен.

Слово было советское, но смысл его понял бы любой солдат вермахта. Свои порядки поимки и наказаний имелись и у немцев: ещё с зимнего бегства из-под Москвы позади отходящих частей выставлялись специальные линии, и полевая жандармерия отлавливала бегущих и отставших для военно-полевых судов. Солдаты этих жандармов с их железными бляхами на цепи люто ненавидели и звали цепными псами.

Рейнгардт выслушал эту дерзость молча. Только уголок его рта дрогнул — похоже, он был вполне доволен ответом своего подчиненного.

Старик тем временем расставил эмалированные кружки с отбитой по краям эмалью. Мозер поглядел на сколы на ободках и брезгливо поморщился.

— Дмитрий, — вполголоса позвал он. — Спроси у него, они… точно чистые?

— Я не буду это спрашивать, — отрезал Ростовцев. — Брезгуешь, так не пей.

И первым взял кружку, показывая всем видом, что ничто русское ему не чуждо и никогда чуждо не было. Мозер вздохнул и взял тоже. После нынешнего разбора весь его обычный гонорок вышел, и хотелось одного: согреться и чтобы этот бесконечный день поскорее закончился.

Старик поднял чайник и разлил всем пятерым, до самых краёв. Чайник вернул на

— Пусть покруче нагреется, пожарче. Я, грешный, люблю, чтоб кипяток был, — сказал он, улыбаясь беззубым ртом. — Ну, пробуйте, гости. Только дуйте, дуйте, не обожгите ни губы, ни руки. А ты, сынок, понюхай сперва, понюхай, как душисто пахнет. Это у меня травки разные, сам по балкам собирал, да смородинный лист добавил. Такого чаю ты, вот те крест, в жизни не пробовал и нигде больше не попробуешь.

От кружек и вправду поднимался густой и пряный пар, пахло сеном и какой-то горьковатой травой. Запах был смутно знаком, будто бы из самого детства. Печка разгорелась, по хибарке волнами плыло тепло, и после суток на ветру клонило в дрёму.

Ростовцев пригубил первым. Пить обжигающий чай он умел, как умеет всякий русский, и сделал глоток со вкусом, чувствуя, как горячее катится внутрь и расходится по промёрзшему телу.

— Ух, горячо! — Мозер сунулся было губами, обжёгся и замахал ладонью.

— Не люблю чай на травах, — проворчал Кесслер, чуть касаясь, грея о кружку руки и не решаясь отпить. — Но согреться надо. Никогда так не мёрз.

— Это ещё не началась русская зима, — усмехнулся Ростовцев. — Вы, господа, пока не знаете, что такое настоящий мороз.

Тепло делало своё дело. Веки у Ростовцева тяжелели, разговор доходил до него будто через вату. «Разморило, — подумал он. — Печка да бессонная ночь, вот и разморило». Он поставил локти на стол и опустил на руки голову, которая сделалась тяжелой и гулкой.

— Что-то я устал сегодня, — выговорил он. — Недосып этот постоянный. И погода мерзкая…

Старик у печки снял второй, уже разогревшийся чайник, плеснул себе в кружку на углу стола и шумно подул.

Ростовцев потянулся к своей: отхлебнуть ещё, согнать с глаз пелену. Он был единственным, кто выпил глоток, остальные еще старательно дули на свои кружки.

Сзади шагнули, и кто-то вдруг выбил кружку у него из пальцев. Она покатилась по столу и грохнулась на пол со звоном, расплёскивая чай по затёртым половичкам и доскам.

— Не трогать чай!

Это был голос Рейнгардта, и гаркнул он так, что вздрогнули все, а Мозер даже подпрыгнул на табурете. Их наставник, невозмутимый, никогда не повышавший голоса, сейчас буквально выкрикнул эти слова. Никто не ожидал от него крика.

— Кружки на не трогать! В них яд.

— Что?.. — в голос выдохнули за столом.

Ростовцев вскочил, и его тут же повело. Пол качнулся, ушёл из-под ног. Он схватился за стену, промахнулся, облокотился о грязный подоконник заколоченного оконца и повис на нём, хватая ртом воздух.

— Видите, что с Ростовцевым, — уже обычным своим голосом сказал Рейнгардт. — Этот русский старик хотел нас отравить.

— Не может быть, — пробормотал Дмитрий. Язык слушался плохо. — Он же… он же… Он против Советов… я с ним говорил.

— Вы слишком наивны, Ростовцев. И слишком доверяете своим соплеменникам. Они хитры, как лисы, и коварны, как гадюки. А вы… — Рейнгардт повернулся к нему, и голос его стал жёстким. — Вы теперь немец, Ростовцев. Вот и полюбуйтесь, что ваш соплеменник хотел с вами сотворить. И стойте, как солдат! Что вы виснете на подоконнике, как пьяный портовый грузчик!

«Вы теперь немец». Слова были правильные. Дмитрий сам повторял их себе много лет. Отчего же сейчас они прозвучали так, будто у него что-то отняли? «Чепуха, — оборвал он себя. — Это все усталость».

И Ростовцев через силу встал.

Оттолкнулся от подоконника, выпрямился во весь рост, хотя пол под ним так и ходил волнами, будто бурное море, а ноги стали ватные. Вскинул подбородок, взгляд прямой держал — он ведь казак. И посмотрел старику в глаза.

— Это яд? За что вы так с нами? — спросил он тихо. — Почему?

Старик поставил свою кружку. И распрямился тоже, куда только подевалась вся его согбенная угодливость. Перед ними стоял абсолютно другой человек, жесткий и будто тёмный, со спокойным и твёрдым взглядом. Такой взгляд не у всякого бывалого солдата увидишь.

— Мои предки врагов били по мере сил, — сказал Иван Суслов. — Кого в лес завели. Кого на тонкий ледок заманили глубокого озера… А я, вишь, стар стал. Я чайком… — Он поглядел Ростовцеву в глаза и докончил, раздельно и внятно: — Неужто ты думал, сынок, что я Россию-матушку на ваш табак променяю? Не бывать такому. Сгинете вы все на земле русской… Вспомнишь еще мои слова…

Всё сказанное этим глухим, тяжёлым тоном так и застряло у Ростовцева в груди, легло там твёрдым, гранёным, режущим осадком: не вытащить, не выдохнуть. Кого в лес завели. Кого на ледок заманили… Из детства, сквозь ядовитую муть, поднялось имя одного русского. Костромской мужик, что зимой заманил польский отряд в глухое болото и сгинул там вместе с ним. Отец водил Дмитрия на «Жизнь за царя» в эмигрантском театре, сидел рядом, то и дело поднимал руку к глазам и всё шептал: запоминай, это про нас, про русских. И мальчишкой Дмитрий сидел в том зале и смотрел, как борется старик — за русских, против пришлых. И сам был будто бы с ним. А нынче пришлым с оружием на этой земле стоял он сам.

«Триста лет их заводят в этот лес, — оглушённо подумал Ростовцев. — Всех, кто приходит с оружием. Сегодня в тёмную чащу пытались завести меня».

А старик всё смотрел на него долгим, осуждающим взглядом. И во взгляде была вся его жизнь, прошлая жизнь, потому что Иван прекрасно понимал, что осталось ему всего ничего, последние минуты. Или даже меньше.

— А ты, сынок? Как? — проговорил он, уловив на себе ответный взгляд Ростовцева.

— Что — как?

— Ты-то зачем с ними пришёл?

И, оставив вопрос висеть в воздухе, старик вдруг разом, по-молодому развернулся к печке и резко схватил с плиты второй чайник, кипящий, за дужку голой рукой.

Выстрел ударил раньше его замаха.

Бах!

В тесной хибарке выстрел из парабеллума прозвучал оглушительно, будто орудийный. Чайник грохнулся на плиту, плеснув кипятком по чугуну и наполнив помещение ядовитым паром.

— Не дышать! — воскликнул Рейнагрд.

Старик на секунду замер, а потом повалился кулём, ничком на земляной пол. Из дырочки во лбу, аккуратной, побежала вниз красная дорожка.

Рейнгардт опустил парабеллум и распахнул дверь, выпуская пар.

— Будьте внимательны, господа,

— Спасибо, господин оберст-лейтенант, — сдавленно выговорил Мозер.

Следом высказал слова благодарности Кесслер, и даже обычно молчаливый Хаас, за целый день не выговоривший и двух десятков слов, глухо поблагодарил.

Один Ростовцев молчал. Он едва стоял, держась за подоконник, и всё смотрел на лежащего старика.

— Как вы узнали? — спросил он, наконец.

— Я не знал, — отозвался Рейнгардт, пряча пистолет. — Я подозревал.

— А когда вы поняли наверняка?

— Когда он налил себе из второго чайника.

— Я к тому времени уже выпил отвар.

— Да. — Рейнгардт выдержал его взгляд. — Вы выпили на одну секунду раньше, чем я понял. Эта секунда, Ростовцев, будет вам уроком. А вам всем, — он обвёл группу глазами, — уроком будет этот дом. Такого урока я бы вам дать не смог при всём желании. Запомните его.

— А если бы я успел выпить больше? Я же мог…

— Отставить истерику, Ростовцев, — отрезал Рейнгардт. — Вы живы. Остальное наука.

— Наука… Что за наука? Вы учите нас стрелять. Метко стрелять…

— Нет. Не только. — Рейнгардт застегнул кобуру и поглядел на него в упор. — Я учу вас не только стрелять. Я учу вас убивать любыми способами. И выживать любыми способами. Вы ещё будете мне благодарны. Все вы. Когда пройдёте мясорубку Сталинграда. Да, господа, именно так: здесь начинается настоящая мясорубка. Никакой скорой победы, которую обещает командование, не будет. Я это вижу. И пусть в штабах думают иначе. Я старый солдат. И, к моему же сожалению, я прав.

Он отвернулся от печки и кивнул на выход.

— Идёмте. Вы согрелись достаточно. Мозер, Кесслер, помогите товарищу. И в расположении его сразу к врачу: что он выпил и сколько ему надо, чтобы свалиться, не знает никто.

Лотар и Хайнц подхватили было шатающегося Ростовцева под руки, но тот дёрнулся и высвободился.

— Я сам. — Он мотнул головой в сторону лавки. — Возьмите мою винтовку. И ранец. А мне нужна палка. Опора нужна.

— До врача дотерпите, а пока прочистите желудок, — подал голос Хаас. — Два пальца в рот, и всё нутро…

— Ну уж нет. Это мерзко.

— Зато было бы легче, — пожал плечами фельдфебель.

Упрямый Ростовцев вышел во двор сам, держась сперва за косяк, потом за плетень, а дальше уже будто цепляясь за один воздух. Дождь сёк по лицу, крупы в нём теперь было ещё больше, и после печного духа на секунду стало легче. Двор был крошечный, захламлённый, у забора темнел полуразвалившийся сарай. Палку искать было больше негде, и Ростовцев побрёл туда, распахнул перекошенную дверь.

И отшатнулся.

— Ну и вонь! — Он зажал нос рукавом. — Старик тут падаль держал, что ли…

— Падаль? — Рейнгардт, уже выходивший со двора, обернулся. — Какая падаль?

— Не знаю… Смердит, будто тысяча крыс разом сдохло…

Договорить он не сумел: его согнуло пополам и вырвало прямо себе под ноги.

— Вот и хорошо, — одобрил сзади Хаас. — Легче будет.

А Рейнгардт уже шёл к сараю, на ходу доставая плоский фонарик. Луч нырнул в темноту, заплясал по гнилым доскам и колотым щитам, по хламу, каким зарастает, кажется, любой дровяник. В дальнем углу пол сарая проваливался: там чернела яма старого погреба, кое-как прикрытая фанерными щитами и трухой.

— Ростовцев, — голос наставника прозвучал очень тихо, — вас не насторожил запах? Какие крысы. Вы только что избежали верной смерти. А вот кое-кто, похоже, не избежал. Кесслер, Мозер! Отодвиньте-ка щиты.

Кесслер с Мозером, морщась, влезли в сарай и принялись раздвигать фанеру над провалом. Луч фонарика ушёл вниз, в погреб.

Сначала из темноты выступил сапог. Немецкий солдатский сапог, торчащий из-под присыпки земли и трухи. Потом серый рукав шинели с ефрейторской нашивкой. Потом ещё шинель и ещё.

Там были трупы, много трупов.

— О господи… — У Мозера тряслись губы. — Считайте, у всех нас сегодня второй день рождения.

— Полагаю, мы далеко не первые его гости, — негромко сказал Рейнгардт. Луч фонарика прошёл по шинелям и погас. — Похоже, он зазывал их так же, как нас. С крыльца и с поклоном, погреться. В похоронной команде сверят жетоны со списками пропавших и опознают тела. Тогда узнаем точно, сколько и кого этот кровожадный старик сгубил.

Назад шли молча. Дождь брызгал в лицо, выдувая из ноздрей трупный дух, и Ростовцев глотал этот мокрый ветер, как воду. Ноги держали уже твёрже. Физически он окреп, но на душе было всё хуже будто бы с каждым шагом, совсем погано…

«Этот старик просто фанатик», — сказал он себе.

Не подошло. Фанатики кричат с пеной у рта, а этот кланялся и неторопливо подкладывал дровишки.

«Большевик».

Нет, тоже не то… Старик большевиков, вроде, не любил и сказал это искренне.

«Сумасшедший».

Вот уж верно нет, сумасшедшие не держат на печке два одинаковых чайника и не помнят, кому из какого налито.

Другого слова Дмитрий искать не стал.

Днём он застрелил автоматчика и знал: то был солдат красных, солдат с оружием. А беззубый старик был никакой не солдат — и умер, не выпустив из руки раскаленную ручку кипящего чайника, до последнего боролся, пытаясь не отравить, так хоть обварить врага. «Ты-то зачем с ними пришёл?» Ответа на этот вопрос у Дмитрия Ростовцева не нашлось ни по-русски, ни по-немецки.

Он выпрямил спину и, как мог, прибавил шагу. Только вопрос старика так и сидел в его голове…

Ростовцев не мог и предположить, что только что встретился с легендарным человеком и борцом. Что чуть не стал одним из тридцати солдат и офицеров, уничтоженных за эти недели Иваном Сусловым.

Что едва-едва не окончил своё шествие по русским землям в доме того, кому после окончания войны присвоят звание героя Советского Союза посмертно.

Глава 6

Ветер взъерошивал серую Волгу и гнал вдоль берега колючую водяную пыль. Раненых к береговому сортировочному госпиталю под кручей несли в тот день много. Их укладывали в землянки, а тех, кто не особо тяжелый, да поживее, оставляли под открытым небом: в укрытиях на всех места не хватало. Немец активизировался, атаковал на всех направлениях, и раненые прибывали со всех сталинградских участков. Вечером по

По тропе с кручи первым спустился Кузьма Бабаев. Всю дорогу он пронёс Таню, как спящего ребёнка, и здесь, на последних шагах, шёл всё так же плавно, только чуть покачиваясь. Следом, с автоматом за спиной, поспевал Ванька Семибородов, и только при виде Нюры он вдруг споткнулся на ровном месте.

— Нюра… — выдохнул он. — Нюрка! Ты⁈

— Ну я, конечно, а кто ещё? — улыбнулась девушка. И тут же посерьёзнела: — Ты что, ранен?

— Да какой там… я заговорённый, забыла? — Он просиял было всем своим видом, даже вихры будто засветились, но тут же вспомнил, с чем пришёл, и бодрости поубавилось. — Нюр, тут дело срочное… ты уж прими нашу Татьяну. — Ванька кивнул на Кузьму. — Из дома нашего. Татьяна Германовна Краузе. Утром её достало, шальной пулей. Кузьма вот на руках аккуратно нёс, не растрясли, надеюсь…

— Тяжёлая? Давайте сюда! Быстро! — кивнула она на землянку.

Кузьма шагнул под навес приёмной землянки и уложил плавно раненую на топчан.

— Давно ранили? — Нюра уже проверяла пульс, оценивала повязку. Кровь она пока держала. Экстренно больше ничего делать не надо было. Только операция, но это на том берегу. Дыхание у раненой было частое, поверхностное.

— Да вот только что… Пока сюда дошли. Врача побыстрее нам, Нюр, — попросил Ванька, заглядывая ей в лицо. — Хирурга бы ей.

— Нет врача, — сказала Нюра. — Ночью убыл с тяжёлыми за Волгу, а обратно катер не пробился. Раньше темноты его не будет. Тут я за врача.

Ванька сглотнул, потоптался рядом и вдруг заговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Нюр, ты её спаси. Сама, ты же можешь? Она наша, понимаешь? Раненых на себе выносила. Ребят перевязывает, обшивает, стирает, весь гарнизон на ней держится. И Сотников… Он не простит нам, если с ней…

Он запнулся. Посмотрел Нюре в лицо, всё понял по этому лицу и всё-таки договорил:

— Ты только спаси.

Нюра не подняла головы от раненой:

— Идите… Вам здесь нельзя находиться… Ну!

— Поможешь?

— Идите!..

Кузьма Бабаев молча взял товарища за плечо со словами:

— Пошли, Иван, тут теперь мы не помощники.

И повёл Семибородова прочь.

А Нюра на секунду замерла, разглядывая лицо соперницы. Значит, вот она какая. Имя это она помнила с того вечера, когда на операционном столе лежал лейтенант Потапов и, выплывая из наркозного дурмана, что-то бормотал про какую-то Таню. Потом про знаменитый дом и его снайпера ей рассказывали все, кого оттуда приносили, и про переводчицу при гарнизоне тоже успели рассказать, и не один раз. Она старалась не слушать, но имя возвращалось само.

«Об этом потом, — оборвала она себя. — Потом». И принялась за работу, стала срезать повязку.

Осмотр подтвердил худшее. Входное отверстие темнело справа, ниже ключицы, а выходного не было вовсе: пуля сидела внутри. Воздух через рану не подсасывало, кровавой пены не было. Нюра фонендоскопом послушала справа и слева. Кивнула сама себе: похоже, плевра осталась цела.

Только кровотечение не останавливалось. Из раны всё время сочилось, повязки промокали одна за другой, и губы у Татьяны из бледных становились восковыми. До темноты оставалось часов семь, и Нюра уже не сомневалась: с таким ранением ночной лодки эта девушка не дождётся. Нужно извлечь пулю и зашить.

На этом пункте оперировали разве что в исключительных случаях: условия не те, да и хирурги на вес золота. Здесь были заняты другим: останавливали кровь, кололи камфару, перевязывали и готовили тяжёлых к ночной переправе, а оперировали их уже за Волгой, в медсанбатах. Передовая хирургическая группа стояла и на этом берегу, у центральной переправы, но добраться туда днём было немыслимо — весь берег простреливался.

Снова выходило, что долгие часы надо ждать ночи.

По всем порядкам Нюре полагалось наложить давящую повязку, поддерживать сердце и ждать. Никто бы её не обвинил: она сделала бы всё, что в таком случае положено санинструктору. К ночи Татьяна умерла бы, а Нюра осталась бы ни при чём, и никакая ревность была бы тут ни при чём тоже.

Но знала она и другое: до этого она работала при хирургической группе полевого госпиталя и выстояла там подле хирургов не один десяток операций в качестве ассистента. Подавала инструмент, накладывала швы, и старый хирург приговаривал, что руки у неё правильные и что после войны ей прямая дорога дальше по медицинской линии, в институт.

Нюра проговорила:

— Лукич, готовь перевязочную под операцию. Всех оттуда наружу. Кипяти инструмент, бинты, простыни стерильные достань. И эфир неси.

Пожилой санитар Лукич поглядел на неё одну только секунду и всё понял.

— Аннушка, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что делаешь? Если ж не выйдет, отвечать тебе.

— Понимаю.

— И подпись в карточке твоя будет.

— Моя. Готовь стол. Наркоз на тебе, марлю слишком не заливай, дыхание собьётся — сразу говори. Поможешь? Под мою ответственность.

Лукич кивнул и, больше не сказав ни слова, пошёл разжигать примус.

* * *

Оперировать решили в перевязочной землянке, врытой в глинянную кручу на десяток шагов, с бревенчатым накатом над головой и столом, слаженным сапёрами из снарядных ящиков, застеленным теперь стерильной простынёй из неприкосновенного запаса. Перед тем как вскрыть склянку с эфиром, примус погасили, а «летучую мышь» Лукич вынес в сторону — с парами эфира шутить нельзя. Работать решили при смешанном свете, распахнув полог дверного проема.

На другой раскрытой стерильной простыне лежали только что прокипячённые инструменты: скальпель, два зажима, длинный корнцанг, иглодержатель и несколько хирургических игл. Рядом стояли маленькие баночки со стерильным шёлком и кетгутом. Нюра пробежала все принадлежности взглядом трижды. Всё на месте.

Руки она отмыла от коротких ноготков до локтей так тщательно, что кожу начало саднить, потом обработала спиртом и подняла перед собой, стараясь уже ни к чему не прикасаться. Кончики пальцев знакомо похолодели — так бывало всегда перед операционным столом, даже когда она всего лишь подавала инструменты хирургу.

Татьяна лежала в забытьи. Когда Нюра склонилась над ней, ресницы раненой дрогнули. Глаза открылись, несколько секунд блуждали, а потом, наконец, взгляд остановился на Нюрином лице.

— Потерпи, — сказала Нюра. — Сейчас ты уснёшь, а когда проснёшься, самое плохое будет позади. Дыши ровно и считай про себя, сколько сможешь.

Лукич уложил на лицо раненой марлевую маску

Дальше руки сами повторяли движения, десятки раз виденные у операционного стола. Йод широким мазком вокруг, стерильная обкладка, короткий разрез над припухлостью. Из раскрытой гематомы вышли крупные тёмные сгустки.

— Тампон.

Лукич промокнул кровь. Нюра осторожно раздвинула края раны, убрала ещё один сгусток — и в глубине коротко толкнула алая струйка. Вот он, источник. Небольшая артериальная ветвь всё это время продолжала кровить.

— Зажим.

Нюра перехватила сосуд с одной стороны повреждения, затем нашла второй конец и взяла его ещё одним зажимом. Кровь перестала прибывать. Только после этого она перевязала оба конца кетгутом, затянула узлы и несколько секунд смотрела в рану, убеждаясь, что больше ничего не кровит, сухо.

Лукич работал рядом молча: промокал тампоном там, куда она показывала, и подавал инструмент.

На середине работы дыхание Татьяны под маской вдруг стало заметно реже.

— Аннушка, дыхание! — воскликнул Лукич.

Нюра сразу отложила зажим на стерильный лоток. Лукич уже снял маску, запрокинул Татьяне голову и обеими руками выдвинул нижнюю челюсть вперёд.

— Пульс?

Нюра нашла его на шее. Толчки были слабые, редкие, но шли. Несколько секунд показались бесконечными.

Потом Татьяна судорожно втянула воздух. Первый вдох вышел хриплым, второй — глубже, третий уже лёг почти в прежний ритм.

— Есть, — тихо сказал Лукич.

Маску он вернул не сразу. Подождал ещё несколько вдохов, убедился, что дыхание держится, и только тогда снова начал понемногу давать эфир — реже прежнего, не сводя глаз с лица раненой. На щеке у бывалого санитара подрагивала жилка.

Где-то наверху, за кручей, тяжело ударило, следом грохнуло ближе, с бревенчатого наката посыпалась земля, и Лукич, не вздрогнув, не промедлив, одним движением накрыл инструмент стерильной салфеткой, а Нюра прикрыла собой Таню.

Дальше оставалась пуля. Нюра нашла её у дальнего края вскрытой гематомы. Пальцем прощупывался твёрдый продолговатый бугорок.

— Длинный зажим.

Лукич подал. Нюра осторожно раздвинула ткани, нащупала металл концами зажима. В первый раз пуля выскользнула. Во второй тоже. С третьего Нюра взяла крепче и медленно вытянула её из раны.

В тишине землянки пуля звякнула о металлический лоток. Для Нюры Ласточкиной это звучало так, будто она победила смертоносный свинец.

Только теперь Анна разглядела её. Обычная винтовочная пуля. Оболочка не расплющилась, лишь у носика виднелась небольшая вмятина. Должно быть, всё-таки косо зацепила ребро и изменила направление. Иначе трудно было объяснить, почему она прошла почти вдоль грудной стенки и осталась внутри вместо того, чтобы пройти насквозь.

Нюра ещё раз осмотрела рану. На ребре под пальцем чувствовалась небольшая шероховатость, но свободных костных отломков не было. Плевра оставалась цела. Главное она уже сделала: так долго кровившая ветвь была перевязана, кровь больше не набиралась.

Теперь следовало всё закончить и не делать лишнего. Огнестрельную рану, образовавшуюся через пробитый ватник, наглухо закрывать нельзя. Нюра промыла её, ещё раз проверила перевязанный сосуд и оставила в нижнем краю тонкий резиновый дренаж. Сверху легли стерильная салфетка и плотная повязка через плечо и грудь. Окончательно разбираться с раной будет уже хирург за Волгой.

Только тогда Нюра разогнулась и почувствовала, как ломит спину. Гимнастёрка между лопаток промокла от пота, а за открытой дверью стоял уже ровный предвечерний свет. Сколько времени она оперировала, так и не поняла. Казалось, что целую вечность.

Руки у Нюры задрожали уже потом, когда она отошла к тазу и стала отмывать их от крови. За столом они не дрогнули ни разу.

— Ну вот, Аннушка, — сказал Лукич, накрывая инструменты. — Получилось. Тебе бы в доктора идти.

— Рано прогнозы делать, Лукич. Пульс лучше посчитай.

Пульс всё ещё частил, но больше не слабел. Татьяну перенесли в землянку для тяжёлых, укутали и положили к ногам и по бокам фляги с горячей водой, обёрнутые ветошью. После кровопотери её знобило, и Нюра велела почаще менять остывшие фляги на горячие. К сумеркам кожа перестала быть такой холодной, а на восковых губах появился слабый живой цвет.

* * *

Очнулась Татьяна, когда снаружи стихал обстрел и у воды начинала собираться ночная переправа. Она долго лежала, глядя в бревенчатый накат, казавшийся ей теперь более близким и темным, потом медленно повела глазами, нашла Нюру, сидевшую рядом на снарядном ящике, и спросила слабым, но ясным голосом:

— Вы кто?

— Санинструктор Ласточкина Анна. Это я тебя оперировала, так что лежи смирно и руку не поднимай. — Она помолчала и, сама не зная зачем, прибавила: — Я… одноклассница Алексея Сотникова.

В тёмных, ещё плывущих от эфира глазах раненой сразу появилось внимание.

— Ты знаешь Алёшу?

Сказала и осеклась. Официальное «Алексей Фёдорович», которым она защищалась при чужих, не успело встать на место: эфирный дурман и страшная слабость, близость едва отступившей тьмы сняли защиту, и наружу вышло то имя, которым она называла его про себя.

— Вот как, — проговорила Нюра, и щеки у нее покраснели. — Он для тебя, значит, уже Алёша.

Татьяна закрыла глаза. Долго молчала, собираясь с силами, потом спросила тихо:

— Ты его любишь?

— С восьмого класса, — прямо сказала Нюра. — А ты?

Татьяна не ответила. Только пальцы медленно собрали в складку край шинели. Потом она сказала, делая паузу почти после каждого слова:

— Я за ним… не хожу, ты не думай… и он мне… ничего не обещал.

— Мне тоже, — сказала Нюра.

Она думала, что скажет это иначе. Что будет сильнее здесь, в землянке, где пахло эфиром и спиртом. Но голос вышел совсем обычным, тонким.

Потом стало тихо. За дверью плескалась Волга, кто-то из раненых попросил пить, Лукич прошёл мимо с чайником.

— Мы целовались, — сказала Нюра спустя немного времени, глядя перед собой. — Последний раз здесь, у воды, перед его уходом. Я сама его поцеловала.

Татьяна, собрав силы, отвернула лицо к тёмной земляной стене.

— Ты знала, кто я? — спросила она не сразу. — Когда оперировала.

— Знала.

— И всё

Нюра поправила шинель, которой была накрыта Татьяна.

— Лежи спокойно.

Татьяна помолчала.

— Больно? — спросила Нюра уже совсем другим голосом.

— Нет.

— Врёшь.

Татьяна не ответила. Дыхание у неё сбилось, стало прерывистым. По виску медленно скатилась слеза. Она старалась не всхлипывать, чтобы не выглядеть слабой, особенно, ей не хотелось показывать эту слабость перед Анной.

Нюра пошарила в кармане халата, достала маленький свёрток из бинта и положила его на шинель, под руку.

— Возьми на удачу. Твоя пуля. У нас говорят: вынутая пуля второй раз того же не ищет. Глупость, конечно, но… всё равно носят.

Пальцы Татьяны накрыли свёрток.

Нюра посидела ещё немного, потом укрыла её второй шинелью и подоткнула край.

— Спи. Скоро придет баржа, отправлю тебя за Волгу, в медсанбат. Там осмотрят, дальше уже тамошний хирург займётся.

Татьяна молчала так долго, что Нюра решила, что она уснула. Потом из-под шинели донеслось едва слышно:

— А он… Алексей Фёдорович… Жив?

— Жив, — сказала Нюра мягче, чем собиралась. — Где-то на заводских районах. Раненые с северных участков рассказывали, что сам командующий ему задачу поставил. Так что спи. За него мы с тобой ещё успеем набраться страху.

* * *

Ночь опустилась темнющая и беззвёздная — самая подходящая для переправы. У воды заговорили вполголоса, заскрипели уключины, тарахтел мотор буксировочного катера. И речфлотовцы вместе с санитарами начали сносить раненых к барже.

Татьяну уложили на палубе в один ряд с другими тяжёлыми, на толстый слой соломы, прикрытой плащ-палатками. Нюра сама ещё раз проверила повязку, сосчитала пульс и подоткнула под бок шинель, защищая свою пациентку от сырости и холода.

Сопровождающему санитару она передала медицинскую карточку передового района. На обороте круглым ученическим почерком было записано всё, что требовалось знать врачу: время и место ранения, продолжающееся кровотечение, время операции, перевязка повреждённой артериальной ветви, извлечение пули, эфирный наркоз, оставленный в ране резиновый выпуск-дренаж. Ниже стояла подпись: «санинструктор А. Ласточкина».

За Волгой хирург должен был знать в деталях, что с Татьяной делали на переднем крае и чего ждать от раны. Нюра ничего скрывать не собиралась.

— Довезёте, — сказала она речнику, и это прозвучало как строгий приказ.

Над серединой реки, далеко, повисла и рассыпалась осветительная ракета, и вода под ней на минуту сделалась будто голой. Вся погрузка, не сговариваясь, замерла и переждала этот опасный свет, а потом задвигалась снова, так же молча и так же споро. Баржа тяжело отвалила от берега и пошла, растворяясь в темноте, и скоро от неё остался один приглушённый плеск, а потом не стало и плеска.

Нюра стояла у самой воды, там, где совсем недавно провожала Алексея, и смотрела вслед барже, пока та окончательно не растворилась в темноте.

Между Татьяной и Алексеем теперь лежала Волга. И Нюра неожиданно почувствовала облегчение — короткое, радостного и от того такое постыдное, что ей сразу захотелось отругать себя. Она даже мысленно это сделала, но… облегчение не исчезло.

Она ещё немного постояла у воды, потом запахнула ватник и пошла обратно вверх, к землянкам. Там ждали легкораненые: на сегодняшнюю переправу их не взяли, и до следующей ночи они оставались на её руках.

Друзья! Не забывайте ставить лайк книге, за скорейшее выздоровление Татьяны. СПАСИБО!

Глава 7

Танковую атаку отбили, наступило временное затишье, но нельзя было забывать про скрытую опасность: немецкий снайпер где-то все еще прятался и выжидал.

И я сказал Зубову, чтобы он довёл до всех, особенно до бронебойщиков: в проёмах не мелькать, головы не высовывать. Снайпер никуда не делся. Он ждал, и мы стали ждать тоже.

Себе для наблюдения я взял завал с перекрученными балками. Гришке достался обрушенный дальний цех, Алие — битая крыша административной конторы. Залегли в разных местах, в неприметных проломах, у каждого винтовка под боком. Пока только смотрели через оптику биноклей и перископа. Тщательно замаскировались, затемнив лица сажей, чтобы светлая кожа не маячила в проёмах, не давала ровного, контрастного пятна. Силуэт головы ломали иначе — отрезками ткани, нашитыми на самодельных капюшонах, да глубиной укрытия.

Дым от догорающих машин ветер таскал по полю боя из стороны в сторону. Обзор то открывался, то весь наглухо затягивался серой пеленой.

Час тянулся за часом. Глаз уставал держать один и тот же кусок развалин, начинал придумывать движение там, где его не было, и приходилось силой возвращать его к делу: наблюдать последовательно полосу за полосой, не цепляясь за одну точку. Снайпер, если он и вправду сидел где-то там, был очень терпелив. Чувствуется, что профессионал, а не просто марксман. В такой дуэли выигрывает только тот, у кого выдержка крепче.

Разутый танк без гусеницы стоял ближе всех, боком ко мне. На него я поначалу и не глядел: чего там высматривать, у мёртвой машины? Гришка видел его с другого края. И вот он подобрался ко мне сзади, тихо и аккуратно подполз. Не оборачиваясь, я приметил его по сопению.

— Ты почему позицию оставил? — бросил я через плечо.

— Кое-что заметил, Алексей, — радостно зашептал он. — Под танком, вон под тем, без гусениц. Шевеление.

Я присмотрелся в бинокль. Ничего.

— Отсюда не увидишь, — сказал Гришка. — С моей лёжки надо. Пошли покажу.

Я отполз назад, укрылся за стеной, ушёл с проёма и только тогда, выпрямившись, перешёл на Гришкину позицию. Пригляделся.

С полминуты под днищем машины ничего не менялось. В тени между катками стояла сплошная чернота. А потом у переднего катка эта чернота дрогнула. В первый миг я решил — это просто вездесущий дым, ветер загнал под машину клубы. Но нет. На второй раз я уже различил движение плеча: под танком точно прятался человек.

— Ну что, — выдохнул Гришка. — Видал?

— Угу…

— Вот он, наш снайпер! А?

Я помолчал. Что-то не складывалось. До танка было совсем близко. Только для лежки снайпера место отвратительное: сектор узкий, отхода нет, а после первого же выстрела вся машина станет мишенью. Первым делом на неё и посмотрят. Я сам Гришке про такой «гробик» вчера втолковывал.

Хотя иногда мимо очевидного и проходишь. Потому что не веришь. Ну не полезет же опытный снайпер в такую нору.

— Сидит там кто-то, зараза, — сказал я. — Только, скорее всего, это не снайпер. Быть может, танкист. Не успел со всеми отойти, замешкался или оглушило его, а теперь очухался и сидит, боится. Иди

Гришка сходил по поручению, и вскоре Зубов пришёл к нам сам.

— А ну дайте глянуть.

— Нет. — Я не пустил его к пролому. — Опасно. Хочешь смотреть — ложись вон в ту щель и не высовывайся.

Он лёг и стал наблюдать в бинокль. Я тем временем прицелился и выстрелил в ту черноту, где приметил шевеление. Грохнуло, пуля щёлкнула по металлу. Я даже уловил, как под днищем брызнуло искрой.

— Ушёл, — доложил Гришка. Он тоже смотрел в бинокль. — За дальнюю гусеницу.

— Вижу. Попугаем ещё, чтобы вольготно ему не было.

После выстрела я откатился, быстро сменил позицию: моя вспышка в проёме и вражескому глазу могла приглянуться. Танкист танкистом, но про снайпера забывать нельзя ни на миг. Под разутым танком места было всего ничего: не повернёшься слишком, только распластаться и переползать вдоль корпуса, от катка к катку. Я представил, каково сейчас тому, кто застрял в этой железной норе, под пулями, и на секунду ощутил торжество. Снова прицелился.

— Алексей, стреляй! — нетерпеливо зашептал Гришка. — Что ж ты попасть не можешь?

Я тихо хмыкнул.

— Я специально не попадаю. Живым он нам нужен.

— Живым? — удивился тот. — Зачем? Прикончить гниду, и дело с концом.

— Допросить надо, — сказал я. — Может, он про снайпера хоть что-то знает. Когда тот выходит, куда и откуда. И сколько их здесь вообще.

— Эх, — Гришка вздохнул. — А я думал, это охота.

— Охоты разные бывают, Григорий. — Я усмехнулся. — Это загонная. И дичь возьмём живёхонькой.

— Да как?

— Есть мысли.

Я повернулся к Зубову:

— Рупор бы. Предложим ему сдаться.

Рупор нашёлся, остался после убитого политрука, через него ночами он вещал немцам антифашистские лозунги. Пока Зубов за ним ходил, я выстрелил снова. Танкист, или кто там был, больше не шевелился, но я примерно знал, куда он забился, и положил пулю в броню выше позиции, где рикошет должен был уйти вбок, от тела. Риск его зацепить всё равно оставался. Пуля чиркнула по броне, и под танком снова мелькнуло движение. И снова мне надо было менять место.

Только на этот раз я отложил винтовку и взял рупор, что принёс Зубов. И крикнул по-немецки:

— Дойчен зольдатен! Дер нэхсте шусс тётет дих! Эргиб дих! (Немецкий солдат! Следующий выстрел тебя убьёт! Сдавайся!)

Мой голос гулко раскатился по мёртвому двору и заглох в развалинах. Из-под танка не ответили. Мы ждали. Минуту, другую, десятую. В цехе притихли: бойцы поняли, что затевается что-то помимо обычной пальбы, и осторожно приникли к своим проёмам.

Сбоку подобрался Егор, бронебойщик. Долго вглядывался в разутый танк.

— Это ж мой крестник, — прогудел он. — Мы его с Сенькой разували. Жильца, выходит, оставили. Может, я его с противотанкового шугану? Оно шибче выкурит.

— Можно попробовать, — задумался я. — Только тогда почти наверняка и его самого зацепишь. А он нам целый нужен.

Было тихо, словно танкист ждал темноты, чтобы уйти к своим. Но тут мы заметили движение — будто он услышал наш разговор с бронебойщиком, хотя, конечно, ничего расслышать не мог.

Из-под танка высунулась рука, а в ней зажат белый лоскут — платок или ещё что. И лоскут этот замотался из стороны в сторону, так отчаянно и быстро, что в глазах замельтешило.

— Нихт шиссен! — донеслось из-под днища. Голос надтреснутый. — Нихт шиссен! Их эргебе мих! (Не стреляйте! Я сдаюсь!)

— Сдаётся! — ахнул Гришка. — Струсил-таки.

— Не стрелять, — сказал я.

Зубов прошёлся по цеху, просипел эту команду каждому расчёту. За тем, как мы выкуриваем немца, наблюдали многие.

— Ваффе вег! Гюртель аб! Ауф ден боден! — крикнул я в рупор и махнул рукой, показывая. (Оружие прочь! Ремень долой! На землю!)

Произношения у меня, конечно, никакого не было, зато все нужные слова я запомнил накрепко. Уж кто захочет, тот обязательно поймёт.

Из-под днища на свет выпал тёмный пистолет, отлетел в сторону. Следом танкист, кряхтя и возясь в своей норе между днищем и землёй, стянул ремень с кобурой и швырнул длинной лентой-змеёй к пистолету. Потом выполз на брюхе, головы не поднимая. В одной руке так и держал белый лоскут, вторая раскрыта, на виду. Лицо закопчённое. Пополз молодой к нашему цеху — коряво, совсем не по-пехотному, неумело загребая локтями, и всё бормотал:

— Нихт шиссен… нихт шиссен… (Не стреляйте… не стреляйте…)

Видно, после второго рикошета здорово страшно ему сделалось. Решил, что до темноты под танком не доживёт. А до темноты было ещё, ой, как далеко. Вот он и выбрал плен. Сидеть в железной норе, слушая, как звенят по броне рикошеты и брызжет острыми ошметками над головой раскалённая оболочка пуль, и ждать, что следующая придёт ещё на ладонь ближе, — не каждый такое выдержит.

— Ай, да Сотников, — довольно просипел Зубов. — Выкурил-таки. Живого выкурил. Штаб спасибо скажет. Это ж сколько с него вытянуть можно: из какой части, сколько машин осталось, откуда на заводы вышли. Всё ценно.

А я смотрел на ползущего и радовался. Потому что понял то, чего остальные пока не заметили.

Мы тут не единственные зрители.

Где-то на этот белый лоскут сейчас смотрел в оптику снайпер. А может, и не один. И для того стрелка ползущий к русским танкист был уже не товарищ, а перебежчик.

А значит…

— Приготовиться, — скомандовал я своим. — Возможно, сейчас по нему будут стрелять. Смотрим вспышку. Григорий, на тебе левый сектор. Алия, ты вправо следи. Я по центру. Внимание, приготовиться к стрельбе.

— Так вот ты чего, — дошло до Зубова. — Решил снайпера выманить? Хитро.

— При хорошем раскладе — да, а тут уж как получится.

— Эх, жаль, если живым не возьмём, — Зубов поскрёб щетину.

Я недовольно дёрнул щекой, не отрываясь от оптики. В таком деле два горошка на ложку не бывает — или языка брать, или… Но немец полз, а выстрела всё не было.

— Что ж он медлит? — не выдержал Гришка. — Что не стреляет?

— Осторожничает, гад, — ответил я. — Не хочет себя выдавать. Знает, что мы сейчас за ним смотрим.

Я ждал, что немец разозлится на своего, не стерпит перебежчика. Но нет, тот стрелок считал так же, как и я: один язык-перебежчик не

— Эх. — Гришка почесал нос. — Может, заставить его антифашистские лозунги выкрикивать? Прямо перед цехом? Тогда, глядишь, немец не стерпит, выстрелит.

— Тогда его махом снимет пулемётчик, — улыбнулся я, оценив шутку. — Немецкий.

— А может, он ждёт, — не унимался тот, — когда танкист поближе подползёт? Чтобы под самым нашим носом его шлёпнуть. Показать, какой он умелый.

— Не знаю. Может быть.

Танкист тем временем приближался. Полз он медленно, с передышками, каждый метр давался ему тяжко, и всё оглядывался на разутый танк. Я направил ствол в его сторону, но целил не в него, а поверх, в серую муть развалин, откуда ежесекундно мог хлестнуть выстрел. Палец лежал на спуске.

«Ну же, стреляй, — думал я про того, чужого, неизвестного. — Покажись. Один твой выстрел, одна вспышка, и…»

Но снайпер, как назло, молчал. И тут ветер переменился, и всё пространство между цехом и танками заволокло дымом. Танкист замер, оглянулся снова на танк. На секунду мне показалось, что сейчас он передумает и поползёт назад. Но нет, дым вот-вот рассеется, назад ему не успеть. А вперёд — может.

И он вскочил и побежал. Видно, боялся, что свои же и пришьют.

Бежал пригнувшись, быстро, перескакивал через битый кирпич, едва не падая. Влетел в пролом — и тут же был повален на пол двумя нашими бойцами.

— А ну лежи, сука! — Федосеенко придавил его сапогом между лопаток.

Архипов тем временем тщательно его обшаривал и командовал, презрительно шевеля усами, хотя немец, я уверен, ничего не понимал:

— Руки вытяни, немчура! Да брось ты платок свой, ни к чему он уже. Всё, сдался.

— Сапоги с него сыми, — проговорил Федосеенко. — Они там ножи прячут, сволочи.

С немца стянули сапоги, обшарили всего. Обратно сапоги не отдали.

— Ха, мой размерчик! — воскликнул тут же Архипов, скинул свои дырявые кирзачи и швырнул их немцу. — Меняемся, фриц, ферштейн? Сувенир тебе от меня. Русская кирза, понюхай, чем пахнет. Ха!

Бойцы заржали. Архипов натянул немецкие сапоги из качественной кожи и притопнул.

— Вот это сапог. Мягкий, зараза, ног не чую. Умеют же гады обувку делать, этого у них не отнимешь.

Снова заржали.

— Отставить мародёрство! — просипел подошедший Зубов. — Что тут устроили?

— Так, товарищ лейтенант, — оправдывался Архипов, — нам воевать, а ему что, в спокойный тыл? Не отдам обратно.

— Ладно. — Командир махнул рукой. — Тащите его вниз. Поспрашиваю. Вот только переводчика у нас нет. — Он повернулся ко мне. — Слушай, Сотников, ты ж с ним как-то балакал. Смогёшь по-ихнему?

— Чуть-чуть знаю, — сказал я. — Общие фразы. Сильно не рассчитывай.

— Ну хоть что-то. Пошли.

* * *

Немца усадили посреди подвального помещения, где у Зубова был устроен командный пункт роты. Место укрытое, под толстенной цеховой плитой, глубоко под землёй. Всегда темно и холодно, зато надёжно: подвал уже выдержал не один обстрел, и пока что ни авиабомбы, ни танковые пушки до него не добрались.

Танкист понял, что убивать его не собираются, и приободрился, вскинул подбородок. Был он, как теперь стало ясно, не зеленый, лет тридцати пяти, с жёстким закопченным лицом. Одет в короткую чёрную танкистскую куртку и такие же брюки. С плеч второпях сорваны погоны, одна петлица с воротника тоже спорота: звание прятал. Поблескивает намечающаяся седина в стриженых висках. Держался немец даже немного горделиво, и этим сразу мне не понравился.

Обыскали его ещё наверху, а тут, при карбидной лампе, Архипов выложил на стол трофеи. Солдатская книжка в серой обложке. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Потёртая фотография: женщина, двое детей и аккуратный дом за спиной.

— Гляди, и детишки есть, — тихо сказал Архипов, вертя фотографию. — Как у людей.

Я взял зольдбух, солдатскую книжку. Немцы вели их дотошно, всё там было перечислено: приметы, часть, переводы по службе, отметки о ранениях и наградах. Шрифт я разбирал через пень-колоду, но по сменам частей и датам маршрут восстановил. Выходило: Польша, потом Франция, а с лета сорок первого — Восток. Значит, воевал с тридцать девятого, кадровый и обстрелянный наш немчик. Много душ положил.

Вписаны были две награды. Знак за участие в танковых атаках. Для меня это значило одно: не первый раз шёл он на наших под бронёй. И медаль за зимнюю кампанию на Востоке, тот самый «орден мороженого мяса», как звали её сами немцы. Значит, первую русскую зиму он пережил на Восточном фронте.

Название дивизии я помнил по сводкам. Украина, потом всё дальше на восток, а теперь Волга. По тем дорогам, которыми прошёл Вермахт, следом устанавливалась немецкая власть: комендатуры, полиция, карательные части. Оставались виселицы и ямы. Что творил лично этот фельдфебель там, я не знал. Но вот по какой земле прошла его часть, знал хорошо.

Я поднял глаза на его сытое, спокойное лицо. Он сидел прямо, будто сам факт плена ничего в его положении не менял. И ждал, что с ним станут говорить как с равным.

— Ну, спроси у него, — сказал Зубов. — Из какой части? Сколько машин у них в дивизии на ходу осталось? Где стоят? Когда снова полезут?

Я перевёл как умел, простыми и, наверное, где-то ломаными словами. Танкист выслушал, оглядел нас всех по очереди — Зубова, меня, конвойного Федосеенко у двери, — и усмехнулся, будто ему задали неприличный вопрос. Ответил коротко, брезгливо.

— Говорит, — перевёл я, — что назовёт имя, звание и номер. Остального, мол, по законам войны говорить не обязан. И ещё требует, чтобы обращались с ним гуманно и покормили.

— Ишь ты, жрачку он захотел! — Зубов хлопнул ладонью по столу. — Запрём в подвале, связанного, крысам на корм. Там и будешь условия свои ставить. Переведи, Алексей.

Я перевёл. Немец нахмурился, дёрнулся и заговорил быстро, зло.

— Говорит, — перевёл я, — что так и думал: русские варвары и убийцы. Что честно воевать не умеют. Кидаются на танки с бутылками зажигательной смеси. Это, мол, недостойно честного боя.

— Честного боя⁈ — Зубов привстал так резко, что стакан на столе звякнул и табурет под немцем дрогнул. — Ты мне про честный бой будешь рассказывать? А ничего, что боец, который сегодня утром с той бутылкой на твой танк пошёл, — Барников его фамилия,

Столько нужных слов я не знал, да и бесполезно. Вон он какой, сидит и ухмыляется.

— Без толку, товарищ лейтенант, — сказал я. — Он же не слушает. Такому хоть кол на голове теши.

— Да я бы его сам прямо тут шлёпнул, — процедил Зубов. — Но пускай в штабе тряхнут, вдруг чего полезного выпытают. — Он помолчал. — А пока связать и засунуть в самый тёмный угол. Найдётся такой, Федосеенко?

— Найдётся, товарищ лейтенант. Есть закуток, там даже дверь уцелела. Замка нет, так мы его куском станка припрём.

Немец сидел с гордо поднятой головой. Понял, что допрос кончился, и проговорил напоследок — медленно, чтобы я успел перевести:

— Германия выиграет эту войну. У вас нет ни порядка, ни дисциплины, ни техники. Когда всё кончится, вы ещё поймёте, что сопротивлялись зря. И что порядок, который мы принесём, — для вас же благо.

— Что он там? — насупился Зубов.

— Что мы проиграем войну, — коротко сказал я. — А порядок, который они принесут, это, мол, хорошо.

В подвале стало тихо. Слышно было, как капает где-то вода да шипит карбидная лампа. Зубов медленно поднялся из-за стола. Он воевал в этом городе не первую неделю, хоронил своих каждый день, и сейчас в его сиплом дыхании что-то надломилось.

— Значит, благо. — Он обошёл стол. — Значит, варвары мы.

Подошёл и с ходу ударил немца в самодовольную рожу. Тот опрокинулся с табурета, застонал.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. — Пленных бить нельзя. Но я бы добавил, от всей души.

— Хватит с него… а то еще окочурится. — Зубов постоял над ним, тяжело дыша. — Знаю, что нельзя. Я, брат, приказам не всегда покорный, дурной с малолетства. — Он поправил шапку и переступил через свою злость. — Всё. Больше не трону гниду. А то и впрямь сравняюсь с этой мразью. Поднимите его.

Немца подняли. Ухмылки на лице уже не было. Лицо стало жёстким, в глазах появился страх.

— Подождите уводить, про снайпера спрошу, — сказал я.

— Давай, — кивнул Зубов.

Я спросил. Долго спрашивал так и эдак. Танкист только качал головой: не знаю, мол, ничего не знаю. И, скорее всего, не врал. Откуда ему знать? Танки в глухой обороне не стоят. Пришли в бой, отработали и покатили дальше — или сгорели, или откатились. А снайпер тут орудует давно, сам по себе, и с танкистами ему не по пути.

— Пустой номер, товарищ лейтенант, — сказал я. — Не знает он. Ну или врет.

Немец смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него я читал одно: он уже понял, что его не расстреляют. И оттого, видно, осмелел напоследок. Заговорил сам, с вызовом и с гонором.

— Говорит, — перевёл я Зубову, — что они, немцы, культурная нация. Что международной конвенцией определен порядок обращения с военнопленными…

— Ишь ты, культурная нация, — процедил Зубов. — Я видел рвы за окраинными балками, которые и могилами не назовёшь. Просто воронка или яма, доверху полна телами наших. Все гражданские, старики, бабы… и дети. Их даже землёй не потрудились закидать: расстреляли очередную партию, свалили в яму и пошли. За что? Кто-то чем-то не угодил, кто-то под руку попал, или просто под карательное настроение.

И тут у меня в голове сложился план.

— Ну что ж, — сказал я по-немецки, глядя ему в глаза. — Говоришь, пленных вы не трогаете? Хорошо. Давай проверим.

Немец насторожился, не понимая, к чему я клоню.

— Наденешь нашу форму, красноармейскую. Ватник, шапку. И поползёшь вон туда, к своим позициям. Сдаваться. Посмотрим, как тебя примут.

— Что? — он так и вылупился на меня.

Мои слова для него звучали дико.

Я повторил, медленно. Он, наконец, понял и оживился, задышал часто.

— Вы меня отпустите? Даёте слово? И дадите белый флаг?

— Белого флага не дадим, — сказал я. — Доползёшь до своих позиций. Стрелять по тебе не будем. Крикнешь им, когда подойдёшь близко, что это ты, свой. А мы посмотрим, что они с тобой станут делать.

Немец явно обрадовался. Он думал, что перед ним недалёкий русский, который сам, по глупости, его отпускает. Доползти до сгоревших танков, а там уж рукой подать до своих. А уж свои примут и помогут. Так он, наверное, и прикидывал.

— Я согласен, — сказал он и даже подобрался.

— Что он там? — спросил Зубов.

Я отвёл командира в сторонку и вполголоса изложил.

— Так мы снайпера и выманим, — сказал я. — На бойца в ватнике и шапке, что ползёт к немецким позициям неизвестно зачем, он клюнет наверняка. Примет за разведчика или за диверсанта, а хоть и за сумасшедшего. Но такое ни один снайпер не пропустит. Палец сам спуск потянет.

— Хитро придумал. — Зубов даже повеселел.

И приятно ему было вдвойне: ненависть к этому танкисту в душе кипела такая, что он готов был прикончить его тут же, у стены, и не возиться. А так — и в дело человек пойдёт, и, глядишь, своя же пуля его настигнет.

— Живцом, значит, его пустим, — уточнил лейтенант вполголоса. — А он и не знает, что тут снайпер немецкий сидит. — Он помолчал. — А если тот не выстрелит? Немец же уйдёт. Сбежит.

— Будем надеяться, что выстрелит.

— А если нет? Снимешь его?

— Я ему слово дал, что мы стрелять не будем…

— Ну так, — Зубов поскрёб щетину, — если немец до танков доползёт и снайпер его не тронет, я его сам сниму. Я же дурной, говорил тебе. — Он прикинул, вспоминая в уме расстояние, и махнул рукой. — Хотя куда там, не достану. Далеко уже будет. Может, сам грохнешь тогда? Ты пойми, Сотников, любое слово, данное фашисту — не в счёт. Не грех его нарушить. Они, вон, договор с нами подписали о ненападении. И что? На весь мир договор нарушили в одну ночь — и ничего, не поперхнулись. А тут

— Чуйка моя говорит: выстрелит тот снайпер по немцу, не утерпит.

Дальше уже ребята взялись за дело. Нарядили пленного в дырявый красноармейский ватник, нахлобучили замызганную шапку. В нашем обмундировании, закопчённый и небритый, он и вправду стал похож на красноармейца-окопника. Немец затянул завязки шапки, и было видно, как он доволен: полдела, считал, уже сделано.

Вывели его наверх, к пролому, показали направление. И немец пополз.

* * *

Мы с группой заняли позиции.

— Смотрим, откуда будет выстрел, — командовал я. — Гришка, Алия, каждый свой сектор. Появится вспышка — бейте чуть поверх неё, сразу. И сами не высовывайтесь. Терпение не теряйте.

Вечерело. Солнце садилось, тени от разбитых стен вытянулись меж цехов. Танкист медленно полз к немецким позициям, и со стороны это и вправду выглядело так, будто крадётся наш разведчик или сапёр.

«Давай, давай. Шустрее ползи. Сейчас совсем стемнеет», — шипел я про себя, глядя в оптику.

Постоянно смотреть за ним было нельзя: это потеря своего сектора. Я оторвал взгляд от ползущего и вернул его на закреплённый за мной участок развалин. Двор мы сразу поделили натрое: мне центр, Гришке левый край, Алие правый.

Немец уже почти дополз до первого сгоревшего танка. Ещё немного — и он под него юркнет, а там, по темноте, до своих рукой подать.

— Чёрт, — просипел рядом Зубов, вжавшись в перископ. — Не клюёт снайпер. Уйдёт ведь. Уйдёт, гад!

Танкист подобрался под самое днище танка, миновал его. Замер, оглянулся на наш цех. И пополз дальше, откуда до слепой зоны оставался один бросок.

— Стреляй, Сотников, — выдохнул Зубов. — Уйдёт. Прошу, стреляй!

А я держал палец на спуске и не стрелял. Ждал. Ждал и тот, другой, в развалинах.

«Ну, — думал я, глядя в серую дымку за немецкими позициями. — Ну же. Твой выход».

Немец, уже заметно осмелев, приподнялся для последнего рывка.

— Все! — выдохнул Зубов. — Уйдет сука! Стреляй!

Бах! — прогремел выстрел.

Глава 8

Выстрел хлестнул со стороны немецких развалин, и танкист вдруг дернулся на последнем рывке и, распластавшись, замер.

Я ждал этого выстрела весь день. И всё равно вздрогнул. Слишком долго тянулась тишина, слишком поверил я под конец, что осторожный снайпер не клюнет на живца. А он все-таки не выдержал!

— Вон он! — крикнул Гришка.

И тут же выстрелил. Влево, меж обрушенными фермами.

Снайпер проявился в Гришкином секторе, и тот не сплоховал. Я перевёл ствол к насыпи за фермами и увидел: среди перекрученного железа и битого кирпича, в месте, которое беглый взгляд обычно проскакивает, резко шевельнулась лежащая фигура в маскировочном костюме. Гришка попал, но снайпер был еще жив. Фигура попробовала отползти, но грохнул второй выстрел, и попытка оборвалась. Немец ткнулся головой в обломки и больше не шевелился.

А Демидов, сияя от счастья, вскочил и побежал ко мне.

— Убил! Снайпера снял! Вы видели?

— Ляг, дурень! — рявкнул я и при этом рванулся к нему.

Благо он был уже совсем рядом, так что я без церемоний повалил паренька на пол цеха, в грязь, и сам упал рядом.

Бах! — тут же издали прогремел выстрел.

— Ай! — воскликнул Гришка и схватился за ухо.

Пуля чиркнула его по верхнему краю уха и звонко цвикнула в кирпич за спиной. Задержись я хоть на долю секунды — она попала бы ему точно в голову.

По шее Демидова обильно потекла кровь.

— Бестолочь! — прошипел я. — Учишь тебя, учишь, никакой выдержки, что ты сайгаком поскакал⁈

А следом, буквально через секунду, грянул ответный выстрел, уже с нашей стороны, от соседнего проёма. Это моментально сработала Алия.

Мы с Гришкой вжались в пол.

— Алексей, — пролепетал он, белый как мел. — Кровь у меня… меня ранили…

— Сам виноват! — пробурчал я. — Что я вам талдычил? Сделал выстрел — уходи. А ты вообще запрыгал! Их двое было. Будешь теперь этот урок помнить, ухо-то небось напополам почекрыжили.

Гришка нахмурился ещё сильнее, а потом вдруг выругался сквозь зубы.

— Двое? Вот сволочи! А второй, получается, ушёл? Из-за меня… Прости, командир.

— Тихо. Лежи и не дергайся, возможно, он сейчас за нами смотрит…

К нам, пригибаясь, подошла Алия.

— Уже не смотрит, — сказала она ровно. — Второго я сняла…

— Как — сняла? — Воскликнули мы с Гришкой в голос и сразу привстали, но на всякий случай ушли от проема. — Где?

— Упал у печи. Больше не показывался.

Голос у девушки был совершенно спокойный. Даже слишком ровный. Что придёт потом, когда бой отпустит и останется время подумать, я не знал. Но пока Алия держалась молодцом, выдержка и хладнокровие у нее на уровне, выйдет из нее отличный снайпер.

— Где он находился? — я подобрался к позиции, откуда стреляла Валиева, и залег, всматриваясь.

— Вон та печь, левее насыпи, — проговорила девушка за моей спиной.

К нам уже подобрался ползком и Зубов, навёл бинокль в ту сторону и долго всматривался.

— Ну-ка… Мать честная. И как ты его там нашла? Ни черта ж не видно.

Он протянул бинокль мне.

Я навёл оптику левее насыпи. За осыпавшимися фермами чернела старая заводская печь литейного цеха, высотой почти в два этажа, битая снарядами, с обвалившимся сводом и торчащей арматурой. Взгляд и впрямь скользил мимо: сплошная закопчённая громада, обгорелый кирпич, ржавое железо, и ничего, на чем бы могло задержаться внимание. Когда мы искали стрелка, то прошли взглядом дальше: к проломам стен, к развалинам конторы, к чердакам, туда, где человеку привычнее устраивать позицию.

А немец забрался именно сюда.

Под скошенным остатком свода, в обвалившейся обмуровке, еле заметно темнела узкая щель. Снаружи её почти не различишь, особенно если ствол не выставлять. Место выбрано и вправду толково. И сейчас в глубине щели с большим трудом можно было различить что-то тёмное и неподвижное.

Гришка наш снял первого и тут же сам по недостатку опыта стал мишенью. Если бы я не успел сбить Демидова с ног, первый же уничтоженный немецкий снайпер стал бы для него последним трофеем. От второго стрелка нас спасла Алия.

— Хорошо сработала, — сказал Зубов, отрываясь от бинокля. — Как же ты его высмотрела, красавица?

— По вспышке на конце ствола, — сказала Алия. — Первый выстрелил, все

— Лёг навсегда, — удовлетворенно подтвердил Зубов, снова прильнув к биноклю. — Не шевелится, гад.

Мы отползли от бойниц и только потом встали в полный рост, все же немецких снайперов могло быть и трое, хотя, судя по плотности огня во время прошедшего боя с танками, это маловероятно, но все же осторожность не помешает.

— Ну, спасибо, товарищи снайперы. — Зубов расчувствовался. — Кабы не вы…

Он пожал руку Гришке по-мужски крепко. Алие тоже пожал, сначала легонько, а потом вдруг накрыл её некрупную мягкую ладонь второй своей и горячо проговорил:

— Молодец, красавица. Вот просто молодец! Ух!

Алия смутилась, опустила глаза. Меня же ротный, не выдержав, и вовсе обнял по-медвежьи.

— Всё в рапорте отпишу, как было… Пускай все знают… — потом Зубов бросил взгляд на территорию, где остывали двое снайперов и выкуренный немецкий танкист в нашем обличье. — Ночью сходим до трупов, за документами этих стрелков. Чтобы в подтверждение, что не просто солдаты, а снайперы.

— За дальним не стоит лезть, — покачал я головой. — Который в печи, он у самых немецких позиций, слишком опасно. А вот до ближнего, на насыпи, добраться надо бы. Там при нём винтовка с оптикой. Забрать ее надо бы. Нашему снайперу Валиевой в самый раз, а то у неё сейчас мосинка простая.

— Дело говоришь. — Зубов кивнул. — Снайперская винтовка — вещь дюже полезная, а хороший стрелок с ней вдвое ценнее. Федосеенко отправлю, он умеет ползать так, что в пяти шагах не услышишь. Ночью и сходит, благо скоро стемнеет.

— И бинокль пусть глянет, если есть — заберет, — прибавил я. — И патроны, что при снайпере убитом. Если винтовка немецкая, то и патроны нужны трофейные.

— Весь хабар принесет, — заверил командир роты. — И сапоги снимет.

— А вообще двоих лучше отправить, — сказал я, чуть поразмыслив. — Немцы явно тоже видели, как их стрелков положили. Если оптика у снайперов дельная, то за ней этой ночью прийти могут и с той стороны. Не дай бог напорется Федосеенко на встречных гостей — одному сложнее отбиться. Отряди, товарищ лейтенант, еще бойца, а лучше двух.

— Я пойду, — вызвался вдруг Гришка.

— Ты снайпер, Григорий, — возразил было я.

— Можно? Мне надо….

— Что надо?

— Промах, ну… промашку, так сказать, загладить. — Он потупился.

— Не было у тебя промаха, — сказал я. — Первого ты взял наверняка, положил намертво. А что голову потерял от радости после удачи — по первости с каждым бывает. Ухо, вон, тебе об этом долго напоминать будет.

— Всё равно пойду, я… подарок хочу сделать боевому товарищу… — он покосился на Алию и вдруг засмущался.

* * *

Солнце ушло за развалины, и город быстро налился темнотой. С немецкой стороны через неравные промежутки в ночное небо поднимались осветительные ракеты.

Федосеенко ушёл первым, за ним молчаливый боец по фамилии Гаврик, третьим увязался Гришка. Я бы его не пустил, да уж больно он хотел сам вручить винтовку Валиевой, аж на месте не сиделось. Зубов махнул рукой: пусть сползает, мои ребята, если что, присмотрят за ним.

И вот все трое выбрались из цеха и ползком направились в сторону насыпи. Мы с Алиёй остались прикрывать. Залегли у своих проёмов, смотрели в темноту, где среди обломков и воронок продвигались осторожно трое наших. Ракета взлетала — они замирали, становясь недвижными, будто и не дышали. Гасла — тихо ползли дальше.

— Достанут? — тихо спросила Алия.

— Достанут, — заверил я. — судя по всему, Федосеенко это дело знает.

Она помолчала.

— Товарищ Демидов зря пошёл. Вспыльчивый он…

Вот, значит, как. За товарища Демидова тревожится. Я усмехнулся в темноте:

— Пускай тренирует выдержку этот товарищ Демидов, он теперь снайпер.

Потянулось ожидание. Ждать, когда товарищи ползут по нейтралке и могут попасть в любую секунду под обстрел, оказалось хуже, чем ползти самому: помочь им нельзя ничем, только смотреть. Ракета взлетала — я находил взглядом три тёмных комка у самой насыпи и замирал вместе с ними, будто это мне надо не дышать. Гасла — считал секунды до следующей.

Минута. Другая. Пятая… Я представлял, как Гришка подбирается к убитому немцу, как в темноте, на ощупь, снимает ремень винтовки, обшаривает карманы, а рядом Федосеенко держит автомат стволом на немецкую сторону, откуда каждую секунду может выйти чужая поисковая группа за той же оптикой.

У немецких развалин лениво стеганул пулемёт, бил он наугад, по площади. Мы вжались в землю. Стреляли куда-то в сторону, мимо насыпи. Пронесло. И снова тишина, и снова ждать…

А потом из ближней воронки донеслось тихое, сдавленное:

— Свои. Не пальните…

В темноте, невидимыми, приползли все трое. Гришка волок за спиной длинную винтовку с оптикой, Гаврик тащил цейсовский бинокль и подсумок.

— Принимай трофей, товарищ командир, — просипел Гришка, протягивая мне винтовку.

Я принял её, и пальцы вперёд почти бесполезного во тьме зрения сразу узнали знакомую шейку ложи и цевье. По весу и длине я понял: не маузер. Понес на свет. Вот так сюрприз: это оказалась снайперская трёхлинейка, на левой стороне ствольной коробки высокий боковой кронштейн, на нём длинный четырёхкратный оптический прицел: еще довоенный ПЕ. Наша техника.

— Мосинка, — сказал Зубов, не веря. — Мужики, да она же наша!

— Это хорошо, — одобрительно кивнул я. — С патронами проблем не будет, да и Алия привыкла к трехлинейке.

— А ну, дай-ка. — Зубов подобрался, взял оружие, поднёс к глазам, всмотрелся в полумраке, повёл пальцем по шейке приклада. И замер, как я минуту назад.

— Что там, товарищ лейтенант?

Вместо ответа он нащупал что-то на цевье, потёр ногтем.

— Накладка, — сказал он глухо. — Стальная, на двух шурупах. На ложе, где трещина. Я эту накладку сам помогал ставить. Осколком ложе побило, вот и стянули, при мне. От другой деревяшку не стали ставить, хозяин винтовки сказал, что привык к каждой трещинке.

— Уверен, что это именно та винтовка?

— Да… Крыловская это. Сержанта Крылова. — Зубов повернул приклад другой стороной, к свету. — Гляди. Тут его насечки были, старые. Немец их наждаком свёл, да не дочиста. А

Он перевернул винтовку. На другой стороне приклада белели свежие короткие надрезы.

— А это уже немецкие зарубки, — тихо и зло проговорил он.

Мы замолчали. Крылова я не застал: он пропал в начале месяца, ушёл на вылазку и не вернулся. Зубов тогда решил — мина или немецкий стрелок. Кто именно убил Крылова, этот немец или кто-то другой, теперь уже не узнать. Русскую снайперскую винтовку немец забрал у убитого и бил из неё по нашим. По той стороне приклада белели свежие насечки. Сколько наших за ними стояло, я считать не стал.

Гришка смотрел во все глаза. Потом провёл пальцем по старым русским насечкам и больше не глядел на Алию. Он ведь тащил её сюда как добычу, как подарок. А вышло — принёс домой нашу, побывавшую в плену.

— Значит, вот куда она делась, — тихо сказал Зубов. — И вот чем он по нам работал. Крыловской винтовкой.

Он провёл ладонью по прикладу, будто мог так стереть с него чужие зарубки, и повернулся к Демидову:

— Не подарок это, Гришка. Домой она вернулась.

И повернулся к Алие.

— Держи, товарищ Валиева. Твоя будет теперь. Владей и бей из неё, за Крылова и за всех наших.

Алия кивнула, взяла винтовку обеими руками. Сразу, привычно, оттянула затвор, проверила патронник, заглянула в прицел. И только потом, тихо, одному Гришке сказала:

— Спасибо, Гриша.

Не «товарищ Демидов». Просто Гриша.

Тот так и не нашёлся, что ответить. Только улыбнулся в полумраке, и хорошо, что темно: не видно было, как он весь вспыхнул.

— Давно он так? — тихо спросил Зубов, хитро кивнув на Гришку.

— С первого взгляда, — так же тихо ответил я. — С самого первого, как увидел в госпитале.

— Оно и видно. Дело молодое… — Зубов вздохнул и ушёл распоряжаться сменой караула.

Алия положила новую трёхлинейку рядом со старой мосинкой и ещё раз провела пальцами по прикладу — по стёртым русским насечкам, по чужим свежим зарубкам. Гришка сидел у стены и нет-нет да поглядывал в её сторону.

Двоих немецких стрелков мы сегодня сняли. Неплохо для первой совместной охоты! Не стыдно доложить командарму Чуйкову. Да заодно и винтовку Крылова вернули, и от всего этого даже на стылом ветру на душе становилось хоть чуточку теплее.

Глава 9

Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта

в Ставку Верховного Главнокомандования

23 октября 1942 года

Войска 62-й армии Сталинградского фронта продолжали отбивать атаки немецких танков и пехоты в южной части завода «Баррикады» и в направлении завода «Красный Октябрь». Частям вермахта удалось прорваться к хлебозаводу, продвинуться за заводскую железную дорогу и просочиться к северо-западному углу завода «Красный Октябрь». Расстояние от переднего края боя до Волги сократилось до 300 м.

* * *

Избавили мы Зубова от немецких стрелков, и заводскую башню снова заняли его корректировщики. А на вечерней зорьке из-за Волги подала голос наша батарея.

Били от левого берега, из-за реки, 122-мм гаубицами: цель с закрытых позиций не видать, оттого и работали через пристрелку. С башни правил огнём корректировщик, а на левом берегу командир батареи получал его доклады и переводил в команды на орудия.

— По реперу первому, один снаряд, взрыватель осколочный… Заряжай! — покатилось над позициями. — Первое орудие… Огонь!

Ударило одно орудие. Далеко за развалинами, на немецкой стороне, встал огромным пыльным и дымным цветком разрыв.

— Недолёт, — доложили с башни. — Полста метров левее ориентира.

— Прицел больше два. Правее ноль-ноль пять. Огонь!

Выстрел, снова встал султан земли и дыма, уже ближе.

— Накрытие. Так держать.

— Батарея, прицел постоянный! Беглым, четыре снаряда… Огонь!

И тут ударили уже все четыре ствола разом, слитно, тяжело, так, что вздрогнула земля под ногами и осыпалась труха с цеховых стен. Пристрелявшись по реперу, батарея крошила цель, и за развалинами встала сплошная стена разрывов. А потом еще и еще. Так и вышло, что наши артиллеристы изрядно потрепали немецкие позиции. Теперь заводская территория за гарнизоном Зубова и дальше на километр была пристреляна и отработана.

Наша миссия как снайперов здесь закончилась, нужно было выдвигаться дальше. Задумка у командования была такая: наша противоснайперская группа должна пройти как можно больше заводских участков там, где немецкие стрелки особенно докучали, и ликвидировать этих слишком метких стрелков противника. А заводы в Сталинграде были целыми посёлками: цеха, конторы, склады, бараки, рельсы, отвалы шлака. Свои городки внутри города в северной его части, где сейчас и шли самые страшные бои.

— Приказ пришёл, — сказал Зубов, разворачивая передо мной карту. — Выдвинуться вам вот сюда. Тут батальон Коробейникова. У них тоже снайперы немецкие лютуют. — Он ткнул толстым пальцем в обозначения на бумаге. И помолчал. — И вот что, Сотников. Ты уж береги себя. Ну… себя и своих. Я же вижу, как вам работать приходится. По краешку, да по лезвию…

— Все под пулями ходим, товарищ лейтенант, — кивнул я.

— Нет. — Зубов нахмурился. — Вас будто на смерть посылают, в самое пекло.

— А вы, значит, тут на пляже загораете.

— Мы — другое. Мы окопались, ждём приказа в атаку, чтобы соседний цех отбить. А у вас работа — немецких стрелков выбивать. А они сложа руки сидеть не станут. Это, считай, вас на дуэль отправляют. Повезёт — ты его. Не повезёт… — Он замолчал.

— Откуда такие настроения, товарищ лейтенант? — Я даже попробовал его подбодрить.

— А тут ответ простой. Хорошие вы люди, Сотников. Прикипел я к вам за эти дни, чего скрывать. А я всякого насмотрелся, знаю, чем такое кончается. — Он махнул рукой. — А, ладно. Язык мой поганый. Ты не слушай меня, однако всё ж будь поосторожнее, прошу… в лоб не лезь, смекалкой бери. Ты-то смекалистый, я вижу, вот тем и жив будешь. Дуэль за вами будет, это точно. Или как оно там зовётся, когда стрелок против стрелка? Правильно я назвал?

— Так и зовётся, — улыбнулся я. — Снайперская дуэль. Всё ты верно сказал, товарищ Зубов. Спасибо, как говорится, за гостеприимство.

— Тебе и твоим бойцам крепкое спасибо, — он пожал мне руку, а потом вдовесок еще обнял и похлопал по спине. — Может, свидимся…

* * *

Ушли мы ночью. Нам собрали паёк,

Подкинули нам и специальных патронов: бронебойных да бронебойно-зажигательных, с калёным сердечником. Совсем немного, по паре обойм, но снайперу много и не надо. Их разделили мы с Гришкой между собой поровну.

Шли в темноте, иногда останавливаясь, подсвечивая в каком-нибудь укрытии карту, которую для нас перерисовали от руки, специально под этот выход. На ней нанесли и наши позиции, и немецкие — как есть по самым последним сводкам. Сплошной линии обороны тут не было и в помине. Немцы вклинивались в наши порядки, наши — в немецкие. Цех их, цех наш, а бывало, что и один цех пополам: одна половина за нами, другая половина за фрицем. И всё это могло меняться по нескольку раз на дню.

Ночь выдалась глухая и беззвёздная, самая для нас подходящая. Шли медленно, от одного здания к другому, подолгу замирая и слушая темноту. Город и ночью не спал: где-то далеко била артиллерия, взлетали и гасли ракеты, вычерчивая на низких тучах синие отсветы, а над северными кварталами стояло ровное зарево — там что-то горело давно и занялось явно ещё надолго. Пахло гарью, толом и иногда мертвечиной, к чему за эти месяцы я так и не привык.

Карта напоминала путаную схему, в которой сам чёрт ногу сломит. Посёлок лежал вкривь и вкось, здания раскиданы без какого-либо логичного порядка, а тут ещё и такой винегрет, чёткой линии фронта нет. Идёшь, вроде бы, по своей земле — и вдруг утыкаешься в развалины, где сидит немец.

Так мы едва не влипли. Гришка шел впереди и вдруг замер, прижался, а потом и вовсе упал.

— Немцы! — зашептал он, отползая назад.

— Вижу, — прошептал я и тоже залег, сделав знак Алие, но она и без жеста уже вжалась в землю.

Впереди, в развалинах, маячили силуэты с хорошо узнаваемыми очертаниями немецких касок.

— Давайте назад… — скомандовал я. — Быстро и тихо.

Нам удалось уйти незамеченными, остановились отдышаться.

Гришка сетовал:

— Я уж обрадовался, думал — дошли. Гляжу — впереди огонёк. А голоса-то не нашенские. Тьфу!

— Внимательнее, Григорий, смотри в следующий раз. Считай, повезло нам, — хмуро проговорил я. — Помалкивали бы фрицы — и вышли бы мы прямо на них… В общем, всё. Больше так не рискуем. Тут не понять, где наши, где немцы. Сделаем так…

Я развернул карту, прикрыл её от ветра своей самодельной снайперской накидкой, еще раз посмотрел на обозначения.

— Слушайте приказ. Отходим вглубь, к своим позициям ближе. Делаем дугу, вот так, — я провёл пальцем, — в сторону Волги, вдоль русла. И выходим к Коробейникову с тыла, где у него склады и железнодорожная ветка.

— Долго это, — почесал затылок Гришка. — Они же нас там ждут.

— Да, не быстро. Зато живые будем. Дольше идёшь, целее будешь!

Так и порешили. Только и по своим тылам ночью брести — забота не легче. Свои же в темноте примут за немецких разведчиков или диверсантов и невзначай шлёпнут. Идти надо было тихо, а тихо — значит медленно. К рассвету мы вымотались вконец, хоть днём и заранее поспали. Нужно было передохнуть, тем более что посветлу двигаться всё равно нельзя.

Забились мы в продуваемый всеми ветрами разрушенный барак, где до войны жили заводские. Половина крыши обвалилась, стену навылет пробило снарядом, но угол уцелел, и в этом углу нашлись железные койки с провисшими сетками. Мы стряхнули с матрасов бетонную крошку и штукатурку. Пахло сыростью и мышами. На стене ещё висел кусок газеты, довоенной, с фотопортретом улыбающегося рабочего-ударника. На часы первым я поставил Гришку — он сам напросился.

— Через два часа буди, сменю, — сказал я.

Алию будить в караул не стали. Не потому, что не доверяли, а рассудили так: мол, пока еще непривычная она к караульной службе, да и девушка, силы надо бы поберечь. Так мы думали. А вышло, что Валиева повыносливее нас с Гришкой: мы оба после госпиталя, а она к тяжёлой работе привычная, на кухне-то и вёдра ворочала, и котлы. Даже обиделась, поднявшись, что её обходят.

Голова моя едва коснулась матраса, и в сон я провалился разом. За войну выработалась привычка: используй любую минуту для сна. Спал я чутко, но с разбором. Дальние выстрелы, взрывы, гул самолёта — на них не просыпался. А вот шорох рядом, осыпь камешков, скрип доски под чужим шагом — от этого подбрасывало мгновенно.

Только уснул — как чую, кто-то подходит. Открыл глаза.

— Ты, что ли? — уставился я на Демидова. — Два часа уже прошло? Так быстро…

— Час всего, — прошипел Гришка, присев на корточки. — Алексей… там немцы.

— Какие немцы? — Сон слетел разом. — Откуда?

— Не знаю. — Он развёл руками. — То ли мы в темноте запутались и неточно вышли, а то ли всё поменялось.

Я подобрался к окну, выглянул осторожно.

По улице как ни в чём не бывало шли двое. В немецкой форме, а за спинами на лямках громоздкие жестяные термоса. Шли, не таясь, не оглядываясь, и оживленно переговаривались.

Тогда я ещё не знал, что немцы за ночь продвинулись, отбили изрядный кусок заводского посёлка. И Зубов, когда нас отправлял, того тоже не знал и знать не мог. Обстановка в городских боях менялась не то что за день — за несколько часов могло все перевернуться. Цех, склад или барак могли по три раза за сутки перейти из рук в руки. А эти двое шагали так спокойно, что сразу становилось ясно: тут теперь немецкий тыл.

Я снова склонился над картой, привязал местность к бумаге. По всему выходило — мы ровно там, где должен стоять батальон Коробейникова. Только вот никакого Коробейникова тут больше не было. Я вспомнил ночные разрывы, что молотили как раз из этой части, когда мы огибали посёлок по дуге. Похоже, немцы батальон смяли. Может, отступили наши?

— Вот что, Григорий и Алия, слушайте

Гришка присвистнул сквозь зубы. Алия, уже проснувшаяся, только молча подобралась ближе.

— А раз так, — продолжал я, — уходить будем ночью. Сегодня сидим здесь и наблюдаем. Мы не знаем, где у них огневые точки, где гарнизон окопался. Сунемся — напоремся и погибнем в перестрелке ни за грош. Запомните оба: снайпер в ближний бой не лезет. Никогда. Всегда его избегает. Наши винтовки для ближних боев слишком медлительны, любому автомату всегда проиграют.

— Сидим, значица… — вздохнул Гришка, и тут же, оживившись, предложил: — А тех двоих с харчами на спинах шлёпнем?

— И нарушим сразу несколько правил снайпера, — сказал я. — Ну-ка, Григорий, какие, назови…

— Да ну тебя, Алексей. — Он насупился. — Заладил. Я же учёный уже, снайпер. Сколько можно-то меня экзаменовать. Я просто так предложил, знаю, что нельзя стрелять. А ты лучше Алию спроси. Чего меня-то сразу?

Гришка покосился на девушку и стушевался. Ему до смерти не хотелось выглядеть перед ней несмышлёным троечником.

— Ну ладно, ладно. — Он вздохнул. — Во-первых, силы противника не знаем. Во-вторых, цель не приоритетная, рядовые они, обычные. В-третьих, пути отхода еще не разведаны.

— Молодец. Садись, пять.

Так что теперь мы обосновались в бараке, по очереди наблюдая за местностью.

— Жрать охота — аж кишки сводит, — буркнул Гришка. И, поймав на себе осуждающий взгляд Алии, поправился: — То есть кушать хочется так сильно, что в животе крупинка за крупинкой, гоняется с дубинкой.

Я усмехнулся про себя. С того самого момента, как он добыл Алие винтовку, Гришка при ней держался иначе. Считал, видно, что открылся ей в чувствах, хотя ничего такого и не говорил. А эти его фразы неуклюжие, эта вдруг прорезавшаяся стеснительность — детский лепет, да и только. На фронте, где женщина редкость, многие бойцы так возле них увивались, кто в шутку, кто всерьёз, но комплименты сыпали щедро. А для Гришки это, видно, было что-то сокровенное и незнакомое. Я его пока не трогал, не наставлял, как лучше к девушке подход найти, ведь у нас здесь и сейчас боевая вылазка, а не лямур-тужур.

Но подсказать парнишке как-нибудь на досуге так и тянуло. Ещё дождаться бы нам этого досуга…

Позавтракали тушёнкой, не разогревая: огня разводить нельзя. Забились в самый тёмный угол и осторожно закидывали в рот куски, чтобы ложка о банку не звякнула.

* * *

Время тянулось медленно. Мы сидели в темноте по углам, по очереди наблюдая за улицей через голые оконные проёмы, и я по крохам собирал картину немецкого тыла. Вот протарахтел мотоцикл с коляской. Вот двое солдат протащили катушку кабеля. После полудня мимо нашего барака прошли двое рядовых с карабинами, а с ними унтер-офицер с автоматом, явно из тылового обеспечения, хозяйственник.

— Разгуливают, как по Бродвею, — зло прошептал Гришка. — Как у себя дома.

— У них дома Бродвея нет, — шепнул я. — Бродвей в Америке.

— Ну и ладно… Главное, чтоб по Красной площади им не гулять. Не про них она.

Группа шла между нашим бараком и соседним. Соседний был посправнее, даже почти уцелел, оттого мы ночью в него и не сунулись: в развалинах-то безопаснее, а целое здание немец может и обыскать.

И тут один из троих вдруг остановился. Обернулся к целому бараку, ткнул пальцем в окно. Проем был завешен чем-то тёмным, тряпьём или одеялом. Стёкол давно не осталось нигде в округе, а это окно зачем-то кто-то завесил. Немец что-то сказал. Все трое развернулись и вошли внутрь.

— Чего это они? — Алия придвинулась к проёму, не сводя глаз с двери, куда вошли фрицы. Винтовку она держала наготове — за эти дни уже пристрелялась к ней, приноровилась. Вчера, когда по цеху Зубова строчил немецкий пулемёт, она с боковой позиции сделала по нему несколько выстрелов, переползая после каждого. Пулемётчика не достала, далеко было и видимость плохая, но заставила замолчать. И убедилась, что винтовка бьёт кучно. Ей и надо-то было несколько выстрелов, чтобы к ней привыкнуть: на курсах Осоавиахима она тренировалась на точно такой же, с таким же довоенным оптическим прицелом.

Через некоторое время из барака донеслись женские крики.

На улицу выволокли двоих. Пожилую женщину и девушку. Как они там оказались, прятались ли, жили ли — бог весть. В этом аду ещё цеплялись за жизнь мирные, забивались в подвалы и развалины.

— Вот суки, — прошипел Гришка и вскинул винтовку.

Алия тоже подняла ствол.

— Не стрелять, — сказал я тихо, но так, что оба замерли. — Ни в коем случае не стрелять.

Немцы были заняты пленниками и в нашу сторону не смотрели. Мы могли снять их без труда, всех троих. Но снять — значило выдать себя. Их подразделение явно стояло рядом, а мы в чужом тылу втроём. Первый же выстрел приведёт сюда целое отделение, а то и взвод.

Я это понимал головой, каждой клеткой понимал. Правило было железное, писанное кровью: снайпер в чужом тылу обязан быть невидим, снайпер не вмешивается, снайпер терпит. Мы рисковали не только своими тремя жизнями — всем заданием, ради которого нас сюда послали. И я держал своих взглядом, одним взглядом: не сметь.

А смотреть на то, что творилось за окном, не мог.

Немцы толкали женщин прикладами, гоготали, гнали по улице, будто скотину. Пожилая, видимо, мать второй, что помоложе, всё оборачивалась к дочери, что-то ей говорила, а та мотала головой. Унтер схватил девушку. Верхней одежды на ней не было, одна кофта, и девушка тряслась то ли от холода, то ли от страха, вырывалась, а он держал её крепко за волосы, намотав на кулак в кожаной перчатке. Девушка всё пыталась вырваться.

— Смотрите, какая дикая козочка, — сказал унтер по-немецки. Я и сам удивился, что такое разобрал, но сейчас каждое слово резало, как нож и уже от этого становилось понятным.

Он рванул на девушке кофту, обнажая грудь. И тут мать метнулась вперёд и вцепилась зубами в запястье тому, что тянул её дочь. Унтер вскрикнул, отшвырнул женщину, та была легкая, худая и сгорбленная. Она отлетела и упала на землю. Унтер ещё ударил её сапогом, лежащую, в живот. А сам снова повернулся к девушке, потащил.

Мать приподнялась, схватила с земли обломок кирпича, замахнулась.

Двое рядовых были начеку. Вскинули карабины.

Ещё секунда — и её

— Брось кирпич, дурёха!.. — я успел только выдохнуть это про себя, зная наперёд, что не поможет.

И тут рядом со мной грянул выстрел.

Стреляла Алия. Тот из рядовых, что первым навёл карабин на женщину, дёрнулся вперёд и рухнул. Наповал его сняла.

Дальше всё пошло само, руки решили за меня. Раз уж выстрел прозвучал, прятаться было поздно, оставалось одно: свалить всех троих, пока они не опомнились. Немцы ещё только оборачивались на звук, ещё не поняли, откуда бьют, а я уже вёл прицел на унтера.

Он что-то крикнул, запоздало и бестолково. Мой выстрел оборвал унтера на полуслове: пуля вошла ему в скулу и опрокинула навзничь. Третий рядовой резко развернулся в сторону нашего барака, даже успел вскинуть карабин, повёл им, в страхе и злобе ища цель, но Алия уже дослала патрон, и её пуля достала его раньше моей.

Всё кончилось в несколько секунд. Трое немцев остались лежать на холодной сталинградской земле, там, где минуту назад скалились и куражились.

Женщины вскочили. Молодая, прижимая кофту, кинулась к матери, помогла ей подняться, и обе метнулись назад, в барак.

— Команда была не стрелять! — прошипел я зло.

Хотя злился больше на себя: знал, что и сам бы не выдержал секундой позже, терпи — не терпи, а рука бы сама нажала спуск. И добавил, рубя слова:

— Винтовки за спину. Вещмешки забрать. Уходим! Быстро!..

Медлить было нельзя ни секунды. Выстрелы уже услышали. И сейчас сюда наверняка целой толпой бежали немцы. Так что мы разом похватали вещмешки и оружие и кинулись к выходу.

Только уйти нам не дали.

Автоматные очереди хлестнули по дверному проёму совсем рядом. Брызнула кирпичная крошка, что-то зазвенело, посыпалось. Я едва успел отшатнуться за простенок.

— Назад! — крикнул я своим. — В глубину, к стене!

Мы отпрянули от двери. К бараку, стреляя на бегу, бежали немецкие солдаты. Много.

Мы оказались в мышеловке.

Глава 10

— Назад! — крикнул я своим. — В глубину, к стене!

Мы отпрянули от двери. К бараку слева подтягивались немцы. Примерно полвзвода навскидку. Двое автоматчиков прямо на ходу коротко били по проему, остальные двигались перебежками, лишь иногда припадали на колено для выстрела и снова бежали. Выход был один, да и тот уже простреливали. И, как назло, окна барака выходили все на одну переднюю сторону. На атакующих.

— По проёмам не мельтешить! — Я уже переваливался за перевёрнутый шкаф, к дальнему окну. — Гришка, левое окно! Алия, тебе правое, следи за углом! Не торопиться, каждый выстрел по цели. Патроны беречь!

Барак наш был одним из немногих кирпичных строений заводского посёлка, что ещё как-то держались после бомбёжек и артобстрелов. Рабочее общежитие, его строили на совесть. Окна узкие, простенки в полметра. Для обороны лучше не придумаешь, да только нас всего трое, а немцев все прибывало и прибывало.

Я прижался к простенку, поймал первого в перекрестие оптики. Спокойно, почти как на стрельбище, если забыть, что по окнам сейчас били сразу из нескольких стволов, вел стволом за его бегом

Выдох. Пауза.

Немец был шагах в сорока, бежал пригнувшись, с карабином наготове. Я выжал спуск. Враг со всего ходу, будто просто споткнувшись, влетел башкой в битый кирпич. Я даже услышал, выделив во всём шуме, как звякнула каска.

«Светка» сама выбросила гильзу и дослала следующий патрон. Я уже переводил перекрестие дальше.

Справа хлопнула мосинка Алии. Немец, добежавший до угла соседнего дома и высунувшийся было дать очередь из автомата, судорожно дёрнулся и навсегда исчез за стеной.

Слева выстрелил Гришка. Промазал, выругался, снова поймал бегущего в прицел и ударил второй раз. Тот ещё раз неуклюже шагнул и рухнул. А потом пополз.

— Черт! — ругнулся Гришка. — Ранил только!

— Не части! — крикнул я ему. — Целься!

— Целюсь! — пробурчал он. — Их же прёт… как тараканов!

Мы отстреливались, сняли еще двоих, и Гришке, наконец, повезло, он подстрелил одного, с карабином, пробив голову вместе с каской. Немцы залегли. Быстро поняли, что в лоб барак не взять. Рассыпались по воронкам, за бетонные плиты и груды щебня, начали обходить с обеих сторон. Кто-то невидимый командовал ими, я слышал его короткие и хлесткие выкрики, будто лай злой псины.

Пока они бежали в лоб, мы их успели проредить, а теперь они брали нас в полукольцо. Немцы прицельно били по проёмам, не давая поднять головы, пули щелкали в нишах и выкусывали кирпич.

Я откатился от окна, перебежал к другому, выглянул на миг, срезал одного, что перебегал слева, и снова ушёл вглубь. Сделал выстрел — сменил место. Вот только мест здесь не особо много — выбитые окна одноэтажного барака, все одинаковые и все хорошо простреливаются.

— Командир! — крикнул Гришка от своего окна. — С правой стороны обходят! За трансформаторной будкой!

Плохо. Обложат со всех четырёх стен, и всё — хоть там и нет окон, но смогут подобраться вплотную к фасаду и закидают гранатами через окна, а тогда уж конец. Пока есть дистанция и имеется куда сменить позицию, снайпер силён. А запертый в одном доме, в кольце, он теряет преимущество.

— Не высовывайся! — крикнул я. — Бьём тех, кто обходит. Не пускать в тыл!

Фашисты расползлись по флангам, прячась в укрытиях. И доставать их стало сложнее. И вот в окно залетела первая граната. Один из них, выходит, всё-таки обошёл нас. Пробрался, пригибаясь, под оконными проёмами и швырнул гранату. Благо, она попала в помещение, где не было ни меня, ни Алии, ни Гришки. Рванула так, что зазвенело в ушах. Обдало пылью и крошкой. Простенки нас защитили, только взрывная волна изрядно потрепала наш слух.

— Они под окнами! — крикнул я. — Гранаты к бою!

Сам достал лимонку и швырнул первым. Швырнул её так, чтобы она далеко не улетела. Лишь выставил руку за разбитый подоконник и сразу отпустил эфку, чтобы упала аккуратно под фундамент.

Ба-бах!

Раздался взрыв и яростные крики. Очевидно, «подарок» угодил в яблочко. Кого-то убило, а кого-то посёкло осколками. Следом рванула граната Гришки. Там криков не было, только злая ругань немцев.

Мы держались уже, наверное, минут десять-пятнадцать, и за это время я сменил третий магазин. Боезапас уходил быстро. Это начинало тревожить.

— Доложить по боезапасу! — крикнул я своим.

— Полмагазина! — крикнул Гришка от своего окна. — Последние!

Причём они больше не лезли напролом. Залегли среди развалин, держали окна под огнём и чего-то ждали. Через несколько минут стало понятно, чего или кого.

— Командир! — голос Гришки дрогнул. — Огнемётчик!

Я увидел его на секунду — тот перебегал за обломками стены, пригнувшись под тяжёлым ранцем. За спиной два баллона, в руках длинная трубка огнемёта. Подкрадывался сбоку, осторожно, от укрытия к укрытию, выбирая нужный угол к нашим окнам.

Если подберётся ближе и даст струю внутрь — нам конец.

— Снять сможешь? — крикнул Гришка.

Я поймал край плиты в прицел. Пусто. Огнемётчик уже ушёл за бетон.

— Не достану. Угол закрыт!

Со стороны Гришки его тоже почти не было видно.

— Я сниму! — крикнула Алия. — Вижу!

— Бей в бак! — быстро скомандовал я.

— Есть! — ответила она так быстро, что я засомневался, услышала ли. Кажется, она всё уловила ещё до того, как я договорил.

Секунда, другая. За огнемётчиком подтягивались осмелевшие немцы — человек шесть, держась чуть позади, прикрывали его перебежки.

— Бронебойно-зажигательный! — крикнул я. — Успеешь зарядить?

— Я ими уже стреляю! Обычные кончились! — ответила она, не отрываясь от прицела, чуть глухо.

И вот огнемётчик выскочил из-за плиты. Всего на несколько секунд открылся нашей Алие.

Та выстрелила. Пуля ударила точно в бак за спиной солдата.

Рвануло так, что на миг всё пространство перед нами стало оранжево-красным. Огненный шар махом съел огнемётчика вместе с шедшими за ним немцами. «Поджигателя» и двоих немцев убило сразу, швырнув на кирпичи. Остальных накрыло огнём, на них мгновенно вспыхнула вся одежда, даже лица запылали. Один, дико крича и взмахивая руками, сделал несколько слепых шагов и рухнул, принявшись кататься по земле. Другой завертелся на месте, но потом тоже упал, а третий смог убежать — как был, живым факелом. Но не очень-то далеко.

— Вот это попала… — выдохнул Гришка.

Алия уже передёргивала затвор и целилась.

И тут по нам откуда-то стеганул пулемет. Пули прошлись по всем проемам, заставив нас спрятать головы.

— Пулемет не вижу! — крикнул Гришка.

— Там он, в цехе напротив, в окне! — отозвалась Алия.

Я осторожно выглянул, и вовремя — увидел пульсирующий огонёк на конце ствола пулемёта. Он строчил из проема, обложенный мешками с песком. Немцы успели соорудить пулемётное гнездо наскоро, чтобы прижать нас огнём и дать остальным приблизиться к дому. Лишь только пулемёт застрекотал, заставляя нас спрятать головы, фрицы оживились, попёрли. Смогли выбраться из укрытий, отползти в сторону и, наконец, начать обходить дом. И вот уже бухнула в нашем бараке очередная граната. Снова мимо, рванула в пустом закутке, но если дать им упорствовать, то когда-нибудь и до нас достанут.

Стоило пулемётчику заработать, как нас прижали бы к полу и стали закидывать гранатами.

— Назад! — скомандовал я. — В глубь! От окон!

Гришка и Алия подчинились, а я остался держать окна. Не знаю как, но ведь бросить окна — означало впустить немцев. Остаться — погибнуть от гранат. Выбора нет, а раз нет, то и думать нечего.

— Сдохни! — прошипел я и выстрелил в пулеметное гнездо.

Бронебойно-зажигательная пуля без труда пробила мешок с песком, а заодно прошила и пулеметчика. МГ заглох, да вот только он уже сделал свое черное дело. Фрицы облепили дом как муравьи, подошли вплотную. Я слышал уже топот первого прямо в бараке.

Отпрянул от проема и залег, приготовившись встретить бегущих. Вот только патронов почти нет. Снайпер ходит налегке и объемный боезапас для штурмовых и осадных боев не берет.

На будущее нужно дополнительно раздобыть автоматы, мне и Гришке — мелькнула запоздалая мысль. Да что там, что до автоматов нам не дотянуть. Жить осталось минуту-две. В плен мы не сдадимся, да и не берут снайперов в плен, а значит…

* * *

И тут за спинами немцев застрочили автоматы. Из развалин прямо в тыл осаждающим ударили неизвестные. Захлопали выстрелы. Немцы, прижатые к нашему бараку, залегли и развернулись к нападавшим.

Тот что забрался в барак, тоже залег где-то. Я осторожно высунулся — он лежал на полу, только был уже мертв, кто-то из моих его снял.

Я выглянул в окно — думал, увижу бойцов Красной Армии, а заметил лишь гражданских. Присмотрелся ещё раз. Нет, это были бойцы, но в гражданской одежде.

— К окнам! — скомандовал я.

— Мы здесь, командир! — отозвался Гришка.

Как они так быстро вернулись к окнам, я сначала не понял, а потом до меня дошло. Они никуда не уходили, лишь сделали вид, что подчинились. Продолжали, значит, держать оборону, несмотря ни на что.

Среди немецкой пальбы отчётливо хлопали наши винтовки, а между ними коротко трещали ППШ.

— Наши!!! — Гришка аж высунулся, но вовремя спохватился. — Откуда⁈

— Голову убери! — рявкнул я.

Немцев, зажатых теперь с двух сторон, такое совсем сбило с толку. По спине им били из развалин, которые они считали пустыми. Все развернулись на новый огонь, часть залегла, часть начала пятиться к бараку, где мы их и приняли.

— Бей! — крикнул я своим. — Пока они меж двух огней!

— Я пустой! — крикнул Гришка.

— В коридоре фриц! Карабин!

— Понял!

И через некоторое время захлопал немецкий карабин в руках Демидова.

Мы снова ударили враз втроём, и немцам пришлось совсем туго. Они отползали, прижимались к стене барака, но там Гришка достал их гранатой, снятой с убитого. Фрицы отступали, оттягиваясь за развалины, тут кто-то бросил дымовую гранату, и двор стало затягивать белёсым дымом. Солдаты противника отступили, их, судя по всему, осталось немного. А от соседнего барака к нам короткими перебежками, от укрытия к укрытию, двигались какие-то люди. В ватниках и драных пальто, в общем кто в чём.

— Эй, славяне! — долетело оттуда хриплое. — Живые? Держись, подмога пришла!

Их было четверо. Впереди, тяжело пригибаясь, бежал седой мужик с ППШ, за ним двое помоложе и парнишка, совсем зелёный. Ввалились к нам в барак, и седобородый, отдуваясь, привалился к стене рядом со мной.

— Ещё б минут пять, и всё бы вам, соколики, кранты, — выдохнул он.

— Спасибо вам… Кто такие? — спросил я, не опуская винтовки.

— Свои. Семён я. — Он вытер белесую щетину рукавом. — Из партизанского отряда мы. Когда немец посёлок перерезал, часть

Я и сам это понимал. Второй такой возможности нам не дадут.

— Куда ж уходить? — Я кивнул на окна. — Кругом немцы.

— Под землёй уйдём. — Семён прищурился. — Ход скрытый знаю. За мной!

Короткими перебежками мы выбрались из барака. Кругом валялись трупы немцев. Кто-то, умирая, стонал. Мы добежали до барака напротив. Туда, где скрылись женщины.

Ту девушку и её мать я увидел в ближней комнате. Мать сидела на полу, привалившись к стене, и прижимала к себе дочь., а рядом лежал с простреленной грудью скудоусый парнишка.

— Прохор… — Семён снял шапку. — Эх, Прошка наш. Девятнадцать годочков всего.

Постоял над ним, покусал губу, надел шапку обратно.

— Опосля. Всё опосля. Живых спасать надо. — Он поднял голову. — Прошку сейчас не унести. Вернёмся, как немец отойдёт. Не оставим, — он повернулся к женщине. — Показывай, Вера… Ты говорила, ход есть…

— Есть, — устало выдохнула она. Поднялась на ноги. — Давайте за мной.

* * *

Спускались мы через пролом в полу дальней комнаты, где взрывом вывернуло бетонную плиту. Под ней открывался лаз, из которого тянуло холодом и погребной сыростью. Мать спасённой девушки — звали её Верой — полезла туда первой. Они с дочерью, как оказалось, тут и прятались уже второй месяц.

— Тут старые подвалы один к другому встык подходят, — быстро говорила Вера, пока мы спускались по щербатым ступеням в темноту. — Где проход заложен был кирпичом, там мы с бабами сами выбивали, ломами, чтобы ополчению ход был. Дальше теплотрасса от заводской котельной шла, так по ней тоже пройти можно. А под котельной лаз к оврагу. Если дорогу знать, до самого оврага, наверх не показываясь, добраться можно. Мы с Настюшей тут всё облазили, пока прятались. Немцы сюда без нужды не лезут: ходов не знают, опасаются.

— Что же вы не ушли? — спросила Алия.

— Я член Сталинградского комитета обороны, дочка, — ответила Вера. — Мне ответственное поручение дали — организовать подземные ходы. Как же я уйду… Наши-то все погибли…

Настей, как можно было понять, звали ее дочь, она в той комнате не осталась, пошла с матерью. При тусклом свете фонарика я разглядел её: молоденькая совсем, лет семнадцати, тоненькая, с большими испуганными глазами. Кофта на груди была разорвана — там, где хватал её унтер. Она, вздёрнув худые плечи, куталась в пальтишко.

Мы шли гуськом по низкому тоннелю. Кирпичный свод был весь в потёках, под ногами хлюпала вода, где-то капало, пахло плесенью и застоявшейся водой. Семён шагал впереди с немецким фонариком, он светил поярче моего. За ним Вера, она указывала повороты, следом мы, а замыкали трое оставшихся партизан.

— Сюда, товарищи, сюда, — приговаривала Вера. — Тут сейчас низко будет, головы берегите. А за поворотом лаз в старую котельную, оттуда уже к оврагу выйдем, а там и до наших недалече, если ночи дождаться.

— Спасибо вам, теть Вера, — сказал я. — И тебе, Семён. Кабы не вы…

— Свои люди, чего там. — Семён обернулся, усмехнулся. — Откуда сами?

— Из центра.

Партизан посмурнел вдруг лицом, помолчал и проговорил:

— Только вот что я тебе скажу, снайпер, коли ты по этой же части стрелковой. Поберегись тут особо. В центре как раз завелись у немца меткие стрелки с оптикой, пятеро их.

Я насторожился.

— Пятеро? Ты не путаешь, отец?

— Кабы путал. Я их сам высмотрел, в бинокль трофейный, издаля. Они и Лёвку положили. Дурак, высунулся… Эх… предупреждал ведь.

— В центре, говоришь?

— За центром они себе тренировку устроили, ближе к окраине. Но нет там немецких тылов. Стало быть, они где-то в центральной части окопались. А значит, готовятся для чего-то важного. Напоролись мы на них с Лёвкой. Видели их, чтоб её, тренировку. Один я живой остался.

Пятеро стрелков, не охотник-одиночка, каким был баварец. Какова их задача, какова их цель? Тех, что мы убили недавно, напротив башни — двое, а этих пятеро. С ними я ещё не сталкивался. Видимо, у них какое-то особенное задание, но какое?

— Чую, они кого-то важного выискивать будут, — проговорил Семен. — Не похоже на обычных охотников, раз им время дали на подготовку. Таких привилегий в Сталинграде никому не дают.

— Спасибо, что упредил, отец, — сказал я наконец.

— Свои люди, — повторил Семён. И прибавил, видно, чтобы не молчать: — А намедни вон группу наших вытаскивали, из подвалов аптеки, за площадью. Девчонка с ними была, боевая, Татьяна, и морячок, шебутной такой, с автоматом. Они про снайпера Призрака сказывали. Так это… уж не тебя ли так кличут?

Я чуть не встал.

— Таня? Морячок — это Иван?

— Он самый, — Семён обернулся, и свет фонаря качнулся.

— Так это наши. Из моего дома. Дома Потапова… Таня — санинструктор наша, а Иван Семибородов — мой друг.

— Ишь ты, — крякнул Семён. — Вот и свиделись, стало быть, через третьи руки. Мир-то тесен, снайпер. Даже под землёй тесен.

— Как они? Живы?

Не спросить я, конечно, не мог. И Семён всё понял, ответил обстоятельно:

— Морячка немного подранило, ничего сурьезного. А девчуля молодцом. Они за нашим разведчиком каким-то ходили, за Федотовым, кажется.

— Надеюсь, у них получилось… — стиснул я зубы.

* * *

Дойти спокойно нам не дали.

Сзади, там, откуда мы спустились, гулко бахнуло, потом ещё. По тоннелю прокатилось эхо, с потолка посыпалась труха.

— Вот черти! Нашли лаз, — плюнул Семен. — Лезут следом, дорожку гранатами себе проверили.

— Быстрее, товарищи, быстрее! — заторопилась Вера. — Тут недалеко уже, вот за тем поворотом горловина узкая, а за ней котельная…

Мы прибавили ходу. Бежать тут совсем невозможно, под этими сводами нужно было сильно пригибаться. За поворотом тоннель сужался: оставался лишь низкий кирпичный лаз, где приходилось пробираться и вовсе на четвереньках.

— Тут аккуратно надо, — предупредила Вера. — Свод осел, после бомбёжки на честном слове держится. Гляньте, кладка вся в трещинах.

Семён с фонарём протиснулся первым, за ним Вера, махнула нам, полезли и остальные. Настя пропустила всех и пошла

Сзади загрохотали сапоги. Кто-то по-немецки крикнул, луч фонаря метнулся по своду, выхватил наши согнутые спины.

По полу что-то покатилось. Я узнал этот звук раньше, чем разглядел сам предмет — немецкая граната с длинной ручкой, подпрыгивая, скользила к нам, в самую горловину, где сгрудились люди.

Укрыться было некуда. Настя стояла ближе всех, у самой узкой части прохода.

Увидела гранату и рухнула на неё всем телом, прижав к полу.

— Настя! — истошно закричала Вера.

Взрыв ударил оглушительно, но глухо, будто хлопнули дверью в тесной комнате. Настя дёрнулась всем телом, погибнув в тот же миг. Она приняла на себя все осколки. В лицо швырнуло лишь пылью и чем-то мокрым и теплым. Кровь.

Нас приложило взрывной волной к стенам, оглушило, но никто не упал.

— Настенька!!! — Мать рванулась назад, но Семён перехватил, удержал за плечи железной хваткой.

— Нельзя, Вера! Всех положат. Уходить, уходить надо!

Мы повалились через горловину, друг за другом, вперёд, прочь. Веру Игнат, партизан помоложе, тащил силой, а она кричала, выла в голос, тянула руки назад, к дочери. Мы шагали молча, стиснув зубы.

За спиной рвануло раз, другой. Гранаты ударили в ту самую горловину, где, как говорила Вера, и без того держалось на честном слове. Кладка хрустнула. Что-то зашуршало, и весь свод просел и рухнул, завалил проход стеной битого кирпича и земли. Немцы остались по ту сторону, отсеченные обломками.

Стало тихо. Пыль оседала, да где-то за завалом глухо, будто из-под ваты, кричали по-немецки.

Мы стояли в темноте, за обвалом. У меня саднило рассечённую щёку, Семен зажимал ухо, Вера уже не кричала — осела на руки партизана и только тихо стонала. Настя её осталась по ту сторону обвала.

Я молчал. Сказать было нечего.

Мы вытащили её из рук немцев во дворе. Теперь она вытащила нас. А Настя… Настя осталась, под землей.

— Пойдём, Вера. Пойдём, — тихо сказал Семён, поднимая женщину с пола. — Иначе зря она там осталась.

Сказал коротко, просто, так, как любой из нас теперь только и мог бы сказать.

Он посветил фонариком вперёд, и мы пошли дальше по тоннелю, к старой котельной. Позади оседала пыль, а над нами, наверху, вдруг тяжело загудело. Земля дрогнула, с потолка снова посыпалось. Я узнал этот гул: с левого берега, из-за Волги, ударили наши тяжёлые батареи. По немецкому переднему краю, по кварталам за ним.

— Наши бьют, — воскликнул Гришка, задрав голову к своду. — Слышь, Командир? Пляши, немец, свой последний танец! Наши бьют!

Глава 11

Оберст фон Лангенау ждал, стоя у окна кабинета на втором этаже особняка, что отвели под штаб его группы, и смотрел, как оседает над руинами вечная сталинградская пыль из кирпича и пепла. Из разбитого окна тянуло сыростью, и брезент уже не спасал, скоро станет еще холоднее. На столе за его спиной, на разостланной чистой накидке, лежала винтовка. Снайперский карабин маузер с оптическим прицелом Цейсса.

Рейнгард вошёл без стука, как старый друг. Оберст-лейтенант держался прямо, в руке он нёс неизменную трость с костяным набалдашником, хотя не хромал и в ней не нуждался. Просто старая привычка инструктора.

— Ты звал, Курт?

Лангенау обернулся и скупо улыбнулся. Так он улыбался немногим. Мало кому оберст доверял так, как Генриху Рейнгардту.

— Звал. — Он кивнул на стол. — Вот. Ты просил, если удастся достать. Удалось.

Рейнгардт подошёл к столу и замер над винтовкой. Не спешил брать. Потом взял, вскинул, повёл стволом, поймал в перекрестие что-то за разбитым стеклом окна. Приклад привычно лёг в плечо.

— Девяносто восьмой, четырёхкратный прицел. Хорошая машинка. — Он опустил ствол, провёл пальцем по прикладу, по тёмному засохшему пятну у шейки ложа. — Кровь? Не оттёрли. — Он поднял глаза. — Откуда она, Курт? Твои добыли?

Лангенау опустился в кресло, вытянул ноги:

— Это с соседнего участка. Левее нас держит позиции полк моего давнего приятеля, оберста Хольца. У него за последние дни убиты двое стрелков, между заводами: «Красным Октябрём» и «Баррикадами». Хорошие были стрелки, результативные. Одного русские дочиста обобрали вплоть до сапог, а второго не успели. Хольц по моей просьбе прислал винтовку убитого снайпера с приветом и пожеланием удачи. Ему она без надобности, в его полку не осталось снайперов.

Рейнгардт положил карабин обратно на тряпицу.

— Как они погибли? Стрелки Хольца.

— У одного две раны, одна из них в голову. У второго одна — тоже в голову. Погибли в ходе танковой атаки, прикрывали наступление пехоты. Стрельба поднялась немалая.

— А что же характер ран? — медленно повторил Рейнгардт, и в голосе его появилась охотничья нотка. — Какой калибр?

— Это так важно?

— Да.

— Винтовочные.

— Вот-вот. Это почерк, Курт. Снайпера невозможно убить случайной пулей, это сделал Призрак, я уверен. Один выстрел, и стрелка нет. — Он поднял глаза. — Ну два максимум…

— Насколько уверен?

— Настолько, чтобы ехать туда самому.

— Да брось… Там самое пекло. И это мог быть не Призрак, а кто-то другой…

— Нет… я нутром чую, это он. Слишком чисто сработано. Убиты двое одновременно. Я не помню, чтобы погибала сразу снайперская пара, такое ведь редкость, Курт. Это точно он… Где находится расположение Хольца?

Лангенау поднялся, подошёл к стене с оперативной картой города, исчерченной синим и красным.

— Что ж… Тогда смотри. — Он ткнул пальцем в северную часть, где скучились чёрные квадратики заводских корпусов. — Заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», рабочие районы при них. Отсюда, от нас, — оберст провёл линию через весь город, — километров десять. И я повторю, там сейчас самое пекло, Генрих. Не лучше ли подождать, когда Призрак вернется в «Дом на костях»?

— Я не привык ждать, Курт, — спокойно сказал Рейнгардт. — Сегодня же, на закате, выдвигаюсь со своей группой.

Лангенау ответил не сразу. Он смотрел на карту и хмурился.

— Знаешь, Генрих, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — когда вы тут, у меня под боком, мне спокойнее. Странное дело. Я с прошлой войны в мундире, смерти навидался, робким меня не назовёшь. А этот русский не идёт у меня из головы, хоть я и в глаза его не видел. Мне докладывают: то одного офицера сняли, то другого. Я теперь, выходя из машины, сам невольно горблюсь, вжимаю голову в плечи. Оберст фон Лангенау кланяется пуле, которой, может,

Рейнгардт подошёл, встал рядом.

— Ты вызвал нас не затем, чтобы мы тебя сторожили, дорогой Курт. Ты вызвал нас, чтобы мы нашли и ликвидировали твоего Призрака. Вот этим мы и займёмся. А теперь у нас есть подходящая винтовка для Мозера.

Лангенау длинно выдохнул и достал из шкафчика бутылку французского коньяка и два стакана.

— За успех, — сказал он, наполняя стаканы.

— Нет. — Рейнгардт мягко накрыл свой стакан ладонью. — За успех охоты заранее не пьют, Курт. Дурная примета. Стрелок, что выпил за добычу до выстрела, возвращается пустым. — Он убрал ладонь. — Давай лучше за нашу дружбу. Я ведь не забыл, как ты вынес меня тогда, под Верденом. На своей спине, под огнём.

— Опять ты за старое. — Лангенау поморщился, но было видно, что ему приятно. — Сколько лет прошло, а ты всё вспоминаешь. Мне уже неловко.

— И буду вспоминать. — Рейнгардт поднял стакан. — За тебя я жизнь отдам, Курт. Ты это знаешь.

Они выпили. Коньяк был прохладный и маслянистый, мягко обволакивал небо, отдавал сухофруктами и орехами будто из другой, довоенной жизни.

— Как твой мальчик? — Лангенау знал, что Генрих везде с собой возит фото в рамке, привёз и сюда, в Сталинград. — Он уже лейтенант?

Лицо Рейнгардта смягчилось.

— Мой Альберт служит во Франции. Пишет, что там тихо и скучно. Я рад, что скучно. Пусть лучше скучает в старой теплой Франции, чем воюет в России.

За окном глухо ухнуло. Далеко, на севере, работала артиллерия.

— Курт, — сказал вдруг Рейнгардт, покручивая стакан в пальцах. — Мне для группы нужен ещё один человек. Помощник.

— Само собой, дам тебе лучшего. Есть у меня стрелок, выносливый и глаз меткий. Хоть сейчас забирай.

— Нет. Стрелок мне не нужен, у меня своих четверо. Мне нужен наоборот. Как бы это сказать… самый бесполезный.

Лангенау поднял бровь.

— Не понимаю… Бесполезный тебе зачем?

Рейнгардт ответил не сразу. Отпил, поставил стакан.

— На войне все средства хороши, ты сам знаешь. Он может понадобиться, чтобы выманить Призрака… Я прошу у тебя того, кто тебе мешает. Есть у тебя один рядовой из комендантского отделения. Его фамилия Фогель.

— Фогель? — Лангенау нахмурился, вспоминая. — Долговязый парень, тихий, исполнительный. И что с ним не так?

Оберст уже понял, что просьба эта была произнесена неспроста. Раз уж Генрих назвал конкретную фамилию, дело было вовсе не, как он выразился, в бесполезности.

— А то, что не наш он, Курт, — проговорил Рейнгардт тихо и спокойно, и оттого слова его звучали весомее. — Я к нему приглядываюсь который день. То ли недотёпа, то ли себе на уме, а всё у него выходит с ошибками. Позавчера конвоировал двоих пленных в составе группы. А потом пленные эти чудесным образом сбежали из запертого подвала.

— Там была дыра, ход, — кивнул Лангенау. — Виновные наказаны.

— А раньше этой дыры не было? Кто-то ее прокопал…

— Не знаю… концов теперь не найти.

— Каждый раз, если что-то происходит, Курт, то фамилия Фогель звучит рядом. Совпадение? Я не верю в совпадения. И еще мне кажется, этот Фогель не очень-то верит в нашу победу, Курт.

— Вера… Интересная вещь, как знамя на ветру. А ты веришь? — прищурился Лангенау.

— Это не так важно… Хорошо, скажу иначе, он её не желает. Я это чую.

— Так предоставь доказательства. — Лангенау развёл руками. — Если вредит — передам полевой жандармерии, военно-полевой суд разберётся.

— В том и беда, что доказательств нет. Одно чутьё. А чутью своему, ты знаешь, я привык доверять. Поверь на слово.

— На одно слово, пусть даже твое, я своего солдата под суд не отдам, — улыбнулся Лангенау. — Пока Фогель носит наш мундир, он солдат, и я за него отвечаю.

— Мне и не надо под суд, — Рейнгардт тоже улыбнулся, но только уголком рта. — Я возьму его с собой. Помощником. Носить, копать, таскать. Заодно проверю в деле. Окажется храбрым и преданным солдатом — что ж, признаю, что я ошибся, и он вернётся с боевым крещением. А если я прав… — Рейнгардт чуть пожал плечами. — На передовой всякое случается. Там не спрашивают, кто во что верит.

— Ловко, — сказал оберст. — Если ты ошибся в нем — обратно я получу хорошего солдата. Не ошибся — дело решится само, и без полевого суда. Ты всегда умел находить такие выходы, Генрих.

— Ну так что? — Рейнгардт склонил голову.

— Хорошо. Забирай своего Фогеля. Крюгер подготовит приказ откомандировать его в твоё распоряжение.

— Вот и славно.

Лангенау подошёл к карте, ещё раз посмотрел на северные кварталы.

— Когда выступаешь?

— Сегодня, на закате. И вот ещё что, Курт… Нам бы проводника из местных.

— Проводника найдём. Есть тут из местных, кто нам служит за паёк да за жизнь. Мы таких держим цепко. Подберу подходящего.

Он проводил друга до двери. У порога задержал за плечо.

— Надеюсь, ты окажешься прав, Генрих. И скоро я увижу голову этого Призрака, — Оберст, уже договорив, задержал на друге взгляд. — А добудешь — я бы выставил её у Волги. Для русских. Пусть видят, что их Призрак смертен.

— Это варварство, Курт.

— Это право победителя. — Лангенау усмехнулся. — Тацит писал: после Тевтобурга головы римлян висели на деревьях, а в соседних рощах стояли алтари, у которых приносили в жертву трибунов и центурионов. Херуски знали толк в устрашении.

— Ты всерьёз решил подражать херускам? Древние времена…

Оберст пожал плечами.

— Иногда старые способы очень неплохо действуют на воображение. А у русских оно богатое.

— Что ж… — Рейнгардт всё ещё улыбался, но глаза его оставались серьёзными. — Тогда я тебе эту голову добуду. Обещаю.

Он вышел, прихватив карабин. Лангенау вернулся к столу, налил себе ещё полстакана.

А внизу, в караульном помещении, Рудольф Фогель чистил свой карабин. О судьбоносном для него приказе он ещё ничего не знал.

* * *

Ночь была безлунная, тучи наглухо закрывали звёзды. Только зарево дальних пожаров подрагивало на низких облаках да изредка взлетала над передним краем осветительная ракета.

По

— Хальт! — раздалось из темноты. — Кто идёт?

Солдат замер, с трудом вскинул руки.

— Я немецкий солдат! Не стреляйте! — Голос у него был сорванный и задыхающийся. — Фельдфебель Хоффман! Мой командир… тяжело ранен, нужны люди!

Из-за обваленной стены выступили двое с карабинами наизготовку. За ними угадывалась минометная позиция. Под маскировочной сетью стоял узнаваемый даже в темноте русский сто двадцати миллиметровый миномёт: толстая труба ствола задрана в небо, опираясь на массивную опорную плиту — один из тех трофейных, которыми немцы теперь били по красной армии. Рядом ящики с тяжёлыми минами, у земляной стены лежал пулемёт с коробками лент. Солдат у миномёта было пятеро: унтер-офицер и четверо рядовых. Двое встретили пришельца, остальные встали возле ящиков.

— Черт возьми, откуда вы, Хоффман? — Старший, унтер-офицер, шагнул ближе, положив руку на автомат, висевший на плече. — Среди ночи? Тут передний край в километре. Уж не дезертир ли вы?

— Туда я как раз и направлялся, — Фельдфебель привалился к стене, перевёл дух. — Мы сопровождали лейтенанта Кранца, офицера связи штаба корпуса. Ехали с поручением. За переездом налетели партизаны, из развалин, и расстреляли нас в упор. Водителя убили сразу. Мы отбивались, уходили пешком, прячась в развалинах, будто крысы. лейтенант ранен. Я тащил его сколько было сил, потом он совсем идти не смог, и я положил его вон в том доме, под крышей. Он там истекает кровью. Наконец-то я вас нашёл… Скорее…

Унтер-офицер слушал, а сам щурился, будто силился что-то поймать в чужом говоре. Немецкий у фельдфебеля был гладкий, а всё же перекатывалось в нём что-то южное.

— Погоди-ка. — Унтер приблизился вплотную и попытался в темноте пронзить пришедшего взглядом: — Ты серб, что ли? Выговор у тебя странный.

Фельдфебель запнулся. Всего на миг.

— Из Баната. Фольксдойче. — Он торопливо кивнул. — Выговор так и остался. Господин унтер-офицер, скорее! лейтенант кровью изойдёт. Вот мои документы.

Он полез во внутренний карман и протянул солдатскую книжку.

Унтер взял её, раскрыл, поднёс ближе к свету. Фамилия, звание, печати на месте — в темноте большего всё равно не разобрать.

— Часть?

— При штабе корпуса. Взвод охраны.

Ответ прозвучал чуть позже, чем следовало. На какую-то долю секунды — но унтер это заметил.

Тем временем один из солдат крутил индуктор полевого телефона, бубнил в трубку: «Линден, Линден, ответьте…» Линия молчала.

— Аппарат не работает, — доложил солдат.

— Сами проверим. — Унтер повернулся к своим. — Ты, ты и ты, за мной. Зигмунд, остаёшься при миномёте.

— Скорее, умоляю, — простонал Хоффман. — Он там…

Четверо немцев, унтер-офицер впереди, двинулись к дому шагах в полста. Дом стоял полуразрушенный, с проломленной крышей и пустыми оконными проёмами. Один из солдат щёлкнул фонариком, узкий луч запрыгал по грудам щебня.

— Убери свет, дурень! — зашипел унтер. — Позиции русских близко, на огонёк мину поймаем. В доме посветишь.

Фонарик погас. Немцы, пригибаясь, перебрались через порог, внутрь. Только там, за стенами, унтер разрешил:

— Свети.

Три луча скрестились на полу.

Среди штукатурной пыли и обломков лежал человек в немецкой форме. Лежал на спине, неловко подвернув руку. Под головой натекла тёмная лужа крови, ещё свежая, поблёскивающая в свете фонариков.

— Господин лейтенант… — Унтер шагнул к нему, наклонился. И осёкся.

Это был не лейтенант. Погоны рядового. Голова запрокинута, а лицо странно знакомо даже в этом свете, измазанное в пыли и крови.

— Стойте… — Голос унтера сел. — Да это же Шульц. Клаус. Из хозвзвода…

Он не договорил. Разглядел, наконец, что с Шульцем. Горло у него было раскроено одним длинным разрезом. Кровь ещё стекала.

— Засада!!! — заорал унтер, вскидываясь. — Наза…

Из тёмных углов дома метнулись тени.

Кузьма навалился на ближнего сзади, зажал рот, коротко ударил ножом и удержал, пока немец не обмяк. Второго повалил Ванька и прирезал по-тихому. Фриц забился, и фонарик выпал из его руки, крутанулся, полоснул лучом по стенам и погас.

Третьего и четвертого порезал Леший. Он умело работал ножом и успел убрать двоих почти одновременно. Слышалась только возня в темноте да сопенье. Немцев взяли врасплох со спины. В тесноте группа орудовала ножами, и все закончилось, прежде чем те схватились за оружие. Через несколько секунд всё стихло.

На полу лежали четверо солдат да кашевар Шульц, а над ними, тяжело дыша, стояли бойцы из Дома Потапова.

А за полста шагов, у миномёта, солдат по имени Зигмунд вскинулся на оборвавшийся крик унтера.

— Что там? — Он схватил карабин, повернулся к дому. — Эй! Что у вас?

Из дома не ответили.

Зигмунд сделал шаг, другой, ствол его шарил по темноте. Про раненого серба он на миг забыл, а тот стоял за спиной, тихий, всеми забытый.

— Хоффман! А ну вставай, — бросил Зигмунд через плечо, не оборачиваясь. — Пойдём глянем, что там стряслось. И держись рядом, чтоб я тебя ви…

Он не договорил.

Раненый фельдфебель Хоффман, только что еле стоявший на ногах, шагнул вперёд легко и быстро. Рванул подбородок Зигмунда вверх и полоснул ножом по горлу. Немец опустился на колени, завалился набок.

— Аддио, тедеско. (Прощай, немец. — ит.)

Пьетро вытер нож о немецкую шинель. Тот самый выговор, что унтер принял за сербский, теперь звучал по-настоящему, певуче и мягко.

— Серб… — Пьетро усмехнулся в темноте. — Туринец я, а не серб.

Из дома, пригибаясь, выскользнули ещё трое. Ванька Семибородов, за ним огромный Кузьма Бабаев, следом Леший, привычно вытиравший финку о штанину.

— Живой, макаронник? — шепнул Ванька.

— Живой. — Пьетро уже обшаривал убитого Зигмунда.

Нужно было собрать оружие, карабины, два автомата, Кузьма взвалил на плечо пулемёт с коробками лент, каждый взял по подсумку с патронами. Пистолет унтера Пьетро сунул себе за пазуху.

— Гляди, шоб в пузо не шмальнуло, — тихо хохотнул Ванька.

Тело унтер-офицера оттащили из дома к позиции миномета. Пьетро уложил его лицом вниз, повозился под ним, подсунул что-то, снова примял. Потом задержался у ящиков с минами, устроил

— Что ты там такое наладил? — пробасил Кузьма. — Что делаешь?

Они то и дело забывали, что их Петька — итальянец, и только потом, уже всё сказав, лепили фразы попроще, будто делали перевод.

— Пусть утром сюрприз будет, — отозвался Морелли. — Кто перевернет тело… Бу-ум! И все ящики, мины — бум!

Ванька беззвучно усмехнулся.

— Пойдём, пока другой патруль на шум не прибежал.

Четыре тени, гружённые немецким оружием, ушли в развалины, к тёмному провалу трубы, что вела назад, к дому Потапова.

Позади остались брошенный миномёт, остывающие тела в доме и унтер-офицер, уложенный лицом вниз у ящиков, а под ним — граната с выдернутым кольцом и мина из ящика.

В доме Потапова эту вылазку подвигом никто не считал. Обычная ночная работа. Сходили в немецкий тыл, сняли минометный расчёт, принесли оружие. Завтра пойдут снова.

Глава 12

Из катакомб мы выбрались уже ночью, задолго перед рассветом, когда стрельба на передовой утихла и поредела до одиночных, дежурных выстрелов.

Очутились в овраге. Здесь, у лаза, мы распрощались с партизанами. Семён протянул широкую ладонь, глядя на нас из-под мохнатых бровей.

— Дальше вы как-нибудь сами, — сказал он, кивая. — Лучше вон там, по дну оврага до поваленного тополя, от него влево, через развалины, там наши будут. Окликнут — так уж не дёргайтесь, стойте смирно. Ночью у страха глаза велики.

— Спасибо, отец, — сказал я. — За всё…

— Одно дело делаем, а ты, снайпер, помни, что я тебе про тех пятерых сказал. Гляди в оба.

— Помню.

Игнат молча пожал нам руки. Вера молчала, но держалась с ними — она теперь уходила с партизанами. Сама так решила, не могла теперь останавливать борьбу. При этом малом отряде рук не хватало, да и подвалы города Вера знала лучше любого из партизан.

— За Настей мы обязательно вернемся, — заверил её Семён. — Приберём её, как отойдёт немец. Похороним, по-людски чтоб.

На прощание Вера кинула на нас взгляд, полный горечи и боли, но в нем горела и несломленная решимость.

— Побейте их, сынки, — сказала она тихо. — Всех побейте. Чтобы запомнили кровиночку мою!

Вся фигура её казалась черной, и я знал, что так оно было бы и не под покровом ночи. Не глядя больше на нас, партизаны ушли по оврагу вверх и скрылись за поворотом.

* * *

Шли мы по дну оврага цепочкой. Я впереди, за мной Алия, замыкал Гришка. Поваленный тополь белел в темноте ободранным стволом, от него мы взяли влево, вниз по склону, и не прошли и полсотни шагов, как из темноты донеслось:

— Стой! Стрелять буду!

Мы замерли. Клацнул затвор, потом второй.

— Свои! — крикнул я хоть и громко, но всё же осторожно. — Не стреляй!

— Пароль!

— Пароля не знаем. Выходим из немецкого тыла. Снайперская группа, ефрейтор Сотников, следовали в батальон Коробейникова.

— Ага, из тыла они. — Голос был злой. — Все вы из тыла. Оружие на землю! Руки чтоб видел! Одно движение — стреляем!

Часовой действовал верно, да и Семён был прав — все на нервах, спорить ни к чему. Мы сложили винтовки.

— И пистолетик скинь, — невидимый собеседник разглядел у меня парабеллум. Из темноты подошли трое с автоматами, посветили фонарём в лица, обшарили.

— Девка, а с винтовкой, — удивился один, посветив на Алию.

— Не девка, а снайпер, — огрызнулся Гришка. — Ты полегче, махра несчастная.

— Разберемся, что вы за снайперы!

Нас повели по траншее сообщения вниз, в блиндаж. Там при свете коптилки сидел командир, старший лейтенант, немолодой, со шрамом через всю щеку. Слушал он меня хмуро и недоверчиво, долго вертел в руках красноармейскую книжку.

— Сотников, значит. Снайпер. — Он поднял глаза. — А чем докажешь, что ты Сотников? Книжку и с убитого снять можно. Фотокарточки у тебя нету.

— Как и у половины фронта, — сказал я. — Мы следовали в батальон Коробейникова.

— Нет его больше, и батальона нет…

Значит, верно мы вышли на место, да только поздно. Не успели…

— Запросите командный пункт. Спросите наши приметы.

И тут из угла блиндажа поднялся боец, в звании сержанта, до того сидевший там спокойно на ящиках. Шагнул к свету, вгляделся в меня и просиял.

— Это же Призрак Сталинграда, товарищ командир! А я смотрю, фамилия знакомая. И лицо…

Сержанта, как ни старался, я не узнал, но он меня как-то помнил.

— А ты его знаешь, стало быть, комсорг? — удивился лейтенант.

— Вот же… Я нашим бойцам статью про него читал. — Комсорг пошарил на полке и вытащил изрядно потрепанную газету, развернул. — Вот… Тут вам и фотокарточка его.

Старший лейтенант ещё раз оглядел меня, уже немного иначе.

— Призрак… Слыхал. — Он вернул книжку. — Не серчай, снайпер. У нас тут третьего дня двое таких же «своих» из темноты вышли, по-русски чисто говорили, скоты. А как досмотреть их собирались, так один часового наповал уложил, второй ушел. Теперь всякого оттуда выходящего щупаем. — Он повернулся к связисту: — Дай штаб. Доложи: в расположение вышла группа Сотникова, три человека. Запроси указаний.

Пока связист негромко говорил в трубку, нас напоили чаем. Ответ из штаба пришёл быстро: группе Сотникова отдыхать до следующего вечера, затем продолжать выполнение прежней задачи. Батальон Коробейникова из окружения не вышел, его остатки пробились южнее. Сотникову с группой продолжать поиск и уничтожение немецких снайперов на участке между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь».

Нас быстро, но сытно накормили и развели по нарам. Я лёг и сразу отключился со сладкой мыслью о том, что не надо выставлять караул. Можно выспаться сразу всей группе, не просыпаясь от каждого шороха.

* * *

Дом Потапова

Саян стоял на посту у лаза в трубу, в подвале, когда оттуда раздался условный стук. Оставив Сашку в охранении, он разбудил Прохорова.

— По трубе идут, — прошептал он. — Наша группа вернулась. Приказано будить, как придут.

Прохоров поднялся сразу, будто и не спал. Накинул ватник, и через минуту они уже стояли в подвале, у чёрного лаза, из которого тянуло сыростью и холодом.

Первым выбрался Ванька Семибородов. Чумазый, довольный, с двумя немецкими автоматами за спиной. За ним, кряхтя, протиснулся Кузьма Бабаев: через плечо у него висел трофейный пулемёт,

— Тихо, тихо, оголтелый, — остановил его Ванька. — Это ж наш фриц… итальянский…

Пьетро стянул пилотку, вытер ею лицо и стал похож на себя.

— Все целы? — первым делом спросил Прохоров, цепко их оглядывая.

— Все, товарищ командир, — доложил Ванька. — Ни царапины. Миномётный расчёт сняли полностью, пятерых упырей, что нашу трофейную стодвацатку по нам же и приспособили бить, сволочи… Миномет заминировали, тяжелый больно, его тащить, да и куда его по трубе. А этих курвецов тихо ухайдокали, без всякой стрельбы. Ну и набрали ручного оружия — вот.

Кузьма бережно опустил у стены пулемёт и улитки. Ванька снял с шеи автоматы.

— Эмгэ, четыре полные ленты к нему, — перечислял Ванька, — два автомата, карабины, патроны, консервы, пистолет унтерский, Пьетро с тела снял. Сигареты… правда, больше дыма, чем крепости, наша махорка куда лучше будет. И вот ещё, товарищ командир, самое интересное.

Он вытащил из-за пазухи и подал Прохорову стопку серых солдатских книжек и сложенную карту.

— Пять книжек, со всего расчёта. И бумаги унтера, в планшете были.

Прохоров развернул сложенный лист почти у самой коптилки и прищурился. Аккуратными немецкими условными значками там были нанесены ориентиры, несколько целей, своя миномётная позиция и соседние огневые точки. Сбоку карандашом — условные сигналы ракетами.

Лицо его даже разгладилось, он вдруг стал напоминать себя самого — того, каким был комсоргом, при отце, когда чаще всего сидел за письменным столом, а не скрючившись в укрытии или в самом темном углу.

— Вот это уже дело. — Он поднял глаза на группу. — Это, братцы, куда как подороже исправного пулемёта будет. В штаб уйдёт первым же посыльным, там разберутся.

Он аккуратно сложил лист, убрал книжки в полевую сумку. Потом ещё раз оглядел всех четверых: грязных, усталых, с засохшей чужой кровью на рукавах. И сказал негромко:

— Спасибо за службу, товарищи. Хорошо сработали. Главное — все вернулись. А немцев дальше давить будем.

И пожал каждому руку. Ваньке, Кузьме, Лешему. Пьетро — последнему, задержав его ладонь в своей.

— А тебе, Морелли, отдельное спасибо. Идея твоя — дерзкая, хитрая, а главное, сработала как надо. Так что, как говорится, спасибо тебе большое, интернациональное.

— Служу Советскому Союзу! — воскликнул Пьетро, взмахнув руками, и по-русски у него это вышло почти чисто.

— Коровин! — обернулся Прохоров.

Из темноты выступил старшина, сонный, но уже в шапке, и явно слышавший каждое слово.

— Накорми их как следует. По двойной порции, если осталось. И курева дай, из запаса. Немецкими сигаретами, и верно, не накуришься.

— Сделаем, — крякнул старшина. — Я им пайку приберег…

— Теперь слушайте. — Прохоров присел на ящик, и группа сгрудилась вокруг. — Хитрость сработала, и рассказать немцам, как вы их выманили, некому. Но сработало раз — второй не полезем.

— Да как же…

Это возмутился Ваня, но тут же и умолк, заметив взгляд командира. Тот явно и сам хотел бы повторить трюк, но думал о том долго — может быть, все те часы, что их не было.

И Андрей Павлович Прохоров пояснил:

— Утром они найдут уничтоженный расчёт, поднимут тревогу, усилят бдительность. А вот сам принцип мы запомним: не лезть силой, если можно заставить немца самому выйти из укрытия. Следующая вылазка будет другой. Пьетро, обдумай на досуге новый план.

— Есть, обдумаю, — кивнул тот.

— Вот и всё пока. — Прохоров хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Отдыхать. Мне ещё рапорт по вашей вылазке писать. Не успеваю я на вас рапорта строчить: то часовых убрали, то саперов подловили, теперь вот минометчиков ликвидировали.

— А вы, товарищ командир, не каждый день пишите, — предложил Ванька. — Вы копите. За недельку наберётся — и всем чохом подавайте.

Бойцы заулыбались, Кузьма стравил смешок в кулак.

— Не положено, Семибородов, — сказал Прохоров, но в голосе смешинка всё же завелась. — Каждый результат докладывается в тот же день. Порядок. Однако кое-что сделаем и разом — на всех четверых наградные подам. За эту вылазку точно заслужили.

Он ушёл к себе, в свой рабочий угол, спать не стал ложиться. Группа, гремя котелками, потянулась за Коровиным — получать заслуженное. Только Ванька чуть замешкался, придержал Кузьму за рукав и зашептал, давясь смехом:

— Слыхал, Кузя? Зелёнка-то нас хвалит. Представление, говорит, подам. А помнишь, как мы кирпичом сверху кидали, когда он только заявился? Он тогда мордой в землю, а мы за стенкой сидим, хихикаем.

— Было дело, — прогудел Кузьма. — Воспитание на пользу, стало быть, пошло. Ну или мы дураки были.

— Щас не разберешь, шо помогло-сработало, — мотнул головой Ванька. — Он тогда совсем зелёный был, только одни лозунги от него и слышали. А теперь гляди — прямо настоящий командир. Как есть. Кхе.

Кузьма согласно кивнул:

— Теперь — командир.

Они получили у Коровина своё и разошлись по нарам.

Саян поднялся на второй этаж и пристроился в темноте проема с винтовкой ждать «рябчика». Так он называл неосторожных «утренних» немцев, что на зорьке, бывало, высовывались из окопов посмотреть на Дом Потапова. Обычно в чистых шинелях и не поцарапанных касках, потому как новенькие, из пополнения — всем хотелось поглядеть на этот дом, непременно, видимо, наслышаны были.

Занималась заря, и вот-вот должен был появится очередной «рябчик».

* * *

После ночного перехода группа оберст-лейтенанта Рейнгардта обживала сухой бетонный подвал в тылу немецких передовых позиций, в заводском поселке. Здесь решено было основать временное жилье, отсюда делать вылазки. Тыловая служба полка оберста Хольца, приятеля Лангенау, даже снабдила их всем необходимым, выделив для доставки всего этого небольшой вездеход.

Фогель таскал из машины внутрь «логова» патроны, консервы, маскировочные сети, свёрнутые дерюги для лёжек, которыми разжились здесь, в командном пункте. Никто ему не помогал, да он и не просил. Долговязый, нескладный, он сновал от машины к подвалу, а стрелки сидели на ящиках и смотрели будто сквозь него.

Лишь Мозер иногда свысока поглядывал на одноклассника, и теперь цепко держал на коленях свою новую винтовку с четырёхкратным прицелом. Было утро, все устали, но при командире делали вид, что еще

Рейнгардт разложил на ящике карту, придавил углы камешками, и стрелки сошлись вокруг.

— Слушайте задачу. Искать Призрака в этих развалинах мы не будем. Пустая трата времени. Мы предложим ему свою цель.

Рейнгардт ткнул пальцем в квадрат заводского корпуса на карте.

— Вот этот цех, у северной окраины. Кесслер, запоминай. Там наверху найдешь пролом. Хорошее место для снайпера: высота, фон, сектор широкий, отход есть.

Кесслер помотал головой:

— Но… не слишком ли очевидное это место?

— Слишком, именно что слишком. Поэтому сделаешь там ложную лёжку. Дважды за день покажешь конец ствола, не больше, так, чтобы самому не высовываться. И привяжи где-нибудь рядом к торчащей арматуре узкую серую полоску ткани. Пусть болтается на ветру.

— Ветроуказатель?

— Он самый. Для снайпера помощник. Он увидит и решит, что стрелок где-то в поле видимости флюгера. А потом начнёт искать того, кому этот лоскут нужен.

— А если поймёт, что это декорация?

Рейнгардт усмехнулся.

— Для этого у нас есть запасной план. Ростовцев, Мозер — ваши сектора здесь и здесь.

Рейнгардт провёл пальцем по карте, задержался, потом перенёс его чуть левее.

— Нет. Мозер, вы отсюда. Ростовцев — из этого квартала. Возьмёте подходы к ложной позиции с двух сторон. Я останусь глубже, здесь, и буду смотреть за обоими секторами. Кесслер, вы займете левый фланг и развернетесь на девяносто градусов… отойдете примерно на километр. Будете контролировать дальние подходы, ваша задача, по большей части, касается наблюдательного охранения. Чтобы Призрак нас не обошел по этим развалинам. Здесь много строений, удобных для прохода.

Он поднял глаза.

— Связь между нами всеми, кроме Кесслера, он слишком далеко будет — держит фельдфебель Хаас. Он придумал простую систему сигналов. Сегодня выучите.

— Сигналов? — переспросил Мозер. — Флажками?

— Не говорите глупостей, Мозер, конечно нет. Я пока ещё не сошёл с ума.

Хаас усмехнулся и пояснил:

— Маленькие зеркала. Моя позиция будет выбрана так, что каждый из вас сможет меня видеть, а вот с русской стороны она закрыта строениями. Зеркало показываете на секунду, не больше. Один короткий блик — движение в секторе. Два — цель остановилась и наблюдает. Три подряд — ваша позиция раскрыта, уходить. Длинный блик — цель установлена, но огонь не открывать.

— Почему же не открывать? — почти сердито озадачился Ростовцев.

— Потому что это может быть ложная цель… Или не снайпер.

Мозер нахмурился.

— А если солнца не будет? Для зеркала ведь нужен хоть небольшой луч.

— Правильный вопрос. Тогда запасной способ, — сказал Хаас. — Карманный фонарь в пасмурную погоду. Те же сигналы — один, два, три.

Рейнгардт кивнул.

— Первый день — лежим и наблюдаем. Разведка, присматриваем оптимальные позиции. Это всё я вам объяснил предварительно, по карте. А там по местности сориентируемся с точностью.

Фогель, тащивший последний ящик, поставил свою ношу на землю и слушал. Ему никто не приказывал выйти, о нём просто забыли. И он увидел не бывшего одноклассника и его товарищей. Эти пятеро не были похожи на солдат, которых он знал. Солдаты боялись, мёрзли, ругали войну. Эти же были увлечены предстоящей охотой.

Следовало нести очередной ящик в подвал, но Рудольфу непременно хотелось послушать их стратегию. Он, к этому времени, прилично устав, уронил ящик, мясные консервы покатились. Рудольф принялся судорожно их собирать, подумывая о том, что так и не стал таким, каким был хотя бы до ранения, не говоря уж о том, чтобы набрать силы, а ещё о том, как удачно он уронил этот ящик, потому что есть повод послушать разговоры стрелков.

А потом вдруг холодок прошел по спине Рудольфа. Ведь он уже понял, что Рейнгардт за ним пристально наблюдает, и готов был поклясться, что не зря тот вдруг взял его с собой. Проверяет…

— Фогель, — сказал Рейнгардт, не оборачиваясь, и Рудольф вздрогнул и застыл, не успев толком разогнуться.

— Кофе. Всем.

Рудольф облегченно выдохнул:

— Яволь, господин оберст-лейтенант.

* * *

Астрахань

Баржу тянули по реке уже вторые сутки. Таня, пока не могла сама держаться на ногах, просилась у санитаров наверх. Но те были непреклонны:

— Носить туда-сюда, у нас сил на всех не хватит.

Лежать внизу, в трюме, было тяжело: там, на соломе, тесно лежали раненые, то охали, то тихо выли от боли, а то и бредили вслух, и от непрерывных стонов делалось душно и тошно. Наверху хотя бы чувствовался ветер с реки.

Девушка собралась с силами и попыталась взойти по лестнице. Как вдруг голова закружилась, она чуть не упала, благо помог один боец с перебинтованной шеей.

— Куда ж несет тебя? — уставился он. — Ведь еле стоишь.

— Помогите… — улыбнулась Таня. — Мне надо… там воздух. Подышать хочу.

— Вон что. Так ты держись… — подставил он свое плечо, видно, что-то такое уловив в её бледном лице. — Потихонечку… во-от.

И вот Таня сидела у борта, привалившись к надстройке. Волга здесь была уже не та, что под Сталинградом. Широкая и ленивая, в низких камышовых берегах. Сначала перестало греметь. Потом она поняла, что больше не горит небо. К концу первых суток навстречу стали попадаться промысловые баркасы, и Таня подолгу смотрела на них: люди сидели в этих лодках и тянули сети.

Кормили в пути скудно: один раз сухари, кипяток, один раз жидкая каша. Воду давали понемногу, кого-то, правда, поили чаще. Кому-то вообще не давали пить, мол, нельзя. Раненые не роптали. Все понимали, куда их везут, и слово «Астрахань» передавали по барже вполголоса, от лежанки к лежанке.

— Повезло нам, — сказал сосед по борту, изможденный боец с култышкой вместо кисти. — В Астрахань попасть — это, считай, вытянули счастливый билет. Мне ещё в том госпитале говорили: врачи-то везде хорошие, а вот кормить так, как там, нигде не кормят.

— Чем же там кормят? — спросила Таня, чтобы что-то спросить.

— Рыбой, — сказал боец со значением. — Рыбный день у них там, сказывают, всегда. Зато досыта.

* * *

К городской пристани баржа подошла около полудня.

Пристань гудела. Буксир ещё разворачивал их против течения, а на берегу уже пришли в движение люди: санитары с носилками, медсестры, местные женщины в рабочей одежде, подростки. Все помогали. Быстро перекинули дощатые сходни, и началась выгрузка.

Тяжёлых перетаскивали на носилках и рядами оставляли в больших палатках сортировочного пункта, что стоял на утоптанной площадке

«Ну а разве это не крайний случай? — подумала Таня. — Самой сойти… у санитаров и рабочих с носилками работы и так хватает».

И первое, что она увидела на берегу, были огромные закопченные котлы. Два больших котла висели над огнём в стороне, почти у самой воды, и над ними столбом стоял пар. Пахло варёной рыбой так густо, что у Тани, не евшей толком двое суток, рот в один миг наполнился слюной. Она села на лавку, что рядами были расставлены сразу на пристани. Между ранеными уже сновали подростки, мальчишки и девчонки от десяти до пятнадцати: разносили кружки и котелки.

В свой черёд к Тане подошла рыжая девочка, худенькая, в большом, не по росту, расстегнутом полушубке, с котелком в обеих руках.

— Возьмите, тётенька. Осторожно, горячая.

В котелке была уха. Вернее, бульон. Таня глотнула и на секунду закрыла глаза. Как вкусно. Только рыбы там и нет почти. А говорили, кормят хорошо. Только потом она догадалась, почему так.

В трёх шагах, у крайних носилок, вдруг закричали:

— Врача! Врача сюда!

Над носилками склонились двое. Молодой боец, которого только что снесли с баржи, лежал, запрокинувшись, и котелок с ухой стоял возле его головы нетронутый. Врач в халате поверх ватника присел рядом, взял руку, подержал. Поднялся и пошёл к следующим носилкам, не сказав ничего.

Рыжая девчонка недолго постояла над носилками, потом молча взяла нетронутый котелок и понесла другому раненому.

Рядом пожилой боец с култышкой, получив свою кружку, заглянул в неё и жалобно сморщился:

— Дочка, а рыбки бы? Одна юшка ведь. Вона у вас её сколько, рыбы-то, — он кивнул в сторону берега.

— Рыбки вам нельзя, — строго сказала девочка, как говорят взрослые, когда повторяют за врачами. — Это белуга. Вы с голоду, вам от неё сразу худо станет. Сперва юшку пейте. Отойдёте — тогда и рыбки дадут.

Боец покорно вздохнул и стал пить мутный отвар.

А Таня посмотрела туда, куда боец кивнул. От воды к котлам подъезжала подвода, и на ней лежала одна рыбина. Целая туша больше человеческого роста, даже хвост свешивался с заднего края. А возле сарая двое мужиков в фартуках разделывали такую же: пилили тушу двуручной пилой, упираясь коленом, и пила ходила туго, как по сырому дереву. Чуть дальше, у мостков, женщины в клеёнчатых передниках потрошили рыбу помельче, и одна выгребала из вспоротого брюха в ведро тяжёлую зернистую икру.

— Икру собирают, — перехватила её взгляд немолодая пухлощекая санитарка, что записывала ходячих в тетрадку. — Чего глядишь, милая, не видала такого никогда? У нас тут рыбный день всегда. После кровопотери рыба в самый раз, так врачи и говорят. Ну-ка, фамилия, часть?

Таня назвалась. Санитарка писала, а сама всё говорила, скороговоркой, привычно:

— Рыбы здесь нынче — старики такого не упомнят. Дед Матвей, вон, что подводы гоняет, божится: вся волжская рыба от войны вниз скатилась. Наверху грохот, вода дрожит, вот она и ушла, где потише. — Она захлопнула тетрадку. — Так что ешь, милая. Тут отлежишься, врачи хорошие.

У крыльца госпиталя, поодаль от сортировочных площадок, стояла полуторка с откинутым бортом, и возле неё было своё движение: грузили какие-то фанерные щиты, узлы, коробчатые футляры.

— Артисты, — сказал кто-то из уже местных раненых, уловив Танин взгляд. — Концерт сегодня давали. Ух как поет… Аж сердце заходится.

Таня посмотрела.

От крыльца госпиталя к машине шла женщина. Она была в пальто, наброшенном на плечи, а под ним виднелось платье, тёмное и длинное, совсем не по нынешним временам. Тёмные волнистые волосы, высоко поднятый подбородок. Шла эта женщина неторопливо и спокойно, как по сцене. Так здесь не ходил никто.

Следом за ней семенил суетливый молодой человек с кофром, в каких носят баяны и аккордеоны, на ремне. Мужчина этот забегал то справа, то слева, что-то говорил, заглядывал женщине в лицо, подавал руку у борта полуторки. Руки, правда, та не приняла. Поднялась сама, села в кузове на лавку и стала смотреть поверх голов, вверх по реке, куда-то на север. Туда, где был Сталинград.

— Товарищ Звягинцева, — уважительно пояснил местный раненый, тоже глядевший на женщину. — Из саратовской филармонии, фронтовая знаменитость. А это при ней аккордеонист ейный, ухажёр. Вьётся, вьётся, а она его, гляди, и не замечает вроде как…

— Красивая, — сказала Таня. И отвела глаза. Потом снова посмотрела.

Женщина в кузове вдруг повернула голову и встретилась с Таней взглядом.

Полуторка фыркнула выхлопом, тронулась. Артистка, уловив Танин взгляд, чуть заметно кивнула ей, как кивают зрителям, прощаясь. Таня не успела ответить никаким жестом: машина уже укатила по разбитой дороге, аккордеонист в кузове что-то говорил, наклоняясь. А Тане почему-то от ее кивка стало неприятно. Она сама не поняла — почему.

— Ну что сидишь, милая? — Санитарка осторожно тронула Таню за плечо. — Идём, определим тебя в палату.

Глава 13

Выходить на очередную охоту мы собрались лишь только стемнело, выспавшись за день и хорошенько отдохнув.

Перед выходом нас напутствовал местный комбат. Командиром батальона тут оказался лейтенант, который нас встречал в первую ночь, со смешной фамилией Курдюк: немолодой и обстоятельный, до войны тянул лямку старшины-сверхсрочника, лейтенанта получил уже на фронте, умудрившись закончить краткосрочные курсы младших лейтенантов. Батальон он принял недавно: прежнего комбата убило, когда весь штаб накрыло прямым попаданием 150-мм снаряда, командиры рот выбыли по ранению, и опытнее Курдюка из командиров взводов никого не осталось.

— Вы, ребятушки, аккуратней, — говорил он, разворачивая на дощатом столе карту. — Мин тут понатыкано, страсть. Вот, глядите. — Толстый палец пошёл по карте. — Это наши минные ловушки, ставили, когда отходили: вдоль насыпи сплошняком да промеж кочегарки и трансформаторной будки. А вот тут немецкие могут быть: за литейным цехом двое наших уже подорвались. В низинку вовсе не суйтесь. Запоминайте, где ходить нельзя.

Я смотрел на карту и чесал затылок. Отметок было столько, что с одного раза не упомнишь. Копию бы переснять, да только

— Запомнили? — спросил комбат.

Я промолчал.

— Я запомнила, — вдруг кивнула Алия.

Курдюк недоверчиво поднял бровь, а мы с Гришкой только переглянулись. Мы-то уже знали эту её способность: раз увидела — как сфотографировала. А всё-таки каждый раз удивлялись.

Я попросил комбата показать, откуда по батальону работают немецкие снайперы. Курдюк нахмурился.

— Стреляют, стреляют, сволочи. За неделю больше десяти человек. Всё больше вот отсюда бьют, с высоких мест, скорее всего. — Палец пошёл по карте снова. — Тут цеха высокие. С земли-то в наших развалинах много не настреляешь: завалы кругом, обзору нет. Вот они и лезут повыше, на верхотуру. Там их ловить нужно.

Я склонился над картой. Высота в этих кварталах и вправду много давала: если смотреть поверх завалов, открывались дальние сектора, каких с земли не взять. Но и стоила она дорого: всякий уцелевший верхний этаж немец просматривал в первую очередь. Я расспросил про высокие здания на участке и приметил несколько. А одно из них, на нейтралке, приглянулось мне особо.

— А это что за дом?

— Это? Контора старая, заводоуправления. Ещё с царских времён стоит. Четыре этажа, стены в метр, кирпич такой, что и снаряд не берет. Только пустая она, ребятушки. Подступы к ней голые, простреливаются насквозь, кругом мины. Наши туда дважды совались, да и немец совался. Людей полегло много, и бросили её обе стороны. Да и стоит неудобно, в стороне.

— Вот туда мы и пойдём, — твёрдо проговорил я, всё ещё глядя на карту. — Днём к ней не подойти, это верно. А ночью тихо просочимся. На то и расчёт: раз туда никто не ходит, значит, никто нас там и не ждёт.

Тишина висела недолго.

— Положим, неким чудом проберётесь, да все втроём. А стрелять как будете? — недоумевая, спросил комбат. — Вмиг вас срисуют.

— В первый день на новом месте, — произнёс я, а Гриша и Алия уже знали, чем закончу, — стрелять не надо. Осматриваемся, изучаем местность и выбираем наиболее подходящую позицию. А там видно будет.

— Ну если так…

Напоследок я спросил про боеприпасы, мы-то свои потратили подчистую почти. Курдюк снял фуражку, поморщился.

— Много не дам, ребятушки. Рад бы, да у самих каждый патрон на счету. Подкину по паре обойм, не обессудьте.

— И на том спасибо. Патроны добудем.

— А постойте-ка! Во-от. — Курдюк поднял палец, будто вспомнив. — Насчёт того, что добудете. Есть у меня для вас гостинец. — Он кивнул комсоргу, и тот выволок из угла два немецких автомата и подсумки. — Трофейные. Толку нам от них немного: патрон не наш, магазинов всего по два на ствол. А вам на рубеже в самый раз: с убитого автоматчика рожок снял — и снова богатый. Берите.

Мы отказываться не стали, взяли. Гришка тут же повесил автомат на плечо и приосанился.

Прощались с лейтенантом Курдюком коротко, но тепло.

— Может, свидимся, — пожал я ему руку.

— Может… задача у вас важная… уничтожать снайперов противника, мне уже из штаба приказали оказывать всяческое содействие. А работы вам, гляжу, только прибавляется.

Он был прав — снайперов в Сталинграде становилось больше с обеих сторон. Немец, завязнув в развалинах, вёз в город стрелков с оптикой и сколачивал штурмовые группы по подобию Красной армии. Наши стрелки множились по-своему: прямо на месте из самых метких бойцов получались снайперы. Была моя школа в госпитале. Были и другие мастера, что учили между боями, что называется, с колес.

* * *

Вышли мы на позицию ночью, чтобы к рассвету уже сидеть в ней тихо. Двигались промеж зданий и завалов, обходя воронки и развалины. Пока что не особо прятались, это еще была наша территория.

Гришка иногда что-то бормотал, Алия же молчала. С того самого выстрела из барака, когда она нажала на спуск поперёк моего приказа, спасая Настю из лап гитлеровцев, она стала ещё тише обычного.

Я ей ничего не выговаривал. Окажись я на её месте, я бы, наверное, поступил так же. И вот сейчас, когда мы остались вдвоём, а Гришка уполз вперед разведать проход, я сказал ей:

— Ты тогда сделала выбор: отложила нашу задачу, чтобы спасти чужие жизни. Я тебя не осуждаю. Всё обошлось, и слава богу. Но в следующий раз так не делай.

— Потому что наши жизни ценнее? — Она глянула исподлобья.

— В стратегическом смысле, Алия. Потому что мы уничтожаем снайперов. Сгинем, и завтра вражеские стрелки положат кратно больше наших. Вот и вся арифметика. Понимаешь?

— Да… Только как же можно взвешивать жизни, сравнивать? Количеством или же по ролям? Это сложно…

— Привыкай.

Она помолчала. Потом проговорила:

— Понимаю, товарищ командир. Умом понимаю. А за тот случай… они ещё заплатят… Я счет буду вести. За одного нашего десять немцев.

— Хороший счет, — кивнул я. — Одобряю.

— Спасибо.

— За что?

— Что взяли меня… — улыбнулась девушка, а потом насупилась. — Только я не все сказала… У меня сестра есть. То есть была. Двоюродная, Гульнара. Мы погодки, летом вместе у бабушки жили, она мне как родная. Перед самой войной она со своей матерью, с тётей Фаридой, уехала в Гомель: тётин муж там на заводе работал. Писала мне: город зелёный, дом хороший, приезжай в гости… — Алия перевела дыхание. — А в сорок первом туда-то немец и пришёл, и связь с ними оборвалась. Их соседка ушла с партизанами к нашим и уже оттуда отписала моей матери, как всё было. Они за водой пошли, к колонке. Днём, при людях. Патруль навстречу. Солдаты Гульнару за руки — и потащили, смеются. Куда — понятно куда. Фарида-апа в них вцепилась, кричала. Её прикладом сбили, а уже лежачую сапогами отходили, пока не затихла. А Гульнара вырывалась, и один озлился и не стал ничего ждать, застрелил её. Прямо там, у колонки, при всей улице. Так и лежала Гулечка в натёкшей луже, и подойти к ней до темноты никто не решился. А у этого барака, — сказала она, наконец, — всё было так же. Как в том письме…

— Я понимаю, почему ты выстрелила. Но теперь ещё лучше понял. Только в следующий раз жди команды. А за Гульнару и Фариду мы ещё спросим…

* * *

Мы бесшумно двигались через заводские дворы, обходя отмеченные на карте Курдюка минные места. Алия шла второй

В одном из разбитых дворов, у пролома, уходившего под землю, наткнулись на тела наших. Трое бойцов лежали там, где их застал бой: у бреши в стене, лицом к западу. Ещё с тех дней, когда батальон отходил. Прибрать их было некому, тут пока что раскинулась нейтралка.

Я присел возле крайнего. Винтовка Мосина лежала рядом, и подсумки на ремне были полны обойм.

— Спасибо, браток, — тихо сказал я, расстёгивая клапан и вынимая обоймы. — Извини, что похоронить не можем.

Алия и Гришка молча собрали патроны с остальных. Еще нашли немецкую гранату-колотушку. Вещь нужная, хотя по сравнению с нашей эфкой громоздкая и не такая надежная. Могла за все эти дни и отсыреть под дождем.

Дальше мы двинулись уже ползком. Где здесь рубеж — не понять, все вперемешку: тут наши, рядом вклинились немцы, а посередине лоскут территории, вроде, пустой, а вроде и нет. Дважды пришлось брать далеко в обход: уж слишком близко слышались то голоса, то звяканье котелка. А один раз мы едва не вышли на немцев в лоб.

Выдал их запах: из отдушины фундамента осыпавшегося здания у самой земли тянуло дымком и чем-то съестным, и, приглядевшись, я различил в щели тусклый красноватый отсвет. Немцы обжили подвал разбитого цеха и топили печурку, замаскировав её как умели. Изнутри глухо доносился говор.

— Гранату бы туда, — еле слышно выдохнул Гришка, кивнув на отдушину.

— Неизвестно, сколько их… — прошептал я. — И часовые наверняка где-то рядом. Опасно, Гриш, у нас другая задача…

Проползли мы на брюхе вдоль стены, забирая правее, и вот, наконец, удалось встать и идти пригнувшись, держась тени стен. Вскоре за развалинами показался тёмный массив конторы.

Вблизи дом оказался ещё внушительнее, чем на карте. Четыре высоких этажа, фасад будто бы в лунках — снаряды выгрызли оттуда куски, местами обвалили кровлю, взрывной волной вышибло все стёкла до единого, а дом стоял.

— Ждем… — скомандовал я. — Слушаем, смотрим и принюхиваемся.

Обоняние для снайпера штука тоже важная. Особенно в темноте, когда на глаз надежды нет. Так выждали мы с четверть часа, даже и больше. Ничего подозрительного.

— Вроде, пустой, — прошептал Гришка. — Ни звуков, ни часовых, ни огонечка не видно.

— Вперед. Я первый, Валиева за мной на расстоянии пяти шагов, Демидов замыкающий. Глядеть в оба.

Взяли на изготовку автоматы, внутрь пробрались через брешь в торце, центральный вход благоразумно обошли стороной. В доме темно и глухо. Только скрипела под ногами штукатурка и битое стекло.

— Фонариком бы, — шёпотом заикнулся Гришка.

— Да ты что, Гриш, нельзя фонарик. Проёмы пустые, свет за версту видать. Стоим да ждем… Пусть глаза привыкнут, вот и будут вместо фонаря.

Снова пауза. Слышно только, как Гришка сопит. Прошло несколько минут, а глаза так и не привыкли, вернее — уже не могли бы привыкнуть к тьме лучше, чем теперь.

Пошли на ощупь, стараясь ступать мягко — каждый шорох гулко отдавался в пустом доме. Но у Демидова это не слишком хорошо выходило, так и скрипел он сапогами по штукатурке, чуть ли не до визга.

— Тише ты, — шикнул я на Гришку, когда под его сапогом особенно смачно треснуло.

— Да я и так на цыпочках!

Под ногой у Алии что-то белело. Она нагнулась, подняла, поднесла к лицу.

— Окурок, — шепнула она и потянула носом. — Табаком ещё слишком пахнет.

Я взял у неё. Окурок был явно от немецкой сигареты. И бумага сухая, ничуть не отсыревшая.

Кто-то сидел в этой пустой конторе, и совсем недавно. Не все, значит, как считал Курдюк, отсюда разбежались.

Мы аккуратно шли дальше, осматривались. Лестница оказалась разбита. Перила сорваны, ступени выщерблены, а меж вторым и третьим этажом пролёт и вовсе просел и держался на гнутых арматуринах. Шагать нужно было осторожно, а пролет всё равно покачивался под ногой.

Поднимались по одному, держась вдоль стены, пробуя каждую ступень. И я почему-то подумал: Кузьму такая лестница нипочём бы не выдержала. То и дело вспоминал своих из Дома Потапова.

Наконец, таким вот шагом мы добрались до четвертого этажа. Наверху было просторно, сквозило. Когда-то тут сидело заводское начальство: угадывались большие кабинеты с обвалившимися перегородками, перевернутыми шкафами и обгоревшими столами. У окна лежала сорванная чугунная батарея. Оконные проёмы глядели на три стороны разом, и это было то, что надо: нас трое, по стороне на каждого.

— Вот это место! — удовлетворённо прошептал Гришка, оглядевшись. — Да отсюда ж полгорода видать.

И тут же, не теряя времени, полез оборудовать себе позицию. Натаскал откуда-то обломков досок, соорудил из них подставку под цевьё, пристроил винтовку, повёл стволом. Доски заходили ходуном.

— Это что за сопли? — спросил я, подойдя.

— Упор, — гордо сказал Гришка.

— Упор… В момент выстрела он у тебя качнётся, и пуля уйдёт в молоко. Опора гулять не должна. Кирпич, кладка, железо. Разбирай, пока сам не завалился. И ещё запомните, обоих касается: в проём не лезть. Встаём в глубину комнаты, чтобы снаружи ни ствола, ни лица, ни вспышки. Пусть темнота на нас работает. Сюда все смотреть будут.

Гришка насупился, посопел, но спорить не стал. Разобрал свои дощечки, сложил у проёма горку из целых кирпичей, сверху пристроил скатку, а уже на скатку винтовку. Повёл снова стволом: ни дрожи, ни люфта.

— Вот это другой разговор, — одобрил я.

Алия справилась без подсказок. В простенке у её окна торчал обломок вывернутой железной балки. Она уложила на него свёрнутую плащ-палатку, сверху винтовку, попробовала плечом: упор вышел неподвижный.

Себе я облюбовал обгоревшее окно. Подтащил уцелевший стол. Лег на столешницу на уровне окна, подложив под цевье выдвижной ящик от тумбы. Массивный, он был сделан из толстого дерева, а не из фанерки, вдобавок, обеспечивая неподвижность, я набил его обломками кирпичей. Стало совсем крепко.

Гришка тем временем закончил маскировку, отряхнул ладони и блаженно потянулся.

— Ну всё. Можно и вздремнуть до света. Командир, кто первым дежурить?

— Спать собрался? — Я повернулся к нему. — Всё ли сделано, студент? Ну-ка, вспоминай.

— А чего? — Гришка захлопал глазами. — Замаскировался, лёжку оборудовал. Запасную, вон, тоже присмотрел, у той стены. Ложную выставлять не будем, я так понимаю: место тесное, внимание лишнее к

— Пути отхода не разведаны, — ровно подсказала Алия.

— А, вот ведь! Точно! — Гришка хлопнул себя по лбу. — Что бы мы без неё делали, а, Алексей? — тут же восхитился он громким шёпотом. — И минные поля запомнила, и методичку твою наизусть шпарит. Слушай, Алия, а борщ ты варить умеешь? Если и борщ умеешь, тебе вообще цены нет. Эх, вот бы мне такую жену!

— Умею борщ, — спокойно сказала Алия, проверяя свой подвес. — А ещё лучше борща умею эчпочмак. Бабушка научила.

— Это чего такое? — подозрительно спросил Гришка. — Звучит как-то… странно. Как будто лягушки хлюпают.

— Пирожки такие, треугольные. С мясом, с картошкой, — Она повела рукой в воздухе, показывая треугольник. — После победы напеку, попробуете. А замуж я не собираюсь. Немца надо с нашей земли гнать, а не свадьбы гулять.

Сказала она это строго, но тут же не выдержала и разулыбалась.

А Гришка приободрился. Похоже, такой стимул побольше бить немцев, если только он ему требовался, был пареньку вполне близок и понятен.

* * *

Ночь неспокойная. Город перед нами был как на ладони: чёрный, ломаный, с дальними сполохами. Один за одним бухали взрывы, не переставая что-то горело. Могло показаться, что это зарево закатное, но тянуло дымом и гарью, и сразу становилось ясно, что полыхают пожары. Изредка черноту неба перечеркивали огоньки трассеров. Где-то в небе гудели самолеты, наши или немецкие — не разберешь.

Мы разобрались с оборудованием снайперских гнезд, и я поставил задачу подготовить запасные пути отхода.

— Как пришли, так и уйдём, — пожал плечами Гришка. — Через торец и двором. Ну или через парадный.

— Это самый очевидный путь. А теперь смотри сюда. Прижмут нас в этом доме — куда немец первым делом кинется? Туда же, на этот очевидный путь. Перекроет, и дело в шляпе, вернее, в кепи у него: мы тут как в ловушке. Дом хорош, пока из него есть выходы, о которых знаем только мы. Поэтому слушай приказ: вдвоём вниз, обшарить дом, найти запасные лазы. Подвал, проломы, вентиляционные ходы. Потом доложите.

— Вдвоём? — Гришка покосился на Алию. — Без тебя?

— Учитесь работать парой и без няньки.

— А вдруг мы чего не так сделаем?

— Тогда мы все погибнем, — спокойно сказал я.

— Тьфу, ёлки колючие! — Гришка аж поперхнулся. — Не, так не пойдёт!

— Значит, сделайте всё как надо. — Я улыбнулся. — Привыкайте к самостоятельности. Вперёд.

Они двинулись к лестнице, и я окликнул вдогонку:

— А оружие?

— Да куда с винтовкой-то по щелям лазить, — сморщился Гришка. — Она длинная, несподручная. Мы ж только глянуть.

— Запомни раз и навсегда: без оружия — никогда и никуда. Хоть до ветру. Винтовки оставьте, возьмите автоматы.

Гришка охотно сгрёб оба трофейных автомата и протянул один Алие. Та взяла неловко, подержала на весу и нахмурилась:

— Я из автомата не умею.

— Для снайпера наука невеликая. Смотри. — Я взял у неё MP. — Рукоять затвора отводишь назад до упора. Хочешь поставить на предохранитель — заводишь её в этот вырез. Перед стрельбой освобождаешь. Бьёшь короткими, по два-три. Долго держать спуск не надо — ствол полезет вверх. Поняла?

— Да.

Я знал, что она это сказала не для того, чтобы что-то ответить — и вправду всё усвоила. Через минуту они ушли вниз, в темноту, осторожно ступая по битому стеклу: Гришка впереди, Алия следом.

А через три минуты вернулись чуть ли не бегом.

— Почему так быстро? — нахмурился я.

Гришка, тараща глаза, едва переводил дыхание:

— Командир! Там… там…

— Ну говори уже!..

Глава 14

— Там кто-то есть, — проговорил Гришка, сжимая немецкий автомат.

— В каком смысле кто-то? Люди? Немцы?

— Не знаю!

— Как это — не знаешь? — нахмурился я.

Не знает, а прибежал, будто с пожара.

— Они спят! — торопливо добавил Демидов.

— Что?

— Ну, мы пошли первый этаж обследовать, как ты велел. Все выходы искать. И в угловой комнате, в дальнем крыле, слышим: сопит кто-то или храпит даже.

— Не показалось? Может, это крысы шумят?

— Ага. Крысы разве сопят? — возразил Гришка. — Я осторожненько подошёл, заглянул. Света мало, но там точно фигуры какие-то, люди на полу спят.

Хоть какая-то картина, но всё равно ничего не ясно.

— Сколько?

— Не знаю. Много.

— Странно, — я потёр подбородок.

— Может, фашисты? — предположил Гришка. — Засели тут.

— Нет. Были бы фашисты — мы бы наткнулись на часового.

— Тогда, может, наши?

— Ну нет. Тогда точно наткнулись бы на часового. Ты что скажешь? — повернулся я к Алие.

— Я тоже слышала это сопение, — подтвердила она. — Близко не подходила, чтобы не шуметь. Гриша один проверял. Больше сказать ничего не могу.

Я взял из рук Алии второй автомат, быстро в темном углу проверил трофейный фонарик: светит исправно, треснутое стекло на месте.

— Так… Стрелять нельзя, — начал я инструктаж. — Но в крайнем случае придётся. Поэтому забираем всё: винтовки, вещмешки, всё на себя. И будьте готовы отходить сразу.

— А чего, мы разве не проверим, кто там? — удивился Гришка.

— Проверим, конечно. Но я же говорю: если придётся стрелять, шум поднимется, и тогда уж уходим не мешкая. Через центральный не пойдем… в общем, уходим как пришли, через левый торец. Ясно?

Оба кивнули. Споро натянули на плечи вещмешки, разобрали винтовки. Алия сжимала мой парабеллум, который я выдал ей вместо автомата. С винтовкой в помещении несподручно, слишком громоздкая, и в ближнем бою перевести огонь с одного противника на другого быстро не выйдет. А пистолет или автомат — самое-то, и затвор не надо дергать после каждого выстрела.

— Патроны проверь. Сними с предохранителя, — велел я, но это оказалось лишним.

Девушка уже и сама справилась, а ведь я научил ее пользоваться пистолетом за время нашей прошлой вылазки. Сказал, что оружие самообороны для ближнего боя снайперу необходимо, но нам их не выдают, так что с фрица снимешь.

— Держись чутка за нами, — кивнул я снайперше. — Если что — спину прикроешь. Но без команды не стрелять.

— А если не успеешь скомандовать? — поинтересовался Григорий. —

— Мой первый выстрел и будет командой, если что… Готовы? Двигаем…

Мы могли бы уйти из этого дома по-тихому. Собраться, спуститься и выбраться, как пришли, и никто бы нас даже не увидел. Холодный расчёт так и говорил: уходи, Сотников, уводи группу, не твоё это дело. А сердце почему-то воспротивилось. Да и не стыковалось кое-что. Пусть это теперь немецкая сторона, но спать вот так, беспечно, без караула, немцы бы себе не позволили. Не тот народ. И наши бы выставили часового. А эти спали, как у себя дома. Кто так спит на войне? Ума не приложу…

Спустились мы цепочкой, шли без единого звука, даже под сапоги на этот раз будто бы ничего не попалось.

У поворота в дальнее крыло Гришка сунулся было вперёд.

— Там…

— Стой, — выдохнул я ему в самое ухо. — Я первый. План такой: влетаем в комнату разом. Ты от проёма сразу влево, я ухожу вправо и держим всю комнату. В проёме не задерживаться, в нём нас на фоне видно. И будь готов сразу стрелять.

Пошли последние метры. Шаг за шагом, медленно-медленно, на носках, чтобы осколок не скрипнул, чтобы камешек не покатился. Полсотни шажков по этому коридору мы одолевали, наверное, минут десять.

И вот он, тёмный проём с выбитой, обгоревшей дверью. Из него действительно явственно тянуло сопением, да ещё с простуженным присвистом.

Я показал Гришке знаками: раз. Два. Три.

Пошли!

Мы ворвались внутрь разом, я вправо, он влево. Я вскинул фонарик и полоснул лучом по помещению, по лежащим фигурам на дощатых нарах, оставшихся, видно, тут от прежних гарнизонов.

— Хенде хох! — рявкнул я на русский манер. И сразу добавил по-немецки: — Вер рюрт, ихь шиссе! (Кто шевельнётся — стреляю!)

Фигуры завозились, стали испуганно приподниматься, таращась на свет. И тут я разглядел.

Это были не фигуры. Это были фигурки.

— Ёшкин кот! — выдохнул рядом Гришка. — Это же… дети!

Среди них была одна взрослая, женщина в изодранном пальто. Она вскочила первой и тут же метнулась к детям:

— Сюда, сюда, ко мне!

Сгребла их, обняла, закрыла собой. Ребятишки сбились в кучку за её спиной.

— Кто вы? — спросил я, опуская ствол.

— Вы… вы русские⁈ — Женщина вглядывалась в темноту за фонарём, и в голосе её было столько надежды, что у меня в груди так и ёкнуло. — Наши?

Я повернул луч, посветил на себя, на Гришку.

— Как видите… свои…

— А почему… почему тогда по-немецки кричали? — Она всё не верила.

— Потому что думали, тут немцы. Кто ж ещё спит вот так на немецкой стороне? — Я шагнул ближе. — А тут, выходит, вон кто. Как вы здесь очутились? Прятались?

И она рассказала. Сбивчиво, шёпотом, то и дело оглядываясь на детей.

Ребятишки были из заводского посёлка, дети рабочих. Когда бои подошли к городу, родителей у них не осталось: кто ушёл с ополчением, кто с завода не вернулся. А она, старшая пионервожатая, так и осталась при детях в поселковом бараке: ждала, что за ними придут. Не пришёл никто. А потом в посёлок вошли немцы, и дожидаться их она не стала: увела детей. Спрятались они сперва в разбомблённом заводском овощехранилище, его привалило, и никто не сунулся, думали, что развалины. Ели квашеную капусту, сырую картошку да морковь, благо этого добра там немало оставалось. Но подступили холода, развелись крысы, а тут ещё Сенька простыл.

— Вот он у нас теперь сопит, хрипит, как мужик взрослый, особенно во сне, — пионервожатая кивнула на парнишку лет десяти, курносого, со слипшимися от пота и пыли вихрами. — Я уж боялась, услышит кто. Вот и услышали… Но это вы.

— Сколько у тебя ребятишек? — спросил я, уже считая в темноте по головам.

— Пятеро. От шести годочков до двенадцати.

— И куда же вы шли?

— К нашим хотели пробиться. К Волге.

— К Волге… — Я покачал головой. — Там сейчас линия фронта. Вам бы назад надо было, в глубину оккупации. К мирным жителям прибиться или же в дальние посёлки пробираться, где потише. Может, приютил бы кто.

— Я… я об этом думала. — Она растерянно поправила платок. — Но нам нельзя туда было… Меня, кстати, Женя зовут.

— Алексей. Это Григорий. — Я кивнул на Гришку. У проёма, охраняя коридор, стояла Алия, и я показал на неё: — А это Алия. Не бойся, она грозно выглядит, но она с нами. А почему, говоришь, нельзя было?

Женя вдруг взяла меня за рукав и потянула ближе к детям.

— Посмотрите, Алексей. Посмотрите, кто у нас здесь.

— Ну привет, бойцы! — улыбнувшись, я повёл лучом по лицам. — Дайте-ка дядя Лёша на вас посмотрит.

Ребятишки уже не жались друг к другу, щурились на свет. И среди них я увидел двоих: мальчика и девочку, похожих друг на друга как две капли воды. Чернявые, в тёмных кудряшках, с одинаковыми огромными миндалевидными глазёнками.

— Это Абраша, — тихо сказала Женя. — А это Ривочка. Брат с сестрой.

И посмотрела на меня так, что больше ничего объяснять не понадобилось.

В оккупацию им нельзя… Их бы немцы живыми не оставили, это я думал про себя, чтобы не слышала пионервожатая, а уж тем более дети. С них бы сталось и остальных заодно порешили. За то, что вместе прятались.

— А это Антошенька, — Женя повела рукой дальше, и голос у неё чуть потеплел. — Это Леночка, самая маленькая наша. А это Сеня, вы уже слышали, как он сопит. Ну вот… теперь вы всех знаете… Вы же нам поможете, Алексей? Прошу вас.

— Обязательно помогу. Как же иначе.

— А где ваш отряд? — с надеждой спросила она. — Где остальные?

— Нет у нас отряда. Нас трое… Но поможем, конечно.

Не бросим, это точно. Как помочь — вот над чем думать крепко надо. Задание наше никто не отменял. А тут — такое пополнение…

Я повернулся к детям и присел на корточки:

— Ну, ребятки. Чтоб носы не вешали, уговор? Скоро день, что-нибудь придумаем. Выведем вас, а там через Волгу переправят. И будете в безопасности.

— Дядя Лёша, — просипел вдруг курносый Сеня. — А вы папу моего не видали? Он на вас похожий, только постарше. У него тоже винтовка. Мама

— А как зовут твоего папу? — спросил я.

— Гущин, — старательно выговорил Сеня. — Гущин Степан Егорыч.

Я не стал ничего придумывать, только покачал головой.

— Не видел, братец. Не довелось.

— Эх… — Сеня шмыгнул носом. — Он сразу с рабочими ушёл, танки доделывать, когда немцы напали. Говорил: на этих танках мы им город не отдадим. Он на Тракторном нашем работал.

— А ты, выходит, знал, что там танки делают?

— Знал! — гордо просипел Сеня. — Все знали, только говорить нельзя было.

— А что с папой стало?

— Вот я и не знаю. Мама говорила: напишет обязательно. Напишет… — Сеня задумался по-взрослому. — А куда ж он теперь напишет, если мы ушли, а мамы больше нет? Дядя Лёша, вы если папу встретите, передайте: со мной всё хорошо. Что тётя Женя о нас заботится. И пусть не волнуется и крепко воюет.

У меня в горле застрял ком.

— Обязательно передам, Сеня. Если встречу. И, знаешь, я уверен: отец твой сейчас обязательно фашистов бьёт.

— Да! — просиял Сеня. — Папка у меня боевой! Я же говорю! На вас похожий!..

Женя отвернулась, шмыгнула носом, быстро вытерла щёку ладонью. Видно, знала о рабочих ополченцах с Тракторного то, чего Сеня не знал.

— Ну, чего носы повесили? — я поднялся и улыбнулся пошире. — Кушать хотите?

— Да-а! — дружно выдохнула вся мелюзга.

— Тише, тише! Первый уговор: громко не разговаривать. — Я приложил палец к губам и повернулся к Гришке: — Дуй наверх. Тащи тушёнку. Всю, что есть, на всех.

Гришку как ветром сдуло.

Ребятишки были худющие, не ели они мяска давно, хоть бы и консервированного. Пока Гришка возился наверху, я оглядел комнату. Выбрала её Женя грамотно, ничего не скажешь: окон нет, глухие стены, темнота — хоть глаз коли, снаружи ни лучика не углядишь. Если бы не Сенино сопение, даже и мы могли пройти мимо и не заметить.

Сама Женя была совсем молоденькая, девчонка ещё. Но усталость и ранние морщинки в уголках глаз говорили о пережитом пуще всяких слов. И ребятишки тянулись к ней, как к родной матери: цеплялись за пальто, заглядывали в лицо. Она не бросила ни одного. В самое тяжкое время, когда каждый сам решал, как ему выжить, она собрала чужих детей и тащила их на себе через ад.

Глубокое уважение я почувствовал к этой девчонке в изодранном пальто. Уважение и благодарность.

* * *

Кормили мы ребятишек с умом. С голодухи да после недель на сырой картошке наваливаться на мясо им было нельзя: заворот кишок обеспечен. Поэтому жир из тушёнки мы выбрали, а само мясо помельчили в котелок, прокипятили на щепочном огоньке в глухой комнате и накрошили туда сухарей. Вышло жидкое хлёбово, хоть и не слишком живописно, а самое то для отвыкших желудков.

Дети ели молча и сосредоточенно. Привыкли, видно, уже молчать. Только Леночка, самая маленькая, вдруг оторвалась от котелка и сообщила шёпотом:

— А мы морковку ели. И капусту квашеную. Много-много дней. Я на неё теперь и смотреть не могу.

— А я могу, — солидно возразил Сеня и шмыгнул носом. — Я на всё могу смотреть.

— Тише, тише, едоки, — улыбнулся я. — Уговор помните?

Женя сидела с краю и не ела: свою долю она незаметно подкладывала детям, пока я не поймал её за рукав и не заставил взять ложку.

— Спасибо вам, — тихо сказала она. — Вы не представляете, что вы для нас делаете…

Когда котелки выскребли до блеска, я собрал всех в кружок.

— Теперь слушайте меня, ребятки. Сегодня выйти уже не успеем: ночь кончается. Значит, так: сегодня отдыхаете, завтра днём отсыпаетесь, набираетесь сил. А завтра, как стемнеет, пойдём. А пока ведём себя тише мышки-норушки. Сыграем в молчанку: кто до вечера ни разу громко не заговорит, тот победил. Идёт? Сразу и начнём.

— Идёт, — нестройным шёпотом отозвалась мелюзга.

— Дядя Лёша, — Антошка, вихрастый, с облупленным носом, придвинулся ближе и заглянул мне в лицо снизу вверх. — А вы много фашистов убили?

— Много, — ответил за меня Гришка.

— А я когда вырасту, тоже солдатом стану!

— Молодец. Правда, к тому времени мы давно всех победим… Но охранять мир надо будет.

Перед тем как подняться наверх, я проинструктировал Женю: из комнаты не высовываться, детей держать при себе, по нужде — только в дальний угол коридора. На простуженного Сеньку мы отдали все три наши плащ-палатки: мою, Гришкину и Алии. Свернули из них лежанку-кокон, укутали парня так, чтоб торчал один курносый нос.

— И вот ещё. — Я достал из нагрудного кармана бумажные пакетики из своего неприкосновенного запаса, которыми разжился еще в госпитале. — Тут порошки. Аспирин, от жара. Вот стрептоцид, это если горло разболится, задышит тяжело. Разводи в кипячёной воде, давай понемногу. Всё что есть.

Женя взяла пакетики бережно, как драгоценность.

* * *

А с рассветом мы заняли свои позиции наверху.

— Сегодня наблюдаем, — напомнил я Гришке и Алие. — Стрелять нельзя. Никак.

— Даже, если снайпера увидим? — уточнил Гришка.

— Даже, если самого Гитлера.

— Ну уж, если Гитлера…

— Даже Гитлера, Гриша. — Я не улыбался. — Сам подумай. После выстрела из такого дома надо немедленно уходить: немец засечёт и накроет. А как мы уйдём немедленно? С пятью ребятишками на руках? А? Вот то-то. Поэтому правило на сегодня железное: в первый день примечаем. Оно, кстати, и вообще полезное, это правило.

— Это почему?

— Потому что в первый день ты ещё слепой. Чего-то не понял, чего-то не заметил, не срисовал. Выстрелишь сгоряча — и вылезет тебе это боком. Сначала пойми место, потом стреляй. Так что сегодня всё по плану: лежим, смотрим, запоминаем. А завтра вы уходите.

— Что? Завтра мы уходим? — Гришка так и вскинулся. — Это как это «вы»? А ты?

— А я остаюсь. Вы завтра тем же маршрутом выводите Женю с детьми к Курдюку. А я продолжу наблюдать. Повезёт — высмотрю кого-нибудь из снайперов, может, из той пятерки, про которую Семен рассказывал.

— А если не повезёт? — нахмурилась Алия.

— Тогда сменю позицию и буду искать другой подход, так сказать.

— Командир. — Гришка набычился. — Мы тебя одного не оставим. Давай мы детей сдадим и вернёмся?

— И что ж нам, там сидеть и ждать у моря погоды?

Я задумался.

— Зачем ждать. Смотрите сюда.

Я подвёл их к стене соседнего кабинета. Там, перекошенный, засиженный мухами ещё с мирных времён, висел довоенный плакат: строгая женщина в красной косынке грозила пальцем, а по низу шла надпись большими буквами: «Уходя, гасите свет!»

— Смотрите: если мне придётся уходить отсюда, я под этим плакатом, в углу, угольком напишу номер квадрата, в котором меня искать.

— Какого ещё квадрата? — не понял Гришка.

Я разложил на подоконнике нашу карту, перерисованную когда-то от руки, а за это утро дополненную моими пометками и схематичными изображениями строений: я нанёс на неё всё, что высмотрел с этой верхотуры. Потом расчертил карандашом сетку и пронумеровал клетки, слева направо, ряд за рядом.

— Вот. Каждая клетка — квадрат, у каждого номер. Запоминайте нумерацию. Алия, особенно ты: у тебя память лучше.

— Я запомнила, — сказала она, внимательно лист разглядывая.

— Теперь дальше. — Я подвёл их к угловому проёму. — Видите, арматурина торчит из кладки? Её и снаружи видно, на просвет. Даже ночью силуэт читается.

Я подошёл, покачал прут: сидел он в кирпиче крепко. Тогда я навалился всем телом, и железо нехотя подалось.

— Гнётся. Значит так: если арматура согнута дугой — сюда не суйтесь. Здесь засада или за домом следят. Если её хорошо видно, прямая — можно заходить.

— Хитро! — восторженно выдохнул Гришка. — Главное, ты это… если жарко станет, успей пруток-то согнуть.

— Уж постараюсь.

* * *

Солнце поднялось и залило заводскую территорию до самых немецких позиций. На дальнем рубеже, если приглядеться, копошились их расчёты: в оптику их было видно хорошо, невооружённым глазом — так себе, серые точки-мурашки.

Мы разобрали приборы. Я взял бинокль, Алие достался легкий перископ, который подарил мне еще Пашка, тот сержант, подразделению которого мы с Саяном помогли.

А после началась самая нудная и самая важная снайперская работа: наблюдать, почти не шевелясь.

— Докладывай, что видишь, — велел я Гришке.

— Вижу… — Гришка засопел в бинокль. — Вижу дальний цех, крыша провалена в двух местах. Вижу трубу, на ней, вроде, наблюдатель ихний сидел, а теперь нет. Вижу дом с обгорелым фасадом, окна пустые. Пулемётная точка у насыпи, мешки свежие. Проволока в три кола перед ихним передком. Пока всё. Ничего странного не заметил.

— Вот и запоминайте. Всё, до последнего кустика. Потому что искать надо не только движение или замаскированного человека. Запоминайте саму обстановку. Появился кустик, где его вчера не было. Щель в стене стала шире или темнее. Нора была — и вдруг исчезла, прикрыли её. Любая такая мелочь означает одно: там ночью поработали руки. А чьи руки ночью готовят позицию, сами понимаете.

— Ясно, — отозвались оба.

Часа через два Гришка вдруг напрягся.

— Вижу! — просипел он шёпотом, хотя услышать нас тут никто не мог. — Вон, на высоком цехе! На углу! Тряпка болтается. Привязана!

Я перевёл бинокль. На угловой балке дальнего цеха, на самой верхотуре, трепыхался на ветру серый лоскут. Узкий, длинный, явно привязан специально, а не зацепился абы как.

— Молодец, — похвалил я. — что думаешь?

— Это что же… ветроуказатель? — Гришка аж привстал на локтях. — Точно он! По нему ветер читать! Снайпер там, на цехе! Нашёл я его, собаку!

— Погоди радоваться.

— Чего годить-то? Видно же: человеком тут привязана!

— Вот именно, Гриша. Слишком видно. — Я не отрывался от бинокля. — Пехота такую тряпочку в жизни не заметит, ей не до того. А вот опытный снайпер заметит обязательно. Выходит, вешали её для снайпера. Для меня. Понимаешь? Нам хотят показать: тут, рядом, работает стрелок.

— А вон! — Гришка вдруг подался вперёд. — Вон, гляди! Наискосок от цеха дом, в нём два пролома. Из них по нашим позициям стрелять — милое дело. И в левом проломе… ох, да это ствол торчит! Ей-богу, ствол! Или не ствол… Но похоже!

Я перевёл бинокль и сам долго разглядывал тот пролом. В тени, у самого края, действительно темнела тонкая прямая чёрточка. Ствол, палка, обломок арматуры — с такого расстояния не разобрать даже в оптику.

И именно поэтому всё сошлось. Тряпка-ветроуказатель, которую опытный глаз найдёт обязательно. А неподалёку, в удобнейшем для стрельбы проломе, приманка: не то ствол, не то палка. Смотри, снайпер, вот флажок, вот позиция, вот и хозяин выглядывает. Стреляй.

— Нет, Гриша. Это ловушка.

— Как ловушка? А ствол?

— А ствол, скорее всего, деревянный. Палка, обёрнутая тряпкой, или обломок арматуры. Нам предлагают выстрелить по нему. Мы стреляем, обозначаем себя. А настоящий стрелок лежит в третьем месте, откуда удобно бить по тому, кто клюнет. И вот его-то мы пока не видим.

Гришка длинно выдохнул сквозь зубы.

— Эх же ж… руки чешутся. Так бы и приласкал по тому пролому.

— Нельзя. Терпи. Выстрелим — детей погубим. Да и проверка лишняя не повредит: полежим, подождем. Кто дольше ждёт, тот и охотник. А кто ждать не умеет, тот дичь.

Так мы и пролежали весь день до сумерек, не сделав ни единого выстрела. Тряпка на цехе всё трепыхалась. Чёрточка в проломе не шевелилась. И где-то там, невидимый, терпеливо ждал нас тот, кто всё это развесил.

Вечером, спустившись вниз, я застал детей уже накормленными.

— В молчанку, — доложила Женя, — выиграли все: за день ни один не крикнул.

— Вот и молодцы…

— Спасибо вам, Алексей, — сказала она, когда дети угомонились. — За то, что не бросили нас.

— Да как же можно бросить, — только и ответил я.

А когда я уже поднимался наверх, меня за палец поймала маленькая ладошка. Леночка, укутанная в Женин платок, смотрела на меня снизу очень серьёзно.

— Дядя Лёша. А вы нас правда выведете?

— Правда.

— Хорошо, — улыбнулась она и, помолчав, добавила совсем уж шёпотом: — А когда вы всех фашистов прогоните, я вам свою куклу покажу. Она в бараке осталась, под кроватью. Мы же за ней вернёмся?

— Вернёмся, — сказал я. — Обязательно вернёмся.

И пошёл наверх, унося

* * *

В оборудованном под временное жильё подвале не спала группа оберст-лейтенанта Рейнгардта.

Стрелки вернулись с охоты пустыми, как они говорили, «без крови». Возможности пострелять за день были: в русских траншеях мелькали каски, на дальней позиции пару раз показался пулемётчик. Но приказ Рейнгардта был железный: огонь только по снайперу. По пустякам себя не обозначать.

— Докладывайте, — велел Рейнгардт. — Каждый пусть выскажет свои соображения.

— Странно всё это, — начал Ростовцев. — Ловушка была двойная: тряпица и ствол. Чисто выставлено. Либо снайпера в секторе не было вовсе, либо он оказался слишком умён, чтобы среагировать.

— Допускаю и то, и другое, — кивнул Рейнгардт.

Слово взял Бруно Хаас.

— Я наблюдал по всем секторам, трижды переползал. И в какой-то момент мне показалось… — Он ткнул пальцем в карту. — Вот в этом доме, в высоком, на верхнем этаже, было движение. Короткий отблеск, один раз. Больше ничего. Если снайпер и был, то сидел он там.

— Так почему же он не выстрелил? — не вытерпев, воскликнул Мозер.

— Не знаю, — пожал плечами Хаас. — Загадка.

— Может, ему что-то помешало сделать выстрел, — негромко предположил Кесслер.

— Что? — Рейнгардт вскинул на него тонкую бровь.

— Не знаю, господин оберст-лейтенант. Я просто предположил.

— Итак, резюмирую, господа. — Рейнгардт прошёлся по подвалу. — Мы до сих пор не выяснили наверняка, встретились мы со снайпером или нет. Поэтому завтра продолжим. Повторим ловушку, но тактику сменим. Есть у меня одна мысль.

Он задумчиво потёр подбородок, и под пальцами прошуршала щетина. Обычно оберст-лейтенант бывал выбрит до синевы, и впервые тут, на вылазке, подчинённые видели его небритым. Это отчего-то делало его старше и ещё жёстче.

Потом Рейнгардт повернулся в угол подвала, где над котлом колдовал Рудольф.

— Фогель! Что вы там возитесь с этой кашей? Мы голодны, как стая волков.

— Сейчас, сейчас, господин оберст-лейтенант! — отозвался Рудольф, гремя котелком.

— Надеюсь, вы не подсыпали нам туда яда? — Рейнгардт уставился на него в упор.

Фогель окаменел с ложкой в руке.

— Я?.. Откуда?.. Что вы такое…

— А почему тогда вы так долго возитесь?

— Я… я не профессиональный кашевар, господин оберст-лейтенант, я никогда этим не занимался, чтобы…

— Хватит оправдываться, Фогель. — Рейнгардт помолчал. — Попробуйте кашу. Сами. При нас.

В подвале стало тихо. Стрелки смотрели не мигая. Фогель, бледный, зачерпнул из котла, поднёс ложку ко рту, тщательно подул, проглотил. Зачерпнул вторую. Проглотил и её.

— Ну? — не отрывал от Рудольфа взгляда Рейнгардт. — Что скажете?

— Не очень вкусно, господин оберст-лейтенант, — честно сказал он.

— Яд там есть?..

Снова повисла пауза.

— Да шучу я, Фогель, шучу. — Рейнгардт вдруг усмехнулся, и стрелки задвигались, рассмеялись вполголоса. — Тише, господа, тише. Хоть мы и в подвале, а звуковую маскировку никто не отменял. Что ж… — Он вздохнул. — Толку от вас, Фогель, как всегда, немного. Несите котёл. Будем есть, что есть.

Стрелки разобрали кашу по котелкам, попробовали, поморщились, но съели.

А Рудольф Фогель сидел в своём углу над своей порцией и размышлял.

«А ведь неплохую мысль вы мне подали, господин оберст-лейтенант, — думал он, механически двигая ложкой. — Яд… Вот только где же его взять, яд, в этих развалинах…»

И ещё думал он о другом. Был ли русский Призрак сегодня там, на верхнем этаже высокого дома, или почудилось Хаасу? А если был, то до чего же осторожен этот человек: пять охотников день пролежали в засаде, и он не подставился ни на волос.

Знать не знал Рудольф Фогель одного: в осторожности той Призраку помогли маленькие дети. Русские снайперы не сделали за день ни единого выстрела не только потому, что почуяли ловушку. В доме их за спинами прятались пятеро ребятишек, и их жизни они ценили выше самого удачного выстрела.

Глава 15

Из конторы заводоуправления Гриша, Алия и Женя с детьми вышли, едва стемнело.

Я проводил их до пролома в торце здания. Каждому нашёл, что сказать. Знал, что вряд ли увижу этих ребятишек снова. Сеньке поправил ворот:

— Выздоравливай, братец.

Антошке вручил легкую палку:

— Хочешь быть красноармейцем, ты говорил. Вот держи, охраняй Евгению, — я оглянулся, уловил её шепот и добавил: — Степановну… А вот это — не палка вовсе, а представь, что твоя винтовка.

Тот кивнул и выдал:

— Есть охранять!

И даже приложил прямую ладонь к шапке.

Заметив тревогу на лице пионервожатой, я поспешил ее заверить, кивнув на Гришку и Алию:

— На них положиться можно. Надежные оба.

Я оставался в доме, ведь задание никто не отменял, нужно было во чтобы то ни стало найти немецких снайперов. А я чувствовал, что они где-то рядом. И раз уж прежде чуйка никогда меня не подводила, то и теперь, должно быть, ворочалась внутри не зря.

— Демидов старший, — объявил я всем строго, чтобы самому не растрогаться и сердцем не размягчиться. Развернулся и ушел в черноту здания. Дальше группа была на Гришке.

* * *

Шли плотной цепочкой: впереди Гришка, за ним Женя с Леночкой на руках — самая маленькая, она быстро устала. Следом остальные дети, замыкала Алия с винтовкой.

— Давай понесу, — предлагала Алия пионервожатой.

Но та лишь мотала головой, мол, я привычная, да и Леночка после стольких тягот была легкая, как одуванчик.

Ночь стояла неспокойная. Где-то слышались взрывы и выстрелы. У первого же большого оврага, где нужно было сворачивать, Гришка собрал всех в кружок и зашептал:

— Значит так. Прямой дорогой не пойдём. Помнишь, Алия, как мы шли? Вдоль насыпи, мимо литейного?

— Помню.

— Вот туда нельзя. Там по пути ихние опорные точки понатыканы, по зданиям, что важны для обороны и наблюдения, засели. Мы-то вдвоём тогда меж ними просочились, а с таким табором не проскочим. Пойдём крюком, через разбитую водонапорную башню. Дальше выйдет, зато надежнее и безопаснее.

Алия прикинула в голове карту с квадратами и кивнула:

— Ты прав. Крюк небольшой, а те точки обойдём стороной. И минные поля не захватим. Но там впереди тоже могут быть немцы…

— Тогда я пойду вперёд, — сказал Гришка. — Проверю дорогу, чтоб вам всем скопом на фрица не выкатиться. Вы идёте за

— Надеюсь, обойдётся, — сказала Алия.

— Я тоже надеюсь. Так-то я юркий. — Гришка шмыгнул носом и подмигнул детям, вспоминая, как вёл себя с ними Сотников, которого он не только в стрельбе почитал за наставника: — Ну что, бойцы. Играем сегодня в ночных разведчиков. Правила у нас такие: идти без шума, не хныкать и не бояться. Разведчик от трудностей не бежит, на то он и разведчик. Идёт?

Дети закивали. И тут Абраша, молчаливый мальчишка, который за всё время не сказал, кажется, и десяти слов, поднял голову и проговорил с серьезным видом:

— Дядя Гриша. Мы же понимаем, что это не игра. Что это по-настоящему. Мы же уже не маленькие.

Гришка открыл было рот, но помолчал, раздумывая, что на это ответить.

Женя быстро отвернулась, и плечи у неё дрогнули. Она украдкой провела рукавом по глазам и тут же снова стала прямой и собранной. Даже улыбнулась. Война взрослит быстро. Можно прожить десятки лет сытой, непуганой жизни и остаться дитём. А можно за одну военную осень повзрослеть навсегда, в свои восемь лет.

— Понимаю, брат, — сказал, наконец, Гришка совсем другим голосом. — Не маленькие. Тогда так: будем по-взрослому все делать. Считайте, что вы на боевом задании. Договорились? Ну всё… Я пошёл. Ждите минут пять, а потом выдвигайтесь.

И растворился в темноте, пригнувшись, с автоматом у груди и винтовкой за спиной.

* * *

Теперь Алия заняла место в голове цепочки. Шли медленно, постоянно вслушиваясь в ночь.

Дети держались как большие. Леночка ехала у Жени на руках — уткнувшись ей в шею, девочка уснула. Сенька иногда тихо покашливал, давя звук в рукав. Антошка вышагивал насупленный, с палкой наперевес, как с винтовкой.

Водонапорная башня уже маячила впереди тёмным щербатым зубом. Вот ориентир, за которым они снова встретятся с Гришкой и он придумает новый указатель, куда двигаться. Немцев не видно и не слышно, если не считать далекие звуки боев и на севере, и на юге, где-то в районе центра города.

Все шло по плану, и Женя, которая переживала больше всех, даже немного успокоилась, и сердце перестало выпрыгивать из груди. И тут метрах в двухстах впереди ударил выстрел. Второй! И тут же захлопало еще, а потом застрекотал автомат. Бил короткими и отчаянными очередями по три патрона.

— Это Гриша⁈ — выдохнула Женя, и вся группа остановилась.

Алия замерла, вслушивалась в каждый отзвук. Стреляли из немецкого автомата, и по звуку ей было его не отличить от любого другого немецкого. Но эти короткие, скупые тройки она узнала. Так учил Сотников, по три патрона, не больше, чтобы ствол не задирать и боеприпасы экономить.

Гришка! Гришка напоролся…

В ответ с той стороны застрочил другой автомат, бил длинно и взахлёб. Хлопнула винтовка, вторая. Снова длинная очередь.

А Гришкины тройки вдруг замолчали.

— Назад! — выдохнула Алия. — Все назад. Быстро.

Но быстро не получалось. Дети спотыкались в темноте, Женя тащила Леночку, Сенька, видно, занервничав, начал сильнее кашлять. А сзади все стихло, выстрелы вдруг прекратились, а потом послышались голоса. Немцы шли в их сторону: видно, решили проверить, откуда явился ночной стрелок, и двигались как раз по его следу.

— Туда! — Алия потянула Женю к тёмной коробке двухэтажного здания слева. Бывшая заводская столовая, черная и полусожжённая, но вывеска частично сохранилась.

Внутри пахло гарью и мокрой золой. Половина перекрытия рухнула, и деревянные балки косо легли на уцелевшие стены, образовав под собой чёрные низкие ниши. В самую глубокую Алия и затолкала всех. Сама легла у края, выставив ствол в темноту.

Голоса приближались. Хрустнуло битое стекло у входа. По рваной дыре в стене мазнул желтый луч фонаря.

Вошли трое.

— Никого тут нет, — сказал один на своём, скучным голосом. — Идём дальше, Хорст. Стрелок давно удрал.

— Погоди, Вилли. — Второй, коренастый, повёл фонарём по завалу. — Мне показалось, я слышал шорох. Вот только что.

— Тебе вечно что-то кажется, Эмиль. Крысы тут. Жирные русские крысы.

Луч полз по плитам. Ближе. Ещё ближе.

И тут в нише, в самой глубине, не выдержал Сенька.

Он крепился сколько мог: Алия слышала, как он давит в себе этот хрип, как Женя зажимает ему рот ладонью, шепчет в самое ухо: «Терпи, милый, терпи, родненький». Но простуженное горло не выдержало. Сенька вдруг глухо и надсадно закашлялся прямо сквозь Женину ладонь.

Алия хотела было выстрелить, но одна она не успела бы убрать троих. Немцы мигом рассредоточились, а один вообще залег за обломками.

Луч метнулся на звук. Три ствола теперь разом смотрели в темноту, туда, где прятались дети.

— Кто здесь⁈ — рявкнул Хорст. И добавил по-русски, заученно: — Выходить! Руки ф-ферх!

Тишина.

— Не хочеть? — Хорст вытащил из-за пояса гранату с длинной ручкой. — Считаю до три. Потом кидать гранатэ. Айн!

Алия лежала, вжав приклад в плечо, и перебирала всё в мыслях удивительно быстро и ясно. Снять одного она успеет. Может, двоих — если сильно повезет, то достанет. А вот третий бросит гранату в нишу, где дети. И всё…

А если выйти, то ведь к немцам тогда выйдет снайпер. Одиночка. Снайперу положено быть одному, они ей поверят. Шорохи спишут на неё. Детей, может, и не найдут: не станут искать, получив такую добычу.

Её, конечно, расстреляют сразу. Ведь немцы снайперов в плен не берут. Ну так что ж… Моя жизнь или их…

— Цвай! — сказал Хорст.

— Я сдаюсь! — крикнула Алия. — Не бросай! Выхожу!

И выползла из-под завала, волоча за собой винтовку. Поднялась во весь рост, держа её на расстоянии за оружейный ремень, а свободную руку подняла. Винтовку нарочно не бросила: пусть сразу видят, кого взяли. И не искали ее оружие там, дальше. Вообще не заглядывали в самую нору.

— Корошо, очень корошо! — воскликнул Хорст.

Свет фонаря теперь ударил ей в лицо. Винтовку вырвали, саму охлопали по карманам, вывернули их, ничего не нашли и заломили локти назад, стянув куском веревки, которую нашли в ее же вещмешке. Хорст поднёс её

— Снайперская. Гляди-ка, Эмиль. У русских теперь снайперы — бабы.

— Она, может, Штефана нашего и сняла, — просипел Эмиль и вдруг с оттяжкой ударил Алию ладонью по лицу. Голова у неё мотнулась, во рту стало солоно. — Сколько наших убила, сука? Говори!

Алия молчала. Она не понимала по-немецки ни слова. Только вспомнила ещё одно, отвернулась и закашляла как могла шумно, надсадно, будто бы из самой груди. Эмиль замахнулся снова.

— Погоди. — Хорст повернул приклад к фонарю. — Сейчас сами посчитаем. Они же счёт вырезают на прикладе… Ага. Вот. Смотри.

На прикладе, у самого затыльника, темнели зарубки. Старые и потемневшие, с глубоко въевшейся в дерево грязью. Счёт вёл сержант Крылов, прежний хозяин винтовки, и его дело продолжала Алия.

— Ого, — повторил Вилли уже другим голосом. — Да она матёрая волчица, господа…

— Тем лучше. — Хорст опустил винтовку. — Слушайте меня. Убивать её здесь не будем.

— Это почему? — набычился Эмиль, потирая ладонь.

— Потому что так мог бы поступить только дурак, — Хорст кинул многозначительный взгляд на напарника. — Прикончим её тут, и кто нам поверит, что мы убили опытного вражеского снайпера, который оказался… бабой? Скажут: наплели, а винтовку подобрали, не бывает женщин-снайперов. А мы этакую добычу доставим живьём в комендатуру, там таких любят. Там ей всё припомнят, и зарубки эти тоже. А нам с тобой, дурья голова, выйдет благодарность, а то и отпуск.

— Отпуск, — мечтательно повторил Вилли. — Сейчас его никому не дают, говорят, фюрер готовит масштабное наступление здесь. Но что-нибудь точно получим за нее, да…

— Взяли её. Уходим.

И немцы почти ушли, лишь наспех проверив столовую и не найдя ребятишек в самой глубине завала.

Как вдруг из темноты, из-за косых балок, выскочил Антошка. Маленький, всклокоченный, с палкой наперевес, он встал между немцами и связанной Алией и закричал звонко, на всю пустую столовую:

— А ну отпустите её, гады! Отпустите, а то как дам!

Три ствола дёрнулись на голос и опустились. Секунду немцы молчали, а потом Вилли заржал.

— Хорст. Смотри! Ты видел! Этот русский дикарёныш, кажется, грозит нам… палкой! Ха!

Эмиль шагнул к мальцу. Антошка размахнулся и ударил его палкой изо всей своей восьмилетней силы. Немец даже не уворачивался, просто перехватил деревяшку одной рукой, вырвал ее, хрустнуло колено и отбросил обломки. Потом сгрёб Антошку за шиворот и поднял. Антошка забился, замолотил кулаками по воздуху.

— Пусти! Пусти, гад!

Эмиль только встряхнул его, как собачонку, опустил на землю и посветил фонарём в нишу.

— Хорст, иди сюда. Мы проморгали кое-что! Тут их целый выводок.

Луч пополз по лицам. Женя, закрывшая собой детей. Леночка, уткнувшаяся ей в подол. Нахмурившийся Сенька. И у самой стены — Абрам и Рива, прижавшиеся друг к другу. Чёрные кудри не скроешь, а огромные тёмные глаза отражали луч.

И луч остановился на них.

— Так-так, — медленно сказал Хорст и присел на корточки, разглядывая близнецов. — Вилли. Посмотри-ка! Ты понимаешь, кого мы нашли?

— Жидята, — хохотнул Вилли. — Точно жидята, клянусь своим серебряным портсигаром, Хорст. За них тоже полагается…

— За них, Вилли, нам будет отдельная благодарность. — Хорст поднялся. — Итак. Снайперша и эти двое идут с нами. Остальные…

— Всех потащим? — перебил Эмиль.

— Зачем всех. Остальные останутся тут.

Вилли вскинул было автомат, но Хорст надавил на ствол ладонью.

— Тише ты. Стрелять ни к чему, ты забыл, как мы только что напоролись на русского, там, дальше… Как сложно было его достать… Ни к чему привлекать лишнее внимание, — он неторопливо вытащил из ножен на поясе длинный узкий клинок и повернул его в луче фонаря. — Гадюка всё сделает тихо.

— Гадюка? — хохотнул Вилли. — Ты ещё и называешь свой нож Гадюкой?

— Я его так не зря зову. Он опасен, как ядовитая змея. Выменял у одного парашютиста, а тот снял клинок с английского десантника на Крите. У англичан хорошие ножи, а этот особенный: идёт сквозь плоть, как сквозь тёплое масло, — Хорст шагнул к нише. — Они и пикнуть не успеют.

Женя рванулась ему навстречу, загородила детей собой.

— Не смейте! Не трогайте детей! — И, обернувшись, торопливо, срывающимся шёпотом заговорила: — Родные мои, присядьте. Присядьте на корточки, зажмурьтесь. Закройте глазки и ушки ладошками, крепко-крепко. Не смотрите, что бы ни было. Всё будет хорошо. Ну! Только не смотрите…

И дети, приученные слушаться её с полуслова, присели и зажмурились, зажали уши ладонями. Пятеро маленьких сталинградцев, сжавшихся в комочки, с закрытыми глазами, ждали смерти.

Хорст усмехнулся и отодвинул Женю свободной рукой, будто ветку.

Он не видел того, что происходило у него за спиной.

Вилли стоял у самого пролома, спиной к выходу из столовой, и с интересом смотрел на нож. Из самой черноты за его спиной вдруг беззвучно выросла тень. Грязная ладонь зажала Вилли рот, рванула голову назад, и короткий клинок ударил снизу, раз и другой. Вилли осел на руки тени, неожиданно крепкие, и тень бережно, без стука, опустила его на пол.

Эмиль, держа Антошку за ворот, полуобернулся на шорох.

— Вилли?..

Тень прыгнула, словно огромная кошка. Эмиль выронил фонарь, отшвырнул мальчишку, успел наполовину вскинуть автомат, но нож уже вошёл ему сбоку глубоко в шею, по самую рукоять. Немец повалился, грохоча железом, и только на этот грохот Хорст, наконец, обернулся.

И увидел.

Упавший фонарь светил вдоль пола. Посреди столовой, над двумя истекающими кровью телами, стоял русский солдат, и в тусклом свете поблёскивал окровавленный нож в его опущенной руке.

— Ну, — сказал Гришка и шагнул вперед. — Иди сюда, фриц…

Хорст был не новичок. Он не стал кричать или хвататься за автомат, висевший за спиной: понял, что просто не успеет. Он перебросил свой длинный нож остриём вниз и молча рванул на Гришку.

Сшиблись с тихим хрипом страшной натуги. Гришка ушёл от первого замаха, полоснул в ответ, зацепил рукав. Хорст крутанулся, ударил снизу, Гришка поймал его руку своей, заблокировал нож, но при этом выронил свой. Они сцепились намертво и свалились, покатились по битому кирпичу. Ножи вылетели у обоих. Хорст оказался сверху: тяжёлый, жилистый, он навалился и обеими руками схватил Гришку за горло. Гришка захрипел, зашарил рукой по полу, ища хоть обломок.

Но Хорст давил и давил, склоняясь всё ниже. И

Кто-то ударил фрица камнем по затылку. Это Гришка понял по характерному хрусту лопнувшего черепа. Через миг Хорст осел и растекся на Гришке подрагивающей тушей.

Григорий с трудом, отдышавшись, спихнул с себя немца. И увидел своего спасителя.

Над немцем стояла Женя. Обеими руками она до сих пор судорожно сжимала огромный камень, с которого капала темная кровь.

Хорст лежал и мелко подёргивал ногой. Гришка выполз из-под него, сипло, со свистом хватая воздух, поднялся. Женя стояла с камнем и смотрела на него, будто не понимая, откуда булыжник взялся у неё в руках.

— Брось, — выдохнул Гришка.

Камень глухо стукнул о бетон. Женя опустилась рядом на колени, закрыла лицо ладонями и заплакала: тихо, совсем без голоса, видно было лишь подрагивающие плечи.

А в нише сидели, сжавшись в комочки, пятеро детей: глаза зажмурены, уши закрыты ладошками. Как велела тётя Женя.

Пионервожатая вдруг резко поднялась. Вытерла лицо, глубоко вздохнула и пошла к ним, обходя мёртвых. Присела, тронула каждого за плечо, мягко отняла ладошки от ушей.

— Родные мои. Всё. Можно открывать глазки. Можно. Всё хорошо. Вставайте, пойдёмте. Пойдёмте скорее.

Дети открывали глаза по одному, моргали, жались к ней. Антошка, потирая ушибленный бок, первым делом отыскал взглядом обломки своей палки и насупился. Новую искать теперь ему, конечно, не разрешат.

Гришка тем временем разрезал веревки на руках Алии. Растёр ей запястья, заглянул в лицо и, не удержавшись, выдал:

— Ну⁈ Что бы вы тут без меня делали, а?

Алия смотрела на него. Щека у неё горела от удара, губа была разбита, руки не слушались. Она подняла ладонь, и Гришка на всякий случай зажмурился: по всему выходило, что сейчас ему прилетит.

Не прилетело. Алия осторожно, двумя пальцами, сняла с его вихров застрявшую щепку и отбросила в сторону.

— Спасибо, Гриша, — сказала она.

Гришка приоткрыл один глаз. Потом второй. И заулыбался.

— Да чего там, — пробормотал он и завозился, пряча глаза: стал собирать немецкое оружие, подсумки с патронами, вернул Алие её винтовку с зарубками Крылова. — Я как рожок расстрелял по тем двоим у башни, так дворами крюка дал, слышу: тут голоса. Ну и… это. Поспел, короче. Они-то думали, что убили меня. Я вместо себя там тело выставил… ну, нашего нашел, мертвого, недавно убитого. Автомат ему оставил, в руки вложил. Они и подумали, что мне кирдык. И винтовку пришлось спрятать наспех, с ней не уполз бы… А так поспел. Фух…

— Поспел, — кивнула Алия, и руки ее мелко дрожали.

Только сейчас она вполне поняла, насколько была близка к смерти.

Через пять минут маленький отряд снова пробирался сквозь ночь. Гришка забрал свою винтовку и тащил еще трофейное оружие.

Глава 16

Семь пар ног, в сапогах, туфельках и ботиночках, старались ступать потише в темноте. В этот раз вела Алия, заминированные участки она помнила наизусть. В такой темноте сам чёрт свернул бы шею, но девушка уверенно забирала то левее, то правее, обводя маленький отряд между отметками, видными лишь ей одной. Гришка шёл замыкающим, неся на руках уснувшую Леночку. Пионервожатая Женя больше не могла ее нести, однако, испытывая муки совести, теперь стойко тащила на себе часть трофейного арсенала немцев, освободив Гришку от лишней ноши. Ни у кого сил почти не осталось, но все молча терпели. И вот, наконец, они добрались до расположения батальона Курдюка — уже перед самым рассветом.

— Стой! Кто идёт⁈ — окликнули из темноты, и клацнул затвор.

Женя дёрнулась, но тут же выпрямила плечи.

— Свои! — отозвался Гришка. — Пароля не знаем, вчера ушли, нынче вернулись! Группа Сотникова, снайперы! Кличьте Курдюка, у нас пассажиры!

За бруствером завозились, посветили пришедшим в лица и забегали. А через пару минут на дне траншеи стало тесно: поглядеть на такое сбежалось, кажется, полбатальона.

Оно и понятно, ведь из ночной темноты, с нейтральной полосы, откуда приходят только разведчики да диверсанты, на позиции вышли дети. Маленькие и серьёзные, они по одному спускались с бруствера в распростертые руки бойцов, и прокопчённые загрубелые мужики принимали их так бережно и с такими искренними улыбками, что, казалось, каждый из них, даже и не семейные, встретил здесь своего родного ребенка.

— Мать честная! — только и сказал Курдюк, обводя фонарём всю компанию. — Это откуда ж вы таких… Это что ж вы мне привели, ребятушки…

— Из немецких тылов, товарищ лейтенант, — сказал Гришка. — По подвалам прятались, натерпелись. Принимайте: пять душ, кхм, допризывного возраста и воспитательница ихняя. Всё потом доложу, а сейчас бы их накормить да отогреть.

— Накормим! — Курдюк словно очнулся. — Старшина! Поваров поднимай! Чаю, каши, всё что есть! Быстро! Глянь, тушенка там осталась?

— Нету тушенки!

— Так энзэ возьми, не жмоть.

— Есть!

Детей повели по траншее вглубь, к тёплой землянке. И тут Сенька, едва ковылявший прямо в своём коконе из плащ-палатки, встал как вкопанный.

У поворота траншеи, привалившись к стенке, сидел немолодой широкоплечий боец с хмурым закопченным лицом. Он смотрел на детей, как и все, и на лице его прыгал отсвет чьей-то самокрутки.

— Папа! — звонко, на всю траншею, крикнул Сенька. — Папка!!!

И, путаясь в соскочившей плащ-палатке, бросился к нему, протягивая худые руки.

Боец вздрогнул всем телом. А Сенька уже добежал, вцепился в шинель — и осёкся.

Вблизи стало видно: не он. Похожий, той же широкой кости, с теми же тяжёлыми бровями. Но не он.

— Вы… — Сенька разжал кулачки. Голос у него сел. — Вы не папа…

Стало тихо. Только где-то осыпалось с бруствера.

Медленно, как во сне, присел боец перед мальчишкой на корточки. Вгляделся в зарёванное курносое лицо. И все, кто стоял рядом, увидели, как у этого битого войной мужика задрожал подбородок.

— Был у меня сынишка такой, как ты… — глухо сказал он, глядя мимо. — Точь-в-точь. Курносый. Ленинград… в эвакуации, зимой ещё, под бомбёжку эшелон попал. С матерью вместе…

Он умолк на полуслове. Сгрёб Сеньку в охапку, прижал к себе, зажмурился и замер. Сенька сначала окаменел, а потом обхватил его за шею обеими руками и глухо заревел в воротник.

— Ничего, брат, ничего, — бормотал боец, гладя его по спутанным вихрам тяжёлой ладонью. — Ничего. Всё, всё. Я тут. Я тут. Ты папку потерял,

Мужики вокруг опустили глаза, полезли за кисетами. Каждого словно за горло схватила серая трехжильная рука. Курдюк сдвинул шапку и поскрёб лоб. Потом нахлобучил обратно.

— Война кончится, найду тебя… — заверил боец. — Обещаю… Я Степан… ты, главное, не кисни, малой. Как звать тебя?

— Сеня… И папка мой Степан…

— Война кончится, всех сыщем, кто живой. А покуда суд да дело, держись меня. Не обижу и никому не дам. Идёт?

— Идёт, — прошептал Сенька.

— Ну и добро.

* * *

Через час в жарко натопленной землянке спали все пятеро, разомлевшие от каши и чая. Женя сидела у печурки с кружкой и всё смотрела на спящих, будто пересчитывала подопечных раз за разом и до сих пор не верила, что выбрались все.

Сенька спал у Гуляева под боком, укрытый его шинелью. Сержант сидел словно изваяние, боясь потревожить, и лишь изредка двумя пальцами поправлял на мальчишке сползающий край.

— Степан, — тихо окликнул его Курдюк от входа. — Утром будем их в тыл отправлять, с попутными. Ты как?

Гуляев помолчал, глядя на курносый нос, торчавший из-под шинели. Посмотрел на него так, будто от мальчишки этого теперь было теплее, чем от всякой печки, и сказал:

— Я поведу… Отец его вряд ли жив, он рассказал, что тот на тракторном в ополчении был, а там как есть все полегли. Мой пацан будет. После войны заберу насовсем. Так что, товарищ командир, сам доведу группу, до переправы до самой.

— Добро, — откликнулся Курдюк.

* * *

Дом без моей группы смотрелся совсем мертвым.

Одному в нём слышалось всё непонятное: по этажам тянуло сквозняками, где-то мерно капало, поскрипывало железо на крыше. Четыре этажа пустоты и я один на самом верху.

Устроился я ещё затемно. Лёжка моя была всё та же, за проемом, и, чтобы достать до него лёжа, я ещё в первый день придвинул к стене тяжеленный стол. Ждать на нём, распластавшись, было жёстко, зато ствол тонул в глубине помещения и не высовывался наружу.

«Светка» лежала под рукой. А сейчас я смотрел в бинокль.

Медленно наступал рассвет. Из темноты проявились сперва ближние развалины, за ними дальние коробки цехов. Последней открылась серая полоса нейтралки с её воронками и гребнями насыпей. Тряпица на угловой балке дальнего цеха, вчерашний флажок-приманка, обвисла сейчас в безветрии.

Я повёл биноклем по немецкой стороне. Тихо. Даже пусто, будто немцы ушли. Но я знал, что они там.

Сектор мне с четвёртого этажа открывался широченный, и я прошелся по нему, внимательно исследуя квадрат за квадратом.

И на третьем проходе глаз зацепился.

Есть!

На нейтральной полосе, среди воронок, было движение.

Я замер, навёл резкость. Метрах в четырёхстах от меня, наискосок, между двумя грядами вздыбленного бетона, полз человек. По всей пластунской науке двигался: щека почти к самой земле, согнутая нога подтягивается, рука тянется вперёд, толчок ногой, и тело подаётся на локтях. Толчок, продвижение, и замер. Неподвижный совсем в этих паузах. Сверху на нём была маскировочная накидка, оскольчатый камуфляж с угловатыми разноразмерными пятнами зелёного и тёмно-коричневого цветов, напоминающими рассыпанные осколки битого бутылочного стекла, и на фоне серо-рыжих развалин она работала исправно. Возьмись я осматривать полосу заново, мог и проглядеть, если бы попал в момент его паузы.

Пехотинец? Ну нет. Пехота перебегает, ползком она елозит от силы десяток-другой шагов и то без маскировки Пулемётчик? Ищет позицию под гнездо? Но при нём положен второй номер, а этот шёл один. Разведчик? Разведка ходит ночью, день она пережидает в норах.

По всем повадкам выходил снайпер: накидка, манера ползти и эти выверенные паузы.

Картину ломала одна деталь. Вместо винтовки за спиной у него, поверх накидки, болтался немецкий автомат. И когда он в очередной раз застыл за гребнем, к глазам его поднялся внушительный бинокль, посерьёзнее моего.

Он не просто ползал, он работал. Вёл биноклем по нашей стороне так же, как я только что по его: сектор за сектором, с неторопливостью бывалого. Осмотрел, сполз ниже и перебрался левее. Снова поднял прибор.

А автомат? Что ж, и на это ответ имеется. Наблюдатель. Снайперский наблюдатель, выходит. И вот тут я в своих предположениях споткнулся.

В снайперских парах снайперов отдельных наблюдателей держать не принято, слишком жирно: к каждому стрелку по человеку, который только смотрит, не приставишь. В паре работают двое, это да, но они оба снайперы и оба наблюдатели. И роли то и дело меняются: сейчас ты смотришь, я стреляю, через час наоборот, как выгоднее на рубеже. И оба при этом с винтовками. А этот с автоматом. Почему? На дальних дистанциях из него разве что ворон пугать. Выходит, задача у него другая.

Картинка не складывается. Я смотрел, как он переползает, и вертел всё в голове так и этак.

И тут до меня дошло.

Одному стрелку такой помощник, вроде, роскошь. А группе из пяти стволов он впору. Вспомнил, что Семён говорил, старший из партизан. Пятеро их, вместе с матерым инструктором. Вот при такой команде выделенный наблюдатель — решение очень даже логичное. Он может не быть стрелком, зато маскируется, наблюдает и ползает получше снайперов. А видит больше каждого из них: стрелок прикован к узкому полю своего прицела, этот же гуляет глазами по всей полосе, и бинокль его вдвое сильнее всякой оптики на винтовке. Он им находит цели, читает наши позиции, а стрелки потом знай бьют по его наводке. Ну или отходят, если наблюдатель заметил опасность.

Один такой ответ потянул за собой другой. Если при них ходит такой спец, то и группа собрана серьезная, и, очевидно, для важной цели. И снимать надо первым его. Убери у группы «глаза», и сила её просядет разом.

Я подвёл перекрестие на наблюдателя. Дистанция в триста с небольшим. Смирно висел их же тряпица-флажок на дальнем цехе, ветер по нему читался нулевой. Спасибо за подсказку. Между ползаньем цель замирала секунд на десять, осматривалась. В такую паузу и надо брать.

Палец лёг на спуск и… там и замер.

Нет, Сотников. Стрелять отсюда значит открыться всей группе. Один — вот он, ползает. Выходит, ещё четыре ствола с оптикой рыщут сейчас где-то рядом, и я пока их не вычислил. А может, он шестой? Дом мой стоит горой над всей территорией, приметный. Вчера мы целый день глядели из его окон, и зарекаться, что нас оттуда никто не срисовал, было бы глупо.

Стрелять и сразу уходить? Прикинул я и это. Уход со столешницы выходил медленный. Скатиться вниз, так под столом битый кирпич да стекло. Приложишься локтем или коленом, а хуже того, подвернёшь ногу, и всё: ведь после выстрела надо будет бегом покидать этаж, а с травмой какой уж там бег. Спрыгнуть на ноги? Ещё хуже, лишняя секунда в полный рост напротив окна. Для стрелка напротив секунда — это очень, очень много времени.

Отпадает. Нужно огневую менять.

Я подался по столешнице назад, соскользнул на пол и, пригнувшись, перешёл вдоль стены к соседнему проёму, влево. Отсюда моего наблюдателя было видно даже лучше. Я отступил от окна вглубь, на шаг, ещё на шаг, пока проём не сузился до узкого просвета, в котором остался только он: ползущий человек в пятнистой накидке да кусок гребня перед ним. Всё остальное, всю немецкую сторону с её возможными прицелами, срезали края кладки.

Вот теперь правильно. Увидеть мою вспышку из глубины комнаты сможет лишь тот, кто смотрит в этот просвет ровно оттуда, где ползёт наблюдатель. Для всех прочих я в мёртвой зоне.

Одна беда: упора под винтовку тут нет. Стол остался у прежней пробоины, тащить его одному — времени нет. И городить подставку из чего-то другого некогда: немец в накидке подобрался к вздыбленному обломку фундамента, за которым уже для меня начиналась слепая полоса. Ещё несколько его рывков, и он уйдёт за этот горб. Пропадет с моих глаз.

Значит, стоя стрелять. Без упора, только с рук.

Кто сказал, что это неудобно? Некому тут такое сказать, да и нет рядом ни души. А сам я такого и думать не стану.

Для всего только нужна изготовка соответствующая. А потом для выстрела необходимы лишь цель, винтовка и выдержка с твердой рукой.

Я развернулся к цели вполоборота, левым боком. Ноги поставил примерно на ширину плеч, корпус чуть отвёл назад, уравновешивая винтовку.

Но прежде подтянул ремень. Он первый помощник при стрельбе из положения стоя.

Левую руку продел в петлю и поднял её выше локтя. Кисть просунул между ремнём и цевьём, развернул ладонь вверх и подхватил винтовку ближе к магазину. Ремень натянулся от плеча к антабке, стянул руку с винтовкой в одно целое и сразу убрал часть гуляния.

Левый локоть прижал к боку. Приклад плотно сел в плечо, правый локоть поднял чуть ниже уровня плеча. Щека легла на гребень приклада, глаз вышел точно на линию прицела.

Вот теперь готов.

Винтовка всё равно слегка ходила. Стоя полной неподвижности не бывает: перекрестие медленно плавает вместе с дыханием и пульсом. Я выровнял дыхание, дал телу успокоиться и выбрал привычную паузу после выдоха.

Перекрестие описывало по цели маленький круг. Не надо было пытаться удержать его силой. Только дождаться, когда оно само войдёт куда нужно, и плавно дожать спуск.

Наблюдатель двигался, дополз до затенённой ложбинки перед фундаментом и снова, в своей манере, замер. Поднял бинокль. Примерно десять секунд у меня было.

Выдох. Полвыдоха. Замерли.

Перекрестие наплывало на пятнистую спину, сходило и наплывало опять. Я тяну спуск и дожимаю в самый нужный момент.

Бах!

«Светка» толкнула в плечо. И в ту же секунду, ещё сквозь отдачу, я увидел, как мою цель в накидке дёрнуло на месте, и он перекатился в щель между обломками, только пятнистый край мелькнул.

Вот же живучий, чёрт!

Но я попал. Всей чуйкой знал, да и глазом видел: пуля пришла куда надо, такое чувствуешь и без бинокля. Я знаю, как дергается человек после попадания снайперской пули, если его не убило сразу. Насмерть ли, ещё вопрос: для убитого перекат вышел чересчур бойкий. Но зацепил я его крепко.

Любоваться плодами, впрочем, было некогда. Со звуком выстрела я ушёл на пол и по-пластунски, через битое стекло, перебрался от этого проёма к третьему. Там у стены ждал мой перископ, оставленный Алиёй. Я поднял его над подоконным срезом, сам оставаясь ниже, и приник к окуляру.

Нейтралка тихая, как и минуту назад. Немецкая сторона молчала, никакого движения, никаких снайперов. Хотя это ещё могло быть обманом, маскировкой.

Я навёл перископ на ту щель в обломках, куда забился подстреленный.

Ничего не видно, край накидки и тот пропал из виду. Забился и затих. Перевязывается, верно, если есть чем. Или, может, зажимает дыру ладонью и решает сложную задачку, что я ему задал: высовываться нельзя, а до темноты кровью изойдёшь.

Резвость его, однако, уж точно кончилась. Полезет выбираться, и я его сниму. Конечно, второй выстрел опасен: после первого мою позицию наверняка ищут, и вторая вспышка из того же дома станет для них подарком.

А может выйти и по-другому. К подранку вышлют помощь. Ползать по нейтралке средь бела дня умеют немногие. И снайперы — лучше всех. Выходит, поползёт кто-то из его группы, из четверых со стволами. Вот тогда второй выстрел станет полезным.

Я лежал у перископа и ждал. Солнце поднималось, тени укорачивались. Щель в обломках стояла чёрная и немая, и вся нейтральная полоса замерла, до последнего камешка.

Минуты капали одна за другой. Тишина стояла прежняя.

Только напряжение натягивалось над развалинами. И где-то по ту сторону, я уверен, четыре пары глаз обшаривали сейчас мой дом.

* * *

Старый четырёхэтажный дом заводской конторы с местами обвалившейся кровлей покоя Бруно Хаасу не давал.

Вчера, во время разведывательной вылазки, он долго наблюдал за ним через бинокль и всё ж таки поймал в его проёмах движение. Короткое, на самой границе зрения: тень сместилась в глубине верхнего этажа, и всё. Хаас готов был поклясться, что тень та была настоящая, не игра воображения и напряженных глаз. С той, первой войны он смотрел через оптику и привык ей верить.

Вечером, на разборе, оберст-лейтенант сухо его выслушал.

— Могло и показаться, фельдфебель. Целый день в стекло смотрели.

Его курсанты закивали. Их сектора показали одну пустоту. И дом этот они сразу отметили.

— Позиция слишком заметная, — сказал Кесслер. — Дом торчит над полосой, как маяк, всякий первым делом смотрит на него. Опытный стрелок такое место обойдёт.

— И близко от их передовой, опасно, — поддержал Мозер. — Если русский собрался работать по нашим позициям, он сядет ниже и дальше в глубину.

— Такой дом мог занять Призрак, но только в одном случае, — высказал предположение Кесслер. — Если знаешь, что на тебя вышли охотники, и принимаешь контрснайперский

Хаас слушал и молчал: крыть ему было нечем. Одна мимолетная тень на границе зрения, вот и все его доводы.

Рейнгардт спор оборвал фразой, которую группа слышала от него сотню раз:

— Я никогда не недооцениваю противника. Я допускаю, что он мыслит на шаг вперёд. И Призрак может знать о нашей группе. — Он повернулся к Хаасу: — Ваша тень, фельдфебель, вам и смотреть. С рассветом возьмёте этот дом под особое наблюдение. Позицию выберите сами.

* * *

Группа Рейнгардта выдвинулась перед рассветом и в темноте растеклась по своим точкам.

Хаас свою точку выбрал с вечера по карте и вчерашним наблюдениям: воронка с гребнем на поверхности, полтысячи шагов от дома. В теории выбор казался верным. Но когда рассвело, Хаас понял, что с позицией ошибся. Не все окна просматриваются. Наблюдать за домом вполглаза Хаас считал работой дураков.

И потому решил перебраться на другое место. Метров на двести правее, к вздыбленному обломку фундамента. Откуда фасад и торец дома прекрасно просматривались.

Полз Хаас так, чтобы видно его было ровно с одной стороны, из дома, которую он перед этим очень тщательно изучил через бинокль, и готов был поклясться, что там никого нет.

Двигался по-пластунски вдоль груд обломков и через каждые десять шагов замирал. Дышал в землю и смотрел из-под капюшона накидки на дом, приникнув глазами к окулярам. Проёмы по-прежнему с этой стороны стояли пустые. «Сейчас там никого нет, — решил, наконец, Хаас. — Либо есть, но смотрит он в другую сторону, из окон на наши позиции. Тогда я обойду его и возьму под стекло самого».

Так рассудил хитрый и опытный Бруно Хаас, переживший империалистическую. И так бы оно всё и вышло, доведись ему продумывать вылазку против кого угодно другого.

Но против него работал сам Призрак.

Выстрела Хаас не увидел и не услышал, звук докатился через секунду, а теперь вдруг обожгло плечо, будто в него с размаху загнали раскалённый железнодорожный костыль. Ключицу переломило, как сухую веточку, он услышал этот хруст изнутри собственного тела, и правая рука от плеча до пальцев вмиг словно бы умерла. Пуля осталась где-то в нём.

Сознание уцелело. Тело сработало на рефлексах по старой окопной науке: Хаас перекатился с открытого места в расщелину под обломком и вбился в самую её глубь, подтянув ноги. Над головой лежал козырёк из бетона.

Он лежал и дышал. Боль ходила от плеча до пяток, до зубов, и с каждым разом всё больше темнело в глазах. Хаас переждал самые изматывающие первые минуты. Потом занялся делом.

Левой рукой вытащил индивидуальный перевязочный пакет. Обёртку разорвал зубами. Зубами же прихватил конец бинта, а рукой затолкал подушечку тампона под накидку, на рану, и придавил. Дальше стал торопливо бинтоваться поверх одежды: бинт под мышку, через шею и наискось через плечо, потом снова под мышку. Виток за витком, а перехватывать помогал зубами. Под Верденом он наложил такую же повязку прямо в воронке, залитой водой по колено, и тогда получилось. Получилось и теперь.

Хаас затянул узел и обессиленно привалился затылком к бетону.

Жив. Ощущения были гадкие, рука висела чужим грузом, и боль раз за разом пробовала его на излом. Но смертью это не пахло.

«Если меня вытащат до темноты, — подумал Хаас, — то я, чёрт побери, выживу».

А ещё он думал о деле. Он теперь знает, где засел Призрак. Нужно во что бы то ни стало сообщить Рейнгардту. Срочно.

Призрак сидит в том проклятом доме.

Выстрел группа наверняка слышала. Да только вспышку никто из них видеть не мог. Хаас и сам её проглядел, хотя смотрел на дом в упор. Русский бил из глубины помещения, из черноты, и виден его выстрел был с одной-единственной точки на всей полосе. По этой точке Хаас и полз. А звук в развалинах — пустое дело. Эхо растащило его по кварталу, отразило от стен, расщепило и перемножило, и теперь не понять, откуда прилетело.

«Они не знают, где он. А я знаю».

И если он, Хаас, сумеет доложить, Рейнгардт успеет. Дом обложат стрелки со всех четырёх сторон, каждый проём возьмут под прицел. Подтянут пехоту, а лучше штрафников: этим терять нечего. Прикроют их снайперским огнём, пустят внутрь и выкурят русского из норы, как старого лиса.

Флегматичный Бруно Хаас лежал в промоине с раздробленной ключицей и улыбался. Он уже видел, как переиграл Призрака.

«Ты не попал мне в голову, русский, — думал он, пережидая очередную волну боли. — И потому за ошибку ты заплатишь. Заплатишь жизнью».

* * *

Услышав выстрел, Рейнгардт повёл биноклем.

Позицию себе оберст-лейтенант выбрал особую: чердак насосной станции, под самой крышей, в тени вентиляционной решётки. Для стрельбы место было самоубийственное, всякий грамотный стрелок срисовал бы огневую точку здесь легко. Но Рейнгардт стрелять и не собирался. Он лишь смотрел. А для наблюдения место годилось превосходно: обзор на все четыре стороны, при этом утренний свет ложился так, что линзы его бинокля не бликовали. Как паук в углу, сидел старый снайпер в засаде.

Хлопнул одиночный винтовочный выстрел, и Рейнгардт сразу понял, что это стреляли не его люди.

Он прошёлся биноклем по сектору. Потом проверил своих. Видеть он их, разумеется, тоже не мог: маскироваться птенцы уже выучились. Но он знал, где искать. Вон дрогнул обгорелый обломок у гряды: под ним лежит Мозер. Вон едва заметно осела кирпичная осыпь: там окопался Кесслер. Ростовцев сидел в полуразрушенном доме на отшибе.

Все на местах. Все, кроме одного.

Хаас с утра должен был обойти дом и посмотреть на него с другой стороны. И вот Хаас пропал. Фельдфебель как сквозь землю провалился.

Это Рейнгардта обеспокоило.

Он выждал ещё четверть часа, ощупывая взглядом территорию. Потом спустился по доскам, прибитым вдоль глухой стены, с мёртвой для русских стороны. Оберст-лейтенант ступил на землю и отряхнул колени. До точки сбора отсюда была сотня метров.

Служил ею подвал разрушенного дома. Там, среди ранцев и коробок с запасными обоймами, привалившись к стене, сидел Фогель. Голова его свесилась на грудь: рядовой дремал.

— Фогель!

Долговязая фигура вскочила вся как-то разом, задев каской низкий свод.

— Вы слишком беспечны, Фогель. Вы слышали выстрел?

— Нет, господин оберст-лейтенант.

— Вас убивать будут, вы и то прослушаете, — проворчал Рейнгардт. — Слушайте приказ. Найдите фельдфебеля Хааса. Я его потерял.

Фогель переступил с ноги на ногу. Открыл рот, закрыл.

— Что такое, Фогель? Мне повторять приказ дважды? — Рейнгардт вперил в него твёрдый взгляд. — Да, там был выстрел. Да, это работает русский снайпер, и это опасно. Но вы солдат, Фогель, и вы состоите в снайперской группе. Рисковать здесь должны и вы. Не только мы. Согласны?

— Да, господин оберст-лейтенант, — кивнул Рудольф.

Согласен он, конечно, не был.

— Мне кажется, с Хаасом что-то случилось, — задумчиво пробормотал Рейнгардт, глядя мимо него, в чёрный проём выхода. — Он опытный солдат и не мог просто так пропасть… Узнайте, что с ним. Понадобится помощь — окажите. Понадобится тащить — тащите хоть зубами, хоть ценой собственной жизни. Без него не возвращайтесь. Иначе вам грозит штрафной батальон.

— За что, господин оберст-лейтенант? — вырвалось у Фогеля.

Даже голос взвился.

— За невыполнение приказа, — произнёс наставник Дёберицкой школы.

И холодно улыбнулся.

Глава 17

После выстрела по наблюдателю снайперской группы дом я не покинул. Решил, что неоткуда было немцам засечь мой выстрел, ведь бил я из глубины помещения и туннельным способом: сектор наблюдения сужен, и мог мою винтовку увидеть один-единственный человек, на которого был и направлен мой выстрел. Человек этот лежал теперь в щели с моей пулей. Так и вышло, что я решил вопреки правилам снайпера рискнуть и выждать немного. Кто знает, может, раненый, если всё же выживет, попытается выбраться, либо же комрады придут спасать.

Времени оставалось немного, но кое-что я ещё успевал изменить.

Стоя, без упора, снайпер стреляет только когда счёт идёт на секунды. Если есть хоть несколько минут, винтовку надо уложить для более точного выстрела, и жёстко.

Так что я перебрался к соседнему окну, расширил свой «туннель» и чуть развернул его вправо, чтобы одновременно держать и щель, где скрылся подранок, и подходы к ней. Потом натаскал кирпичей, сложил из них упор и устроился примерно в шести шагах от проёма, в глубине комнаты. Вот теперь можно было работать.

Оставалась спина.

Подобраться ко мне можно было только со стороны лестницы. Там между ступенями зиял пролом с торчащей арматурой, и пройти его, не перешагнув через это место, было невозможно. Я положил поперёк прохода тонкую дощечку, присыпал её штукатурной крошкой, а на выступающий край пристроил небольшой обломок кирпича. Всё держалось едва-едва, пришлось тщательно вымерить баланс, ведь в этом-то и была вся суть.

Стоило задеть доску сапогом или хотя бы сдвинуть с неё присыпку — кирпич падал на нижний этаж.

Я пожертвовал одной удачной попыткой и проверил рукой — отлично работает. После этого, конечно, пришлось всё устанавливать заново, ну да ничего. Вернее будет.

Сигнализация нехитрая, зато тихо ко мне уже не подберёшься. Отличный вышел сторожевик!

Конечно, если полезет целое отделение, никакая дощечка всё равно не спасёт: обложат огнём и забросают гранатами. Но если сунется снайпер или двое, то я буду готов их встретить.

Убедившись, что всё готово, я залег и стал наблюдать через бинокль.

Солнце подползало к зениту. Было пасмурно, оно лишь угадывалось за тучами. И в помещении стоял полумрак, что было мне на руку. Я лежал и смотрел. В щели я никого не видел — может, сдох от потери крови?

Но почему-то я был уверен, что наблюдатель жив, и даже перебинтоваться смог. Уж больно резво он перекатился и уполз, не дав второй раз выстрелить прицельно. Подранок сидел тихо, без единого шевеления, так умеет лежать с ранением только старый солдат. Бывалый, видать, попался. Но ничего… Я тебя не выпущу… Даже если никто за тобой не придет до самой темноты, я в конце концов сам отправлюсь к тебе, чтобы расспросить кое о чем, а уж после отправить в «крестовый батальон».

Прошел еще час, и вот слева на подходах я поймал движение.

Между гряд обломков к щели с подранком полз немец, и я видел его целиком, от каски до сапог. Ага… вот и подмога раненому. Я отложил бинокль и прильнул к оптическому прицелу. Дело было проще простого: дистанцию я знал, упор из кирпичей держал винтовку устойчиво, а ветер по их флажку считывался нулевой. Довести ствол чуток на упреждение, поймать полвыдоха, выжать спуск — и немец труп. Что ж… гори в аду, фриц.

Палец лёг на спусковой крючок — и замер.

Я уже почти выбрал момент для выстрела, но что-то в этой небыстро ползущей фигуре не давало нажать. Не мысль даже, а, скорее, непонятное ощущение: глаз ещё не успел зацепиться за деталь, а внутренний голос так и повторял: а ну погоди-ка.

Что-то знакомое!

Тут надо поглядеть, даже если время уже на исходе.

Я быстро опустил винтовку и взял бинокль. Оптика его посильнее будет. Стал внимательно разглядывать ползущего: каска, плечи, длинная фигура под шинелью. Ничего такого, но вот полз он странно. Старался, вроде бы, делать всё правильно — голову держал низко, локтями работал аккуратно, — а вот таз на каждом движении упорно поднимался над землёй. Человек явно знал, как надо, только тело делало по-своему.

И вдруг память подбросила картинку из дома Потапова.

Рудольф знай себе тренируется и ползёт по битому кирпичу, неловкий и долговязый. Рядом шагает Ванька Семибородов и всякий раз сапогом прижимает ему зад к земле.

— Жопу к грунту, фриц! Жопа выше головы только у страуса!

Рудольф сопит с некоторой обидой, старается, а через два движения опять задирает таз.

Но при чём тут дом Потапова, Ванька, Рудольф? Я снова навёл бинокль.

А ведь какая длинная фигура. Шея так и торчит из воротника. И эта нелепая манера ползти…

Очень похоже.

Слишком похоже.

Могло ли тебя, давешний наш пленный, занести сюда, прямо под мой прицел? Что ж, и тут, и там — всё фронт, всё Сталинград.

Но и эти триста метров — не то расстояние, когда можно разглядеть что-либо достоверно даже в бинокль. Это запросто мог быть любой другой долговязый немец, что так же отклячивает зад. Тогда какого чёрта я упускаю его?

Ведь моя задача уничтожать снайперов и их помощников, и другого такого случая может вовсе не представиться. Нужно отложить бинокль и навести прицел. Есть время для выстрела. Ещё, может быть, минута или две, когда можно…

И тут вдруг немец остановился и сделал еле заметный знак. И я его узнал!

Твою дивизию! Это Рудольф, точно! Фогель, черт возьми. И он знает, что

Нет… Я посмотрю, что задумал Рудольф. Подожду…

А Рудольф уже добрался до гряды, чуть задержался там, видимо, разглядел кровь и пополз по этому красному следу, добрался до щели и скрылся в ней. Я подтянул «Светку» ближе и перевёл дух.

Ладно, ждём… Надеюсь Рудик, ты не наделаешь глупостей.

* * *

Рудольф Фогель полз и молился.

Молиться, правда, он толком так и не выучился: в семье рьяно веровала одна бабка, и от неё в памяти осталось лишь пресловутое «Готт им Химмель» (Господи на небе) да привычка зажмуриваться в страшную минуту. Зажмуриваться сейчас было никак нельзя. И Рудольф просил с открытыми глазами, без слов, одним нутром, и обращал он свою просьбу вовсе не к небу.

К дому.

Дом Рудольф видел справа, за полосой обломков: четыре тёмных этажа, пустые проёмы. Если Призрак здесь, и это он подстрелил Бруно Хааса, то, скорее всего, засел он в этом доме.

«Если это ты, — повторял он про себя, толкаясь коленями по битому кирпичу. — Если это ты, Алексей, то не стреляй. Это я. Это я, слышишь. Я иду за фельдфебелем, мне приказали, у меня и выбора никакого нет. Не стреляй».

Пару раз он даже поворачивал к дому лицо. Отрывал голову от земли и боком держал её несколько долгих секунд: смотри, вот он я, узнавай. Потом соображал, что на таком удалении лица не разглядеть. И Рудольф вжимался обратно и, срывая дыхание, полз быстрее к спасительной гряде.

И тут он придумал кое-что. Вспомнил.

Рудольф вдруг нарочно задрал зад выше, чем следовало, чем давно уже выучился. Замер так на секунду, потом сам шлёпнул себя ладонью по заду и сразу распластался по земле, прижавшись к ней всем телом.

Точно так же Ванька когда-то — стоило Рудольфу задрать корму, как Морячок тут же припечатывал её сапогом к земле. Вот теперь, если уж это Призрак, то он должен был понять. Такое со стороны не придумаешь. Такое можно было только помнить.

И Рудольфу стало спокойнее… Он почему-то был уверен, что Призрак непременно сообразит и точно узнает его. И вот теперь нужно найти фельдфебеля. Рудольф, посмотрев вниз, совсем близко обнаружил кровь. Дорожка из капель вела резко в сторону. Туда, в щель, которую образовывала вздыбленная плита.

И услышал лязг затвора из этой щели.

— Это я! — Рудольф вжался в землю. — Рядовой Фогель! Господин оберст-лейтенант послал за вами!

Ствол опустили.

— Фогель?.. — В голосе послышалось удивление. — Как же снайпер тебя пропустил… Ладно. Живо сюда, в укрытие.

Рудольф заполз в щель. В глубине он разглядел серое, в бисере пота лицо Хааса. Глаза фельдфебеля то и дело закатывались, он смаргивал, ловил Рудольфа взглядом и снова будто уплывал. Правое плечо всё в набрякшей бурой повязке, и рука лежала неподвижно, будто протез.

— Фогель, — просипел Хаас. — Из всех людей на этой войне за мной прислали Фогеля. Бесполезный ты человек, Фогель.

И его прорвало.

Всю жизнь Бруно Хаас был спокоен. В грязи и в боях, в окопах с мертвецами, в госпиталях и отступлениях он был спокоен, и птенцы Рейнгардта считали его самым невозмутимым человеком во всем Вермахте. Таким, у которого вместо крови холодная ключевая вода. Но всякая выдержка стоит сил, а свои силы он оставил здесь, вместе с вытекающей кровью. И теперь, когда смерть маячила на пороге, он разом выплеснул весь застоявшийся за утро ужас и всю злость, накопленную за жизнь. Всё, всё выплеснул на Фогеля.

Рудольф молча выслушал проклятия и стенания. А потом невозмутимо проговорил, будто поменялся характерами с фельдфебелем:

— Полегче, Бруно… Вам следует научиться выдержке… Вы на войне, а не в портовом кабаке.

Бруно опешил, но собрался с силами, будто наглые слова рядового его немного отрезвили, и стал торопливо говорить.

— Теперь послушай меня, Фогель, и не перебивай. Снайпер в том доме. В высоком, четырёхэтажном. Это нужно срочно передать господину оберст-лейтенанту. Ты понял меня? Срочно.

Рудольф тут же решил, что нужно всё сделать по-своему, и ответил:

— Но я пришёл за вами. Спасти вас. Меня послал господин оберст-лейтенант…

— Ты оглох? — Хаас скрипнул зубами. — Рану я перевязал, до темноты со мной ничего не сделается. А вдвоём мы отсюда незаметно не уползём. Снайпер, скорее всего, того и ждёт: когда ты потащишь меня. Двоих убрать… Потому только и пропустил, вот этой кровью своей клянусь. Пролитой и что во мне осталась. А ты… ты пойдёшь один. И другим путём. Смотри.

Здоровой рукой он ткнул в дальний, глухой конец укрытия.

— Вот здесь можно выбраться, если немного прокопать. Я бы и сам прокопал, да сил уже нет, и рука одна. Прокопаешь, выползешь с обратной стороны этой чёртовой норы, там мёртвая зона. Дальше сделаешь крюк. Дольше выйдет, зато живым. Доберёшься до командира и доложишь: Призрак в том доме. Пусть поднимает всех. Пусть наши стрелки берут дом под прицел, каждый проём, все четыре стены. Пусть переносят на него всё свое внимание. Это важно, Фогель. Важнее нас с тобой. Такое ты можешь понять?

— Почему вы решили, что это… что это именно Призрак? — словно не слыша главного, тихо спросил Рудольф.

— Потому что он выстрелил из ниоткуда. — Хаас переждал накат боли и продолжил, с силой выговаривая слова. — Я очень внимательно осмотрел все окна того дома. Все до единого, тщательно. Мой глаз невозможно обмануть, Фогель. А он обманул. Он бил из самой глубины комнаты, из черноты, и вспышку его видел один я. Так стреляют только мастера. Так стреляет он. И никто кроме нас с тобой не знает, что Призрак там. — Фельдфебель качнул головой в сторону выхода. — Ну? Что встал? Вот здесь подкапывай. Здесь! Давай!

Он ткнул пальцем ещё раз. Рудольф размышлял. Если Хаас или он сам доложит, на тот дом наведут все стволы группы. Обложат, возьмут каждый проём, а потом Рейнгардт подтянет пехоту. И человека, которому он, Рудольф Фогель, обещал

— Нет, — сказал Рудольф.

— Что?..

— Меня послали за вами. — Он сам удивился, как ровно произнес слова. — И я вернусь с вами. Один не пойду. Меня за это… накажут.

— Ты что, осёл⁈ — Хааса, которого за всю войну мало кому удавалось вывести из себя, Фогель за один день вывел дважды. — Я сказал: ползи и доложи! Это приказ, Фогель! Ты…

Рудольф двинулся на него. Хаас осёкся на полуслове:

— Эй. Эй, ты что творишь?..

Ладонь Рудольфа легла ему на лицо и зажала рот вместе с носом. И рука эта была очень тяжёлой.

Хаас забился. Здоровой рукой он вцепился Рудольфу в рукав, рванул, заскрёб пальцами по шинели, но правая рука лежала мёртвым грузом, а силы фельдфебель растерял за это утро почти все. Сдавленный хрип Рудольф погасил ладонью. Руки у Рудольфа, тощего и нескладного, оказались неожиданно сильными, а пальцы — как из железа.

Через несколько страшно долгих секунд Хаас обмяк.

Рудольф разжал хватку.

«Скажу, что он истёк кровью, — думал он, глотая воздух. — Пока я его тащил, он истёк кровью, вот и всё. А ещё лучше, если Призрак всадит в него ещё одну пулю, пока я буду тащить тело. Думаю, он это сделает. И тогда я перед оберст-лейтенантом чист».

И тут Хаас застонал.

Рудольфа прошибло холодом. Фельдфебель был жив: грудь его ходила, из горла шёл слабый хрип. Не задохнулся.

Недодержал.

Пальцы сами потянулись к жилистой шее, но Рудольф их остановил. Нельзя. Про такое он знал: от пальцев на горле остаются следы, синие пятна, и всякий, не только доктор, заметит их с одного взгляда. Если душить, зажав рот и нос — это следов не оставляет, разве что лицо нальётся синевой. В этом-то и беда: у задохнувшегося лицо синее, а у истёкшего кровью — белое, бескровное. Одно с другим не сойдётся.

Значит, кровь. Всё должна решить кровь.

Рудольф наклонился над фельдфебелем, поддел пальцами край набрякшей повязки и сдвинул её с раны. Потом надавил ладонью на перебитое плечо, сильно, всем весом, будто выжимал из него остатки.

Хаас открыл глаза.

— Ты… что творишь… — Хрип его Рудольф разобрал с трудом. — Ты… Ты…

Это были его последние слова. Кровь из-под сдвинутой повязки пошла быстрее, потом всё слабее и реже, и с каждым мгновением лицо старого солдата белело. Потом голова его бессильно откинулась набок. Рудольф подержал два пальца на шее: жила под ними стихла.

Кровь идти перестала. Лишь остатки её ещё сочились, впитываясь в сукно.

Рудольф вытащил свой перевязочный пакет, разорвал обёртку и туго, как умел, перевязал мёртвого. Всё должно было выглядеть так, будто рядовой Фогель до последнего оказывал раненому помощь. Свежий бинт напитался алым за несколько секунд: алиби у Рудольфа получалось убедительное.

— Прощайте, фельдфебель, — сказал он мёртвому, затягивая узел. — Вы были хорошим солдатом, но Призрака вам не победить.

Потом он закинул за спину автомат Хааса, развернулся в тесной щели и, пятясь, потащил тело за собой наружу. Благо весил старый фельдфебель немного.

Обратно Рудольф пополз прежним путём, на виду у тёмных окон в четыре этажа.

* * *

Ждал я недолго. Солнце перевалило зенит, а из щели под плитой не было никакого движения. Ну давай, Рудольф. Уверен, ты что-то придумаешь.

И вот из этой щели выполз он.

Смотрел я всё ещё через бинокль и потому видел всё до последней мелочи. Рудольф пятился и тащил за собой того немца. Голова у того бесчувственно моталась и билась о камни на каждом рывке, а Рудольф тащил его грубо, тянул рывками, и о голове этой ничуть не заботился.

Я пригляделся и понял: он тащит труп.

Но зачем?

И тут же я ответил себе сам. Всё ясно. Он убил его, и теперь этот труп нужен ему как алиби: рядовой Фогель, мол, честно пытался спасти раненого. А довершить это алиби должен я. Один мой выстрел, и ни у кого не останется вопросов: наблюдателя добил проклятый русский снайпер, пока верный Фогель тащил его на себе.

Ах ты умница!

Риск второй вспышки я взвесил и принял. Лёжка у меня в глубине помещения, хотя на этот раз и не такой дальней, как для первого выстрела. Пора изготовиться.

Я подвёл перекрестие оптического прицела и стал ждать удобного момента.

Рудольф словно почувствовал. Он приостановился, повернул лицо к моему дому и несколько секунд смотрел, как мне показалось, прямо в мой проём. Его лица я, понятно, видеть не мог. Но досочинил себе его тревогу и немой вопрос.

— Спокойно, старина, — проговорил я одними губами. — Всё хорошо. Доверься мне.

И Рудольф будто услышал. Он опустил тело на землю и мёртвую голову уложил лбом ко мне. Потом отстранился на локоть и замер.

Молодец. Всё он правильно понял.

Выдох. Полвыдоха.

Бах!

Рудольф вздрогнул всем телом. Всё же до самого конца он едва ли был уверен: что стреляет именно Призрак и что Призрак его узнал. А пуля моя легла немцу точно в лоб и вынесла затылок. Теперь по этому черепу любой дознаватель прочёл бы только одно: работа снайпера. Всё. Алиби у Рудольфа такое: он вытаскивал на себе снайперского наблюдателя, а чёртов русский снайпер добил раненого практически у него на руках.

Едва хлопок моего выстрела отзвучал, Рудольф ухватил тело и торопливо пополз прочь.

И вот тут я улыбнулся во весь рот.

Ладно и справно полз он: щекой к земле, локти и колени работали как надо, и филейную часть к самому грунту прижимал. Всё по Ванькиной науке.

Вот ты пройдоха, Рудольф. Ты же нарочно так полз сюда изначально, отклячив корму, чтобы я тебя узнал.

Молодец!

Глава 18

Всё, вот теперь уж верно пора было уходить: Рудольф со своей ношей уполз за дальние гряды, и разглядеть его я уже не мог при всём желании. Не вставая, я осторожно отодвинулся вглубь помещения, уже там поднялся на ноги и плавным движением закинул «Светку» на плечо.

И тут на лестнице стукнул кирпич.

Сорвался и покатился вниз, пересчитывая ступени. Сработала, выходит, моя дощечка-сторожок, а значит, по лестнице кто-то поднимался!

Один ли⁈.

Я на цыпочках подскочил к проходу и прислушался. Нет, не один. Слышно теперь и остальных. Снизу, от входного проема, долетели звуки: под сапогами хрустело стекло, глухо стукнул камень о металл, сдержанно переговаривались на немецком.

В

Вот он, главный минус одиночной работы: некому прикрыть тыл и некому смотреть за подходами. Пока я провожал глазами Рудольфа, ко мне спокойно вошли снизу, и, если бы не сторожок на лестнице, первым звуком для меня стал бы лязг затвора за спиной.

Оставалось либо принимать бой, либо придумать что-то похитрее.

* * *

Унтер-фельдфебелю Густаву Райману поручили срочное задание: взять отделение и проверить дом заводоуправления, из окон которого, похоже, кто-то стрелял.

О снайпере Райман ещё слышал краем уха, а вот про то, что рядом идёт самая настоящая снайперская дуэль, не знал.

И вот отделение под командованием Раймана приблизилось к дому — как раз в тот момент, когда раздался второй выстрел. Он прокатился по развалинам, и было непонятно, откуда именно шел звук.

— Эрнст, Вильгельм, Адлер! — приказал унтер-фельдфебель, когда отделение залегло в полусотне метров от дома, за обломками и поваленным деревом. — Идёте внутрь. Проверить всё, каждый этаж, тщательно обыскать. Остальные ждут здесь. Рассредоточиться, смотреть в оба.

— А почему бы нам всем разом туда наведаться, господин унтер-фельдфебель? — подал голос нагловатый белобрысый ефрейтор Вальтер Нойман.

— Потому что мы не знаем точно, откуда стреляли. — Райман тяжело на него глянул. — Пока трое осмотрят дом, остальные снаружи наблюдают за домом и прилегающей территорией.

— А если в доме русские? — нахмурился Франц Адлер, которому выпало идти внутрь.

— Русские? — Унтер-фельдфебель скривился и потер красный обветренный нос. — Ты меня насмешил, Адлер. Откуда им здесь взяться, да еще днем? У нас за спиной наш тыл. Выстрелил какой-нибудь недотёпа из роты Шварца, случайно нажал на спуск, а нам работы прибавилось. Но приказ мы получили, и проверить положено. Выполнять.

Трое поднялись и, пригибаясь, двинулись к дому. Подходили они со стороны главного входа, и Призрак их из своих окон видеть не мог.

У входа все трое сняли с плеч карабины, клацнули затворами и вошли.

* * *

Внутри мертвого здания стояла тишина, и вошедшим троим немцам она сразу показалась странной. Дом был огромный и гулкий, но сейчас будто застыл без единого звука. Скудный свет падал косыми столбами из пустых проёмов, по углам лежала густая, как дёготь, чернота, а под сапогами хрустело стекло, и вот теперь каждый звук уходил в дальние коридоры и рассыпался.

— Ты слышал? — шёпотом спросил Эрнст.

— Что? — откликнулся Франц.

— Вроде стукнуло где-то.

— Ничего я не слышал.

Они ещё постояли и послушали, но ничего подозрительного не заметили.

Умом каждый из троих понимал, что быть тут некому: фельдфебель прав, пальнул свой же растяпа да и сбежал, чтобы не наказали. Только вот перед глазами стояли чёрные провалы без дверей и полуобвалившаяся лестница. И каждому живо казалось: вот сейчас из-за того угла кто-то выйдет. И даже не солдат с винтовкой, а кое-что похуже.

— В нашем родовом поместье, — негромко сказал Вильгельм, поводя стволом по темноте, — обитало привидение. Род наш когда-то гремел на всю Вестфалию, ребята, замок стоял, парк. Так вот, раз в поколение привидение уносило человека. Прислуга слышала ночью шаги на пустом этаже, а утром человека недосчитывались. Дед мой клялся, что сам слышал шаги призрака.

— Лжешь! — воскликнул Эрнст. — Призраки не топают, они бесплотны!

Хохотнули оба, и Франц тоже. Вышло у всех троих одинаково, но как-то с натяжкой, с тревогой.

— Ладно. — Франц огляделся. — Этажей тут четыре, комнат с полсотни. Так мы до ночи бродить будем. Надо разделяться.

— Плохая мысль, — быстро сказал Вильгельм и поджал губы. — Лучше всем вместе…

— А ты что, боишься? — Эрнст оскалился. — Привидения своего из фамильного замка? Ставлю бутылку яблочного шнапса, что тут никого нет!

— Где ж ты её возьмёшь, бутылку. — Франц сплюнул. — Шнапса мы вторую неделю уже не видали. И кормить стали хуже… Надеюсь, это временные перебои со снабжением.

— А помните, — вздохнул Эрнст. — Как перед каждым штурмом цеха или квартала нам наливали? Щедро так наливали.

— А ты и рад, что наливали, — прошипел Франц, и голос у него вдруг стал злой. — Только ты пойми, зачем поили перед боем. От благодарности, думаешь? Наливают, чтобы мы бояться перестали. Чтобы веселей подыхалось на этой проклятой земле. Вот вся щедрость нашего командования.

— Тише ты, хорошо тебя Райман не слышит, — буркнул Эрнст, но спорить дальше не стал.

Про то, что в атаку тут ходят под шнапсом, весь их взвод ощутил на собственной шкуре.

— А теперь малышу Вильгельму надо срочно налить шнапса, — скосил язвительный взгляд Франц. — Для храбрости! Ха!

— Ну вас к дьяволу. — Вильгельм передёрнул плечами. — Я пойду наверх. А вы понизу проверьте, храбрецы.

И он пошёл к лестнице, держа карабин наперевес.

* * *

Вильгельм поднимался осторожно, не шумел, держался вдоль стены, и всё равно на третьем марше под сапогом у него что-то попалось такое, от чего он вздрогнул. Прямо на лестнице валялась какая-то дощечка, которую он и не приметил под слоем здешней бетонной и кирпичной пыли, и вот от его неосторожного шага она качнулась, а с нее сорвался кирпич и с гулким стуком пересчитал все ступени до конца марша.

Вильгельм дернулся так, что щелкнули зубы.

Кирпич перестал прыгать. Все снова стихло.

— Что там у тебя⁈ — глухо крикнули снизу.

— Порядок! — отозвался он, пережидая, пока уймётся сердце. — Доску какую-то зацепил!

— Смотри-ка под ноги! Ты мне на голову чуть не уронил.

Перекликались они бодро, и от этого Вильгельму делалось чуть легче: живые голоса своих камрадов в этом мертвом доме его бодрили. Только легчало ненадолго, едва снова стихло, по спине прошел холодок.

Черт побери, зачем я поперся один? — кольнула навязчивая мысль.

Вильгельм поднялся на самый верх, на четвёртый этаж, и пошёл по разбитым комнатам. Те открывались ему одна за другой пустыми: обвалившаяся штукатурка, обгорелые перегородки и лишь иногда кое-какая перевернутая мебель, а в одной комнате показывала ребра сорванная с фрагментом кладки батарея у окна.

Но в угловой комнате

К окну был придвинут тяжёлый конторский стол, на столе лежала скатка из чего-то тряпичного, и мысль сверкнула сразу — это же как подставка под винтовку. А у другого проёма темнела аккуратно выложенная горка кирпича, тоже пригодная под упор. Кто-то устроил здесь лёжку, и этот кто-то отсюда стрелял.

У Вильгельма похолодели руки. Он дернул карабином и резко обернулся. Ему показалось, что за спиной кто-то стоит. Но там было пусто. Вот только почему-то ощущение, что кто-то рядом, его не покидало.

Сверху, отвлекая его, вдруг посыпалась струйка песка, и так неудачно — прямо за шиворот. Вильгельм задрал голову в тот момент, когда из чёрного пролома в потолке на него уже падало нечто. Лохматое и бесформенное, в непонятных лоскутах чего-то вроде рваной шкуры, оно упало камнем прямо на него, и последней мыслью Вильгельма было: привидения существуют. А следом пришла ещё одна, совсем короткая и глупая: они же бестелесные. Почему же оно такое тяжёлое?..

Нечто придавило его к полу, и нож вошёл ему в горло, по самую рукоять, будто даже и испуганный крик вдавив прямо в горло, откуда он так и не вырвался. А последним звуком, который Вильгельм услышал в своей жизни, был тонкий скрежет собственных шейных позвонков о лезвие клинка.

* * *

— Эй! Вильгельм! — крикнул снизу Эрнст, задрав голову к пролётам. — Что у тебя там?

Ответа он не услышал.

— Вильгельм!

Дом молчал. Эрнст почувствовал, как у него начинают мелко подрагивать руки, и разозлился на себя за это.

— Эрнст, чего ты разорался? — донеслось из дальнего крыла: там Франц обшаривал первый этаж.

— Вильгельм молчит!

— А-а! Тот ещё прохвост! Он тебя привидениями своими пугает! Род у него знатный, как же… Отпрыски знатных родов не стирают сапог до самой задницы в пехоте. Хвастун и лжец!

Эрнст постоял, послушал и, перехватив карабин, пошёл вверх по лестнице, держась ближе к стене, потому что с другого бока все обвалилось.

— Вильгельм! — позвал он. — Это уже не смешно, старина! У нас задание, слышишь? В доме, вполне очевидно, чисто, так что мы уходим и докладываем Райману! Я не собираюсь рыскать по этой грязи до вечера! Тут и дураку ясно: никого нет! Ты меня слышишь? Отзовись! Да что за дурацкие шутки!

На четвёртом этаже он никого нашёл, прошагав почти до самого конца крыла. Но дальнюю комнату обшаривать не стал. Прошелся мельком. Накопив раздражения, он только выругался сквозь зубы.

— Ну и чёрт с тобой. Сиди тут со своим привидением.

На этом Эрнст развернулся и пошёл вниз. И собирался спуститься до самого низа, до выхода, как вдруг на тёмном лестничном марше, между этажами, ему на шею, за ворот, что-то капнуло. Кожей он почувствовал мокрое и тёплое.

Эрнст остановился, медленно потянулся рукой, смазал каплю с шеи и поднёс пальцы к глазам.

На пальцах была кровь. Свежая, она капала откуда-то сверху, сквозь проемы разбитого лестничного марша.

— Франц… — только и успел выдохнуть Эрнст.

Из ниши на лестничной клетке, из её черноты, выступило нечто в лохмотьях. Широкая ладонь запечатала Эрнсту рот, вдавила солдата затылком в стену, и каска жалобно звякнула о кирпич, будто прощалась с хозяином. А снизу, под рёбра, пластая почку, уже вошёл острый нож, и Эрнст почувствовал, как внутри у него всё обожгло, а нож пошел вбок, увеличивая разрез. Умирая, Эрнст почему-то в ужасе подумал: если бы не шинель, кишки бы уже вывалились наружу. Так не хочется, чтобы они вывалились.

Крикнуть он не мог. Даже выдохнуть не мог: так плотно легла ладонь черного нечто. А потом это нечто приняло его бережно на руки, опустило на ступени как ребенка и бесшумно поволокло в глухой закуток лестничной клетки. Только сапоги Эрнста скребли по бетону, и скрежет этот ушёл вниз, сквозь пролёты.

Больше Эрнст не издал ни звука. И никому не мог бы рассказать, что на самом деле умер в ужасном страхе.

* * *

Франц как раз закончил с первым этажом, когда сверху до него долетела какая-то странная возня. Шорох, скрежет, а потом тишина.

— Эй! — крикнул он в пролёт. — Ну где вы там? У меня все чисто! Уходим! Поиграть вам захотелось? Райман отправит вас на гауптвахту!

Дом промолчал, не найдя для него ответа среди своих стен и проёмов.

И вот тут Франца Адлера прошибло по-настоящему. Он стиснул карабин, повёл стволом по пустым проёмам и понял вдруг с предельной ясностью: никакие это не шутки. И, скорее всего, никто не отвечает, потому что и некому ответить, а его товарищей нет в живых.

Надо было убираться, немедленно убираться из этого дома, звать подмогу и доложить Райману, что тут смерть, что тут… нечто, что убивает людей без единого звука.

Франц рванул к выходу. Его теперь не слишком удивляло, что он остался последним, что товарищи вот так подвели его. Он забыл про своё недовольство, про всякую тактику и маскировку, только грохотал сапогами по битому кирпичу, перескакивал обломки и с каждым прыжком всё ближе видел спасительный светлый проем, а за ним крыльцо. Первый этаж, коридор, последний поворот. Нёсся он так, как не бегал никогда в жизни, и на повороте сиганул сразу через груду кирпича.

Вот и выход. Еще чуть-чуть и…

Ну тут из-за угла ему навстречу выметнулась винтовка.

Несмотря на то, что всё произошло в одно мгновение, он успел её узнать: немецкий карабин с примкнутым штык-ножом. Карабин кого-то из камрадов. А больше он не успел разглядеть ничего: с разбегу, всем весом, молодой немец сам насадил себя на этот штык по самую муфту.

И последним, что увидел Франц Адлер, было обличье его смерти. Смерть стояла вся в каких-то чёрных ошметках, не то вороньих перьях, а не то остатках савана.

«Прав был Вильгельм, привидения существуют», — мелькнула последняя мысль, и в глазах потемнело.

* * *

Разделавшись с тремя фашистами, я перебежал к окну, выходящему на противоположную сторону от моей прошлой позиции, и осторожно выглянул из глубины.

Так и есть: за обломками и поваленным обгоревшим деревом, в полусотне метров, засело ещё с десяток солдат. У одного я разглядел ручной пулемёт: сидел он, привалившись к бревну, держал оружие рядом и курил.

Эти трое были разведкой, а основные силы ждали снаружи.

Незаметно мне отсюда не выйти. Прорываться с боем, когда у противника пулемёт, тоже вариант из последних. Я вскинул

Нет, тут требовалось что-то похитрее.

Думай, Сотников. Думай…

* * *

Унтер-фельдфебель Густав Райман посмотрел на часы и нахмурился.

— Что они там так долго… — проворчал он, поглядывая на дом. — Нойман! Сходи проверь.

Ефрейтор Вальтер Нойман поднялся, поправил на плече карабин и мотнул головой в сторону дома:

— Я всё же предлагаю наведаться туда всем. Если с теми троими что-то слу…

Договорить он не успел.

Из дома показалась фигура.

— Внимание! — рявкнул Райман, и отделение, ощетинившись стволами, вжалось в обломки.

Из чёрного проема входа, шатаясь, вышел немецкий солдат. Шёл он еле-еле, согнувшись, приволакивал ногу и обеими руками держался за грудь. Голова опущена. Но даже с полста метров Райман разглядел на его груди тёмное расплывшееся пятно.

— Это… это наш Франц Адлер⁈ — выдохнул кто-то рядом.

— Эй! Что там⁈ — крикнул Райман, приподнимаясь.

Солдат качнулся, оторвал от груди руку и слабо махнул назад, на дом.

— Помогите… — донёсся до них сорванный, искажённый хрипом голос. — Там…

Солдат сделал ещё несколько шагов вдоль стены, забирая вбок, будто брёл уже сам не зная куда, завернул за угол дома и там повалился. Из-за угла остались торчать только его сапоги.

— Вперёд! — рявкнул Райман.

Пригибаясь, отделение рванулось к дому и растянулось цепью, перекрывая фланги. Пулемётчик остался на месте: выставил пулемет на сошках, поправил ленту и изготовился прикрывать.

Райман бежал первым, и на душе у него стало нехорошо. Прав был Нойман, прав: надо было идти всем сразу. Если Адлер так серьёзно ранен и вышел без всякой помощи, то Вильгельма с Эрнстом, выходит, уже и в живых нет. Но кто? Как? Выстрелов из дома они не слышали, а его люди без боя бы не дались. Тихо, без единого хлопка, одолеть троих лучших его солдат… И всё это один человек? Была бы группа, был бы бой, была бы стрельба. А тут стояла тишина.

Кто-то без единого звука проредил его отделение.

— Быстрее! Быстрее! — прикрикнул унтер-фельдфебель.

Он первым нырнул в проем. За ним, грохоча, втянулись остальные, топот сапог заполнил мёртвый дом.

— Проверить этажи! Вы двое — наверх! Стрелять в любое шевеление, сразу!

Сам Райман свернул в боковое ответвление коридора. Свернул — и чуть не выронил автомат.

В нише, в двух шагах от него, притаилось нечто. Лохматое, серое и бесформенное, оно сидело в темноте, сгорбившись, и со странным осуждением во всей позе смотрело на Раймана.

Палец мгновенно сработал сам, на рефлексе. Очередь ударила в это нечто, вздыбливая лохмотья, и Райман давил на спуск, пока в магазине оставался хоть один патрон. Грохот забил уши, пороховая гарь сушила нос и глаза, а звона гильз, сыпавшихся ему под ноги, он даже не слышал.

Лохматая фигура повалилась из ниши лицом вниз.

Райман стоял над ней с пустым автоматом и тяжело дышал. Под фигурой медленно расползалась лужица крови, и была эта лужица до странности мала. Столько пуль, подумал Райман, а крови на донышко. Будто и не человек это вовсе.

На выстрелы сбежалось всё отделение.

— Что тут? Что⁈ — Солдаты толпились в коридоре, наводя стволы на лежащего.

Райман сменил магазин, набрался духу и подошёл первым. Взялся за плечо, рванул, перевернул лежащего на спину.

И отшатнулся.

На него смотрело белое, мёртвое с выпученными глазами лицо Франца Адлера. Поверх нательной рубахи на Адлере болталась лохматая накидка, явно самодельная, сшитая и связанная из плащ-палатки, мешковины и серых лоскутов. А больше на нём не было ничего: ни шинели, ни сапог, ни кителя. В одних кальсонах и нательной рубахе лежал перед ними рядовой Адлер, и среди свежих пулевых дыр в груди его чернела одна старая широкая дыра. От ножа или штыка.

Секунду ещё Райман смотрел, белея и сам, а потом до него дошло.

— Назад! — заревел он. — К выходу! Тот, что вышел из дома, был не Адлер!

Они вылетели наружу, к углу, за которым повалился тот раненый, но за углом было пусто: ни человека, ни следа, только осыпь битого кирпича да чёрные провалы соседних развалин, куда можно было уйти и укрыться и семерым, а не то что одному.

Отделение стояло у стены мёртвого дома и молчало.

— Кто… кто же это был? — сипло спросил наконец один из солдат.

Вальтер Нойман посмотрел на чёрные проёмы, на пустую осыпь, туда, где только что лежал человек в шинели Адлера, и невесело усмехнулся:

— Как призрак. Убил троих и просто, так его, испарился.

* * *

Рудольф проделал оставшийся путь и вернулся в подвал, служивший группе снайперов и штабом, и ночлегом.

Он сошел по затертым ступеням, чувствуя, что от накатившей волной усталости готов по ним скатиться, откинул дерюгу, занавешивавшую вход, и сразу же увидел Рейнгардта. Оберст-лейтенант сидел на снарядном ящике и снаряжал магазин своего пистолета.

— Где фельдфебель Хаас? — холодно спросил Рейнгардт.

— Господин оберст-лейтенант… — Рудольф вытянулся, насколько позволял низкий свод. — Фельдфебель Хаас мёртв. Его убил русский снайпер.

Стало тихо. Рейнгардт положил пистолет на колено, и глаза его сузились.

— Докладывайте. Как это произошло?

И Рудольф стал рассказывать свою версию. Он нашёл фельдфебеля в щели под плитой: тот забился в неё и держал вход под прицелом. Ранение было одно, в ключицу, и фельдфебель смог себя перевязать. Он сказал, что в него стрелял снайпер.

— Откуда вёлся огонь? Он указал направление?

— Да, сказал, что стреляли откуда-то из воронок, восточнее. — Рудольф повёл рукой. — Но полной уверенности у него не было, воронок там несколько, и стрелок мог занять любую.

— Бруно Хааса очень трудно подстрелить, Фогель. Он умеет быть невидимым.

— Я знаю, он для нас незаменим, и решил вытащить его любой ценой. Поднял его и потащил. Мы прошли, возможно, метров тридцать. Тогда снайпер выстрелил во второй раз.

Рейнгардт помолчал, глядя на него снизу, но от такого взгляда Рудольф переступил с ноги на ногу.

— Второй выстрел, — повторил оберст-лейтенант. — И опять в Хааса. А в вас он не стрелял?

— Полагаю, он целился как раз в меня, господин

— Вот как. — Рейнгардт наклонил голову набок. — Тогда объясните мне, Фогель, отчего этот снайпер позволил вам спокойно доползти до раненого. Вы шли к нему через открытую полосу средь бела дня. Стрелок видел Бруно и стрелял в Бруно, значит, это место он держал под прицелом. А вас он пропустил. Он что, временно ослеп?

Вот он, самый скользкий момент разговора. Рудольф почувствовал, как по спине, под мундиром, поползла капля, и заговорил, стараясь не делать пауз, но очень тщательно подбирая слова.

— Сейчас я думаю, у него был расчёт, господин оберст-лейтенант. Одна цель его не устраивала, он хотел две. Поэтому позволил мне доползти, дождался, когда мы вылезем, и открыл огонь. Первая же пуля убила фельдфебеля. Мне повезло: я упал, перекатился за гряду и укрылся за обломками. Там я переждал.

— И где сейчас тело фельдфебеля?

— Мне не хватило сил, господин оберст-лейтенант. Я дотащил его до воронки примерно на середине пути и оставил там, чтобы самому выбрать другой маршрут, с большим отклонением к югу, и выйти из сектора обстрела. Поэтому я прибыл так поздно. После наступления темноты я отведу вас к телу. Вы убедитесь сами: два попадания винтовочной пули. Это работа снайпера. Но сам я должен был вернуться и доложить, господин оберст-лейтенант.

— Я обязательно осмотрю тело, — проговорил Рейнгардт, сжав губы, и в словах его Рудольфу почудилось обещание совсем другого рода. — А вы скажите мне теперь ещё вот что, Фогель. Как вы сами думаете: это стрелял тот самый Призрак?

— О Призраке мне ничего достоверно не известно, господин оберст-лейтенант.

— Ну как же. — Рейнгардт чуть улыбнулся, одними губами. — Вы ведь ходили с баварцем. Носили за ним трубу и сухари, пока он охотился. И Призрак баварца застрелил. Уж кому и знать, как не вам.

— Я ни разу не видел его даже издали, господин оберст-лейтенант. — Рудольф пожал плечами. — Откровенно говоря, я считаю его выдумкой. Солдатам нужен кто-то, на кого можно списать любую неудачу. Половина этих историй — преувеличение, и я…

— Молчать!

Рудольф покорно замолчал, а Рейнгардт поднялся. Рудольф стоял, вытянувшись, и слушал.

— Всё это очень странно, Фогель, — сказал оберст-лейтенант.

— Что именно?

— Я видел, как вы ползли, когда шли за Хаасом. Я смотрел на вас в бинокль. Вы ползли так, словно хотели, чтобы вас заметили: задирали таз, как новобранец на полевых учениях.

— Я просто плохо умею ползать, господин оберст-лейтенант. Это, можно сказать, моя беда.

— Вот как? Мы это проверим. — Рейнгардт остановился перед ним. — А пока сдайте оружие.

И вот тут у Рудольфа внутри разом оборвалось.

Он понял: если сейчас сдаст оружие, назад дороги уже не будет. Рейнгардт взял след и уже не отпустит. Он осмотрит тело, он проверит воронки, он заставит его ползать и будет копать, пока не вытянет всё, звено за звеном. Этот человек находил снайперов там, где их не находил никто. Рядового с наспех придуманной легендой он расколет за один допрос.

Оставалось одно. Убить Рейнгардта. Здесь и сейчас, пока они в подвале одни.

— Да, господин оберст-лейтенант, — так же покорно сказал Рудольф и потянул карабин с плеча.

Он снимал его медленно, держа обеими руками. А потом вдруг резко, всем корпусом, довернул ствол на Рейнгардта.

Дальнейшее заняло, наверное, полсекунды.

Рейнгардт будто ждал. Он даже не вытащил пистолет, он просто шагнул вперёд и вбок, уйдя с линии выстрела и одним рывком сократив дистанцию, и тут же левой ладонью отбил ствол к стене, а правым кулаком ударил Рудольфа в челюсть.

Удар был поставленный и точно выверенный. В голове у Рудольфа вспыхнули разом тысячи лампочек, ноги его подломились, и спиной он так ударился о пол подвала, что едва дух не вышибло. Карабин загремел где-то в стороне.

Сквозь звон в ушах Рудольф успел подумать ясно и горько: как же он ошибся. Играть роль надо было до конца, до последней возможности. Рейнгардт — матёрый волк, такого в лоб взять нельзя. Если уж стрелять, то стрелять надо было сразу, с порога, едва откинув занавеску. Да и то… Он мог увернуться, уйти… Нет, люди так, конечно, не умеют. Но отчего-то именно сейчас, лёжа на полу, Рудольф Фогель был твёрдо уверен: этот увернулся бы и от уже летящей пули.

Он попытался подняться, но сапог ударил его в голову, и в глазах потемнело снова. Дальше Рудольф уже только чувствовал, как его перевернули вниз лицом. Колено уперлось между лопаток, и запястья за спиной стянула веревка.

Когда темнота в глазах поредела, Рудольф лежал щекой на земляном полу, а Рейнгардт сидел на своём ящике и смотрел на него сверху, с завидным спокойствием.

И Рудольф снова стал играть.

— Господин оберст-лейтенант… — просипел он, старательно мешая в голосе обиду и недоумение. — Я не понимаю. Что происходит? Я задержан?

— Не стройте из себя дурака, Фогель. Вы только что хотели в меня выстрелить.

— Нет! Как вы могли такое подумать! Я передавал вам оружие…

— Вот как. Стволом мне в грудь и с досланным патроном.

— Я растерялся, господин оберст-лейтенант! Я торопился с докладом, я сделал большой крюк и не был так уверен, что вас найду, потому что был потрясён гибелью фельдфебеля! Но я ни в чём не виноват! — Голос Рудольфа зазвенел такой искренностью, что он сам почти поверил себе. — Вы найдёте тело фельдфебеля Хааса, осмотрите его и убедитесь, что каждое моё слово — правда! Военно-полевому суду нужны доказательства, а не предположения! Я солдат рейха, я люблю Германию, я воюю за неё! Я сегодня рисковал жизнью, чтобы вынести с полосы нашего Бруно Хааса!

Говорил Рудольф горячо и убедительно, и на один короткий миг ему почудилось, что Рейнгардт заколебался: что-то дрогнуло в жёстком лице, какая-то тень прошла. А потом оберст-лейтенант твердо проговорил:

— С вами разберётся военно-полевой суд, Фогель. Подозрений у меня накопилось достаточно.

«Суд, — подумал Рудольф, и ему пришлось прикусить разбитую губу, чтобы сдержать улыбку. — Он сказал: суд. Он почти раскусил меня, этот страшный человек, он поймал меня с оружием в руках, и при всём этом он верит в свой полевой суд. Он не будет казнить меня здесь, в подвале, выстрелом в лоб. Он отправит меня в комендатуру. Значит,

А вслух он сказал совсем другое. Он приподнял голову от пола, посмотрел на Рейнгардта снизу вверх честными глазами и отчеканил:

— Я готов предстать перед судом, господин оберст-лейтенант, и я докажу свою невиновность.

Глава 19

Густав Райман, развернувшись к подошедшему пулемётчику, рявкнул:

— Куда он делся⁈ Ты видел, куда он пошёл⁈ Тот, кто вышел из дома, был не Адлер, черт возьми!.

— За угол он пошёл, господин унтер-фельдфебель! — вытянулся пулемётчик. — Больше никуда! Я на вход смотрел, как приказано, а он за угол ушёл, и всё!

— В сторону цехов, в развалины кто-нибудь уходил⁈ — продолжал разоряться тот.

Горячая злость и леденящий страх наполняли его одновременно, два этих чувства будто тянули его каждое в свою сторону, и оттого он никак не мог собраться и говорить спокойно.

— Нет! Та сторона у меня вся на виду, я бы увидел! Только за угол дома!

Райман стоял у пустого угла, смотрел на осыпь и чувствовал, как у него холодеет под воротником. Пять минут назад здесь лежал человек в шинели с дырой в груди, который к этому времени, казалось, мог уже и истечь кровью, но нет, он оказался даже не ранен. Из дома он вышел нагло у всех на глазах, а теперь прятался где-то в развалинах за домом, где были обгорелые коробки цехов, груды кирпича и чёрные норы подвалов.

— Слушать меня! — Райман развернулся к отделению. — Он в форме Адлера! Он здоров, скорее всего, вооружён только пистолетом и ушёл недавно, а значит, далеко уйти он не успел! Прочесать развалины, каждый угол, каждый подвал!

Солдаты Раймана, пригибаясь, с карабинами наперевес стали прочесывать развалины, начиная от угла дома. Смелости у них заметно поубавилось, это было видно по их движениям. Они заглядывали за каждый простенок так, будто страшный враг неминуемо ждал их именно там. В провалы спускались по двое, а третий всегда страховал наверху с оружием наготове. Они постоянно окликали друг друга, делая это чаще, чем требовалось, при этом, как ни старались, голоса их звучали заметно громче обычного.

Час назад эти люди вошли бы в любые развалины здесь, в своём же тылу, без всякой оглядки. Но теперь все изменилось.

Они обыскали цеха и подвалы, но ничего не нашли.

— Господин унтер-фельдфебель… — солдат, докладывавший Райману, смотрел куда-то мимо его плеча. — Никого нет. И следов нигде нет. Как… как испарился.

— Испарился, — процедил Райман. — Люди не испаряются, Мюллер.

— Вы правы, но его нет, — солдат отвёл глаза.

И тут Раймана прорвало.

— Остолопы! — рявкнул он. — Слепые болваны! Один человек! Один! Вырезал бесшумно троих, обвёл вокруг пальца целое отделение и ушёл у вас из-под носа! Да вас всех за такое в штрафной батальон, до последнего человека! Искать! Искать, пока я не прикажу остановиться!

Он орал и брызгал слюной, и солдаты суетились под его окриками, так что со стороны могло показаться, что унтер-фельдфебель Райман вне себя от злости на своих людей.

Он и был вне себя. Только злость его была направлена вовсе не на солдат, а на самого себя. Это он, Райман, послал в дом троих вместо того, чтобы сразу взять слишком крупное здание в кольцо и прочесать его всем отделением. Это он поверил переодетому диверсанту, притворившемуся раненным. Противник заставил его играть по своим правилам, а сам так и остался невидимым. И если он сейчас откуда-нибудь наблюдал за ними, то смотрел он не на рядовых, а на самого Раймана и, наверное, улыбался.

Унтер-фельдфебель стоял и стискивал челюсти, шепча единственный вопрос:

— Куда он делся? Здесь негде укрыться… мы же все обыскали…

* * *

Пока всё то слегка прореженное отделение, что здесь объявилось, рыскало по окрестным развалинам, я лежал в тесном закутке под маршем лестницы черного входа, в мёртвом кармане, который обвал отрезал от остального дома, и слушал, как немцы перекликаются снаружи, как ругается их главный. Слушал и переводил дух.

Теперь, когда всё удалось, можно было признаться самому себе: затея была опасная и буквально висела на волоске. Однако другого выхода у меня попросту не было.

Задумку я сложил ещё наверху, когда стоял над третьим убитым, чётко понимая: уходить из дома надо обязательно, а скрыться при этом совершенно некуда. Снаружи ждало отделение с пулемётом, на полосе лежали снайперы, и любой мой шаг далеко за порог, какую бы сторону света я ни выбрал, закончился бы одинаково плачевно. Значит, выйти из дома должен был не я, а другой человек. А потом вернуться сюда же… здесь будет безопаснее всего, потому что в том же месте искать они не будут. Ну а если и заглянут ещё раз, то вряд ли тщательно обойдут всё.

Дальше я сделал вот что.

Форму снял с того, третьего, которого встретил штыком: дыра на груди шинели и кровь вокруг неё годились для моей роли лучше всякого грима. Труп же одел в свою лохматую накидку и усадил в нишу первого этажа: гостям полагалась встреча с хозяином, и чем страшнее он будет выглядеть с первого взгляда, тем лучше.

Оставалась «Светка», и вот с ней выходить было нельзя: немецкий солдат с русской самозарядкой, да ещё с оптикой, заметен издали. Только и расставаться с ней насовсем я не собирался. А потому запеленал её в кусок дерюги, заткнул дульный срез тряпицей, уложил в пролом на первом этаже и тщательно присыпал. И только потом вышел наружу — «умирать».

Роль была короткая: показаться, просипеть по-немецки одно слово, будто из последних сил, потом махнуть на дом и убраться за угол. Торопиться было нельзя, а всё-таки следовало сделать это быстро, пока кто-нибудь не разглядел лицо под опущенной на глаза каской. За углом я повалился на осыпь, выставив сапоги на общее обозрение: лежачая фигура успокаивает, лежачего никто не торопится проверять, пока есть другая опасность. А едва топот втянулся в пролом, я перекатился дальше, за выступ стены, и пополз вдоль торца дома, прижимаясь к самому цоколю. Вставать было нельзя даже на четвереньки: где-то на полосе могли ещё лежать в засаде остальные снайперы.

Их было пятеро, и если даже Семён ошибся и счёл одним из снайперов Рудольфа, всё равно забывать про эту группу было никак нельзя.

Пролом этот я приглядел заранее, ещё в первый день, когда мы с Гришкой и Алиёй пересчитывали здешние лазы: нашлась хорошая

А после раздались крики и топот. Судя по звукам, немцы спешно покинули дом. Я же достал «Светку». Обрадовался, что держу ее снова, будто успел соскучиться. Стряхнул с дерюги пыль, проверил дульный срез, оттянул затвор — все чисто. И, повесив винтовку за спину, почувствовал, что с ней и дышалось ровнее. А потом спрятался под маршем чёрной лестницы.

Через некоторое время немцы вернулись к дому. Снаружи до меня долетали крики, ругань и скрип обломков под сапогами. Не нашли они никого, а дом тщательно обыскать не догадались, потому что возвращаться в такое место станет только тот, кто со смертью на «ты».

Ну, я и вернулся. Ведь я Призрак.

Оставалось дождаться темноты и уйти. Но тут я услышал, что немцы всё-таки вошли в дом. Напрягся, вжался в свой закуток, взяв на прицел единственный подход. Но шли они не искать: потоптались у входа, посветили фонариками. Потом заскрипели ступени главной лестницы и послышалась возня: это выносили тела своих. А после ушли.

Когда всё стихло, я выждал ещё с полчаса и выбрался из укрытия. Размялся и огляделся.

Накидка моя валялась у ниши, и я присел над ней на корточки. Жалко было до смешного: сам кроил, сам вязал лоскуты, а теперь очередь почти в упор местами разодрала её в клочья, и вся она отяжелела от чужой крови. Я оставил её лежать. В ближайшее время следовало раздобыть замену: у иных немецких стрелков я уже видал справные пятнистые накидки. Вот бы снять с одного такого! За чем, собственно, дело стало? Постараюсь добыть.

Ужин мой вышел скудный и чрезвычайно короткий. Тушёнку мы ещё вчера всю скормили детишкам, и я о том ничуть не жалел. Оставался последний сухарь, и я разгрыз его до крошки, запив двумя глотками из фляги: воды тоже оставалось на донышке. Голод тянул под ложечкой, в горле першило от гари, и по всему выходило, что трудности мои только начинаются. Только охоту я бросать не собирался. Наблюдателя у снайперов я уже на тот свет отправил. Теперь подходила очередь стрелков. С ними, конечно, будет куда сложнее.

Я забился в самый тёмный угол, положил на колени винтовку и стал ждать темноты.

Стемнело, как и бывает в конце октября, рано. Дом нужно было оставить: эту позицию немцы теперь знали, и держаться за неё дальше мог только желающий своей смерти безумец. Новый квадрат, куда отправлюсь, я выбрал по памяти, по нашей карте: развалины котельной, на полкилометра южнее, с хорошим сектором обстрела на немецкие позиции.

Перед уходом я подошёл к простенку, где висел довоенный плакат: «Уходя, гасите свет!», отогнул его нижний угол и угольком вывел на обороте номер квадрата. Подумал и приписал через запятую второй, соседний квадрат. Мало ли: приду, а мне там не понравится. Гришка поймёт, а чужому эти цифры без нашей самодельной сетки на карте не скажут ничего. Разровняв угол, я выбрался из дома.

* * *

Ночь выдалась относительно светлая. Поднявшийся ветер сдул висевшую гарь, и небо прояснилось, заморгало звездами.

Видимость отличная, но вот для продвижения по тылам такая ночь была не особо хороша: меня видно так же прекрасно, как и врага мне.

Поэтому шёл я по методике, как учили ещё в той моей жизни. Мы звали это «сто на десять»: сто метров ногами, десять минут глазами и ушами. Прежде чем сделать первый шаг, ты лежишь и разбираешь весь видимый маршрут, метров на триста вперёд: каждую тень, каждый лаз, каждое место, где будешь падать, если начнётся. Потом идёшь свой отрезок, где в три погибели, где ползком, и снова ложишься. И снова: наблюдение, десять минут тишины, даже если ничего не происходит и кажется, что ты здесь абсолютно один. Все одно, замерев, наблюдаешь и ждешь. Медленно, конечно, получается двигаться так, зато в засаду не попадешь по-глупому.

Первый отрезок я прошёл чисто, второй тоже.

На третьем лежал за обломком стены, дожидаясь, пока луна затянется хоть каким-то облачком, и вёл биноклем по своему маршруту. В сумерках через него видно лучше, чем невооружённым глазом: крупные объективы собирали чуть больше света, чем глаз, и там, где без оптики виднелись только серые пятна, и проступали разве что контуры стен, провалы окон, я умудрился разглядеть детали. Конечно, все равно картина была без дневной резкости, тусклой, но для наблюдения и это вполне годилось.

Груды щебня, косой остов забора, кирпичная осыпь под обломком цеховой стены. Всё стояло мёртвое и давно уже привычное глазу. И вдруг осыпь шевельнулась. Сначала, я думал, что мне показалось.

Замер с биноклем у глаз. И вот целый пласт кирпичной крошки приподнялся и съехал вбок: под серой рогожей, присыпанной осколками, открылась лёжка, и из лёжки поднялся человек. Будто бес из преисподней выполз. Я даже опешил.

Поднялся он не сразу во весь рост. Сначала встал на колено, замер и долго водил головой, слушая ночь. Я лежал не дыша. Этот человек отсидел в норе весь день, и мой маршрут проходил в полусотне шагов от неё: если бы не моя тактика передвижения, встреча была бы неизбежна. По спине у меня тянуло холодом. Вышел прямо на стрелка… И перехитрил его…

Наконец, немец, а это был фриц, судя по камуфляжу, распрямился в полный рост и повёл плечами, разминая спину. В полумраке я разглядел силуэт: мешковатая пятнистая куртка, ломающая очертания, за плечом винтовка. И над стволом винтовки чёрным горбиком торчал силуэт оптического прицела.

Снайпер! Чёрт побери, это совершенно точно снайпер.

Один из группы: отлежал день в норе, дождался темноты и теперь, никого уже толком не опасаясь, в полный рост уходил к своим отсыпаться и докладывать. До него было шагов сто, может, чуть меньше.

Я схватил «Светку», поймал силуэт в прицел и быстро довернул барабан дальности, выставляя поправку на дистанцию выстрела. Подвёл перекрестие к тёмному силуэту, и вот тут выручила луна: ночь для снайпера время глухое, в оптику наплывает чернота, но при такой луне силуэт читался ясно. Грудь и голова шли поверх серебристой осыпи, темнее тёмного. На ста шагах по такой цели я не мог промахнуться.

Палец лёг на спуск и начал выбирать свободный ход. Курку оставалось сорваться с шептала и ударить по ударнику.

Я придержал палец, и перекрестие поползло вниз: с головы на грудь, с груди на живот, ниже. И остановилось на голени.

Я отстегнул магазин. Медленно, глуша ладонью лязг, отвёл затвор и вынул из патронника боевой патрон. Из нагрудного кармашка, где он лежал отдельно ото всех, я достал другой: из тех, особых, что я снаряжал сам.

Возни с ними в своё время вышло порядочно. Пуля в нашем патроне сидит в дульце гильзы туго, обжата насмерть, и выдернуть её без станка — работа для терпеливых. Я приспособил под это дело деревянный брусок с пропиленным желобком да трофейные пассатижи, и то первые две гильзы загубил вчистую, пока не приноровился. Со снаряжением было проще: отсыпать часть навески пороха, всадить пулю на место и обжать дульце по кругу. На третьем патроне дело пошло. Бой этих патронов я знал, пристрелялся к ним. И поправку под сотню шагов помнил назубок.

Для чего они мне такие слабые патроны, я тогда объяснять никому не стал.

Магазин теперь пристегивать не стал: на ослабленной пороховой навеске автоматика СВТ могла и не сработать, а недозакрытый затвор мне был ни к чему. Перезарядки нынче и не понадобится. Особый патрон я уложил в патронник и затвор дослал ладонью, почти без щелчка.

Готово. Прицелился.

Перекрестие лежало на ноге: немец как раз стоял вполоборота, осматривался, будто чувствовал, что я рядом.

— Считай, что тебе пока повезло, фриц, — одними губами шепнул я.

Севернее, у заводов, раскатами ворочался ночной бой: артиллерия долбила сериями, разрыв за разрывом, иногда случались паузы на перезарядку. Я дождался новой серии и на втором разрыве дожал спуск.

Бах!

Выстрел мой утонул в грохоте: он и без того вышел глуше обычного, с сипотцой, будто стреляли за версту, а серия разрывов скрыла его начисто. Нога под немцем подломилась, и он рухнул на осыпь, забился, перевалился через гребень и уполз за наслоение битого кирпича. Оттуда, из-за гребня, до меня доносился теперь сдавленный, сквозь зубы, вой.

Готов! Добивать его я не стал.

Стреляную гильзу автоматика всё же выплюнула: навеску я рассчитал впритык. Я примкнул магазин, дослал боевой патрон и, не уходя с позиции, остался лежать, слушая ночь. Она только начиналась. Дальше таилось самое интересное.

* * *

Обер-ефрейтор Лотар Кесслер дождался темноты, честно вылежав в собственноручно обустроенном укрытии до последней светлой минуты.

День в лёжке прошел впустую: русская сторона молчала, снайпер так и не объявился, лишь слышны были у четырехэтажного дома какие-то выстрелы и возня, но то был сектор Мозера.

Кесслер по старой привычке записывал в журнал всё, что наблюдал, даже если это сейчас казалось пустяком и глупостью. Он подмечал обстановку и запоминал все до мельчайших подробностей, чтобы, когда появится Призрак, можно было его разглядеть, даже если тот всего лишь сдвинет камешек или согнет сухую травинку.

Но вот стемнело. Теперь следовало возвращаться в их временное расположение. Кесслер сдвинул рогожу, поднялся на колено и ещё с минуту слушал ночь, осматривая свой маршрут уже с чуть большей высоты. Вокруг было тихо: луна, длинные тени, дальний бой у заводов, где разрывы шли сериями, с паузами. До русских неблизко, и после целого дня неподвижности цепкая осторожность понемногу отпускала. Кесслер поднялся в рост, размял спину, хотел привычно закурить в кулак, но всё-таки снайперская бдительность взяла верх, и он не спеша двинулся к своим. Потом вдруг почувствовал спиной на себе взгляд. Остановился, обернулся. Какая глупость, здесь никого нет, подумал Кесслер, однако стал прислушиваться и…

Ногу вдруг обожгло.

Удар пришёлся в голень, резкий и тупой разом, будто кто-то с размаху ударил по ней железным прутом.

Нога подломилась, и Кесслер рухнул на осыпь, перекатился через гребень, сжался за наслоением битого кирпича и замер, вслушиваясь.

Первая мысль была: а ведь это снайпер!..

Он лежал, стиснув зубы, и ждал второго выстрела. Но его всё не было. Вокруг та же ночь: луна, тени, разрывы там, севернее. Самого выстрела он тоже не слышал: в ту секунду как раз молотила батарея.

— Господи! — прошептал немецкий снайпер. — Я жив… Я жив!

Кесслер отполз в сторону и занялся раной.

Он распорол штанину ножом и ощупал голень. Кровь шла, но толчками не била. Входное отверстие было крупнее пистолетной пули, выходного он не нашёл: значит, пуля осталась в ноге. Кость, судя по всему, уцелела: пальцы в сапоге слушались, и на ступню даже можно было осторожно опереться.

Кесслер слишком давно стрелял, чтобы не задуматься, отчего винтовочная пуля осталась сидеть в мягких тканях, а не прошла навылет. Это, очевидно, была шальная пуля: срикошетила где-то в полете, от бетона или железа, потеряла силу и достала до него уже на излёте. В развалинах такое случалось постоянно. Шальная, именно так. Дура-пуля, пущенная кем-то за тридевять земель, отскочила от какой-нибудь стены и нашла в целом Сталинграде именно его голень.

«Чёрт. Ну и угораздило», — с досадой подумал Кесслер и достал перевязочный пакет.

Он наложил подушечку на рану, туго обмотал голень, затянул концы бинта и ещё раз проверил стопу. Пальцы слушались. Жить можно.

Повезло! Или не повезло? Конечно, повезло! — сам себе кивнул Кесслер.

Дальше он пополз, на всякий случай не вставая: от укрытия к укрытию, волоча ногу, выбрался с открытого места, а в развалинах подобрал длинную обломанную рейку. Опираясь на неё, как на посох, Кесслер поднялся и заковылял к расположению группы.

Дорога, на которой днём он уложился бы в четверть часа, съела теперь у него добрый час.

* * *

В подвал он спустился, цепляясь за стену, и первым, что увидел в свете керосиновой лампы, был связанный Фогель в дальнем углу. Удивляться Кесслер не стал: сил у него хватало ровно на то, чтобы стоять.

— Какого чёрта, Кесслер! — Рейнгардт шагнул ему навстречу, встав с ящика. — Где вы ходите? Был приказ: с темнотой все в расположении. Что с вашей ногой?

— Пуля, господин оберст-лейтенант. — Кесслер тяжело опустился на ящик и вытянул перебинтованную ногу. — Сидит в голени. Судя по всему, рикошет. Шальная.

Стало очень тихо. Мозер замер с подсумком в руках. Ростовцев уставился на сослуживца, но не сказал ни слова, зная, что сейчас продолжит говорить командир.

— Где это случилось? — спросил Рейнгардт.

— У южной осыпи, на выходе с лёжки.

— Выстрел слышали?

— Нет. На севере в тот момент била артиллерия.

— Второго выстрела не было?

—

— Вас ранили в ногу, — Рейнгардт сверлил его взглядом. — И дали встать, перевязаться и уйти.

— Там никого не было, это случайная пуля… — Кесслер почувствовал, как нарастает в душе раздражение. — Или стрелок промахнулся, так как был очень далеко. Да и ночь…

Это глупое ранение, а теперь ещё и расспросы, словно бы начальство не верит ему. Ему, самому опытному из всех, не считая разве самого наставника.

— Вы болван, обер-ефрейтор!

— Что?

На секунду Кесслер и вправду уверился, что ему всего лишь послышалось. Что даже Рейнгардт не мог бы позволить себе такое сказать.

Но тот был абсолютно серьёзен и чертовски зол.

— Призрак не промахнулся, Кесслер. Он попал ровно туда, куда целился. В ногу. Чтобы вы остались живы, поднялись и пошли. И показали ему дорогу.

— Господин оберст-лейтенант… — Кесслер качнул головой. — Пуля слабая, пришла на излёте. Обычный рикошет, я такие раны уже видел. Никакого снайпера там не было. Я смотрел, пока лежал: ни вспышки, ни движения за весь день.

— Вы привели его сюда, — мрачно сказал Рейнгардт.

— Я думаю, что…

— Здесь я думаю! — Голос оберст-лейтенанта сорвался на крик, и все вздрогнули.

Таким командира группы ещё не видел никто. Рейнгардт, всегда спокойный, прямой и с ровным голосом, стоял посреди подвала с побелевшим лицом и дышал так, что вся грудь вздымалась. Но в следующий момент он справился с собой и заговорил снова, сухо и раздельно:

— Наше расположение раскрыто. Уходим. Брать только оружие, боеприпасы и воду, остальное бросить. От входа отойти всем. К проёму не подходить и не показываться. Ростовцев, осмотрите дальнюю стену: там был лаз в соседний подвал. Выходим через него.

Спорить никто не решался. В подвале задвигались: Мозер сгребал коробки с патронами, Ростовцев ушёл в темноту у дальней стены, сам Рейнгардт складывал в планшет карту.

И тут из угла подал голос Фогель.

— Господин оберст-лейтенант, обер-ефрейтор Кесслер ведь ранен. Развяжите меня, я помогу ему идти. И я могу что-нибудь понести еще.

— Вы хитрый лис, Фогель. — Рейнгардт даже не обернулся. — И я вам не верю.

Фогель поймал взгляд Мозера. Одноклассник смотрел на него сочувствующе, и во взгляде этом мелькнуло что-то прежнее, с их общей школы.

— Господин оберст-лейтенант, — сказал вдруг Мозер. — Я за него ручаюсь. Пойдёт передо мной, я присмотрю.

— Верёвки не снимать, — отрезал Рейнгардт. — Поведём связанным, в комендатуре сдадим. Всё, время.

А Кесслер сидел на своём ящике, смотрел на перебинтованную ногу, и внутри у него зрело глухое, злое упрямство. Выходило, что он, опытный охотник, привёл зверя к своему дому. Выходило, что его провели, как мальчишку на первой облаве. В это он поверить не мог. Нет, не было такого!

— Там никого нет, — сказал он и взялся за свою рейку-посох. — Рикошет это, господин оберст-лейтенант. Я вам докажу.

Он поднялся и шагнул к лестнице.

— Кесслер, назад!

Поздно. Кесслер уже одолел две битые ступени, отвёл рукой дерюгу и высунулся в проём.

Снаружи коротко хлопнуло.

И обер-ефрейтор Лотар Кесслер, лучший стрелок набора, приехавший в этот город за головой Призрака, рухнул назад и покатился по ступеням в подвал. Рейка его загремела следом. Он лёг у нижней ступени лицом вверх, и во лбу его чернело тёмное пулевое отверстие.

Мозер отшатнулся и вжался в стену. Ростовцев беззвучно шевельнул губами и, выругавшись, схватился за винтовку.

Рейнгардт стоял над мёртвым и молчал. Потом мрачно проговорил:

— Ты всё-таки навёл на нас Призрака.

Глава 20

Кесслер пал в одно мгновение, умер слишком неожиданно, к такому в группе не был готов никто. Только Рейнгардт, сморгнув, сразу был готов командовать. Бездушные машины для убийства никогда не теряют самообладания.

Через секунду он уже выдал очередной приказ, только голос в этот раз был громче и звенел тревожнее обычного:

— Ростовцев! Проверьте запасной лаз. Мозер, от входа отойти и не высовываться. Держать его на прицеле! Приготовиться отразить нападение.

Мозер и Ростовцев кивнули, хотя и не сразу, потратив ещё мгновение на то, чтобы осознать: пора действовать и выполнять приказы. И лишь один человек, глядя на всё это, скрытно улыбнулся. Он сидел в дальнем углу со связанными за спиной руками, и в полутьме этой улыбки никто не увидел.

Рудольф Фогель спрятал улыбку, нацепив на лицо маску страха и сочувствия к погибшему. Хотя сочувствие вышло так себе, быстро переросло в гримасу — ему нестерпимо вдруг захотелось плюнуть на тело Кесслера, что так недавно еще был уверен, что убьет много русских, и первым прикончит, конечно же, неуловимого Призрака.

Хайнц Мозер при виде мёртвого товарища сначала вздрогнул и поёжился, на миг представив себя на месте Кесслера. Ведь любого, кто первым сунулся бы в проём, постигла бы эта участь. Но испуг схлынул, и следом, совсем не к месту, пришла другая мысль: их спор решился сам по себе. Они с Кесслером, там, в пивной, поспорили на то, кто первым возьмёт голову Призрака. Теперь же Кесслер окончательно проиграл. Мозер тут же устыдился этой мысли, но она уже пришла и уходить не желала. Он всю жизнь жил спортивным азартом, и азарт этот не пропадал даже здесь.

А Ростовцев тем временем разгребал завал у дальней стены.

Лаз они пробили в первый же день, как заняли подвал: ход в соседний, заваленный подвал, а горловину замаскировали, приперев массивным обломком. Так учил наставник Рейнгардт: у всякого снайперского укрытия должно быть два выхода. Только за минувший день, пока группа работала на полосе, что-то в разбитом доме просело. Старая плита, крепления которой были разбиты ещё в давние бомбёжки, сдвинулась и легла на горловину всей своей тяжестью.

Ростовцев упёрся, надавил плечом, а потом и спиной. Плита даже не дрогнула.

— Там нет хода, — растерянно проговорил Дмитрий, отряхивая ладони. — Плита сместилась, не сдвинуть

— Что? Вы уверены? — Рейнгардт сверкнул на него взглядом.

— Наглухо, господин оберст-лейтенант.

Тот подошёл, посветил, тронул плиту сам. Бесполезно. Даже лом бы не помог.

Тогда оберст-лейтенант выпрямился, и на скулах у него заходили желваки. Бруно Хаас, Лотар Кесслер. Двух лучших его людей забрал этот чёртов Призрак, и забрал за одни сутки. А теперь ещё и нора, его собственное укрытие, захлопнулась за спиной, словно капкан.

— Выход у нас один, — сказал Ростовцев, кивнув на дерюгу. —

— Как? — Мозер развёл руками. — Телефона нет, кабель мы сюда не протягивали. Ракету пускать — так это уж верно самим себя обозначить.

— Чёрт возьми, — процедил Рейнгардт сквозь зубы. — Мы не должны отсюда бежать, как крысы. Это было наше убежище. О нём не должен был знать ни один русский. Но…

Он оборвал сам себя, помолчал и заговорил собранно:

— Ладно. Спокойно, господа. Сделаем так. Фогель, встать!

Рудольф поднялся с трудом: связанные за спиной руки мешали держать равновесие, вставать пришлось боком и с раскачкой.

— Вы пойдёте первым, — тихо проговорил оберст-лейтенант, кивнув на выход.

— Я не пойду. — Рудольф замотал головой. — Там снайпер…

— Вам нечего беспокоиться, Фогель, — процедил, однако, тот. — Русские не стреляют в военнопленных. А руки мы вам не развяжем.

Он подошёл вплотную, снял с Рудольфа каску, стянул пилотку из-под неё, расстегнул на нём поясной ремень и отшвырнул его прочь.

— Вот так. Без головного убора, без ремня, со связанными руками. Так вас и примут за пленного.

Рудольф стоял, покачиваясь, и смотрел на него исподлобья. Он не понимал, для чего всё это. Если русские не стреляют в пленных, то что это даёт остальным? А если стреляют, то зачем его пускать первым?

Объяснять замысел ему никто не стал. Рейнгардт отвернулся, коротко махнул рукой и собрал возле себя Мозера с Ростовцевым, в дальнем от Рудольфа углу, у самой лампы. Говорили они шепотом, склонив головы над ящиком, и Рейнгардт, видно, решил, что связанный оттуда их не услышит.

Только он ошибся. Подвал был тесный и бетонный, и в его тишине слова доходили до дальней стены. Слух у Рудольфа с детства был неплох, а в Сталинграде стал еще острее, он привык много слушать.

— До утра здесь оставаться нельзя, — говорил Рейнгардт. — К рассвету русский придумает что-нибудь или сообщит своим, вызовет подкрепление. Одной гранаты в этот проём хватит на нас всех. Выходим немедленно. Но мы не побежим. Слушайте внимательно, господа, тут главное сработать быстро.

Он выдержал паузу.

— Как только Фогель выйдет, я бросаю следом дымовые гранаты: одну к входу и одну дальше, в сторону. Над выходом и вокруг встанет завеса. Единственная фигура, которая будет маячить в этом дыму, это длинный Фогель. Вы двое выскакиваете сразу за дымом, падаете по обе стороны от входа и смотрите. Когда снайпер выстрелит по фигуре, в темноте будет вспышка.

— Но вы же сами сказали, — Мозер запнулся, — что русские не стреляют в пленных…

— Это так, но даже Призрак теперь не увидит, что перед ним пленный. В дыму, ночью он разглядит одно: из норы вышел человек и куда-то двинулся. Для него это будет означать всего лишь очередную легкую цель.

Мозер тихо выдохнул — ему вдруг стало жаль одноклассника. Но вслух Хайнц всё-таки ничего не сказал.

— Дым закроет вспышку и нам, — негромко сказал Ростовцев.

— По краям завеса тоньше. Ляжете на флангах и будете смотреть не в пелену, а сквозь нее, на тёмное. Вспышку засечете, я уверен. — Рейнгардт помолчал. — Лучше плана у нас нет. Увидели выстрел — сразу ответный огонь, оба, потом, не меняя позиции, контрольный выстрел. Вы должны его зажать, даже если с первого раза не попадете. Мы не будем убегать от Призрака, господа. Мы устроим ему контрснайперский удар. Двойной и смертельный… это будет его последняя дуэль.

Мозер подался вперёд. После долгого ожидания сама мысль о том, что русский обязан будет выстрелить первым, заметно его оживила. И вот теперь даже на Фогеля стало вдруг плевать, он уже представлял кричащие заголовки газет: «Снайпер ефрейтор Хайнц Мозер одолел в поединке Призрака Сталинграда».

Ростовцев молчал. Он был постарше Мозера, повоевал подольше и вслух больше ничего не сказал, а про себя размышлял, представляя себе эту засаду будто бы со стороны, и не всё так выходило гладко, как в словах командира. Ведь снайпер мог попросту не выстрелить. А если и выстрелит, попробуй угадай, с какой он стороны и куда смотреть, чтобы засечь вспышку. Но командиру всё это было известно не хуже, чем ему, однако он, по всему видно, уверен в своем плане. И глядя на эти ровные плечи и холодный блеск глаз, Дмитрий немного успокоился. Их командир никогда не ошибался. Потому и дожил до такого возраста, до которого обычно действующие снайперы не дотягивают.

Всё сказанное слышал и Рудольф.

Он понял свою незавидную роль — снова живая мишень. И лихорадочно размышлял, как ему испортить этот план. Как дать понять Призраку: не стреляй, это я иду в дыму. Как? В голову пока ничего не приходило. Однако Рудольф был уверен, что придумает… пусть в последний момент, но придумает. Так у него часто случалось в последнее время.

Отказаться выходить? Он прикинул и это. Рейнгардт либо погонит его силой, либо решит вопрос здесь же. Пристрелит у стены, и свидетелей не найдётся: курсанты против своего наставника показаний не дадут. А если бы вдруг и дали, то, скорее всего, до того суда никто из них не доживёт: каких бы планов главный всей группы стрелков теперь ни строил, Призрак вряд ли выпустит их отсюда живыми.

Выхода не было. Почти безнадежно.

Он сглотнул вставший в горле комок и стиснул челюсти. Как же не хочется умирать. И как же хочется, чтобы все убийцы, кто сейчас находится в этом подвале, сдохли. Все до одного.

— Приготовиться! — скомандовал Рейнгардт.

Мозер всё-таки подошёл к однокласснику. Тот стоял у стены со связанными руками и с глупой улыбкой.

— Не бойся, Рудольф. Ты улыбаешься… ты делаешь вид, что тебе не страшно… не волнуйся. Русские действительно не стреляют ни в санитаров, ни в пленных. В отличие от нас.

Сказал он это с неким превосходством, без всякого сожаления. Мол, те упускают стратегические возможности, а мы-то уж верно никогда.

— Откуда тебе знать? — криво усмехнулся Рудольф.

— Видел. — Мозер пожал плечами.

— Что видел?

— У них и санитары бесстрашные, лезут под выстрелы, и мы их снимаем. Я сам одну такую у «Дома на костях» достал. Санитарку. Девушку, представляешь? У них санитары — женщины… Наверное, уже перевелись все мужчины, ведь фронт широк. Но рука у меня не дрогнула. Русских нужно убить всех… женщин, детей… Иначе однажды они завоюют весь мир. Теперь я в

— Что? — спросил Рудольф, и пальцы его за спиной похолодели. — В кого ты стрелял?

— А-а! Тебе тоже это кажется странным? Говорю: у них санитары — женщины. — Мозер хохотнул. — Ты не веришь? Я сам видел, как попал в нее. Вертлявая такая была, я её подловил прямо там, в доме, который мы не можем до сих пор захватить. Вот и всадил в неё пулю.

— Убил?.. — голос Рудольфа стал вдруг сиплым, но Мозер этого не заметил.

— Может, убил, может, нет. Проверять я не ходил.

А в голове Рудольфа будто взорвалась граната.

Таня!!!

Всё остальное вмиг пропало. Подвал, Рейнгардт, скорый выход, растворился русский снайпер где-то там в ночи — всё на какое-то время исчезло. Таня была единственным санинструктором в том доме…. Путаницы быть не может. Хайнц стрелял в Таню.

Убил или нет⁈

Рудольф рванулся вперёд, шагнул почти вплотную и коротким движением ударил лбом Мозера в переносицу. Мозер отшатнулся к ящикам и схватился за нос. Между пальцев сразу пошла кровь.

— Ты!.. Ты что творишь⁈ — заорал он. — Да он совсем сумасшедший!

Ростовцев сгрёб Рудольфа сзади за плечи и, как куль, прижал к стене: со связанными руками тот и не сопротивлялся. Он стоял, тяжело дышал и смотрел на Мозера поверх его окровавленных пальцев.

— Что здесь происходит? — Рейнгардт шагнул к ним.

— Простите, господин оберст-лейтенант. — Рудольф проговорил это мертвым голосом. — Это наши с ним прошлые недопонимания. Раз уж мне придётся выходить первым и рисковать жизнью, я решил припомнить ему всё разом. Он, бывало, обижал меня в школе. Такое, знаете, не забывается.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него молча. Потом перевёл взгляд на Мозера, зажимавшего разбитый нос, и снова на Рудольфа.

— Школьная обида. Разумеется. Потом объяснитесь, Фогель. Придумайте более правдоподобную версию… если вернётесь. А сейчас приготовьтесь выходить.

— Я вернусь, — беззвучно прошипел Рудольф, а в его взгляде плясали такие искры, что мог бы вспыхнуть хоть целый дом.

* * *

— Мозер, Ростовцев, внимание! — Рейнгардт взял винтовку наизготовку. — Фогель, вперёд.

И подтолкнул Рудольфа к выходу.

Первым шёл связанный, за ним двое снайперов, последним сам оберст-лейтенант с винтовкой и с гранатой в руках.

Рудольф чуть замешкался… Тянул секунды, но это не помогло.

— Вперёд, Пиявка, — прогнусавил, не дыша, через нос Мозер и грубо толкнул Рудольфа в спину.

Нос у него распух и всё ещё кровил. За что его ударили, Хайнц Мозер искренне не понимал. Но тут же возненавидел одноклассника и теперь совершенно искренне желал ему скорейшей смерти от снайперской пули. Он уже не помнил, что час назад ещё раздумывал над тем, как бы выгородить его.

От толчка Рудольф упал, не удержался, но сумел провернуться и завалиться на бок: со связанными за спиной руками это оказалось непросто, а всё-таки падать лицом было нельзя.

— Поднимите его, — прошипел Рейнгардт. — И не шуметь.

Рудольфа вздернули на ноги и вытолкнули за дерюгу, наружу.

Первым его желанием было побежать. В темноту, к развалинам, прочь. Только бежать было никак нельзя: если он побежит, Призрак среагирует на движение и нажмёт на спуск раньше, чем успеет рассмотреть, что это именно он. Нет. Нужно было стоять. Стоять вытянувшись, выпрямившись во весь свой длинный рост, вытянув шею, не прячась: пусть узнает по очертаниям. Пусть узнает.

Да только сейчас к ногам упадёт дымовая граната, очертания размоет серым, и Призрак не упустит момента, выстрелит по единственной фигуре в дыму.

Чёрт возьми.

Под ноги ему уже действительно что-то брякнулось. Вот и всё.

— Что вы застыли, Фогель? — прошипел Рейнгардт сзади. — Шагайте.

Рудольф посмотрел вниз. У самого сапога, чуть подпрыгивая, докатывалась граната.

Что было силы он пнул её. Пнул как только мог, как не пинал ничего никогда в жизни, и удар носком сапога вышел точным: граната улетела за десяток метров и упала за бетонную плиту. И тут же грохнуло. Взрыв встряхнул воздух, по плите щелкнуло железом, и Рудольф упал на землю, вжимаясь в неё всем телом.

«Это была не дымовая, — звенело у него в ушах. — Боевая. Рейнгардт меня провёл. Он нарочно говорил так, чтобы я слышал каждое слово. Всё, что он шептал у лампы, было для меня. Это был его расчёт. Но зачем?»

Размышлять было некогда. Ползти со связанными руками он не мог: бестолково барахтался и толкался коленями. И надеялся теперь на одно: Призрак успел его разглядеть. Если Призрак ещё был там, то смотрел он на этот вход.

А Мозер и Ростовцев наружу пока что так и не вышли.

Взрыв ударил, когда они уже стояли у ступеней, и оба отшатнулись обратно, внутрь.

— Вперёд! — рявкнул на них Рейнгардт.

— Там нет дымовой завесы… — пробормотал Мозер. Голос у него сел. — Вы нас обманули. Это была боевая граната. Зачем? Почему?

— Иначе вы бы не вышли. — Рейнгардт повёл стволом винтовки, и ствол этот смотрел теперь на своих. — Вы трусы, господа. Дымовых гранат у меня нет. Есть то, что есть. Звук взрыва привлечёт наши подразделения, скоро они будут здесь, и Призрак начнёт уходить. Упустить его нельзя. Вперёд. Уничтожьте его на отходе.

— И это был ваш план? — Ростовцев не двинулся с места, и в голосе Казака прорезалось что-то, чего раньше себе он не позволял.

— Лучший, какой можно было придумать в этих условиях. Фогель всё слышал: он ждал дымовую гранату и должен был упасть до взрыва. Но, посечённый осколками, он корчился бы на открытом месте и кричал. Так что снайпер действительно разглядел бы его и добил. А вы бы сняли снайпера по вспышке. Но вы замешкались, господа. Вы всё испортили!

— А вы слышите выстрел? — Ростовцев мотнул головой на дерюгу. — Никто не стреляет по Фогелю. Потому что Призрак умнее. Он ждёт не Фогеля. Он ждёт нас. Всех нас.

— Фогель должен был лежать и корчиться от боли, — скривился Рейнгардт. — Даже лёжа его бы достало осколками. Но он оказался ловчее, чем я считал. Избавился от гранаты. Везение для дураков. А вам, господа, везения не видать: удачу зарабатывают кровью. Вперёд. Убейте Призрака. Или вы струсили?

Ростовцев сжал винтовку. Мозер сглотнул.

— На счёт три, — проговорил Ростовцев. — Раз. Два…

Мозер не выдержал и выскочил первым, не дождавшись счёта «три».

Они вылетели из проёма, упали и поползли в разные стороны: Мозер к обломкам, Ростовцев к низкой насыпи с тёмным углублением. Оба понимали: Призрак где-то рядом, совсем близко. Нужно найти хоть какую-то впадину и вжаться. И оба надеялись на одно: взрыв не мог остаться незамеченным. Сюда, в ближний тыл, уже спешит патруль. Нет, не патруль. Целый взвод сюда спешит. Целый взвод.

А Призрак молчал. Не стрелял.

И тут Ростовцев похолодел.

Он вдруг понял, почему командир остался на ступенях подвала. Рейнгардт высунулся из проёма буквально на ладонь, прикрылся земляной насыпью у входа, как бруствером, выставил винтовку и ждал ответной вспышки. Только стрелять Призрак в этот раз должен был не по Рудольфу. По одному из них. По Мозеру или по нему, по Ростовцеву.

Это они теперь стали приманками. Двойной живец. Сначала Фогель, а когда с Фогелем не вышло — курсанты. Подопечные. О господи… Как он мог? Как?

И выстрел грянул.

Бах!

Ростовцев увидел в темноте вспышку: короткий злющий огонёк, левее груды обломков, шагов отсюда сотня, примерно. Первая мысль была постыдная: не меня. Скорее всего, Мозера. Он поймал в прицел то место, где мигнула вспышка. Он ясно видел позицию. Нужен был ответный выстрел, немедленно, сейчас.

Только руки почему-то тряслись.

От пережитого, от страха и от нахлынувшей радости, что жив, они ходили ходуном, и перекрестие плясало вокруг той точки, никак на неё не садилось. Прошла секунда. Две. Три. И Ростовцев понял: Призрак уже сменил позицию, стрелять теперь пустое занятие. Такого хладнокровия, как у командира, в нём не нашлось. Стрелять надо было сразу. Но почему не выстрелил сам командир? Сзади, там, у входа в подвал, его винтовка молчала.

Вместо этого выстрел грохнул сбоку, совсем рядом.

Ростовцев вздрогнул и с удивлением понял: это стрелял Мозер. Живой, из своего углубления он бил по той самой точке, откуда была вспышка.

«Поздно, — мелькнуло в голове. — Он не попадёт. Он только выдал себя. А Призрак, получается, промахнулся? Мозер жив, я тоже…»

Ростовцев пополз назад, к подвалу, когда ударил ещё один выстрел. С дальней позиции, уже немного с другого места. Несомненно, это был Призрак, сменивший позицию. Мозер вскрикнул. Винтовка его лязгнула о камни.

— Помоги… — прохрипел он из темноты. — Помоги, прошу…

Ростовцев закинул винтовку за спину и пополз на голос. Мозер лежал за обломком, зажимая правое плечо, и рука его висела плетью. Пуля пришла в плечо, в сустав или рядом, и пошевелить этой рукой он уже не мог.

Ростовцев ухватил его за ворот и поволок ко входу в подвал. Нужно спрятаться… Он не одолеет красного снайпера, пошло всё к черту! Вот только Рейнгардт на входе… Нужно ему объяснить, что у них нет шансов. Как?

Но то, что увидел Ростовцев, решило этот вопрос разом. Решило страшно и бескомпромиссно.

Поперёк ступеней, съехав головой вниз, лежал Рейнгардт. Правая глазница его была пробита, глаза нет, пустота залита чёрным, кровь натекла по ступеням, и лежал он неподвижно, как лежат только мёртвые. Пуля угодила прямо в глаз.

Вот почему командир не стрелял, — всколыхнулось в голове Дмитрия. — Призрак не промахнулся. Первый выстрел, тот самый, вспышку которого я засек, Призрак послал не в Мозера и не в меня. Первую пулю Призрак послал в Рейнгардта: в засаду на ступенях, в выступающую разве что на ладонь голову.

«Чёрт побери, — подумал Ростовцев, затаскивая раненого в подвал. — Враг очень хитер и предусмотрителен».

Он сдвинул тело командира со ступеней. Рейнгардт тяжело завалился к стене и не шевелился. Проверять пульс на шее и дыхание Ростовцев не стал: с такими ранами не живут. Тот, кто хотел сделать живцами всех остальных, поплатился первым.

Ростовцев помог Мозеру. Тот привстал, но снова рухнул на пол.

— Живы, — прошептал Дмитрий, привалившись спиной к холодной стене. — Мы живы.

— Надолго ли? — странно усмехнулся Мозер. Лицо у него было серое, только разбитый нос, казалось, распух ещё сильнее. — Этот чёртов Призрак не выпустит нас отсюда.

— Не бойся. Что-нибудь придумаем. Вырвемся. И потом: взрыв гранаты не мог остаться незамеченным. Скоро здесь будут наши солдаты.

— Ты сам-то слышишь? — криво усмехнулся Мозер.

— Что?

— Бой. Стрельба, взрывы. Не будет здесь наших. Рядом идут бои, все силы там. Похоже, русские ударили с того фланга. — Он слабо кивнул куда-то в темноту. — А если прорвутся, то скоро будут здесь. Да, будут. И забросают наше убежище гранатами. А мы будем сидеть и ждать их, потому что Призрак нас отсюда не выпустит. Ты же понимаешь, что мы трупы, Казак?

— Нет. — Ростовцев снял винтовку и достал перевязочный пакет. — Ты крови много потерял, вот и несёшь всякую ерунду. Сейчас перевяжу тебя, руку подвесим и попробуем выбраться. У Фогеля же получилось.

Рудольфа и правда не было видно.

— Вряд ли получилось. — Мозер горько усмехнулся. — Я не видел, чтобы он ушёл. Лежит где-нибудь, скорее всего, с пулей в пустой голове.

— Нет, — возразил Ростовцев. — Я считал выстрелы. Один в оберст-лейтенанта. Один в тебя. Два. Третий был твой. Больше выстрелов не было.

— Значит, будут. Ночь ещё не кончилась.

Мозер помолчал, глядя в чёрный потолок, а потом заговорил тяжело, с передышками:

— Какой же я был глупец. Я думал повесить себе трофей, спортивную награду: убил Призрака. Я думал, Рейнгардт печётся о нас, как о лучших, и это только первое задание. А он просто хотел уничтожить Призрака любой ценой. Даже ценой наших жизней. Я думал, мы команда. А мы стая убийц, объединённая одной целью. Я ненавижу русских. Я ненавижу Призрака. А тебя, русский… тебя я тоже начинаю ненавидеть.

— Замолчи! — рявкнул Дмитрий. — Лежи смирно. Я тебя перевяжу.

— Слышишь шаги? — Мозер нездорово хохотнул. — Это Призрак идёт.

— Заткнись!

— Раз, два… Он идет за тобой. Три… четыре… Ты умрешь. Пять, шесть… потом и я…

И Хайнц засмеялся ещё пуще, дико вытаращив глаза.

Глава 21

Шаги действительно слышались — теперь, когда Мозер вдруг в утомлении умолк, Ростовцев это ясно понял. Только их было слишком много для одного Призрака.

По ступеням, грохоча сапогами, сбежало несколько солдат в немецкой форме друг за другом, и вёл их целый пехотный лейтенант. Луч его фонаря прошёл по стенам, по телам, а потом и по лицам

— Что здесь произошло?

Подвал наполнялся солдатами. Большинство осталось наверху: по топоту и голосам над головой получалось, что пришёл не патруль, а никак не меньше взвода, как Ростовцев и думал, мечтал в горячке вылазки всего несколько минут назад.

Он к этому времени уже перевязал Мозера и подвесил ему руку на груди. Поэтому теперь только поднялся навстречу лейтенанту и устало козырнул.

— Снайпер противника, господин лейтенант. У нас потери.

— Вы его ликвидировали?

— Нет…

— И где же он?

Ростовцев махнул рукой в сторону выхода:

— Там. Шагов сто, может, больше. Впрочем, сейчас, возможно, стрелок уже ушёл.

— И вы… — лейтенант скривился, разглядывая его, — вы так спокойно об этом говорите. Вы ведь и сами снайпер?

— Да.

— И вы сидите здесь и ничего не предпринимаете⁈ В нашем тылу работает русский снайпер, а вы отсиживаетесь в норе, как крыса, вместо того чтобы его ликвидировать.

— Я же доложил, у нас тяжелые потери. — Ростовцев проговорил это ровно и без всякого выражения. Он кивнул на тело у ступеней. — Наш командир убит. — Кивнул на второе тело, у стены. — Обер-ефрейтор тоже убит. — Потом на серого, обмякшего Мозера. — Ефрейтор Мозер серьезно покалечен. Он никогда больше не сможет держать винтовку. Да что винтовку: руку поднять не сможет. Пуля разнесла плечевой сустав в клочья, и руку ему, скорее всего, отнимут. Ему нужен хирург, и быстро.

— Но у вас-то руки целые. — Лейтенант сузил глаза. — Показывайте дорогу. Живо!

— Вы, как я вижу, хотите поймать Призрака. — Ростовцев криво усмехнулся. — Это невозможно.

— Здесь я решаю, что возможно, а что нет. Или вы… — Лейтенант выдернул из кобуры парабеллум и направил его Ростовцеву в грудь. — Или вы отказываетесь выполнить мой приказ? Я расстреляю вас на месте. За трусость.

— Я не трус и никогда им не был, — Ростовцев при этом смотрел поверх ствола ему в глаза. — Я русский, господин лейтенант. И никто…

— Ах вот оно что. — Лейтенант качнул пистолетом. — Так вы ещё и русский. Живо наверх! И возьмите свою винтовку: мы возьмем этого снайпера.

Ростовцев подчинился: поднял винтовку, закинул её за плечо. Ещё вчера он выполнил бы такой приказ молча. Сегодня внутри у него что-то скрипнуло, и уже на ступенях он обернулся.

— Вы сами не знаете, во что ввязываетесь, господин лейтенант, — тихо проговорил он. — Я не трус. Но предупредить вас обязан: если вы пойдёте за ним, то очень скоро живые будут завидовать мертвым.

— Замолчите! — отрезал лейтенант. — Я подам на вас рапорт. За подрыв дисциплины, и тогда вами займётся военно-полевой суд.

— Подавайте, пусть займётся. После этой ночи мне уже всё равно.

— Вот как? А может, вы всегда были на стороне русских?

Ростовцев посмотрел на него исподлобья.

— Нет. Я пришёл сюда потому, что верил: великая Германия поможет избавить Россию от большевиков. А теперь впервые начинаю думать, что ошибался. Красная зараза была не единственным злом, от которого стоило беречь мою Родину.

Благо самых последних слов лейтенант уже не расслышал: он отвернулся и отдавал команды. И это, можно сказать, было для Ростовцева удачей.

Они выбрались из подвала, и лейтенант разбил людей надвое: одна группа пошла вдоль цеховой стены, вторая через развалины, правее, забирая в клещи район, который указал Ростовцев. Солдаты короткими перебежками двигались от укрытия к укрытию, и обе цепи медленно продвигались между зданиями и завалами.

А Призрак молчал. Не стрелял.

И Ростовцев понимал, почему он притих. Первый же выстрел выдаст позицию, а против двух групп один стрелок не выдержит: двоих или троих, максимум четверых он сможет убить, но остальные обойдут его и возьмут в кольцо. Нет, этот стрелять не станет. Скорее всего, снайпер уже уходил, пока он, Дмитрий, которого все звали Казаком, возился с Мозером, и делал это так же тихо, как пришёл.

Ночь отступала, и рассвет заливал красным разбитые корпуса. Небо светлело, вдалеке над Волгой поднимался дым. Начинался новый день. Только для кого-то этот новый день обещал стать последним.

Ростовцев судорожно стискивал винтовку и брёл вместе с солдатами в удручающе медленной и совершенно безнадёжной погоне за Призраком Сталинграда.

* * *

Подвал, где засела снайперская группа, я держал на прицеле.

За ночь немцам от меня досталось крепко: группу их я изрядно проредил. Попал в двоих, это я видел точно. А вот скольких из них убил, знать не мог: ночь хоть и светлая, но все же это ночь, да и проверять результаты никто бы мне не дал.

После моих выстрелов из той норы больше никто не высовывался. Они хотели меня обхитрить. Вылезли из норы и рассредоточились по флангам. Но как-то не слишком укрывшись, будто приглашали меня к выстрелу, вынуждали начать дуэль. Я не повелся на эти уловки, вместо этого глянул на выход из подвала. Черный и небольшой, словно действительно звериная нора, однако там я увидел слабое шевеление. Вот оно что! На живца меня взять хотели. На своих же солдат выманить. Нехорошо так делать со своими. И, едва додумав это, я выстрелил в черноту норы. Скорее всего, тот кто это измыслил, сейчас там, изготовился и ждёт. Я точно попал, потому что в лазе дернулось.

Потом пошло шевеление рядом. Я прижался к прицелу, только разглядеть ничего не сумел. Дым от горевших севернее корпусов всю ночь стелился по развалинам полосами, и очередная такая полоса как раз накрыла подвал. Видимость упала до нескольких десятков шагов. Что-то там, у входа, шевелилось, а что и кто, было уже не разобрать.

Потом дымную полосу протянуло дальше, но за это время у входа стало совсем пусто. Или попрятались, или уползли обратно в свою нору. Я решил подождать.

Только ждать следовало настороже. Взрыв гранаты мог поднять ближайший пост, как и моя перестрелка с норой. Я глядел в оба и держал в поле зрения не одну только нору, а и подходы сбоку.

И тут сбоку, в развалинах, мелькнуло.

Появился один солдат. Второй. Третий. Я повёл стволом за ними: «Светка» самозарядная, дёргать затвор после каждого выстрела не надо. Сумею уложить гостей. Первых троих я мог бы попробовать снять быстро, пока они не разобрались, откуда бьют.

И уже принял для того изготовку. Только за третьим вышел четвёртый… пятый… Черт! Шестой?.. После десятого я перестал считать. Их

Солдаты подошли к подвалу, и часть из них скрылась внизу, в норе. Пробыли они там недолго. Через несколько минут все высыпали наружу, разбились на две группы и двинулись прямо на меня, охватывая мой квадрат с двух сторон. Двигались перебежками, и кто-то толково разводил их по флангам.

Чёрт. Пора уносить ноги!

Пальнуть разок-другой, признаться, хотелось: чтобы им не казалось, будто всё у них легко и просто. Только желание это я придавил сразу. Лучший снайпер — живой снайпер. С каждой минутой светлело, небо на востоке наливалось красным, и уходить надо было прямо сейчас.

Винтовку я за плечо не закинул: нёс в руках, наготове. Пригнувшись, где перебежкой, а где и ползком, я уходил от укрытия к укрытию назад, вглубь развалин. Сзади и левее уже шуршало: цепь неумолимо приближалась.

Впереди торчал уцелевший угол разбитого здания, при нём две земляные насыпи. Оттуда, из-за угла, до меня долетел какой-то непонятный тихий звук. Будто переступил на крошке кто-то или поскребся.

Я замер. Не то камешек скатился, не что-то осыпалось само… а теперь тихо. Мне нужно вперед, назад уже поздно. Справа лежала открытая полоса метров на сорок, а сзади шуршала цепь немцев. Оставалась вздыбленная бетонная плита впереди.

И я рванул вперёд.

И тут из-за угла дома прямо на меня высунулся ствол.

И одновременно из-за той самой плиты, к которой я бежал, поднялся второй.

* * *

Взвод продвигался по развалинам двумя группами, и Ростовцев шёл в правой, держась ближе к высоким завалам.

— Нет тут вашего хваленого снайпера, — пробурчал лейтенант.

— Вы не знаете. Он мог притаиться так, что вы пройдёте мимо в двух шагах и ничего не заметите, — проговорил Дмитрий, поравнявшись. — Возможно, вот сейчас рядом с ним идёте.

Генрих Рейнгардт, их Дёберицкий наставник, сказал бы это иначе, твёрдо и тяжело, так что всем было бы ясно: это урок. Слова Ростовцева лейтенант услышал вовсе не так — может быть, потому, что и не знал Рейнгардта никогда.

— А я смотрю, вы слишком ему сочувствуете, — произнёс сквозь зубы этот лейтенант и посмотрел на Дмитрия с раздражением. — Да?

— Я, господин лейтенант, сочувствую вам. Если вы решили вот такой облавой, наобум, поймать Призрака.

— Не верю я ни в каких призраков. Любой снайпер прежде всего человек.

— Человек, тут вы правы. Но…

Договорить Ростовцев не успел, потому что грянул выстрел. Солдат, шедший слева, рухнул: пуля пробила ему переносицу и вышла из затылка.

— На землю! — крикнул лейтенант, и цепь попадала за обломки. — Откуда стреляли? Вы видели?

— Нет.

— Вы же снайпер! Вы должны были видеть!

— Вы же сами меня отвлекали! — крикнул в ответ Ростовцев.

Ударил новый выстрел, и один из солдат, который то ли не успел пригнуться, то ли самонадеянно остался стоять, потому что так ему было удобнее целиться, повалился с простреленным горлом и захрипел, пуская кровавые пузыри. Следом дёрнулся и закричал тот, кто уже лежал: пуля вышибла ему лопатку вместе с клочком шинели на спине. Ещё выстрел свалил пулемётчика, который так и не успел пристроить на земле свой МГ. Следующий пришёлся ефрейтору в щёку, выкрошив зубы, и тот заорал, забился за своим камнем и лишь потом затих.

— Что происходит? — шипел лейтенант, вжимаясь в обломки. — Какого чёрта? Как он успевает так быстро стрелять? Откуда бьёт?

Теперь Ростовцеву было что ответить.

— Вон из-за той гряды.

Едва договорив, он прицелился. Тут же грянуло снова, и упал ещё один солдат.

— Хотя нет… — Ростовцев опустил винтовку. — Не из-за той. Чёрт. Я не знаю.

— Как это — вы не знаете⁈

Лейтенант прильнул к биноклю. Солдаты огрызались из карабинов: били наугад по грудам, по теням, по рассветным сумеркам, и всё было впустую. Судя по звуку, стрелок сидел где-то рядом, только развалины искажали звук, и выстрелы приходили будто с разных сторон.

— Нужно отходить! — крикнул Ростовцев, отползая. — Уходите, лейтенант.

— Не отступать! Вперёд!

Лейтенант и сам вскочил, выхватив парабеллум, и бросился на врага. Пуля вошла ему прямо в сердце, но по инерции лейтенант пробежал ещё несколько шагов. Потом ноги его подломились, он рухнул лицом вниз, ударился глазом об острый обломок кирпича и так и застыл, не сделав из своего парабеллума ни единого выстрела.

— Назад! — крикнул Ростовцев. — Все назад! Уходим!

И первым побежал прочь.

Он знал, что через пару-тройку секунд и сам может стать трупом: ведь он теперь единственная бегущая мишень, которая мозолит глаза снайперу. И потому пытался хотя бы вилять, менять шаг, всем телом, всем существом ощущая, что каждая из этих секунд могла стать для него последней. Потом за спиной послышался дробный топот, и Ростовцев облегчённо выдохнул. Оборачиваться времени у него не было, но он и так чувствовал спиной и затылком: солдаты не удержались и побежали следом. Теперь и у него есть шанс.

Сзади ударил выстрел. Потом ещё один. Там, позади, бегущие солдаты падали и кричали, а Ростовцев поймал себя на постыдной мысли: ему было плевать на них. Да, они из его армии. Но они немцы, а это русская земля. Ему же вдруг захотелось жить. Страшно захотелось жить, без всей этой мишуры и без ложного патриотизма. В голове у него сидели слова Мозера: «Мы все умрём, Призрак всех убьёт».

Не убил. Жив пока. Не убил.

Рядом падали бегущие, а Ростовцеву, наконец, удалось заскочить за каменный угол не то здания, не то каких-то плит. Он рухнул без сил, привалился к стене и обнаружил, что винтовки в руках у него нет. Где и как он её выронил, стрелок понять не мог. Бросить оружие на поле боя — преступление. «Да провалитесь вы все к чёрту, — прошипел он про себя. — Какие же мы глупцы и слепцы.» Сегодня умерло много людей. А за что? За то, чтобы растоптать его родину. Никчёмная трата жизней. И чем больше Ростовцев об этом думал, тем яснее видел бессмысленность всей этой войны.

Лишь одно не давало ему покоя. Как Призрак смог стрелять так часто и так метко? Будто он был везде одновременно.

— Тьфу ты, чёрт! — воскликнул я, опуская ствол. — Я ведь чуть не выстрелил!

Гришка вылез из-за угла, всё ещё держа меня на прицеле, и лишь потом опустил винтовку.

— Алексей, ты⁈ Живой!.. — Он расплылся в улыбке. — Нашли мы тебя!

Из-за насыпи вышла Алия, тоже с винтовкой наизготовку.

Вот, выходит, кто встретил меня двумя стволами.

— Как же вы командира встречаете, товарищи красноармейцы? Негостеприимно.

— А мы разве думали, что это ты? — Гришка развёл руками. — Мы же послание твое прочли: пришли в контору, отогнули плакат, а там два квадрата угольком. В первом пусто, ну мы и двинули на второй, к котельной. Идём, а навстречу немчик какой-то бежит. Форма-то на тебе немецкая! Где твоя лохматая накидка?

— Нет её больше. Так получилось, — ответил я.

— Ну, ты не обижайся. — Гришка шагнул ко мне и обнял, хлопнув по спине. — Скажи спасибо, что не пальнули. Хорошо, «Светку» твою разглядели: очертания наши, и прицел советского пошиба. А бежал бы ты с автоматом в руках, точно бы пальнули.

— Я тебя по винтовке узнала, — сказала Алия. — А потом и по походке.

Сзади, из развалин, доносились крики.

— А там что, гости? — Гришка кивнул на звук.

— Гости.

— Много?

— На всех хватит. Давайте, товарищи снайперы, занимаем позиции. Я укроюсь здесь. Ты, Григорий, дуй за ту насыпь. Алия, ты там, где стоишь, выбери себе место для стрельбы. Огонь открываем со ста метров: дальше их закрывают груды, а на сотне они выйдут на открытый участок. Командой к стрельбе будет мой первый выстрел. Бьём самостоятельно первых попавших в прицел, независимо от звания и вооружения.

— А если их там целый взвод? — озадачился Гришка.

— Там и есть целый взвод. Но мы справимся.

Гришка тихо присвистнул и примолк.

— Нет, я не боюсь, ты не подумай… — тут же поправился Демидов. — Я просто оцениваю шансы. Ты же сам учил: всё рассчитывать.

— Вот и рассчитывай. Снайпер способен победить и большее число врагов: он сеет панику и бьёт из ниоткуда, и никто из них не знает, кто будет следующим.

В истории такие примеры бывали, это я знал точно: случалось, что один-два метких стрелка останавливали продвижение целого батальона. Втроём, на выгодной позиции, при хорошем свете, мы стоили поболее иного взвода.

Потому, не тратя больше времени, мы заняли позиции и побыстрее изготовились. Солнце всходило, рассвело уже вполне, и я видел каждого немца из этого взвода ясно, до пуговиц. Выбрал мордатого, что шёл слева с винтовкой, довёл перекрестие до его лица и нажал на спуск.

Пуля прошибла ему переносицу, я разглядел это абсолютно точно. Смачный вышел выстрел: мне даже показалось, будто я услышал всхлип его плоти.

Дальше мы работали втроём, и стреляли на совесть.

Немцы залегли и огрызались: били, правда, наугад, целя по самым подходящим для укрытия грудам, по теням, и пули их уходили в молоко. Мы же после первых выстрелов сменили точки, каждый свою, и теперь били уже с новых мест. А видели мы каждого. Втроём, с трёх сторон, при утреннем свете мы просто не давали им вздохнуть. Всякий, кто поднимал голову или переползал в укрытие, тут же получал свою порцию свинца. Гришка работал справа, не всегда точно, но часто. Алия била размеренно, как на стрельбище, и я успел подумать, что курс мой пошёл ей впрок.

Только и наши возможности были не бездонны. Я сменил второй магазин и понимал: если пойдут в атаку, снаряжаться в бою будет некогда, а немцев всё ещё оставалось много. Затянись это дело, и расклад мог повернуться не в нашу пользу.

И тут из-за обломков поднялся один.

Он вскочил в полный рост, побежал прочь и закричал на бегу, срывая голос:

— Цурюк! Алле цурюк! (Назад! Все назад!)

Я поймал его спину в перекрестие и повёл, выбирая спуск. Бегущая мишень, крупная, на светлом фоне. Промаха бы не вышло.

И всё-таки придержал палец.

Этот человек кричал сейчас самое полезное для нас слово. Убей я его, немцы залягут снова, и поди знай, на сколько ещё хватит наших патронов… Нет уж. Беги, дружок. Беги и кричи погромче. Громче крики — больше паники.

И немцы дрогнули.

Сначала один сорвался следом, потом другой, а потом побежали все разом, бросая позицию, и цепи их не стало. Мы били вслед, в спины, и проредили их на бегу изрядно. Потом стрелять стало не по кому — дистанцию мы исчерпали.

Над развалинами вставало солнце. Дым от горелых заводов розовел в утреннем свете, где-то далеко стучал пулемёт, а на нашем поле было тихо. Целый взвод пришёл сюда за Призраком. Ушла от силы половина, а то и меньше.

— Это ж как мы их… — Гришка приподнялся за своей насыпью и стащил шапку. — Втроём. Целый взвод.

— Отбились, — сказал я. — Запомни это утро, Григорий. И ты, Алия, запомни: вот так работает снайперская засада в открытом бою.

Я поднялся, закинул «Светку» на плечо и посмотрел на своих.

— А теперь, товарищи снайперы, уходим отсюда, пока не пожаловали новые гости. По дороге расскажете, как вы меня искали.

* * *

Всё это время Рудольф притворялся мёртвым.

Ещё падая, он извернулся так, чтобы лечь на связанные руки, спрятать их, и с того момента не шевелился. Лежал неудобно, щекой в холодную крошку, и земля тянула из него тепло. Сначала заныли плечи, потом холод добрался до костей, и Рудольфа начала бить мелкая дрожь, которую он давил в себе, как мог.

Даже когда рядом затопали сапоги и над развалинами закричали немецкие команды, он не шевельнулся. К подвалу прибыли солдаты, много солдат, и они ходили где-то совсем близко. Рудольф лежал и слушал.

И странное дело: в этом многоголосье он не слышал сухого приказного тона Рейнгардта. Ни одной команды, ни одного ледяного слова.Вот что теперь грело душу.

«Надеюсь, Призрак его убил», — подумал он.

По отдельным репликам Рудольф понял, что Мозер ранен: его перевязывали. Кесслер убит. Ростовцев жив: его голос звучал среди прочих. А потом этот голос увёл солдат куда-то в развалины, топот потянулся следом, и вокруг стихло.

Выстрелы гремели теперь дальше, там, куда ушли солдаты. Здесь же стало пусто.

И Рудольф начал подниматься.

Удалось это ему не сразу. Тело задубело и слушалось плохо, старые, нанесенные чертовым баварцем

Руки. Прежде всего нужно было освободить руки.

Там, в убежище, среди брошенных вещей снайперской группы, наверняка найдётся нож или штык, а на худой конец сгодился бы и осколок стекла. Рудольф побрёл к подвалу.

С дерюгой пришлось повозиться. Он навалился на неё плечом и потянул всем весом: прижатое полотно только тогда сорвалось с креплений и сползло под ноги. Рудольф стоптал его, протиснулся в проём и, пригнувшись под низким сводом, начал спускаться по битым ступеням.

В подвале лежали два трупа.

Рейнгардт застыл у стены, куда его сдвинули, и правая глазница его чернела запёкшимся месивом. Кесслер лежал у нижней ступени, там же, где и упал, сраженный метким выстрелом Призрака. Рудольф прошёл мимо обоих и даже не замедлил шага: эти двое своё получили, и Кесслеру ещё повезло — упрямец, скорее всего, и понять не успел, что умирает.

А потом он увидел третьего.

Слабый утренний свет сочился из щелей под потолком, и в этом свете у дальней стены сидел Мозер. Он сидел, привалившись спиной к стене, с перебинтованным плечом и подвешенной рукой, голова его свесилась на грудь, и в первую секунду Рудольф подумал, что и Хайнц тоже уже умер.

И тут Мозер шевельнулся.

Голова его качнулась, поднялась, и в полутьме слабо блеснули приоткрытые глаза. Тот, что лишь недавно здесь же, в этом же самом месте хвастался, как выстрелил в Таню, не глядя даже на красный крест на её рукаве, был ещё жив.

— Воды… — прошептал Мозер.

На лице Рудольфа медленно проступила улыбка.

Улыбка хищника.

КОНЕЦ 4-го тома!

Друзья, пишите отзывы, ставьте лайки, это мотивирует автора писать. И переходите на следующий том по ссылке:https://author.today/reader/642793

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Снайпер. Призрак Сталинграда – 4