Приступить к ликвидации!

Глава 1

Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Махров Алексей Михайлович

Это теперь моя война. Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 1

1 февраля 1942 года

День

«Эмка» мягко шуршала покрышками по утрамбованному снегу. Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как мимо проплывают московские улицы. Город жил своей суровой, военной жизнью. У подъездов — горы сложенных дров, на окнах — кресты из бумажных лент, у витрин магазинов — мешки с песком. Люди на тротуарах шли быстро, не поднимая глаз, кутаясь в воротники шинелей и пальто. Женщины в платках тащили санки с дровами или мешками. Где–то вдали, над крышами домов, виднелись аэростаты заграждения — серые, неповоротливые киты, охраняющие небо Москвы.

В салоне служебного автомобиля начальника ШОН Владимира Захаровича пахло бензином, кожей сидений и ваксой для сапог. Шофёр — тот же молодой парень в ушанке, что встречал меня после госпиталя, молчал, изредка поглядывая в зеркальце заднего вида. Я тоже молчал, вспоминая недавние события.

Всего месяц назад мы сидели с прадедом и ребятами в моей старой квартире на улице Горького, пили коньяк, обмывали ордена, встречали Новый год. А потом я вернулся в «Сотку», чтобы закончить обучение и сдать выпускные экзамены.

Экзамены… Это была не просто проверка навыков. Это была проверка на прочность, на вшивость, на умение не обделаться в тот момент, когда всё вокруг летит в тартарары.

Особенно запомнилась сцена с разминированием. Мне досталась «Tellermine 35», массивная плоская штуковина, похожая на огромную консервную банку с нажимным устройством посередине. На полигоне, в голом поле, при легкой метели и морозе под минус двадцать, я лежал на животе, в снегу, передо мной — мина. Инструктор стоял рядом и спокойно, словно мы находились в теплом учебном классе, сказал: «Механизм взведения активирован. При обезвреживании нельзя допускать рывков и перекосов. Приступайте, курсант».

Я скинул перчатки и начал разгребать снег вокруг мины, пальцы сразу закоченели. И в тот момент, когда я аккуратно поддел предохранительную чеку, прямо над ухом, в сантиметре от головы, инструктор выстрелил из пистолета. У меня окаменели мышцы спины, но руки не дрогнули, я внешне спокойно продолжил выкручивать эту чёртову чеку, хотя сердце колотилось где–то в горле, а в ушах звенело от выстрела. Только тогда, посмотрев на мои действия, инструктор, сунув «ТТ» обратно в кобуру, наклонился надо мной и тихо произнес: «Зачёт».

Меня экзаменовали в стрельбе из всех видов оружия, как отечественного, так и трофейного, на стрельбище и в тире. Проверяли как я ориентируюсь на местности в разное время суток и при любой погоде, как работаю с рацией и взрывчаткой, как прыгаю с парашютом с разных высот, как дерусь голыми руками и при помощи подручных предметов. Отдельно тщательно изучали мои познания в немецком — сразу три настоящих «носителя языка» вели долгие разговоры на разные темы, от бытовых, до служебных. И всё это — на пределе физических возможностей, без воды и пищи, с недосыпом, с постоянным чувством, что за тобой наблюдают и оценивают каждое твоё движение.

Но я выдержал. Потому что знал: от того, как я подготовлюсь сейчас, зависит, сколько немцев я убью потом. И сколько наших ребят останутся в живых.

Я оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове сама собой начала выстраиваться картина — та, что я видел в сводках, в газетах, в разговорах с инструкторами. Обстановка на фронтах. То, что творилось сейчас, в первый день февраля сорок второго года.

Киев… Город держался, находясь в полуокружении. Его защитники были прижаты к Днепру, вели тяжёлые уличные бои, каждый дом, каждая улица превратились в крепость. Снабжение шло только через реку — под обстрелами, под бомбёжками, ценою невероятных усилий. Ситуация, как две капли воды, напоминала ту, что в моей истории произошла в Сталинграде.

Ленинград… До него немцы не дошли. Их остановили на Лужском рубеже. Город жил, работал, воевал, но не был в блокаде. Люди не умирали от голода сотнями тысяч. Дорога жизни была не нужна — потому что хватало обычных дорог, по которым шли поезда и грузовики.

Одесса… Тоже держалась в полуокружении. Тоже стояла насмерть. До Крыма немцы не дошли — уперлись в Днепр возле Херсона.

Центральное направление… После декабрьского прорыва Смоленск отбили. Теперь бои шли западнее него — возле Орши. Прорвавшаяся до Ярцево немецкая группировка хоть и была сильно потрёпана, но сумела выйти к своим. Потеряли большую часть бронетехники и артиллерии, но личный состав сохранили — почти та же история, что с Клейстом в сентябре на левом берегу Днепра.

Фронт сейчас проходил по линии: Великий Новгород — Витебск — Орша — Могилёв — Гомель — Чернигов — Киев — Черкассы — Кременчуг — Запорожье — Херсон.

Почему? Почему сложилась именно такая обстановка? В той истории, которую я знал по учебникам и мемуарам, всё было иначе. Киев пал. Ленинград попал в блокаду. Одесса была оставлена. Немцы стояли под Москвой.

А здесь — фронт застыл по Днепру. Не потому, что мы стали сильнее. Потому что немцам чуть–чуть не хватило сил. Немного здесь, немного там… Как в той старой песенке — не было гвоздя, подкова пропала, не было подковы, конь захромал, конь захромал — командир убит, командир убит — армия бежит.

И пару звеньев в этой цепочке разорвал я. Своими руками. Своим знанием. Своей ненавистью к этим тварям в серой форме.

Июнь сорок первого где–то под Ровно. Домик замученной фашистами обходчицы на переезде через железную дорогу. Я принял бой за эту хлипкую избушку, помог нашим прорваться и отсечь передовые немецкие части в Остроге. А накануне убил командира немецкой танковой дивизии. И этого хватило, чтобы фрицы потеряли темп, замешкались, а наши подтянули резервы и выстояли в первые, самые страшные дни.

Сентябрь сорок первого где-то под Уманью. Прорыв из окружения «Группы Глеймана», который наши превратили в контрудар. Под командованием моего прадеда части Красной Армии не бросили боевую технику, не стали выходить к своим малыми разрозненными группами, а, собравшись в мощный кулак, и получив необходимую помощь по «воздушному мосту», ударили из глубины вражеского тыла, устроили настоящий разгром 1–й танковой группы Клейста на плацдармах левого берега Днепра. Окружили, смяли, уничтожили. Из–за этого немцы не смогли перебросить подкрепления на север. Им не хватило сил

Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — конь захромал…

«Эмка» тем временем вырулила на площадь Дзержинского. Передо мной возникло массивное здание из серого камня — главное управление Народного комиссариата внутренних дел, то самое, которое в народе называли просто и без затей: «Лубянка».

Шофёр притормозил у неприметного подъезда сбоку, и, повернувшись ко мне, сказал:

— Удачи тебе, Игорь!

Я, коротко кивнув в ответ, выскочил из машины, хрустнув сапогами по утрамбованному снегу. Мороз тут же ущипнул за щёки, защипал в носу.

За массивной дверью в большом вестибюле с высоким потолком, возле «вахтера» в фуражке с васильковым верхом и краповым околышем, меня встретили знакомые лица боевых товарищей — Валуева и Альбикова. Только сейчас на их краповых петлицах красовались рубиновые «шпалы» — знаки различия лейтенанта Госбезопасности.

— Здорово, пионер! — прогудел Петя, протягивая руку. Ладонь у него была широкая, горячая, как печка. — Готов к новым подвигам?

— Здравствуй, Игорь, — кивнул Альбиков. Голос у него, как всегда, был спокойный, тихий, но в глазах я заметил лёгкое напряжение. Сегодняшняя встреча обещал стать экстраординарной.

— Привет, парни, — ответил я, пожимая руки. — Вас можно поздравить с повышением в звании? Молодцы, заслужили!

— Спасибо, Игорь! — ответил Хуршед, переглянувшись с Петром. — Не хочу портить тебе сюрприз, но…

— Пошли уже, не стоит заставлять начальство ждать! — Валуев глянул на друга, картинно сдвинув брови, и Хуршед не стал развивать тему.

Внутри здания было тепло, пахло мастикой для паркета, табачным дымом, и почему–то дегтярным мылом. Мы прошли через КПП, предъявив документы, поднялись на лифте с деревянной кабиной на четвёртый этаж и оказались в длинном коридоре с высокими потолками и дверями из тёмного дерева. Под ногами стелилась красная ковровая дорожка, прижатая к полу медными прутьями. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

У одной из дверей нас уже ждали. Майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко, всё такой же невзрачный, с лицом усталого бухгалтера и пронзительным взглядом серых глаз, коротко кивнул и жестом пригласил внутрь.

— Проходите, товарищи!

Мы вошли. Комната (видимо служебный кабинет Ткаченко) оказалась небольшой. Ее большую часть занимал тяжёлый письменный стол, рядом стоял приставной столик и четыре стула. На стенах висели портреты Сталина и Дзержинского. Высокое окно выходило во внутренний двор, и сквозь мутноватое стекло пробивался бледный дневной свет.

Но главным в кабинете был не интерьер. Главным был человек, стоящий у окна спиной к нам и разглядывающий что–то во дворе.

Он обернулся медленно, как будто давая нам возможность рассмотреть себя. Лаврентий Павлович Берия. Генеральный комиссар государственной безопасности. Человек, одно имя которого заставляло многих вздрагивать. В моём времени, в двадцать первом веке, о нём писали разное. Чаще — гадости. Но сейчас, здесь, в сорок втором, он был реальностью. Он был властью. И от его решения зависела моя дальнейшая судьба.

Берия был в повседневной форме — тёмно–серый френч с маршальской звездой на петлицах, брюки с лампасами, начищенные хромовые сапоги. Лицо — довольно худое и бледное, как у человека давно не выходящего из помещения на солнечный свет. Но за стёклами очков поблескивали внимательные глаза.

— Товарищ Берия, — начал Ткаченко, — разрешите представить бойцов специальной группы, участвовавших в ликвидации фон Бока и Гудериана.

Берия кивнул и подошёл ближе. Остановился напротив нас. Помолчал. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как тикают старые напольные часы в углу.

— Лейтенант Госбезопасности Валуев, — сказал Берия, глядя на Петю. Голос у него был негромкий, с характерным грузинским акцентом, но в нём чувствовалась сталь. — Лейтенант Госбезопасности Альбиков. Курсант Глейман.

Мы молча стояли, вытянувшись по струнке.

— Вы достойно проявили себя в деле, — продолжил Берия. — Незапланированная операция по устранению немецких генералов — это серьёзный удар по противнику. Враг понёс не только военные, но и моральные потери. Командование высоко оценило ваш успех и наградило высшими государственными наградами. — Он сделал паузу, обводя нас взглядом. — Однако мы приняли решение поощрить вас по линии нашего ведомства.

Он подошёл к столу, за которым стоял Ткаченко, и взял в руки небольшую коробочку, обтянутую красным бархатом.

— Товарищ Глейман, за успешное завершение курса обучения в Школе особого назначения и проявленные в ходе боевых операций качества вам присваивается специальное звание — сержанта Государственной безопасности! — сказал Берия, доставая из коробочки и вручая мне краповые петлицы с двумя рубиновыми «кубарями».

— Служу Советского Союзу! — уставной фразой ответил я.

— Поздравляю, — сказал Берия. Коротко. Сухо. Но в этом коротком слове чувствовалась тяжесть. — Но цену доверия вы знаете. Доверие надо оправдывать каждый день. Каждый час. Каждой минутой, проведённой в борьбе с врагом. А теперь оставлю вас с майором Ткаченко. Он введёт вас в курс нового задания. И учтите — я лично прослежу за его выполнением!

Он окинул нас ещё раз своим «фирменным» испытывающим взглядом, развернулся и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. Дверь за ним закрылась с мягким, но очень отчётливым щелчком.

Мы выдохнули. Все трое, кажется, одновременно. Ткаченко, глядя на нас, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку.

— Садитесь, товарищи, — сказал он, указывая на стулья вокруг приставного стола. — Разговор будет долгий.

Мы расселись. Ткаченко разложил перед нами крупномасштабную карту Белоруссии с нанесённой линией фронта и множеством пометок красным и синим карандашами — стрелками, квадратиками, кружками, цифрами.

— Задание у вас будет серьёзное, — начал Ткаченко без предисловий. — Внедриться в окружение офицеров штаба Группы Армий «Центр» в Минске, чтобы получить доступ к оперативным планам немецкого командования на весенне–летнюю кампанию.

Я слушал, впитывая каждое слово.

— Ключевая фигура операции — Игнат Пасько. Вы его знаете как старшину из группы окруженцев. Он уже приступил к выполнению задания — в начале января прибыл в Минск.

Ткаченко посмотрел на меня, видимо, ожидая реакции. Я кивнул, давая понять, что помню Игната Михайловича.

— Настоящее имя Пасько — Игнат Павленко, — внезапно сказал Ткаченко. — Он бывший полковник Русской Императорской Армии.

От неожиданности я закашлялся. А Валуев с Альбиковым, хотя еще с Вороновки знали о прошлом старика, даже бровью не повели.

— Как узнали? — спросил Валуев. — И почему не посадили, если он бывший белогвардеец?

Ткаченко удивленно приподнял брови. Впервые за всё время общения

— А за что его сажать? — вопросом на вопрос ответил он. — Павленко — весьма ценный кадр. На него обратили внимание после операции в Лозовой. Провели проверку, установили личность. Выяснили, что участия в Гражданской он не принимал, и после нее в антисоветской деятельности не замечен. Просто тихо сидел в своей деревне, работал. А когда началась война, пошёл добровольцем в Красную Армию. На шестом десятке! За несколько месяцев дослужился от красноармейца до старшины. Сам, без блата, без связей. После командирских курсов, куда он был зачислен по рекомендации полковника Глеймана, бригадного комиссара Попеля и батальонного комиссара Гайдара, получил звание старшего лейтенанта. Я лично провел с ним установочное собеседование и решил, что он подходит для агентурной работы. По согласованию с НКО его перевели в ведомство НКГБ, в разведотдел.

Я промолчал, но внутри просто офигел: вот так, значит, работает пресловутая «кровавая гэбня» — вместо «десяти лет расстрела» человека отправляют на ответственное и опасное задание в тыл врага.

— По легенде Павленко изображает немецкого предпринимателя, — продолжал Ткаченко, — Бывший военный, майор в отставке, ветеран Рейхсвера. Зовут Манфред Ланге. Цель приезда в Минск — получить концессию на добычу полезных ископаемых, калийной соли. Под этой легендой он будет вращаться в кругах, где обсуждаются не только коммерческие, но и военные вопросы.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ты, Глейман, будешь изображать молодого офицера в отпуске после ранения. Лейтенант Вернер Шварц, командир взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии. Дивизия почти полностью полегла в декабрьских боях под Ярцево. Так что встретить «сослуживца» в Минске — шанс минимальный. Легенда чистая.

Я кивнул. Офицера из 227–я дивизии я уже с успехом отыгрывал в Смоленске и там это прокатило.

— Валуев, — Ткаченко повернулся к Пете, — ты будешь унтер–офицером в отпуске после ранения. Клаус Беккер, заместитель командира взвода третьей роты первого полка той же 227–й дивизии. Подчинённый Вернера Шварца. Это объяснит, почему вы вместе. Командир и его зам, оба после ранения, вместе едут в тыл отдыхать.

— Логично! — прогудел Валуев. — И за пионером присмотрю, чтобы не накосячил.

— Когда это я косячил? — не удержался я.

Ткаченко хмыкнул.

— Таким образом, мы охватим весь срез военнослужащих Вермахта: Павленко — старших офицеров, Глейман — младших, Валуев — нижних чинов. Любые полученные сведения могут быть перепроверены прямо на месте.

— А я? А как же я? — осторожно задал вопрос Хуршед, прекрасно понимая, что с его ярко выраженной азиатской внешностью он не сможет достоверно изобразить не только вражеского солдата, но даже и обычного «мирного» жителя столицы Белоруссии.

Но Ткаченко еще раз сумел удивить всех нас.

— А ты, Альбиков, будешь японцем. Массажистом Исидой Рю. Исида — это фамилия, а Рю — имя.

Я после этих слов чуть со стула не упал. А Хуршед только кивнул.

— Немецкий ты уже подучил, но все равно на бравого тевтонца не похож! — продолжал Ткаченко. — Поэтому мы придумали для тебя такую экзотическую легенду. Решили, что в данном случае, чем чудней — тем лучше! Уж азиата, говорящего по–японски с выговором Токийского университета, заподозрят в связях с советской разведкой в последнюю очередь. Как максимум — решат, что ты прислан Токуму Кикан для оценки ведения боевых действий союзника. Немцы воспринимают японцев, как дружественных иностранцев. Приемы массажа ты изучал, так что справишься. Откроешь «кабинет» или «салон», начнешь принимать офицеров. Для Павленко, Глеймана и Валуева это будет идеальное место для встреч.

— Понял, — тихо сказал Альбиков.

— Теперь о немцах, — Ткаченко помрачнел. — После ликвидации фон Бока, Группой Армий «Центр» командует генерал–фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. После Гудериана, 2–й танковой группой — генерал танковых войск Рудольф Шмидт. Судя по их последним действиям — это равноценная замена убитым, такие же опытные и чрезвычайно опасные враги.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

— А Абвергруппой «Валли–3» в Минске командует майор Вольфганг фон Вондерер.

Я почувствовал, как внутри что–то перевернулось. Руки сами собой сжались в кулаки. Я заставил себя разжать пальцы, положить ладони на колени. Спокойно. Только спокойно.

— Я с ним встречался, — сказал я ровно, насколько это было возможно. — В Смоленске. Он меня допрашивал. И… маму.

Ткаченко кивнул. Лицо его оставалось бесстрастным.

— Знаю, Глейман. И поэтому должен тебе кое–что объяснить. Вондерер… наш агент.

Я замер.

— Как это — наш агент?

— Его завербовали ещё летом, в плену. Он сдал всё и всех. Дал подписку, согласился работать. Ему «помогли» бежать и вернуться к своим. Сейчас он — наш агент в Абвере, присылает очень важные сведения, — медленно произнес Ткаченко.

— Но… — я почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. — В Смоленске он пытал людей. Он пытал меня! Он пытал мою мать! Она умерла от его рук!

— Знаю, — повторил Ткаченко чуть громче. Голос его оставался спокойным, но в глазах мелькнуло что–то похожее на сочувствие. — Он должен был продолжать выполнять свои служебные обязанности, чтобы не выдать себя. Но даже став нашим агентом, Вондерер не перестал быть сволочью. И выполняет эти обязанности с… особой жестокостью.

Я молчал. Внутри всё клокотало. Я вспомнил лицо Вондерера и злобную усмешку на его тонких, бесцветных губах. Вспомнил обледенелое тело Надежды Васильевны во дворе штаба «Валли–3».

— Если бы ты знал пароль для связи с Вондерером, то смог бы остановить пытки, — сказал Ткаченко совсем тихо. — Но мы тебя к встрече с ним не готовили, просто не предполагали, что он внезапно сорвется из Минска и приедет в Смоленск. Чтобы присвоить себе все лавры после захвата штаба Западного фронта.

— А теперь? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Теперь ты узнаешь необходимый пароль, — ответил Ткаченко. — Поскольку Вондерер — часть операции. Ты должен будешь выйти на него и заставить работать под своим жестким контролем. Но помни, Глейман: он наш агент. Он нужен нам живым и на свободе. Твои личные чувства… оставь за скобками. Это приказ!

— Понял, товарищ майор, — сказал я безжизненным голосом.

Ткаченко кивнул.

— И последнее. У вас будет связник с местным подпольем. Владелец букинистического магазина в Минске. Фамилия — Кофманн, Александр Игоревич. Оперативный псевдоним — «Пастор». Легенда — фольксдойче из Вильно, коммерсант средней руки. На самом деле

Ткаченко наконец сел за свой стол, откинулся на спинку стула и обвёл нас взглядом.

— Задание сложное, товарищи. Шансы на успех… не стопроцентные. В Минске против вас будут работать Гестапо и жандармерия. Каждый второй житель может быть осведомителем. Но если мы добудем планы немецкого командования на весну–лето, это спасёт тысячи, десятки тысяч жизней наших бойцов. Возможно, решит исход всей кампании этого года.

Он помолчал.

— Готовность — три дня. Изучите материалы. Там всё: легенды, явки, пароли, фотографии, карты. Главное — не ошибитесь в деталях. Любая деталь может стоить жизни.

Мы встали.

— Помощник проводит вас до предоставленного в ваше распоряжение кабинета, — сказал Ткаченко, нажимая кнопку звонка. — Спать будете там же. Еду будут приносить. Спокойной работы.

Дверь открылась, и на пороге появился молодой человек в щеголеватой форме со знаками различия сержанта Госбезопасности. Он молча кивнул и пошёл вперёд по коридору. Мы двинулись за ним. Коридоры Лубянки были бесконечными — одинаковые двери, одинаковые лампы под потолком, одинаковый запах. Лифт, четыре этажа вниз, ещё один коридор, ещё одна дверь. Помощник достал ключ, открыл, пропустил нас внутрь и закрыл дверь с той стороны. Щёлкнул замок.

Мы оказались в просторной комнате без окон. Под потолком горела яркая лампа, заливавшая всё ровным белым светом. В центре комнаты стоял длинный стол, а на нём…

— Ни хрена себе, — выдохнул Валуев.

На столе лежали папки. Много папок. Очень много. Толстые, с тесёмками, с надписями от руки. Я насчитал штук двадцать пять, а может, и все тридцать. В три ряда. На каждой — номер, тема. «Легенда: Шварц Вернер», «Легенда: Беккер Клаус», «Легенда: Исида Рю», «Объект: Минск. Карты и схемы», «Абвергруппа–3. Структура и личный состав», «Связник: Пастор. Документы»…

Альбиков молча подошёл к столу, взял одну из папок, раскрыл. Внутри — машинописные листы, фотографии, карты, схемы.

— И на изучение всего этого нам дали всего три дня. — В полном офигении сказал я. — Да тут только на чтение неделя уйдёт, если без сна работать.

— Значит, будем работать без сна, пионер! — ответил Петя. — Садитесь, парни. Время пошло.

Валуев тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Альбиков сел напротив, аккуратно разложив перед собой первую папку. Я взял верхнюю — легенду Вернера Шварца — и открыл.

Тишина в комнате была абсолютной. Только шелест страниц, только наше дыхание, только тиканье часов на стене, отсчитывающих минуты той короткой передышки, что нам дали перед новым прыжком в самое пекло.

Глава 2

4 февраля 1942 года

День

Самолет тряхнуло на какой–то «воздушной кочке», и мне на мгновение показалось, что желудок подпрыгнул до горла. В щелях бомбоотсека переделанного под перевозку парашютистов «СБ» свистел ветер, мороз забирался под комбинезон, несмотря на меховую подкладку. В темноте, нарушаемой только тусклым светом небольшой лампы, фигура Валуева казалась спящим медведем — он сидел абсолютно неподвижно, положив руки поверх висящего на груди рюкзака.

— Подходим, — крикнул штурман, просунув голову из кабины. — Пять минут. Ветер боковой, будьте аккуратнее.

Я кивнул, хотя в темноте он вряд ли увидел мой жест. Сердце стучало ровно, но внутреннее напряжение потихоньку возрастало. Напряжение охотника, который знает, что зверь где–то рядом, но еще не видит его.

Петр наклонился ко мне, тронул за плечо.

— Готов, пионер? — голос его звучал глухо из–за высокого мехового воротника комбинезона.

— Всегда готов! — ответил я, и добавил одними губами: — Как Гагарин и Титов.

Красный свет зажегся неожиданно. Очень медленно, как мне показалось, распахнулся бомболюк, и в него ворвался морозный воздух, смешанный с мелкой снежной крупой. Внизу, насколько можно было разглядеть в разрывах облаков, простиралось черно–белое полотно сплошного лесного массива.

— Поехали! — крикнул Петр и шагнул в пустоту.

Я немедленно прыгнул следом, чтобы нас не разнесло при приземлении. Отсчитал три секунды, увидел «вспыхнувший» купол парашюта Валуева и сам рванул кольцо. Последовал рывок ремней подвесной системы, удар воздушной струи, на миг перехватившей дыхание, и наступила тишина. Слушались лишь свист ветра и шелест купола над головой.

Земля неторопливо приближалась. Где–то вдалеке тускло светились огоньки — скорее всего, город Лида. Немцы не соблюдали светомаскировку в глубоком тылу, чувствовали себя хозяевами. Я потянул за стропы, корректируя спуск, целясь в светлое пятно поляны на фоне темного леса.

Приземление оказалось мягче, чем я ожидал. Я провалился в снег почти по пояс, ледяные крупинки набились за воротник, обожгли шею. Несколько секунд ушло на то, чтобы отдышаться, оглядеться. Справа, метрах в пятидесяти, возился Петр, собирая купол — прием одновременной высадки сработал, нас не разнесло на большое расстояние.

Через десять минут мы стояли на опушке, глубоко закопав парашюты в снег под корнями старой ели. До весны их тут точно никто не найдет.

— Ориентир — железная дорога, — Петр перевесил рюкзак на спину, переложил пистолет из–за пазухи в набедренный карман, подышал паром на замерзшие ладони. — Лида в той стороне. Километров восемь, не больше. Удачно попали.

Первый километр дался легко. Лес стоял тихий, только иногда с веток срывался снег, падая с мягким шорохом. Луна пряталась за тучами, и это было нам на руку. Но когда лес кончился и началось поле, стало тяжелее. Снег здесь был глубокий, по колено, а местами и выше. Валуев, несмотря на свою громадную фигуру, шел легко, почти не проваливаясь, прокладывая для меня путь, словно грейдер, ровно и мощно дыша.

— Не отставай, пионер, — бросил через плечо Петя, не оборачиваясь. — В молодости я по такой целине и по сто верст ходил.

— Блин, тоже мне, старик, — усмехнулся я, стараясь ступать «след в след». — Ты старше меня всего лет на шесть.

Петя притормозил, глянул на меня, хмыкнул, но больше ничего не сказал.

К окраине Лиды вышли, когда небо на востоке начало светлеть — серо–розовая полоса прорезала тьму. Город лежал перед нами в низине: купол католического костела, крыши домов, тонкие столбики дыма из печных труб. Утро начиналось. Самое время для двух выздоравливающих офицеров Вермахта прогуляться по улицам.

На самом краю поля стоял покосившийся сарай — дощатый, крытый почерневшей соломой. Петр толкнул дверь, та жалобно скрипнула. Внутри пахло прелым сеном и мышами.

— Заходим, переодеваемся, — быстро осмотревшись, скомандовал Петр.

Мы стянули комбинезоны,

— Сапоги не жмут? — спросил он, внимательно оглядывая меня.

— Нормально, — я потопал ногами. Хромовые сапоги, сшитые по мерке, были на размер больше, чтобы можно было надеть толстые шерстяные носки — ведь большая часть времени, отведенного на выполнение задания, приходилась на зиму.

Суконные шапки–кепи мы надели, чуть сдвинув набекрень — так носили фронтовики. На шею — шарфы–токи, на руки — перчатки. «Парабеллумы», наше «штатное оружие, уложили в кобуру с левой стороны, как это было принято у фрицев. В карман брюк Петя спрятал 'Вальтер» ППК, а я проверенный «Браунинг Хай Пауэр» с магазином на тринадцать патронов.

Документы, «зольдбух» на имя лейтенанта Вернера Шварца, командира взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии, и отпускное удостоверение, выписанное в госпитале Лиды, положил в нагрудный карман мундира, рядом со справкой о ранении.

— Вроде бы всё в порядке, — Валуев тщательно проверил мой внешний вид и остался довольным. Я тоже внимательно осмотрел напарника и лишних деталей, могущих выдать нас, не обнаружил.

— С богом, Петя!

— Мы же комсомольцы, у нас нет бога! — хмыкнув, медленно произнес Валуев.

— Похоже, дружище, что «русский бог» существует, иначе почему мы до сих пор живы? — улыбнулся я.

Мы закопали унты и комбинезоны в самом дальнем углу сарая и, осмотрев через щели в стенах окружающую местность, осторожно выбрались наружу. Холодный воздух обжег лицо и почти сразу забрался под тонкую шинель.

Дорога в Лиду вела через пустырь, заваленный обугленными досками и кучами битого кирпича. Потом потянулись дома — деревянные, с резными наличниками, но словно неживые. Во дворах чернели горки золы. Возле калиток висели аккуратные фанерные таблички с номерами и фамилиями новых хозяев, написанных готическим шрифтом. На столбах белели наклеенные объявления на немецком и русском: «За укрывательство евреев — расстрел», «За неподчинение приказам комендатуры — расстрел», «За нахождение на улице без пропуска после наступления комендантского часа — расстрел».

Город просыпался. Но люди попадались редко. Идущая навстречу женщина в ватнике и рваном платке, увидев нас, вжалась в стену, отвернулась, замерла, боясь дышать. Мальчишка лет десяти в огромных, явно отцовских, валенках, испуганно шмыгнул в первую попавшуюся калитку. Старик с палочкой перешел на другую сторону улицы, стараясь не поднимать на нас глаз.

— Как привидения, — тихо сказал Петр. — Ходят и боятся вздохнуть.

— Довели людей, суки фашистские, — ответил я так же тихо.

Мы вышли на более широкую улицу. Но и здесь особого «благоустройства» не наблюдалось — та же разруха и забвение. Снег, как мне показалось, не убирали с начала зимы, только протоптали узкие тропинки вдоль заборов. Сугробы высились чуть ли не метровые, грязные, с вмерзшими в них окурками, конским навозом, мусором. Мы свернули к госпиталю. Здание бывшей гимназии — трехэтажное, из красного кирпича, с высокими окнами — стояло на пригорке. Над входом болтался флаг с красным крестом на белом поле. У крыльца курили два немолодых солдатика в грязных белых халатах — видимо, санитары. Они лениво козырнули, увидев офицера.

— Где здесь канцелярия? — спросил я, имитируя саксонский выговор.

— Второй этаж, налево, герр лейтенант, — ответил санитар. — Только там нет никого. Время раннее, они раньше девяти утра на службу не приходят.

— Вот как, — я, сделав вид, что растерян, обернулся к Петру, но тот только пожал плечами. — Ладно, зайду попозже.

Санитары переглянулись.

— А чего вы хотели, герр лейтенант?

— Сослуживца ищу! Лейтенанта Фрица Брауна. Может видели — он невысокий блондин, ранение в голову?

— Вроде бы видели такого, — санитары снова переглянулись. — Но у нас тут множество народа лежало, всех не упомнишь. Вам в канцелярии точно скажут. Подойдите через пару часиков.

— Увы, камрады, нет у меня этих часиков, — вздохнул я. — Скоро поезд, еду на фронт.

— Так у нас тут все так. Лежат, лежат, а потом — раз, и на восток! — с извинительной интонацией сказал санитар.

Я грустно кивнул, делая вид, что разглядываю фасад, на самом деле запоминая детали: главный вход, два боковых, окна подвала зарешечены, пожарная лестница с торца, запущенный садик за покосившимся штакетником. Петр подошел ближе, и, вертя в пальцах портсигар, небрежно спросил со своим швабским акцентом:

— А столовая у вас где?

— Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, — охотно ответил санитар. — Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.

— Сигареткой не угостите? — спросил Петя. — А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.

Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.

— Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!

— Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! — сказал я. — Удачи вам, камрады!

— Удачи на фронте, герр лейтенант! — санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

Мы пошли к вокзалу — местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили — на случай расспросов в контрразведке.

До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды — деревянные прилавки под навесами — стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.

Но не они заставили меня замедлить шаг — посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много — почти десяток. И на каждой висели тела.

Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.

На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.

Мужчины — раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства — в таком виде несчастный напоминал еврея с

Женщины — пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.

А девушка… Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо — белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце — только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.

Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один — молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали — громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.

— … и, главное, легкая такая, падла, — голос рябого долетал до нас сквозь ветер. — Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась — живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился — на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.

Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях — изобразил умирающую жертву.

— Вот так! — закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. — А мы стояли и корчились от смеха.

Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.

Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда — и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.

— Шварц, — голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. — Идем. На поезд опоздаем.

Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.

Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.

— Эй, герр офицер! — крикнул вслед рябой. — Гутен морген! Ха–ха–ха!

Я сжал зубы так, что скулы заболели.

— Не смей, — тихо, но очень отчетливо сказал Петр. — Не смей, Игорь. Ты понял?

— Понял, — выдавил я.

Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много — мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.

— Шушера подзаборная, тараканы, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. — На малине таких голыми руками давят.

Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.

— Я давно хотел спросить тебя, Петя… — сказал я, когда мы отошли метров на двести. — У тебя изредка такие словечки проскакивают… Откуда ты их знаешь?

— Это уголовный слэнг, пионер. Так называемая «Феня», — усмехнулся Валуев. — Я же не с рождения в органах служил. В детстве был беспризорником, полстраны объехал. Потом в банду попал, на подхвате был, на шухере стоял. В четырнадцать лет меня поймали и определили в школу–интернат имени Достоевского. Там из меня нормального человека сделали. Кинокартину «Путевка в жизнь» смотрел? Вот почти как там. Ладно, это длинная история, потом как–нибудь расскажу. Вон уже вокзал показался.

Привокзальная площадь оказалась довольно оживленной. Несколько десятков немецких солдат и парочка офицеров, четверо гражданских с чемоданами, похожих на чиновников из администрации. Вход в вокзал — длинное желтое здание с колоннами — охраняли два рядовых в касках и гефрайтер с автоматом на боку.

— Документы, битте, — строго глянув на нас, произнес автоматчик. Мы предъявили «зольдбухи» и отпускные удостоверения. Гейфрайтер лениво глянул, козырнул и посторонился, пропуская внутрь.

Внутри вокзала было тепло. Пахло углем, табаком, эрзац–кофе из цикория и чем–то кислым — похоже, что тушеной капустой. Зал ожидания был полон. Немцы сидели на скамьях, читали газеты, курили. Местные жались в углах, на чемоданах и узлах.

Мы прошли к расписанию. Поезд из Германии в Минск должен был прибыть через сорок минут на второй путь. Мы прошли к кассам, снова предъявили удостоверения и получили посадочные талоны в вагон второго класса.

— Есть время, — сказал Петр, оглянувшись по сторонам. — Перекусим?

— Давай.

В буфете было накурено так, что можно было вешать не только топор, но и еще парочку столярных инструментов. Мы взяли два стакана эрзац–кофе и две булки с повидлом. Сели за столик у окна, откуда был виден перрон.

Петя молча жевал булку, запивал кофе, рассеянно глядел по сторонам. Я смотрел, как за окном грузят какие–то ящики в товарный состав. За соседний стол уселся немолодой мужчина в дорогом шерстяном костюме и длиннополом сером пальто. С собой он принес местный кофеек, но, попробовав, и скривившись от отвращения, пить не стал, а развернул газету и принялся усиленно делать вид, что читает. А сам косился на посетителей буфета.

— Что задумался, Шварц? — вдруг спросил по–немецки Валуев.

— Считаю, — ответил я. — Я считаю.

— Чего?

— Дни. Когда вернемся в фатерлянд.

Петя хмыкнул.

— Мы пришли в эту дикую страну, чтобы убить всех этих русских свиней и захапать их дома и пожитки. И пока не сделаем этого, я домой не вернусь! — пробурчал Петя.

К счастью, скоро пришел наш поезд, состав из разноцветных пассажирских вагонов, дополненный платформами с охраной перед паровозом и парой теплушек в хвосте. Мы зашли в вагон второго класса — с деревянными лавками, обитыми коричневым дерматином, и печкой–буржуйкой в углу. В вагоне было тепло и накурено.

Свободных мест оказалось немного — почти все лавки занимали военные и чиновники в штатском. Под потолком плавали густые сизые облака табачного дыма, сильно пахло потом и дешевым одеколоном. В конце вагона, у окна, я заметил двоих. Молодой фельдфебель с круглым румяным лицом и оберлейтенант постарше, худощавый, с аккуратными усиками. Они сидели напротив друг друга, и рядом с ними пустовало два места.

— Разрешите? — я подошел к ним и показал на свободные места.

Фельдфебель вскинул голову, увидел лейтенантские погоны, и лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— О, конечно, герр лейтенант! Прошу вас, прошу! — Он даже привстал, будто собирался уступить мне место у окна, но сразу плюхнулся обратно. — Садитесь, пожалуйста. Здесь свободно, мы никого не ждем.

Оберлейтенант тоже кивнул, чуть более сдержанно, но с явным уважением во

— Генрих Хофмайер, — представился он, протягивая руку. — Фельдфебель, штаб группы армий «Центр». А это мой земляк, оберлейтенант Ганс Шпайдель. Мы из Дрездена, вместе служим.

— Лейтенант Вернер Шварц, — ответил я, пожимая руку. — Мой заместитель, унтер–офицер Клаус Беккер. Двести двадцать седьмая пехотная.

Хофмайер удивленно присвистнул:

— Двести двадцать седьмая? Это же ваша дивизия почти вся полегла под Ярцево… — Он запнулся, подбирая слова. — Наслышаны, герр лейтенант. Очень наслышаны. Говорят, вы там дрались до последнего.

Шпайдель тоже посмотрел с уважением.

— Тяжело там было? — спросил он тихо.

— Всяко бывало, — уклончиво ответил я. — А вы, я смотрю, из отпуска?

— Так точно, — Хофмайер просиял. — Побывали дома, в Дрездене. Только вчера сели на поезд. А вы?

— Мы прямиком из госпиталя, нас только утром выписали, — ответил я. — Почти месяц провалялись.

— И теперь в Минск? — Хофмайер смотрел с живым интересом. — Надолго?

— Две недели отпуска после ранения. А там — опять на фронт.

— О, две недели — хороший срок! — Хофмайер оживился еще больше. Он вдруг хлопнул себя по лбу: — Слушайте, герр лейтенант, а выпить хотите? У нас вот, — он полез в вещмешок и извлек бутылку, завернутую в газету, — настоящий грушевый шнапс, домашний! Матушка сама гнала, специально для меня. Составите компанию?

Он смотрел с такой надеждой, что отказаться было бы просто невежливо.

— С удовольствием, — ответил я.

Хофмайер просиял, как начищенный медный таз. Он быстро достал складные стаканчики, ловко разлил мутную жидкость. Запахло фруктами и сивухой.

— За встречу! — провозгласил он. — И за наших фронтовиков!

Мы выпили. Шнапс обжег горло, разлился теплом. Самогон оказался крепким, градусов под шестьдесят.

— А чего в Минск, а не в рейх? — спросил Шпайдель. — После госпиталя обычно домой отправляются.

— Так у нас близких родственников почти не осталось, — пожал я плечами. — У Клауса тетка в Штутгарте, но она его видеть не хочет. Старые счёты. А у меня только старшая сестра, замужняя, с кучей ребятишек. Вот мы с Клаусом и решили: поедем в Минск, отдохнем по–человечески. Говорят, там сейчас прилично: рестораны, казино…

— О, это вы правильно придумали! — Хофмайер аж подпрыгнул на месте. — Мы с Гансом как раз там служим. В Минске сейчас — как в Берлине, честное слово! Рестораны, кабаре, девушки… Правда, холодно. Но вам, фронтовикам, к холоду не привыкать, да?

— Ага, мы привычные, — усмехнулся Петр, — ко всему.

Шпайдель смотрел на нас внимательно, но без тени подозрения. Скорее, с профессиональным интересом человека, который привык наблюдать и анализировать. Но взгляд его был мягким, даже сочувственным.

— Вы давно на фронте? — спросил он.

— С июня, — ответил я. — С самого начала. В группе Гудериана до Смоленска дошли, потом до Ярцево…

— Ох, это чертово Ярцево, — Шпайдель покачал головой. — Мы в штабе читали сводки. Кошмар. Говорят, русские там новые танки применяли.

— Применяли, — кивнул я. — И не только танки. У меня дырка в боку, при непогоде ноет.

— Когда русские прорвали фронт, и мы очутились в окружении, наш полк почти неделю держал оборону у деревни Скачково. Пока все окруженные не вышли, побросав технику… — медленно произнес Валуев. — От нашей роты только три человека осталось — я, Шварц и Фриц Браун.

— Да, страшное дело, — вздохнул Шпайдель. — А мы тут в тылу… Бумажки перекладываем, и стрелочки на картах рисуем. Иногда стыдно становится.

— Бросьте, герр оберлейтенант, — я махнул рукой. — Без ваших бумажек мы бы вообще не знали, куда наступать.

Хофмайер, который тем временем разлил по второй, вдруг спросил с какой–то детской надеждой в глазах:

— А скажите, герр лейтенант, вы, на фронте, верите, что мы победим? А то в тылу всякое говорят. Про то, что русские не сдаются, что у них танки лучше, что зима…

Он смотрел на меня так, будто я был оракулом, который должен предсказать исход войны. Я ответил твердо:

— Верим. Конечно, верим. Мы же их бьем? Бьем. Мы до Москвы не дошли? Не дошли, но это временно. Весной начнется новое наступление, и тогда мы их дожмем.

— За фюрера и рейх! — гаркнул Хофмайер, поднимая стакан.

— И за победу! За нашу победу! — кивнул я.

Мы выпили.

Дальше разговор потек легко и непринужденно. Хофмайер рассказывал о Дрездене, о своей невесте, о том, как они с Гансом в детстве бегали на Эльбу купаться. Шпайдель говорил меньше, но когда вступал в разговор — по делу, без лишних слов.

— Если хотите, лейтенант, мы можем показать вам город, — в какой–то момент предложил Шпайдель. — Хофмайер у нас знаток всех злачных мест.

— О, да! — подхватил Хофмайер. — Герр лейтенант, давайте завтра встретимся? Мы вас в такое место отведем — пальчики оближете! Ресторан «Норд» при гостинице «Дойчес Хаус». Лучшее место в Минске! Кухня отличная, вино, музыка. И офицеры там собираются приличные. Познакомим вас с интересными людьми.

Я посмотрел на Петра. Тот с энтузиазмом кивнул.

— Отлично, — ответил я. — Мы готовы! Где встречаемся?

— Давайте прямо у входа в ресторан, он находится на Кайзерштрассе, дом три. Мы закажем столик на семь, — предложил Хофмайер.

— Завтра в семь? Идет, — кивнул я.

— Идет! — Хофмайер просиял. — Вот это я понимаю, начало замечательной дружбы!

Он снова потянулся к бутылке, но Шпайдель мягко остановил его:

— Генрих, не налегай. Нам еще в Минске являться перед начальством.

— Да ладно, Ганс, мы ж для знакомства! — Хофмайер обиженно надул губы, но бутылку убрал.

За окном начало темнеть. В вагоне зажглись тусклые лампы. Поезд мерно стучал колесами, укачивая. Петр сидел, полузакрыв глаза, но я знал — он не спит, слушает каждое слово, запоминает каждую интонацию. Хофмайер начал травить пошлые анекдоты, Шпайдель рассказал пару смешных историй из штабной жизни.

Я смотрел в темное окно, за которым изредка проплывали огоньки каких–то деревень, и думал о том, что первые контакты налажены. Хофмайер — простодушный, болтливый, идеальный источник информации. Шпайдель — поумнее, поосторожнее, но тоже, кажется, проникся к

Поезд нес нас в Минск. Впереди были рестораны, казино, штабы и — где–то в глубине города — Вондерер, Павленко, Хуршед и Кофманн.

— Подъезжаем, — вдруг сказал Шпайдель, выглядывая в окно. — Минут через десять будем.

Хофмайер встрепенулся, начал собирать вещи.

— Герр лейтенант, вы не забудете? Завтра, в семь, «Норд»! Мы будем ждать!

— Не забуду, — пообещал я.

Поезд замедлил ход. За окном поползли огни вокзала, перрон, фигуры в шинелях.

— Счастливо оставаться, лейтенант! — Хофмайер протянул руку. — До завтра!

— До завтра, Генрих.

Шпайдель кивнул на прощание, и они вышли.

Мы остались вдвоем. Петр потянулся, хрустнул суставами.

— Повезло нам, — сказал он тихо. — Этот Генрих — вообще душа нараспашку. Болтать будет — заслушаешься.

— А второй?

— Второй поумнее, — Петр пожал плечами. — Но уважает фронтовиков. Это нам на руку.

Я кивнул. Мы встали, поправили шинели и ремни.

— Ну что, пионер? — Валуев посмотрел на меня. — Добро пожаловать в Минск. Начинаем работу.

Я усмехнулся и первым пошел к выходу.

Глава 3

4 февраля 1942 года

Вечер

Я спустился на низкий перрон по ступенькам вагона, густо покрытым черной копотью. Паровоз в голове состава издал громкий звук, похожий на полустон–полувсхлип какого–то большого зверя. Тусклые фонари едва разгоняли мрак. Пахнуло ледяным воздухом, угольной гарью и еще чем–то неуловимо чужим, немецким — вроде одеколона «Кёльниш Вассер». Вокзал оказался огромным, с высокими колоннами и лепниной под потолком. Над главным входом, там, где раньше висел портрет товарища Сталина, теперь красовался огромный флаг со свастикой, подсвеченный прожектором. Полотнище тяжело хлопало на ветру, словно живое.

— Красиво устроились, — тихо, почти беззвучно, одними губами, произнес Петр по–русски, глядя на флаг.

Мы смешались с толпой, вытекающей из вокзала. Людей было много — военные в серо–зеленых шинелях, чиновники в штатском с портфелями, и даже несколько женщин в меховых шубках и шляпках, которые выглядели на общем фоне абсолютно противоестественно, как инопланетянки. Немки шли, с любопытством оглядываясь по сторонам, громко смеясь, разговаривая между собой на берлинском диалекте, и я понял — они, скорее всего, жены офицеров, приехали навестить своих благоверных в далекой «варварской стране».

У выхода в город именно нас с Петей выловил патруль. Чем–то мы «приглянулись» немолодому фельджандарму с горжетом на груди, в сопровождении двух молодых автоматчиков. При этом солдатики скользнули по нам равнодушными взглядами, а вот старший патруля, увидев нашу парочку, «сделал стойку», как охотничий пёс.

— Документы! — вроде бы лениво бросил унтер, когда мы проходили мимо.

Я молча достал «зольдбух», протянул, Петя повторил мои действия. Фельджандарм довольно долго рассматривал удостоверения, а потом спросил:

— Давно с фронта?

— С фронта — больше месяца, а из госпиталя только утром выписались! В Минск приехали в отпуск после ранения, — ответил я. — Как догадались, что мы фронтовики?

— Здесь офицеры носят фуражки, а вы, лейтенант, в кепи! — сказал унтер, возвращая нам «зольдбухи» и козыряя. — Первым делом вам надо отметиться в комендатуре.

— А где она находится? — спросил Валуев.

— Идите вот по той улице, — унтер пальцем ткнул в начало довольно широкого проспекта. — Это Кайзерштрассе. Вам нужен дом семь, он с правой стороны. Не промахнетесь — там повсюду таблички с указателями висят.

Козырнув, фельджандарм повел своих подчиненных в поисках новой добычи.

Мы вышли на Кайзерштрассе, бывшую улицу Ленина. Здесь было по–настоящему людно. Стояли ряды легковушек, от «Мерседесов» до «Хорьхов», грузовики «Опель–блиц», мотоциклы с колясками. Дома, когда–то красивые, с лепниной и балконами, несли на себе следы войны: выбитые окна, заколоченные фанерой, ободранная штукатурка. Но тротуары были расчищены от снега, и по ним неторопливо фланировала «публика»: офицеры, унтера, просто солдаты. Многие с женщинами. Женщины были разные — некоторые одеты вызывающе ярко, накрашены, с химической завивкой, в туфлях на каблуках, которые цокали по обледенелым плитам. Другие — скромнее, в платках, но тоже с каким–то странным выражением на лицах — не то подобострастным, не то деловитым.

Военные и их спутницы громко переговаривались, ржали во весь голос, курили. В общем, вели себя как хозяева. Местные жались к стенам, торопливо проскальзывали мимо, стараясь не смотреть по сторонам. Но были и другие. Мне на глаза попался мужчина в дорогом драповом пальто с бобровым воротником, в каракулевой шапке, с тростью с серебряным набалдашником. Он разговаривал с каким–то офицером, улыбался, похлопывал его по рукаву. Рядом переминалась с ноги на ногу его спутница — молодая женщина в ярко–синем берете и длинном пальто с лисьим мехом.

Работали какие–то магазины — с вывесками на немецком. Из пекарни пахло свежим хлебом, а из кафе, двери которой «украшала» табличка «Nur für Deutsche», завлекательно благоухало настоящим кофе, и доносился женский смех и звон посуды.

— Как на Липовой улице в Берлине, честное слово, — довольно громко, чтобы услышали окружающие, сказал Петр. — Культурная жизнь!

Несколько проходящих мимо немцев оглянулись и улыбнулись при виде «фронтовика, только вчера 'вылезшего из окопа». Но улыбнулись совершенно беззлобно, словно при виде какой–то милой экзотической зверюшки.

— А ты думал, здесь будет как в деревне, — ответил я так же громко. — Немцы принесли порядок в эту глухомань.

Как нас и предупреждал фельджандарм, на углах домов висели указатели: «Zum Bahnhof» — к вокзалу, «Zur Kommandantur» — к комендатуре, поэтому найти нужное нам место не составило большого труда.

Комендатура разместилась в бывшем Горкоме — массивном здание из темно–серого камня, с высокими окнами и колоннами. Над входом — традиционный флаг со свастикой, у дверей — два часовых в касках, с винтовками.

— Пришли, — зачем–то сказал Петр, констатируя очевидное.

Я удивленно покосился на товарища — похоже, что через каменную маску спокойствия, все–таки пробилось нервное напряжение от пребывания в логове врага, в окружении этих двуногих мразей.

Мы поднялись по широким ступеням, мимо часовых, которые даже не шелохнулись, и вошли внутрь. В вестибюле было тепло и светло. Горели яркие электрические лампы под высоким потолком. Пахло мастикой для паркета, и той особенной, канцелярской затхлостью, которая бывает в любых присутственных местах, независимо от страны и власти. Справа находилось окошко с надписью «Ordonnanzoffizier». За окошком сидел пожилой фельдфебель в очках с тонкой оправой и перебирал бумажки.

— Добрый вечер, — я подошел к нему. — Нам нужно отметиться. Мы только что прибыли в отпуск.

— Документы, отпускные предписания, — сказал он скрипучим голосом.

Мы протянули бумаги. Фельдфебель долго их изучал, сверял с какими–то списками, потом поставил печать в специальную графу.

— Отдел расквартирования, второй этаж, комната двадцать семь, — сказал он, возвращая документы. — Получите ордер на жилье.

— Благодарю, — кивнул я.

Мы поднялись на второй этаж. Коридоры здесь были длинные, с высокими потолками, покрытые старыми красными ковровыми дорожками. У каждой двери — табличка с названием отдела на немецком. Двадцать седьмая комната оказалась в самом конце коридора. Мы постучали, вошли.

В комнате сидел молодой лейтенант с бледным, прыщавым лицом и усталыми глазами. Перед ним на столе стояла длинная коробка с рядами картонных карточек.

— Лейтенант Вернер Шварц, унтер–офицер Клаус Беккер, — представился я. — Прибыли в отпуск после ранения. Нужно жилье.

Лейтенант взял наши отпускные удостоверения, долго их изучал, потом принялся перебирать карточки в коробке.

— Есть свободная квартира на Юбилейной, тринадцать, квартира пять. Второй этаж, гостиная, две спальни, кухня, ванная. Печное отопление, дрова в подвале. Район приличный, недалеко от центра, — с интонацией профессионального риэлтора сказал немец, вопросительно посмотрев на меня.

Я кивнул, соглашаясь, он выписал ордер, поставил печать, протянул мне.

— Распишитесь в получении. Вот ключ. Комендантский час с десяти вечера до шести утра. После десяти — только по спецпропускам. За нарушение — гауптвахта, в лучшем случае. А в худшем — патрули стреляют без предупреждения. Особенно ночью. Будьте осторожны.

— Благодарю, — я взял ордер и ключ.

Мы уже собрались уходить, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел гефрайтер — молодой, подтянутый, с цепким, внимательным взглядом. Он окинул нас цепким взглядом и медленно произнес:

— Добрый вечер, герр лейтенант. Вы только что с поезда?

— Да, — ответил я, внутренне напрягаясь. — А в чем дело?

— Гауптман Функ настоятельно просит вас зайти для уточняющей беседы, — гефрайтер говорил вроде бы вежливо, но сразу стало понятно — от такого приглашения не отказываются.

Имя Функа мне было знакомо после чтения материалов при подготовке к операции. Он был контрразведчиком, заместителем Вондерера. Надо же, первый же день, первый час в Минске — и уже вызов. Петр стоял рядом, невозмутимый, как скала. Но я заметил, как у него чуть дрогнул уголок рта.

— Для уточняющей беседы? — переспросил я, изображая легкое недоумение. — Мы только что прибыли, устали. Какие могут быть уточнения?

— Обычная беседа, герр лейтенант, — гефрайтер натянуто улыбнулся. — Она не займет много времени. Пройдемте, это здесь рядом, в соседнем крыле.

— Хорошо, — ответил я, с тяжким вздохом. — Ведите.

Мы прошли по длинному коридору и поднялись на третий этаж. Здесь обстановка было скромнее — отсутствовали ковровые дорожки и дверные полотнища были сделаны из более дешевого дерева. Гефрайтер постучал в одну из дверей, приоткрыл ее и доложил:

— Герр гауптман, лейтенант Шварц и унтер–офицер Беккер по вашему приглашению.

— Впусти, — раздался из–за двери глухой голос.

Кабинет был довольно большим, обставленным с той тяжеловесной основательностью, которую немцы называют «грюндерцайт». Массивный дубовый стол, тяжелые кресла с высокими спинками, книжный шкаф, набитый папками. На стене — портрет фюрера и большая карта Белоруссии с пометками. За столом сидел человек в форме с погонами гауптмана, лет сорока, лысоватый, с аккуратными усиками и водянисто–голубыми глазами за стеклами пенсне на черном шнурке. Он не встал, не протянул руки. Просто кивнул на стулья перед столом.

— Садитесь, господа.

Мы осторожно присели. Гауптман Функ сложил руки на столе, внимательно посмотрел на меня, потом на Петра. Взгляд у него был тяжелый, липкий, словно он ощупывал нас, прикидывал на вес.

— Документы, — коротко сказал он.

Я в сотый раз за этот долгий день достал «зольдбух» и отпускное удостоверение, Петр — свои бумаги. Функ взял их, поправил пенсне и начал изучать. Долго, въедливо, перелистывая каждую страницу, сличая фотографии с оригиналами. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов и шелестом бумаг.

— Лейтенант Вернер Шварц, — наконец произнес Функ, не поднимая глаз. — Родился в Торгау. Саксония. Двадцать шестого марта тысяча девятьсот двадцать первого года.

— Так точно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Торгау, — Функ поднял на меня глаза. — Красивый город. Я там был проездом несколько лет назад. Эльба, старый замок… Вы, наверное, хорошо знаете свой город?

— Конечно, герр гауптман, но не готов водить по нему экскурсии, — я позволил себе легкую, извиняющуюся улыбку. — Я уехал оттуда в тридцать девятом, поступил на службу. А до того… ну, школа, спортплощадка, пивная, где мы собирались с друзьями. Обычная жизнь.

— А как называлась пивная? — спросил Функ, впиваясь в меня взглядом.

— «Золотой лев», — с легкой ноткой ностальгии в голосе ответил я. — Хозяйку звали фрау Хельга, толстая такая, добрая. Она всем военным, посетившим ее заведение, наливала по кружке бесплатно. Правда, всего по одной.

Функ чуть заметно улыбнулся уголком губ.

— А церковь в Торгау? — спросил он. — Как она называется?

— Главная? — я сделал вид, что задумался. — Городская кирха Святой Марии. А есть еще замковая капелла, но она поменьше. В кирху мы ходили на рождественскую службу. Мать любила, чтобы всей семьей.

Функ кивнул, перевел взгляд на документы Петра.

— Унтер–офицер Клаус Беккер. Штутгарт. Тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения.

— Так точно, — Петр говорил с легким, мямлящим швабским акцентом.

— Штутгарт, — Функ снова посмотрел на меня, потом на Петра. — Виноградники, холмы. Вы, наверное, скучаете по родине, Беккер?

— Скучаю, герр гауптман, — Петр печально вздохнул, и вздох получился очень натуральным. — Особенно по швабским клецкам, которые моя матушка готовила. Здесь, в России, такого нет.

— А на какой улице вы жили в Штутгарте, Беккер? — продолжил допытываться Функ.

— На Хауптштрассе, тридцать два, — Петр ответил мгновенно. — Рядом с рыночной площадью. Дом такой старый, с лепниной. Его еще при отце последнего кайзера построили.

— А магазин на углу? — Функ не отставал. — Напротив вашего дома. Что там было?

— Там была булочная, — Петр улыбнулся, словно вспоминая приятное. — Хозяина звали Хельмут Зауэр. Он пек такие крендели с солью и тмином, что пальчики оближешь. Я каждое утро бегал туда за свежим

— Конечно зайдете, Беккер, — сказал Функ, откладывая документы в сторону. — Еще вопрос, господа. Ваша дивизия, двести двадцать седьмая пехотная. Где она формировалась?

— В Мюнстере, — ответил я. — В апреле сорок первого.

— Командир полка? — Функ смотрел на меня в упор.

— Оберст Фридрих Вильгельм фон Лютцов, — отчеканил я. — Погиб под Ярцево. Командование принял майор Штубер, но его тоже подстрелили… — я сделал паузу, опустил глаза. — Тяжелое ранение, эвакуирован в тыл. Не знаю, выжил ли.

— А командир вашей роты? — продолжал Функ.

— Гауптман Курт Майер, — ответил я. — Погиб на моих глазах. Мы его похоронили на окраине деревни Скачково, у старой березы. Земля была мерзлой, лопата с трудом ее брали.

Функ удовлетворенно кивнул. Он задал еще несколько вопросов — про школу, про первых учителей, про то, в каком полку служили отцы. Мы отвечали легко, без запинки. Легенды были выучены назубок, каждая мелочь, каждая деталь — вплоть до кличек соседских собак и сортов пива, которое подавали в местных пивных.

Функ выслушал наши ответы, снял пенсне, неторопливо протер стекла специальной замшевой тряпочкой, и после длинной паузы сказал:

— Что ж, господа, беседа окончена. Извините за беспокойство, но служба есть служба. Сами понимаете, мы должны быть бдительны.

— Мы понимаем, герр гауптман, — ответил я. — Вы делаете свою работу. Я бы на вашем месте тоже проверял каждого.

— Рад, что вы правильно относитесь к моей работе, Шварц, а то некоторые фронтовики начинают тут… корчить каких–то важных птиц, словно участие в боевых действиях дает им некое преимущество! — Функ встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Желаю хорошо отдохнуть в Минске. Город, в общем–то, приличный. Есть рестораны, казино для офицеров, даже кинотеатр работает. Но будьте осторожны, не ходите в одиночку после наступления темноты по окраинам. И неукоснительно соблюдайте комендантский час.

— Благодарим за заботу, — мы встали, щелкнули каблуками.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я только сейчас понял, как сильно вспотел за этот час в кабинете Функа.

— Похоже, что главную проверку «при входе» мы прошли, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли от комендатуры на безопасное расстояние. — Я уж думал, что этот гад нас на чем–нибудь подловит.

— А вот хер ему! — ответил я с нервным смешком. — Но тварь он, конечно, первостатейная, всю душу из меня вынул.

Юбилейная улица, где нам выделили жилье, находилась в центре, недалеко от того места, где в моем времени будет площадь Победы. Здесь было потише и менее людно, чем на Кайзерштрассе, зато на глаза стали попадаться немецкие парные патрули, стоящие, как мне показалось, через каждые двести–триста метров. Нас не останавливали, документы не проверяли, лишь провожали взглядами.

Дом номер тринадцать оказался большим, пятиэтажным, из красного кирпича, с аркой во двор. Правое крыло здания зияло черными провалами выбитых окон, стена была вся в сколах от осколков — следы июньских бомбежек сорок первого. Кое–где стекла заменили фанерой, наспех выкрашенной темно–серой краской.

Мы вошли в подъезд. Здесь было довольно чисто, но слегка попахивало кошачьей мочой и чем–то кислым. Дверь «нашей» квартиры находилась на втором этаже, обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера — видимо, с фамилией прежних владельцев. Петр достал ордер, сверил с номером на двери, кивнул. Я достал ключ и открыл дверь.

В прихожей было темно и холодно, пахло затхлостью и запустением. Петр чиркнул спичкой, осветил помещение, нашел на стене выключатель, щелкнул рычажком. Под потолком загорелась тусклая лампочка под стеклянным абажуром.

Мы огляделись. Прихожая была большая, с вешалкой у стены и старым комодом. На комоде стояла ваза — пустая, с отбитым краем. На стене висело зеркало в тяжелой деревянной раме, треснувшее наискосок. Мы прошли в комнату и зажгли большую хрустальную люстру. Правда, из десяти лампочек на ней горели всего три. Гостиная оказалась квадратной, площадью метров под тридцать, с высоким лепным потолком и огромным окном, выходящим во двор. Мебель — тяжелая, добротная: массивный диван с высокой спинкой, кресла, высокий шкаф–сервант с фарфоровой посудой за застекленными дверцами, круглый обеденный стол. На стене напротив — большой «восточный» ковер. И прямо на нем множество фотографий, висящих плотно, рамка к рамке.

Я подошел к стене и присмотрелся. Первым бросился в глаза носатый мужчина в пиджаке и галстуке, с усами, очень серьезный. А рядом — миловидная черноволосая женщина в шляпке, с младенцем на руках. На другой фотке — дети, мальчик и девочка, погодки, лет десяти–двенадцати, в школьной форме, с портфелями. У девочки огромный белый бант. На самом большом портрете — вся семья: муж, жена, трое детей. Все улыбаются. Судя по ярко выраженной внешности — евреи.

Я смотрел на семейный портрет, и внутри поднялось что–то тяжелое, давящее. Где они теперь? В гетто? В расстрельном рву? Или, может быть, успели уйти, эвакуироваться? Но если бы успели — забрали бы фотографии. Такие «реликвии» не бросают.

У меня перехватило горло, и я отошел к окну. За стеклом виднелся темный заснеженный двор.

— Готово, — раздался голос Петра из другой комнаты. — Чисто. Прослушки нет.

Я прошел в спальню. Здесь стояла широкая кровать с никелированными шишечками, платяной шкаф, трюмо с треснутым зеркалом. И деревянная колыбелька у стены.

Петр стоял у стены, зачем–то приложив к ней ухо и слегка постукивая по обоям кончиками пальцев.

— Стены толстые, соседи наши разговоры не услышат, — сказал он. — Но на всякий случай будем осторожны.

Он отлип от стены и показал на вторую дверь.

— Там ванная и уборная, а дальше по коридору — вторая спальня, с двумя кроватями, видимо, детская.

— Здесь жила еврейская семья с тремя детьми, — я кивнул в сторону гостиной, на фотографии. — Похоже, что сбежать они не успели — нет следов сборов в дорогу, все вещи на местах.

Петр прошел в гостиную, снял одну из рамок, повертел в руках.

— Оставим всё, как есть, — сказал он жестко. — Ничего не будем трогать. Если кто–нибудь спросит, скажем, что нам плевать на чужие фотографии.

Валуев повесил рамку обратно, тщательно выровнял.

— Не смотри на них, Игорь, — сказал Петя тихо, по–русски. — Не смотри. Работай.

— Наоборот, надо смотреть! — ответил

Во входную дверь постучали. Три раза, громко, настойчиво. Мы переглянулись. Петр мгновенно оказался у стены, справа от двери, а моя рука скользнула в карман брюк, привычно нащупывая «Браунинг». Я шагнул в прихожую.

— Кто там? — спросил я по–немецки.

— Соседка! — из–за двери раздался женский голос, говорящий по–немецки с сильным акцентом. — Откройте, герр офицер, я пирог принесла!

Я вопросительно посмотрел на Петра. Тот кивнул, и я открыл дверь.

На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, краснощекая, в цветастом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. В руках она держала блюдо, накрытое белым полотенцем, от которого вкусно пахло сдобой. Лицо у нее было круглое, добродушное, с маленькими, любопытными глазками, которые так и бегали по мне, по прихожей, по Петру, появившемуся в дверях спальни.

— О, господи! — всплеснула она руками, увидев Петра. — Какой большой! Настоящий германец! А я думала, тут один офицер, а их двое! Ну, здравствуйте, здравствуйте, соседи!

Она говорила по–немецки, но с таким чудовищным акцентом, что я с трудом разбирал слова.

— Добрый вечер, фрау… — начал я.

— Пани Ядвига! — перебила она меня. — Я пани Ядвига. Живу рядом с вами, квартира шесть. Я работаю в комендатуре машинисткой и мне сказали, что в пустующую квартиру заедет молодой офицер. А новые жильцы — это хорошо, это порядок, это не какие–нибудь… — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что ее услышат. — Не те, кого выселили. А приличные люди, офицеры! Вот, я пирог испекла, с капустой и яйцом. Кушайте на здоровье!

Она бесцеремонно сунула мне в руки тарелку и шагнула внутрь, протискиваясь мимо меня в прихожую.

— Ой, а у вас тут и не топлено! — воскликнула она, оглядываясь. — Холодно, как на улице! Вы печку топили? Нет? А дрова есть? В подвале дрова, берите, там много, прежние хозяева заготовили, да не пригодилось им, — она хихикнула, и в этом смешке мне послышалось что–то нехорошее. — Вы берите, берите, не стесняйтесь. Это теперь всё наше, немецкое.

Она по–хозяйски прошла в гостиную, оглядела комнату.

— А мебель хорошая, — одобрительно сказала она. — Эти, — она махнула рукой куда–то в сторону фотографий, — они хорошо жили. Муж у нее был большой начальник в горсовете. И где теперь они? — она снова хихикнула.

Она говорила и говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Петр стоял в дверях, невозмутимый, как скала, но я знал — он тоже все слышит, тоже все понимает.

— А вы надолго к нам? — спросила пани Ядвига, остановившись и уставившись на меня своими любопытными глазками. — В отпуск? Раненые? Ой, бедненькие! Война — это такое горе, такое горе! Мой отец, царство ему небесное, тоже воевал, только в ту войну, еще при кайзере под Танненбергом русских бил. Моя матушка — полячка, а отец — германец. Он в германской армии унтер–офицером служил. А теперь вы русских бьете, и правильно! Зверье они, что с них взять. Я это точно знаю — двадцать лет в этой проклятой стране прожила. Каждый день освободителей ждала, и вот пришла, наконец, доблестная германская армия!

— Фрау Ядвига, — перебил я ее, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы очень благодарны за пирог. Но мы только с дороги, устали, хотим отдохнуть.

— Ах да, да, конечно! — спохватилась она. — Я понимаю, я понимаю. Отдыхайте, отдыхайте. А если что надо — спрашивайте. Я тут всё знаю, всех знаю. Мне сам комендант говорит: «Ядвига, ты наша главная помощница!» — она снова захихикала. — Я в комендатуре работаю, машинисткой. Документы печатаю, приказы, всё такое. Если надо что — подскажу, помогу. Мы ж теперь соседи, свои люди. Ну, отдыхайте, отдыхайте. Завтра зайду, может, еще чего вкусненького принесу. Спокойной ночи!

Она наконец покинула квартиру, я тщательно закрыл за ней дверь и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Пирог в моих руках все еще пах сдобой, но запах этот казался сейчас тошнотворным.

— Сука, — тихо, одними губами, сказал Петр. — Какая же сука.

— Работает в комендатуре, — ответил я. — Машинистка. Имеет доступ к документам. При этом безмерно болтлива. Через нее можно узнать много полезного.

— Да, согласен, она нам пригодится, — обреченно вздохнул Петр. — Надо быть с ней поласковей. Ладно, давай ужинать. Пирог есть, а чай?

Я прошел на кухню. Маленькая, но уютная комнатка с окном во двор. Плиты нет, вместо нее — воняющий керосином примус. Глубокая чугунная раковина с одним краном. И огромная дровяная водонагревательная колонка в углу. Петр прошел за мной, осмотрел колонку, зачем–то пощупал трубы.

— Завтра дров натаскаем, вымоемся, — сказал он, приступая к осмотру шкафчиков. — А вот и чай!

Он достал маленькую жестяную баночку, налил воды из–под крана в большой медный чайник, ловко зажег примус. Я наконец поставил на стол блюдо, которое так и держал в руках, снял полотенце. Пирог был красивый, с румяной корочкой. Я достал из рукава свой боевой нож и разрезал подарок «доброй соседки», положив по куску на тарелки с голубенькими цветочками, которые нашел в кухонном шкафу. Петя насыпал заварку прямо в кружки и залил ее кипятком.

— Приятного аппетита, — сказал товарищ, усаживаясь на табуретку.

Мы ели молча. Пирог оказался вкусным — тесто тонкое, начинки много. Но каждый кусок вставал поперек горла. Однако здоровые молодые организмы взяли своё — мы смели угощение до последней крошки.

После ужина Петр обошел квартиру еще раз, тщательно проверил все углы, заглянул за шкафы, под кровать. Потом достал из кармана «Вальтер» и положил его под подушку на кровати в детской, которая стояла ближе к окну.

— Будем спать по очереди, — сказал Петр. — Ты отдыхаешь первым. Через четыре часа сменю.

— Добро, — ответил я.

Я лег на кровать, не раздеваясь, только снял сапоги и шинель. Пружины жалобно скрипнули подо мной. В комнате было холодно — печь не топили, и мороз пробирался сквозь щели в окнах. Петр сел в кресло в гостиной, развернув его так, чтобы одновременно видеть входную дверь и окно. Положил на колени

Я закрыл глаза, прокручивая в голове события этого длинного дня, начиная от прыжка с парашютом до визита говорливой соседки. Где–то вдали, на улице, прогрохотал грузовик, потом все стихло. Тишина давила на уши так, что звон в них казался оглушительным. В ней чудились шаги, шепот, чье–то дыхание за стеной. Но это всё было лишь игрой воображения, фантомами, которые выдавал уставший от избытка впечатлений и постоянного стресса мозг. Я заставил себя расслабиться, дышать ровно и внезапно для самого себя провалился в глубокий сон. Мне приснились Сталин и Берия, читающие моё письмо, отправленное в июне сорок первого из аэропорта в Броварах. Вердикт вождя по итогам чтения прозвучал, словно гром: «Враньё»!

Глава 4

5 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся оттого, что закоченели пальцы на ногах. Даже сквозь толстые шерстяные носки холод пробрался к костям. В комнате было откровенно морозно. Дыхание вырывалось изо рта легким паром, оседающим инеем на воротнике шинели, которой я укрывался.

Петр сидел в том же кресле, всё в той же позе, словно и не двигался всю ночь. Только теперь «Парабеллум» лежал на столе рядом с ним, а сам Валуев задумчиво смотрел в окно, за которым начинал брезжить серый, нехотя просыпающийся рассвет. Услышав, что я завозился, он повернул голову.

— Выспался, пионер? Я не стал тебя будить.

— Выспался, — я сел на кровати, растирая затекшую шею. — Сколько времени?

— Около семи. Вставай, надо дровами заняться. Вчера так и не растопили, сейчас здесь минус двадцать будет, как на улице.

Я сунул ноги в сапоги, которые за ночь стали жесткими, словно деревянными, натянул шинель, застегнул ремень. Петя уже вышел в прихожую. Входная дверь была заперта на все замки и еще приперта тяжелым комодом, который Валуев, видимо, сдвинул ночью, чтобы никто не вломился.

— Осторожность никогда не помешает, — перехватив мой взгляд, пояснил Валуев. — Соседка наша уж очень шустрая. Вдруг у нее ключи от этой квартиры есть?

Мы отодвинули комод, открыли дверь и вышли на лестничную клетку. Здесь было так же холодно, как в квартире, и пованивало кошачьей мочой. Дверь в подвал оказалась не заперта — висячий замок болтался на пробое, но не был защелкнут. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Петр чиркнул спичкой — тусклый огонек выхватил из мрака аккуратно сложенные поленницы дров вдоль стен. Видимо, «прежние хозяева» действительно заготовили их на всю зиму. Дрова были березовые, колотые, сухие.

— Запасливые были люди, — негромко сказал Петр. — Жаль, что им не пригодилось.

Мы набрали по большой охапке, поднялись в квартиру. Пока возились с дровами, пока разжигали печь — изразцовую «голландку», занимавшую угол в гостиной — окончательно рассвело. Огонь весело затрещал, загудел в трубе, и по комнате поползло первое, робкое тепло. Петр прошел на кухню и поставил чайник на примус.

— Какой у нас план на сегодня? — спросил я, голодным взглядом окинув крошки от пирога на соседском блюде.

— Первый пункт программы: тебе надо вступить в контакт с Вондерером, –ответил Валуев, усаживаясь на скрипнувшую под его весом табуретку, и глядя на гудящее пламя под чайником.

Я кивнул, чувствуя, как сжимаются кулаки. При одном упоминании этого имени внутри привычно кольнуло чем–то острым и горячим.

— Он ждет связника в кафе «Линденалле» на Кайзерштрассе, каждый день в десять утра, — продолжил Петя. — Твоя задача — подойти, сесть за его столик, произнести пароль. Вондерер должен дать отзыв. После этого он поступает в твое распоряжение.

— А если эта сволочь устроит засаду? — спросил я.

— Я буду страховать тебя на улице. Много людей для захвата он не приведет — они будут заметны. Человека три–четыре, не больше. Плюс парочка снаружи, скорее всего в автомобиле. Отобьемся! — решительно сказал Петя. — Угоним какой–нибудь подвернувшийся под руку транспорт, поедем к одной из точек эвакуации. Но тогда операция будет сильно затруднена, хотя и не провалена — ведь в городе останутся Альбиков и Павленко.

— Принято! — спокойно ответил я, насыпая в кружки чай, который мы вчера нашли в шкафчике.

— Запомни самое главное — держи себя в руках! — Петр поднялся, снял с примуса закипевший чайник, разлил кипяток по кружкам и только потом повернулся ко мне и заглянул в глаза. — Я понимаю, что ты его ненавидишь. Но он наш агент. Ценный агент. Он нужен нам живым. Если он сдохнет — мы потеряем источник информации, который, возможно, спасет тысячи жизней. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я глухо.

— Слышать мало. Ты должен это принять. Внутри себя. Иначе сорвешься, и тогда хана всем нам.

Вместо ответа я сделал большой глоток чая и, конечно же, сразу обжег рот. Увидев мой конфуз, Петя усмехнулся.

— Выйдем в половине девятого. Прогуляемся по городу, осмотримся. Проверим, нет ли «наружки» возле кафе.

— Надо найти магазин «военторга», — сказал я. — Помнишь, жандарм у вокзала сказал, что здесь принято ходить в фуражках? Вот и надо ее прикупить. И еще несколько мелочей: носки, трусы, майки, носовые платки.

— А еще неплохо бы прикупить или заказать по дополнительному комплекту формы, — задумчиво ответил Валуев, спокойно прихлебывая из кружки, словно в ней был не чай, с температурой, близкой к точке закипания, а теплое молочко. — Мало ли что случится — испачкаемся или порвем. А мы должны быть красивыми!

Услышав последнюю реплику, я тихо рассмеялся — и понял, что мандраж от предстоящей встречи с Вондерером постепенно проходит — Петя именно этого и добивался.

Допив чай, я тщательно осмотрел обмундирование на предмет упомянутых Валуевым пятен и дырок, проверил документы: «зольдбух», отпускное удостоверение, справку о ранении. Привычно похлопал ладонью по карману брюк, где лежал «Браунинг Хай Пауэр». Петр подошел, поправил мне воротник, одернул ремень.

— Красавчик! — подколол Валуев. — Хоть сейчас на плакат про здоровый образ жизни

— Пошел ты, — беззлобно буркнул я.

Мы вышли на улицу. Утро было ясное. Солнце только поднялось над крышами и заливало улицы холодным золотистым светом, от которого снег искрился и слепил глаза. Над трубами домов поднимались столбики дыма — ровные, как свечи. Мороз пощипывал щеки, заставлял быстрее перебирать ногами.

Юбилейная улица была почти пуста. Только вдали, у поворота на Кайзерштрассе, маячили фигуры патрульных — два солдата в шинелях, с винтовками на

— Привет, камрады! Подскажите, где найти магазин с мелочевкой, нам надо носки с трусами прикупить.

— Давно с фронта? — спросил патрульный с ноткой уважения в голосе.

— С фронта — больше месяца, — ответил Валуев. — Из госпиталя вчера выписали. Мы тут ничего толком не знаем.

— Солдатский магазинчик тут неподалеку, буквально за углом, — патрульный махнул рукой, показывая направление. Вы тут… поаккуратней, камрады — некоторые наши… сослуживцы любят подлавливать фронтовиков за нарушение уставного вида формы.

— Спасибо, дружище! — кивнул Валуев. — Учтем!

И мы спокойно удалились в указанном направлении. Выйдя на Кайзерштрассе, я остановился, оглядываясь. При дневном свете улица выглядела еще более «немецкой», чем вчера вечером. Стекла витрин магазинов, многие с вывесками, выполненными готическим шрифтом, были чисто вымыты и заставлены товаром — конечно, не для местных. Из булочной на углу пахло свежим хлебом, и я даже сквозь стекло видел аккуратные ряды буханок и булочек на полках. Людей на очищенных от снега тротуарах было уже довольно много. Немцы — военные и штатские — шли по своим делам, разговаривая, смеясь, попыхивая сигаретами. Местные, как и вчера, жались к стенам, торопились, стараясь не попадаться на глаза.

Нужный нам магазинчик «военторга» действительно оказался совсем рядом. Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик — мелодично, приятно. Внутри магазин оказался небольшим, но очень уютным. Пахло кожей, сукном, столярным клеем и еще чем–то неуловимо довоенным, мирным. Стены были увешаны полками, на которых царил идеальный порядок — рядами стояли картонные коробки с ярлычками. Под стеклом длинного прилавка поблескивали знаки различия. В углу стоял манекен, одетый в полевую форму гауптмана, с планшетом через плечо и биноклем на груди.

Стоящий за прилавком хозяин был стариком лет семидесяти, сухоньким, с идеально прямой спиной и белоснежными усами, какие носили офицеры старой кайзеровской армии. Из–под кустистых бровей на меня смотрели выцветшие голубые глаза. Очки в тонкой металлической оправе сидели на его носу так естественно, словно были частью лица. Увидев посетителей, он отвесил нам легкий поклон, практически — слегка кивнул.

— Доброе утро, герр лейтенант, — поприветствовал он меня, фактически проигнорировав Петю. — Чем могу служить?

— Доброе утро, — ответил я, оглядываясь. — Мне нужна фуражка. А то приехал с фронта в кепи, и здесь, в тылу, чувствую себя белой вороной.

— О, понимаю, герр лейтенант, понимаю, — старик закивал, выходя из–за прилавка. Двигался он медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза оставались живыми и цепкими. — Здесь особое отношение к внешнему виду офицеров — комендант города — большой формалист. Позвольте узнать ваш размер?

— Пятьдесят седьмой, — ответил я. — Или пятьдесят восьмой. Точно не помню.

— Сейчас, сейчас, — старик подошел к полкам, снял несколько коробок, поставил на прилавок. — Прошу, герр лейтенант. Есть обычного образца, есть улучшенные — с более качественным сукном, с шелковой подкладкой. Рекомендую именно такую — и сидеть будет лучше, и носиться дольше.

Он открыл коробку и извлек фуражку. Серо–зеленое сукно тульи, лакированный козырек, темно-зеленый околыш с двумя серебристыми кантами, кокарда с орлом и венком — всё блестело, сияло новизной. Внутри — шелковая подкладка золотистого цвета и кожаный потничек.

— Работа дрезденской фабрики, — с гордостью сказал старик. — Лучшие мастера. До войны я сам ездил туда за товаром. Теперь, конечно, сложнее, но кое–что осталось из старых запасов.

Я примерил фуражку перед зеркалом, висевшим тут же, на стене. Сидела она идеально — плотно, но не давила. Из зеркала на меня смотрел совсем другой человек — не усталый фронтовик, а франтоватый молодой офицер.

— Беру, — сказал я.

— Прекрасный выбор, герр лейтенант, — старик довольно улыбнулся. — С вас восемнадцать рейхсмарок.

Я отсчитал деньги. И тут же, на глазах хозяина магазина, извлек из тульи пружинку и сделал залом. Так носили фуражки танкисты, летчики и пехотинцы–фронтовики.

— О, герр лейтенант недавно с фронта? — с уважением сказал старик. — Я не сразу понял, простите. Я сам в прошлую войну служил, под Верденом, в пехоте. Там такое было… — он покачал головой. — Не приведи господь никому. Берегите себя, герр лейтенант, — сказал он, после небольшой паузы. — Война еще не скоро закончится.

Я промолчал, не зная, что ответить. Старик смотрел на меня, и в его выцветших глазах было что–то такое… человеческое, что ли. Непривычное для немца.

— Спасибо, — ответил я.

— Если вам еще что–то понадобится — заходите! — предложил старик. — Я работаю до самого комендантского часа. Меня зовут Дитрих Книппер.

— Непременно воспользуюсь вашими услугами, герр Книппер! Мне понадобятся еще несколько аксессуаров, — кивнул я и вышел на улицу.

Петя, так и не проронивший ни слова, следом. Мы медленно прошлись по всей Кайзерштрассе, разглядывая дома, запоминая расположение переулков, подворотен, постов. Кафе «Линденалле» находилось почти в самом центре улицы, напротив бывшего Дома культуры комсостава, в котором теперь, судя по огромной яркой вывеске, разместился ресторан и казино «Палас». Кафе занимало первый этаж углового дома с высокими окнами, за которыми виднелись столики, накрытые белыми скатертями, и пальмы в кадках. Над входом — табличка с изображением липовой аллеи, выполненная в стиле модерн, и надпись готическим шрифтом: «Café Lindenallee».

Мы прошли мимо, даже не взглянув на вход, свернули в ближайший переулок, вышли на параллельную улицу, потом снова вернулись на Кайзерштрассе с другой стороны. Неторопливо огляделись. Никто не пялился на нас, в ближайших припаркованных машинах никого не было.

— Либо всё чисто, пионер, либо те, кто могут за нами следить, работают настолько профессионально, что я их не замечаю, — тихонько произнес Валуев.

— В любом случае, делать нечего — надо идти! — ответил я.

— До встречи осталось пять минут. Я зайду в булочную, возьму булочек и кренделей, — сказал я Петя. — Потом в гастроном, куплю чай, сахар, масло, колбасу. Витрины везде чистые, прозрачные, улицу отлично видно. Начнется заварушка — уходи в тот переулок, я прикрою. А если всё будет нормально — встречаемся в табачной лавке на углу Юбилейной.

Ровно в десять я толкнул дверь кафе «Линденалле». Внутри было тепло, пахло настоящим кофе и ароматным табачным дымом. Помещение оказалось довольно большим, с высокими лепными потолками, тяжелыми бархатными портьерами на окнах и множеством столиков, накрытых белоснежными скатертями. У

Посетителей было немного. За столиком в центре зала двое офицеров в форме Люфтваффе обсуждали, судя по жестикуляции руками, какой–то воздушный бой. У окна сидел немолодой штатский в дорогом пальто и читал газету «Фёлькишер Беобахтер». А в дальнем углу, спиной к стене и лицом к входу, сидел ОН.

Майор Абвера Вольфганг фон Вондерер.

Первым, что бросилось мне в глаза — черная шелковая повязка. Она закрывала всю среднюю часть лица, крепилась тесемками где–то за ушами и придавала Вондереру сходство то ли со средневековым разбойником, то ли со смертельно больным человеком. Под повязкой угадывалась пустота — провал на месте откушенного носа. Поверх этого лоскута ткани блестели серо–стальные глаза с темными кругами под нижними веками. Майор сидел, изящно откинувшись на спинку стула, и курил длинную турецкую сигарету. На столике перед ним стояла недопитая чашка кофе и пепельница, уже полная окурков. Форменный мундир был расстегнут на верхнюю пуговицу.

В памяти мелькнула сцена: хрупкая Надежда Васильевна кидается на этого выродка, как выпрямленная пружина и вцепляется зубами ему в нос, а он орет от боли и ужаса, и стреляет ей в бок…

В груди вспыхнул огненный комок ненависти, сравнимый по температуре со звездой. Но я заставил себя замереть и, мысленно досчитав до десяти, выдохнуть. Спокойно. Только спокойно. Это работа.

Я подошел к Вондереру и нагло сел на свободный стул напротив него, бросив фуражку прямо на стол, рядом с его чашкой.

Фон Вондерер поднял на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное раздражение — какой–то наглый лейтенантишка смеет вот так, без спроса, садиться за столик к старшему по званию. Потом раздражение сменилось недоумением, недоумение — узнаванием. И в этом узнавании я прочитал всё: шок, неверие, ярость, ненависть. Он смотрел на меня, как на призрака, как на ожившего мертвеца, который вдруг явился из могилы, чтобы предъявить счет.

На какое–то бесконечно долгое мгновение Вондерер замер. Рука с сигаретой застыла в воздухе. Глаза с красными прожилками лопнувших сосудов, впились в мое лицо с такой силой, что, казалось, я чувствую их физически — как два буравчика.

— Так ты выжил, щенок… — его голос прозвучал тихо, как шипение змеи. — Я надеялся, что ты сдох в Смоленске.

Внутри меня снова полыхнуло, но я заставил себя улыбнуться. Цинично, нагло, как улыбаются люди, у которых все козыри на руках.

— А в Берлине, говорят, теперь с кофе совсем плохо, — сказал я негромко, отчетливо выговаривая каждое слово пароля. — На бурду из толченых желудей перешли.

Я смотрел, как меняется его лицо. Вернее, та его часть, что была видна над повязкой. Ненависть сменилась удивлением, а потом пониманием, что наглый мальчишка, которого ему хотелось пристукнуть на месте, назвал пароль. Он осознал, что я — связник от его «хозяев». Тот самый человек, которому он теперь должен безоговорочно подчиняться.

Гамма эмоций, промелькнувшая на лице абверовца за какие–то три секунды, доставила мне почти физическое наслаждение. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается мстительная радость. Ну что, гад? Допрыгался? Теперь ты у меня на крючке.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, глядя прямо в его глаза, начал тихонько напевать. Ту самую песенку, которую напевал в Смоленске, когда он поймал меня. И которая великолепно подходила к ситуации.

— Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich…

Вондерер побледнел. Я видел, как краска схлынула с его щек, как побелели сжатые в тонкую линию губы. Глаза налились кровью, стали почти красными. Рука с сигаретой дрогнула, и пепел упал на белую скатерть.

— Du hast mich… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Und ich hab' nichts gesagt…

Я допел, улыбнулся еще шире и замер, глядя на него в упор.

В кафе было тихо. Только откуда–то из–за стойки доносилось бульканье кофе в турках, да офицеры Люфтваффе, перебивая друг друга, о чем–то горячо спорили, не повышая, впрочем голоса. Вондерер молчал, сверля меня взглядом. Потом его губы дрогнули, и он процедил сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заискрил:

— Я сдам тебя. Прямо сейчас. Встану и пойду в СД. Скажу, что ты русский шпион. Тебя повесят, щенок.

Я рассмеялся. Тихо, но весело, словно он рассказал отличную шутку.

— Сдавай, Вольфганг. Иди. Только не забудь рассказать о расписке, которую ты дал на Лубянке. Где собственноручно написал, что обязуешься сотрудничать с советской разведкой. Оригинал остался у моих товарищей, но у меня на руках есть фотокопия. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как твое начальство узнает о предательстве? Они тебя даже судить не станут. Просто отведут в подвал и вышибут мозги. Так что иди. Я подожду.

Вондерер смотрел на меня, и ненависть в его глазах медленно, но неуклонно угасала. Он понимал, что я прав. Что он в ловушке. Что обратного пути нет. Тогда на лице майора застыла обреченность. Глубокая, тяжелая, как свинцовая плита.

— Желудей в Берлине много, — произнес он наконец мертвым, безжизненным голосом слова отзыва. — На всех хватит.

Я кивнул, давая понять, что принял его капитуляцию.

— Поздравляю, милый Вольфганг, — сказал я спокойно, даже ласково. — Ты поступаешь под моё командование. С сегодняшнего дня и до особого распоряжения.

Вондерер дернулся, словно от пощечины. Глаза его снова налились кровью, рука сжалась в кулак. Но он сдержался. Только схватил чашку с кофе и начал пить большими, жадными глотками, давясь и захлебываясь, словно это была не жидкость, а жидкий азот, который мог затушить пожар у него внутри. Допив, он поставил чашку на стол с такой силой, что та чуть не раскололась и глухо спросил:

— Чего ты хочешь?

— Для начала — информацию, — ответил я. — Мне нужны данные обо всех планируемых возглавляемым тобой штабом «Валли–3» контрразведывательных операциях. О карательных акциях. О внедренной агентуре. О планах абвера на весну и лето.

Вондерер молчал очень долго. Так долго, что я уже начал думать — не перегнул ли палку. Но он сломался. Я видел, как сломался. Плечи его опустились, голова чуть

— Хорошо, — процедил он наконец. — Я соберу необходимые сведения.

Я смотрел на него и чувствовал: он не сдался. Он сломался, но не сдался. В его глазах, даже потухших, всё ещё тлел огонек. Огонек ненависти, который ничем не затушить. Майор будет искать способ убить меня или подставить. Будет соблюдать букву соглашения, но только до тех пор, пока не найдет лазейку.

Но это уже неважно. Главное, что он будет работать на нас. А там посмотрим.

— Способ связи — прежний, — сказал я, вставая и беря со стола фуражку. — Будь здесь каждое утро в десять.

Я повернулся и пошел к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидели офицеры Люфтваффе, поймал на себе их любопытные взгляды — видимо, мое поведение показалось им странным. Лейтенант, севший без спроса за столик к майору, что–то говоривший ему, а потом ушедший, даже не козырнув. Но я проигнорировал их, толкнул дверь и вышел на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. В кафе, несмотря на запах кофе, мне казалось, что я задыхаюсь. Слишком тяжелой была атмосфера рядом с этим человеком. Слишком много ненависти, слишком много боли, слишком много воспоминаний.

Я медленно пошел по Кайзерштрассе, стараясь тщательно записать в памяти всё то, что только что произошло. Стараясь запомнить во всех подробностях каждую эмоцию на лице Вондерера, каждую складку на его черной шелковой повязке и каждое слово, которое я ему сказал. Это была работа. Просто работа. Самая грязная, самая тяжелая, самая необходимая работа на свете. Но это не означало, что от неё нельзя было получить хоть какое-то удовольствие.

Глава 5

5 февраля 1942 года

Вечер

Я медленно шел по Кайзерштрассе, стараясь дышать ровно и глубоко. Морозный воздух обжигал легкие, вырывался наружу облаками пара, но внутри все еще полыхало то странное, пьянящее чувство, которое я испытал в кафе. Унижение Вондерера было слаще любого самого изысканного блюда. Это порадовало меня даже сильнее, нежели бы я его просто прикончил. Я видел, как горели ненавистью его глаза, и как медленно, но неуклонно эта ненависть уступила место страху.

Валуев ждал меня в табачной лавке, делая вид, что, стоя у прилавка, внимательно изучает коллекцию трубок. Рядом с ним на полу лежали несколько бумажных свертков, перевязанных бечевкой.

Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик, точно такой же, как у Книппера, только звон был ниже, басовитее. В лавке пахло так, как, наверное, пахнет в раю для курильщиков — терпким табаком, вишневым деревом, старой кожей и еще чем–то пряным, восточным. Стены здесь были увешаны не полками с коробками, а деревянными панелями, на которых в идеальном порядке размещались, словно на витрине музея, курительные трубки всех мыслимых форм и размеров — от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, с длинными изогнутыми чубуками, которые, наверное, весили как добрый пистолет.

За прилавком стоял пожилой лысоватый немец в клетчатом жилете поверх сорочки и с напомаженными усами, закрученными вверх, как у Сальвадора Дали. Он как раз показывал Валуеву какую–то особенно красивую трубку с янтарным мундштуком.

— Добрый день, — сказал я, подходя к прилавку. — Вот ты где, Клаус.

Валуев обернулся. В глазах его мелькнул вопрос, и я едва заметно кивнул — всё в порядке, контакт состоялся.

— Привет, Вернер! Смотри какую диковинку нашел! — ответил Петя, кивая на трубку.

— Да, я помню, ты уже давно мечтал о такой! — подыграл я.

— Да вот до сих пор думаю, — Валуев говорил с легким швабским акцентом, мямлящим, немного тягучим. — Хорошая вещь. Но дорогая.

— Бери, — я махнул рукой. — Считай, что это мой подарок! Я заплачу.

Продавец понимающе улыбнулся, упаковал трубку в бархатный мешочек, потом в красивую коробочку, перевязал красной ленточкой.

— Пятьдесят рейхсмарок, — неожиданно скрипучим голосом объявил усатый.

Цена оказалась приличной, но я без колебаний расплатился. Мы забрали свертки с продуктами и вышли на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, и тени стали короткими, густыми, а снег на крышах искрился, словно гирлянда на новогодней елке.

— Ну? — коротко спросил Валуев, когда мы отошли от лавки на достаточное расстояние.

— Сломался, — ответил я так же коротко. — Будет работать, никуда не денется.

— Подробности потом, — кивнул Петр.

Мы дошли до Юбилейной, поднялись в квартиру. Внутри все еще было тепло после утренней растопки. Петр прошел в гостиную, пощупал «голландку», подбросил несколько поленьев, и через несколько минут в топке загудело пламя.

— Давай перекусим, — предложил Петя. — Я голодный, как черт.

Валуев прошел на кухню, зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Валуев поставил на него чайник, а сам вернулся в гостиную, где я уже разворачивал свертки.

— Ого, — сказал я, увидев содержимое. — Это ты удачно по магазинам прошелся.

В свертках обнаружились: буханка свежего пшеничного хлеба с румяной корочкой, от которой шел такой запах, что у меня свело скулы; большой кусок копченой колбасы, покрытой жирком и с крупинками специй на срезе; увесистый ломоть сыра — желтого, с дырочками, со «слезой»; жестяная коробочка с чаем, судя надписям на золоченой этикетке — грузинского; пачка сахара–рафинада — непривычно большие желтоватые кубики в коробке из толстого картона.

— Ну, раз уж мы тут в разведке, — усмехнулся Валуев, — то и питаться должны соответственно. А не баландой с немецких кухонь.

Вода закипела быстро. Петр заварил чай в большом фарфоровом чайнике, который нашелся в кухонном шкафу, и разлил по кружкам. Я нарезал хлеб, колбасу, сыр — ломти получились толстые, неровные, но от этого еще более аппетитные. Мы уселись за стол в гостиной, поближе к печке, от которой разливалось благословенное тепло.

Первые несколько минут мы ели молча, с голодной жадностью поглощая вкусняшки. Хлеб был божественный — с хрустящей корочкой и мягким, чуть кисловатым мякишем. Колбаса таяла во рту, оставляя привкус специй и дыма. Сыр немного щипал язык, но был настолько хорош, что я готов был съесть его весь, без остатка. Чай — настоящий, крепкий, терпкий — обжигал губы и разливался теплом внутри, окончательно прогоняя утренний холод.

— Рассказывай, — наконец сказал Валуев, откусывая очередной кусок хлеба с колбасой.

Я подробно, ничего не упуская, пересказал весь разговор с Вондерером. И про

— Сломался — не значит сдался, — резюмировал Валуев, когда я закончил. — Это ты правильно понял. Он станет искать лазейку. Попытается тебя убить. Но пока — будет работать. А там посмотрим. Если даст хорошую информацию — можно его и дальше пасти. Если нет — ликвидируем. Как бешеную собаку.

Я кивнул, допивая чай. Валуев доел свой бутерброд, отодвинул кружку и посмотрел на меня усталыми глазами.

— Слушай, пионер. Я больше суток на ногах. Мне надо поспать хотя бы несколько часов. Разбуди меня ровно в шесть. У нас сегодня встреча в ресторане с теми попутчиками из поезда, Хофмайером и Шпайделем.

— Спи спокойно, мы, похоже, вне подозрений, — кивнул я. — Я пока в город схожу, осмотрюсь.

— Ты это… — Петр уже встал, но задержался. — Поосторожнее там. Увидишь деда Игната — переходи на другую сторону. Нам пока рано с ним на контакт выходить. И, конечно же, в букинистический не суйся. Перед встречей с «Пастором» нам надо будет всё вокруг тщательно проверить. Разведчики, обычно, именно на явках и связи проваливаются.

Валуев скинул сапоги, бросил шинель на спинку кресла и лег на кровать. Даже не лег — рухнул, как подкошенный. Через минуту он уже спал. Я прислушался — дышал ровно, глубоко. Богатырский сон.

Я аккуратно собрал со стола остатки еды, завернул их обратно в бумагу, убрал в кухонный шкаф, жалея об отсутствии привычного мне холодильника. Заварочный чайник помыл и поставил на подоконник в кухне — сушиться. Оделся, машинально проверил «Браунинг» в кармане брюк — на месте. Надел новую фуражку, поправил перед зеркалом, вышел на улицу.

Дневной Минск был совсем не похож на утренний или вечерний. Солнце висело высоко в небе, и город буквально сверкал. По Кайзерштрассе двигалось множество людей — офицеры и солдаты — деловой походкой, богато одетые гражданские и какие–то размалеванные дамочки — неспешной.

Я тоже пошел деловой, быстрой походкой, чтобы не выделяться на фоне «коллег». По сторонам не пялился, но на самом деле внимательно осматривался, почти не поворачивая головы, стараясь запомнить каждую мелочь. Свернул с Кайзерштрассе в переулок — узкий, с двухэтажными домами, выкрашенными когда–то в желтый цвет, а теперь облупившимися, с темными провалами окон. Из подворотни вдруг так сильно пахнуло гнилыми отбросами, что я невольно поморщился и ускорил шаг. По переулку вышел на параллельную улицу — Фридрихштрассе. Здесь было потише — навстречу попались всего несколько прохожих, судя по одежде — местных. Они жались к стенам, не поднимая лица.

Сделав по окрестностям приличный круг, я снова вышел на Кайзерштрассе, прошел мимо кафе «Линденалле». Внутри горел свет, посетителей значительно прибавилось — почти все столики оказались заняты. Вондерера среди них не было. Я прошел дальше, к магазину Книппера.

Услышав звон колокольчика, старик поднял голову от прилавка, где раскладывал коробки с форменными пуговицами.

— А, герр лейтенант! — улыбнулся он, узнав меня. — Я и не надеялся, что вы так быстро вернетесь. Чем могу служить?

— Добрый день, герр Книппер, — кивнул я, оглядывая полки. — Мне нужны кое–какие мелочи. Носки, трусы, майки. И, если есть, комплект повседневной формы — мой уже не первой свежести, а в тылу, сами понимаете…

— Понимаю, герр лейтенант, отлично понимаю, — закивал старик, выбираясь из–за прилавка. Он двигался медленно, с трудом переставляя ноги, но глаза его были живыми и цепкими. — Для фронтовиков у меня всегда все самое лучшее. Позвольте, я подберу.

Он подошел к полкам, снял несколько картонных коробок, поставил на прилавок.

— Носки — шерстяные, но тонкие, отличного качества. Трусы — из мягкого хлопка. Майки — тоже. А форма… Сейчас посмотрим, что имеется вашего размера.

Он ушел в подсобку, принес брюки и мундир из плотного серо–зеленого сукна, без погон и петлиц.

— Вот, примерьте, герр лейтенант. Сорок восьмой размер, рост третий. Должно подойти. Прошу вас сюда, за занавеску.

Я вошел в примерочную. Ремень с кобурой «Парабеллума» повесил на крючок для одежды, а «Браунинг» положил на пол, прикрыв сапогами. Старик этих манипуляций с оружием не увидел — деликатно отвернулся к полкам, делая вид, что рассматривает пуговицы. Брюки сели идеально — в талии чуть свободно, в бедрах — в самый раз, длина точно по росту. А вот с мундиром не повезло — он оказался узок в плечах.

— У вас фигура спортсмена, узкие бедра, широкие плечи, — критически оглядев меня, резюмировал Книппер, когда я вышел из–за занавески, чтобы посмотреться в зеркало. — Вряд ли вам подойдет что-то стандартного размера — вам придется шить мундир на заказ, по мерке. Я могу подсказать хорошего портного.

— Хорошо. На заказ, так на заказ, — с сожалением сказал я. — Сколько с меня за всё остальное?

— Носки — три рейхсмарки пара, возьмете три пары? Девять марок. Трусы — по две марки, майки — по три. Берете по две штуки того и другого? Десять марок. Брюки — двадцать пять. Итого… — он пошевелил губами, считая, — сорок четыре рейхсмарки.

Я отсчитал деньги. Старик аккуратно упаковал покупки в бумагу, перевязал бечевкой.

— Спасибо, герр лейтенант, — сказал он. — Заходите еще. А мундир вы можете заказать у герра Целлера. Он лучший портной военной одежды в городе. Его мастерская здесь недалеко, на Фридрихштрассе. На прошлой неделе я продал ему рулон замечательного сукна, наверняка он не успел израсходовать всё. Если скажите ему, что пришли по моей рекомендации — он обслужит вас без очереди. Иначе придется ждать неделю, а то и две — у него очень много клиентов.

— Обязательно воспользуюсь вашим советом, — пообещал я. — Мундир мне действительно нужен. Завтра же схожу к Целлеру.

— Передать ему, чтобы ждал? — спросил Книппер.

— Да, если вас не затруднит, — кивнул я.

— Не затруднит, мы по вечерам встречаемся за карточным столом, — улыбнулся старик.

— Передайте ему, что я зайду завтра в одиннадцать утра, — сказал я. — Спасибо, герр Книппер и всего хорошего!

Я вышел из магазина с бумажным свертком в руке — до широкого использования пластиковых пакетов додумаются еще не скоро. Я еще раз прошел по Кайзерштрассе до самого конца, мимо дорогих магазинов с невыносимо чистыми стеклами витрин, до площади,

Свернул на Фридрихштрассе с другого конца. И почти сразу увидел пятиэтажный серый дом, носящий следы недавнего ремонта — замазанные раствором выбоины от осколков на стенах. На углу фасада висела вертикальная вывеска: «Deutsches Haus» — гостиница «Немецкий дом». На первом этаже размещался ресторан «Норд». Именно сюда нам предстояло идти вечером. Я запомнил расположение, приметил подворотни и переулки рядом — на случай, если придется уходить с боем.

Обошел квартал, вернулся на Юбилейную. Поднялся в квартиру. Петр спал богатырским сном — даже не пошевелился, когда я вошел. Я прошел в гостиную, сел за стол, развернул карту города с обозначениями на немецком, которую мы получили на Лубянке. Достал карандаш и начал аккуратно отмечать объекты, представляющие интерес для «офицеров в отпуске» — кафе, рестораны, магазины, всё, что успел запомнить.

Работа заняла около часа. Когда закончил, карта стала похожа на штабной план. Но ничего «криминального» на ней не обнаружил бы даже самый дотошный контрразведчик — все эти места предназначались для свободного посещения немецкими офицерами. Я отложил карандаш, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Мысли в голове выстраивались в ровные ряды: начало положено. Встреча с Вондерером высосала столько сил, сколько не высосал бы любой бой, но дело сделано — агент взят под контроль. Теперь надо добиться от него полезной информации.

Ровно в шесть я подошел к кровати и тронул Петра за плечо.

— Петя, вставай. Пора собираться.

Валуев открыл глаза мгновенно, как будто и не спал. Сел на кровати, потер лицо ладонями.

— Добро, — сказал он хрипловато. — Отлично отдохнул.

Мы по очереди умылись водой из–под крана — она была ледяной. Петр побрился опасной бритвой «Золинген», а я эту процедуру пропустил — щетина у меня вообще почти не росла. Так, легкий юношеский пушок над губой. Переоделись в чистое — я надел новые брюки и свежую майку под мундир. Валуев привел себя в порядок, причесался, проверил оружие.

— Форма у нас, конечно, не для ресторана, — заметил он, оглядывая меня. — Слегка помятая. Но сойдет. Фронтовикам простительно.

— На первый раз простительно, — усмехнулся я. — Потом придется соответствовать.

— Ладно, пошли. Время поджимает.

Мы вышли на улицу. Вечерний Минск встретил нас привычным холодом. Небо было чистым, и мириады звезд горели так ярко, как не бывает в больших городах. Дышалось легко, мороз слегка пощипывал щеки.

До Фридрихштрассе дошли минут за десять. Гостиница «Дойчес Хаус» светилась, как новогодняя елка — в некоторых окнах горел яркий свет, в других — приглушенный, сквозь шторы. У входа стоял швейцар в длинной ливрее и с бляхой на груди.

— Добрый вечер, господа, — поклонился он, когда мы подошли. — В ресторан? — в его речи чувствовался какой–то непривычный акцент. Было понятно, что он не «чистый» немец, а очередной фольксдойче, коллаборационист.

— Да, — ответил я. — Нас ждут.

— Прошу, — швейцар распахнул дверь. — Ресторан на первом этаже, направо по коридору.

Мы вошли. Внутри гостиница выглядела богато — мраморный пол, огромная люстра в холле. Пахло дорогим табаком и духами. Мы сняли шинели и головные уборы, отдали вещи в гардероб, поправили ремни и прически перед большим ростовым зеркалом и прошли из вестибюля направо.

Зал ресторана «Норд» оказалось огромным. Высокие, под три метра, потолки с лепниной и росписью в стиле ампир. Арочные окна, задрапированные тяжелыми бордовыми портьерами с золотыми кистями. Стены отделаны деревянными панелями темного дуба, на которых висели картины в массивных рамах — батальные сцены и пейзажи с видами Германии. Мне стало интересно: а что находилось в этом помещение до оккупации?

По центру зала в строгом порядке стояли круглые столы на четыре персоны, накрытые белоснежными скатертями, с хрустальными пепельницами и маленькими вазочками с живыми цветами (и это посреди зимы!). У стен располагались отдельные «кабинеты» с квадратными столами, отгороженные невысокими ширмами. В дальнем конце зала виднелась эстрада с роялем, но музыкантов видно не было.

За столиками сидели немецкие офицеры. Много офицеров. Мундиры с петлицами всех цветов, витые и «гладкие» погоны, поблескивающие нашейные кресты, орденские ленточки в петлицах. Воздух был густо пропитан запахом жареного мяса, соусов, кофе, дорогих сигарет и еще чем–то неуловимо сытным, праздничным, чуждым этому голодному, замерзшему городу.

Мы остановились на пороге, оглядываясь в поисках знакомых лиц. И тут же увидели Хофмайера. Фельдфебель сидел за столиком в углу, недалеко от эстрады, и махал нам рукой, широко улыбаясь. Рядом с ним сидел оберлейтенант Шпайдель — более сдержанный, с аккуратно зачесанными светлыми волосами и узким, интеллигентным лицом.

— Вернер! Клаус! — закричал Хофмайер, когда мы подошли. — Рад вас видеть! Садитесь, садитесь!

Он с уважением посмотрел на знаки отличия на моем мундире — медаль «За зимнюю кампанию», называемую в среде фронтовиков «Мороженое мясо», и значок «За штурмовую атаку».

Фельдфебель был уже немного навеселе — щеки раскраснелись, глаза блестели. Шпайдель, напротив, выглядел абсолютно трезвым и лишь слегка кивнул нам в знак приветствия.

— Добрый вечер, господа, — сказал я, усаживаясь. — Спасибо за приглашение. Шикарное место.

— А то! — Хофмайер довольно оглядел зал, словно являлся единственным владельцем этого заведения. — Лучший ресторан в городе. Ну, после «Паласа», конечно. Но туда нас, простых смертных, не пускают. Там только для старших офицеров. А здесь — демократия! И фронтовикам всегда рады.

Подошел официант — немолодой мужчина во фраке, с лицом, ничего не выражающим. Хофмайер, не глядя в меню, заказал:

— Четыре порции жаркого по–берлински, картофель отварной, пиво. Много пива. И шнапса для начала.

Официант кивнул и исчез.

— Ну, рассказывайте, — Хофмайер подался вперед, опершись локтями о скатерть. — Как устроились? Квартиру дали?

— Дали, — ответил Валуев со своим швабским акцентом. — На Юбилейной. Хорошая квартира. Большая гостиная, кухня, две спальни. Печка вполне работоспособная, долго держит тепло.

— Тепло — это сейчас главное, — вставил Шпайдель, впервые подавая голос. Говорил он тихо, спокойно, с расстановкой. — В этом городе без хорошего отопления не выжить.

Официант принес шнапс — четыре маленькие рюмки на подносе. Хофмайер поднял свою:

Мы выпили залпом. Шнапс обжег горло и приятно разлился теплом в желудке. Принесли пиво — большие керамические кружки, украшенные облачком пены. Хофмайер с наслаждением отхлебнул, вытер пену с усов и оглядел зал.

— Хотите, покажу вам здешних знаменитостей? — предложил он. — Я тут многих знаю. Снабжение, знаете ли, обязывает быть в курсе.

— С удовольствием послушаю ваш рассказ, — ответил я.

Хофмайер повернулся и кивнул в сторону столика в углу, где сидел немолодой майор с седыми висками и строгим, даже брюзгливым лицом. Он что–то вычитывал в бумагах, которые лежали перед ним, и время от времени делал пометки карандашом.

— Видите того майора? — сказал Хофмайер, понизив голос. — Это майор Штибер. Мой непосредственный руководитель. Начальник отдела снабжения группы армий «Центр». Старый хрыч, еще Первую мировую помнит. Если вы к нему попадете с каким–нибудь вопросом — готовьтесь к тому, что будет мурыжить вас часами.

Я присмотрелся к Штиберу. Действительно, тип еще тот — педант до мозга костей. Даже в ресторане сидит с бумагами.

— А вон там, — Хофмайер кивнул на другой столик, где сидел грузный майор с красным лицом и веселыми глазами, окруженный тремя младшими офицерами, которые подобострастно его слушали, — это майор Крюгер. Начальник транспортного отдела. Веселый мужик, но ворюга еще тот. Вы не поверите, он тайно собирает коллекцию автомобилей. Скупает краденое, реквизирует у местных — и собрал уже целый автопарк. Я сам видел у него русский лимузин «ЗИС–101». Он на нем по городу раскатывает, как «русский нарком». «Нарком» — это по–нашему министр.

— Богатый человек, — заметил Валуев.

— Богатый, — усмехнулся Хофмайер. — Но умный. Начальство его покрывает, потому что он с ними делится, да так, что все довольны. И грузы идут, и техника есть, и у начальства машины тоже появляются.

Он отхлебнул пива и продолжил:

— А вон там, у буфетной стойки, видите гауптмана с папкой? Это гауптман Вальтер, из отдела кадров. У него все по инструкциям. Бумажки любит больше, чем людей. Если у вас в документах хоть одна запятая не на месте — он вас замучает. Но если все правильно — сам поможет. Бессребреник, взятки не берет.

Я посмотрел на Вальтера — сухой, подтянутый, в очках, с идеальным пробором. Надо запомнить и поискать к нему подход — нам могут понадобиться какие–нибудь оригинальные документы.

— А этот, вон там, за столиком у окна, — Хофмайер понизил голос почти до шепота, — гауптман Шольц, из комендатуры. Вот с этим я вам не рекомендую знакомиться.

— Почему? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Он странный человек. Любит лично ездить на облавы. Говорят, своей рукой расстреливал евреев, — Хофмайер поморщился. — Я не ханжа, война есть война. Но когда человек получает от этого удовольствие… Это неправильно.

Я посмотрел на Шольца. Обычное лицо, никаких особых примет. Средних лет, с блеклыми глазами и тонкими губами. Сидит, пьет кофе, смотрит в окно. И ни за что не скажешь, что этот человек — маньяк–убийца.

— А вон те двое, — Хофмайер кивнул на столик у стены, — контрразведчики.

Я обернулся и почувствовал, как внутри снова кольнуло. В отдельном «кабинете», в тени ширмы, сидел Вольфганг фон Вондерер. Черная повязка на его лице напоминало клеймо. Рядом с ним сидел молодой фельдфебель, похожий на добермана. Худощавый, аскетичный, с очень спокойными карими глазами. Он был абсолютно неподвижен, словно каменная статуя.

— Майор Вондерер, начальник штаба «Валли–3», — сказал Хофмайер. — А рядом его помощник, фельдфебель Мертенс. Интересный парень, вы про него не слышали?

— Нет, — честно ответил я.

— Я его еще до войны видел, он мой земляк. Был чемпионом Дрездена по боксу в тридцать восьмом году, — Хофмайер восхищенно покачал головой. — В среднем весе. Я несколько раз на его бои ходил, ставки делал.

Я смотрел на Мертенса. Тот сидел, не шевелясь, и, казалось, вообще не моргал. Только глаза его — спокойные, внимательные — медленно обводили зал. На мгновение наши взгляды встретились. Мертенс узнал меня, едва уловимо вздрогнул, и резко отвел глаза.

— А что у Вондерера с лицом? — с интересом спросил Валуев. — Повязка какая–то странная…

Хофмайер понизил голос до шепота и наклонился к нам ближе.

— Официально — он был ранен в бою с русскими, во время штурма Смоленска. Но на самом деле, парни, там весьма интересная история… Вы никому не расскажете?

— Конечно нет, — соврал я.

— Говорят, что нос ему откусила какая–то русская баба, — Хофмайер округлил глаза. — Представляете? Во время допроса. Она кинулась на него, как дикая кошка, и вцепилась зубами. Вондерер ее пристрелил на месте, но нос уже не вернешь. Теперь ходит с дырой. Над ним, конечно, посмеиваются. За глаза. В глаза — никто не рискнет. Он очень злопамятный тип.

— Теперь Вондерер всех русских ненавидит, — добавил Шпайдель спокойным голосом.

— А вон там, у входа, — снова заговорил Хофмайер после долгой паузы, — видите только что вошедшего в зал эсэсовца? Вот это птица высокого полета!

Я медленно обернулся. У входа в ресторан, разговаривая с мэтрдотелем, стоял высокий мужчина лет сорока, в серо–зеленой повседневной форме, на черных петлицах которой красовались знаки различия штурмбаннфюрера СС. Блондин с голубыми глазами, яркий образец «настоящего арийца» — правильные черты лица, волевой подбородок. У эсэсовца были широкие плечи, сильные руки, но довольно объемное пузо выдавало любовь к хорошей жизни.

— Это Аксель Корф, — сказал Хофмайер с уважением. — Штурмбаннфюрер СС. Спецпредставитель РСХА по борьбе с городским подпольем. Приехал в Минск неделю назад. Говорят, очень умный. Хотя в разговоре косит под простофилю — мол, я человек простой, из пролетариата. Но на самом деле он сын инженера–химика с завода BASF.

Я внимательно посмотрел на Корфа. Он выглядел как добродушный увалень — с губ не сходила легкая улыбка. Только глаза — холодные и внимательные — выдавали ум и жестокость. Похоже, что именно с ним нам придется сойтись в смертельной схватке.

— Знаете, чем он знаменит? — спросил Хофмайер.

— Чем? — поинтересовался Валуев.

— Он призер Олимпийских игр тридцать шестого года, — сказал Хофмайер. — Бронзовая медаль по вольной борьбе. Сам фюрер ему руку жал. Представляете?

Я представил. На мгновение по спине пробежали мурашки — Корф явно был гораздо опаснее Вондерера.

К счастью, в

Хофмайер ел с таким аппетитом, словно не жрал неделю. Шпайдель — аккуратно, неторопливо, отрезая маленькие кусочки. Валуев работал вилкой и ножом с механической методичностью человека, который привык есть быстро, но не теряя достоинства.

За едой выпили еще пива, потом еще шнапса. Хофмайер раскраснелся еще сильнее, заговорил громче, размахивал руками.

— Знаете, парни, — сказал он, икая, — я рад, что мы познакомились. Ик… Помочь фронтовикам — честь для меня. Вы знаете, что такое настоящая война. Ик… А мы — тыловые крысы… — он с горькой усмешкой махнул рукой в сторону зала, — только и умеем, что бумажки перекладывать, да в ресторанах сидеть. А вы кровь проливали. Ик…

— Генрих, — мягко остановил его Шпайдель. — Не надо так громко.

— Да ладно, Ганс, — отмахнулся Хофмайер. — Тут все свои. Вернер, а хочешь, я тебя с полезными людьми познакомлю? — он вдруг оживился. — У меня тут много знакомых. И в снабжении, и в транспорте, и в штабе. Все что надо — достану. Или узнаю. Если тебе что–то нужно, конечно. Для настоящего героя — ничего не жалко!

— Спасибо, Генрих, — искренне поблагодарил я. — Ценю. Если что — обращусь.

— Обращайся, обращайся, — закивал Хофмайер. Он допил пиво, поставил кружку на стол и вдруг хитро прищурился. — Слушайте, парни. А хотите настоящего разгула?

— В смысле? — насторожился Валуев.

— Есть тут одно местечко, — Хофмайер понизил голос и оглянулся, проверяя, не слушает ли кто. — Кабаре «Варьете». Туда пускают всех, кроме рядовых. И девочки там… Красотки! — он закатил глаза и чмокнул губами. — Ну, вы понимаете.

Я переглянулся с Валуевым. Петр едва заметно качнул головой — не время.

— Спасибо, Генрих, — сказал я. — Обязательно сходим. Но сегодня, наверное, не получится. Завтра с утра по делам надо.

— Дела, дела… — Хофмайер разочарованно вздохнул. — Ну, как хотите. А место хорошее. В подвале гастронома на бывшей Юбилейной. Там такая вывеска скромная, «Варьете», но кто знает — тот заходит. Только учтите: туда лучше перед самым комендантским часом идти. И на всю ночь, чтобы патрулям на обратном пути не попасться.

Шпайдель поднялся из–за стола, аккуратно промокнул губы салфеткой.

— Генрих, мне пора. Завтра рано вставать. Вернер, Клаус, рад был пообщаться. Надеюсь, еще увидимся.

— Конечно, Ганс, — я тоже встал и пожал ему руку. — Спасибо за компанию.

Шпайдель кивнул, всунул под тарелку купюру в двадцать марок и ушел — четко, по–военному, ни одного лишнего движения. Хофмайер посмотрел ему вслед и вздохнул.

— Ганс — хороший мужик. Он был моим соседом в Дрездене — в доме напротив жил. Но слишком правильный. С ним особо не гульнёшь. Работает в оперативном отделе штаба Группы армий. Говорят, что он — ценный сотрудник. Мне он о службе не рассказывает, осторожный.

Хофмайер допил пиво, и жестом позвал официанта. Мы расплатились и вышли из ресторана. На улице мороз сразу взял за щеки. Хофмайер поежился, застегнул шинель на все пуговицы.

— Ну, парни, бывайте. Если что — я в снабжении, найдете. Заходите, всегда рад. И про «Варьете» не забывайте — сходите обязательно. Место отличное.

— Непременно сходим, Генрих, — заверил я. — Спокойной ночи.

Хофмайер зашагал в сторону центра, чуть пошатываясь, но держась молодцом. Мы с Валуевым пошли к Юбилейной. До комендантского часа оставалось всего ничего, поэтому шли быстро и молча, только снег скрипел под ногами.

— Ну, как тебе вечер? — спросил наконец Валуев.

— Информативно, — ответил я. — Штибер, Крюгер, Вальтер, Шольц, Вондерер, Мертенс, Корф. Теперь мы знаем их в лицо.

— Хофмайер — ценный источник, — заметил Петр. — Болтливый, наивный, уважает фронтовиков. Через него можно многое узнать. Но Шпайдель — это гораздо более интересный вариант. Как раз в оперативном отделе и занимаются планированием весенне–летней кампании. Если с ним аккуратно и ненавязчиво поговорить…

— А вот Корф… Показался мне весьма опасным типом, — я задумался. — Олимпийский призер, умный, хитрый.

— Будем иметь в виду, — кивнул Валуев. — И стараться не попадаться ему на глаза.

Мы подошли к дому на Юбилейной, поднялись, вошли, заперли дверь на все замки. Валуев, не снимая шинели, прошел к печке — та почти погасла, только угли тлели.

— Давай дрова, — скомандовал он. — Замерзнем к утру.

Я сходил в прихожую, принес охапку дров. Валуев ловко уложил их в печь, раздул угли, и через несколько минут в топке весело плясало пламя.

— Спать будем оба, без дежурства, — сказал Петр.

— А если за нами придут? — спросил я

— Вряд ли, — пожал плечами Валуев. — Мне кажется, что «вошли» мы чисто. Но если придут — отобьемся. Не впервой.

Валуев проверил «Парабеллум», положил его на тумбочку рядом с кроватью, а «Вальтер» под подушку. Я поступил аналогично. На этот раз разделись до белья, и забрались под одеяла. В комнате было тепло — печка гудела, разгоняя холод.

— Спокойной ночи, пионер, — тихо сказал Валуев по–русски, первый раз за день на родном языке.

— Спокойной ночи, Петя.

Я закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в черную яму. За окном выл ветер, заметая следы. Ночь укрыла Минск снежным одеялом, и город замер в ожидании нового дня.

Глава 6

6 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся от легкого озноба. Даже сквозь сон почувствовал, как замерз нос. Открыл глаза — в комнате было серо, стекла окон покрыты причудливыми узорами инея, сквозь которые едва пробивался бледный свет. Печка, которую мы топили накануне, остыла, и теперь в комнате царил холод, особенно неприятный утром, когда надо выбираться из теплой постели.

Я сделал над собой героическое усилие и, откинув одеяло, сел на кровати. Петя спал богатырским сном, укрытый шинелью поверх одеяла, выпуская из приоткрытого рта клубы густого пара при каждом выдохе.

— Петя, — позвал я негромко. — Подъем!

Валуев открыл глаза мгновенно — так, как просыпаются только люди, привыкшие к постоянной опасности. Быстро, без «раскачки» и «потягушек»

— Холодновато, — констатировал он хрипловатым со сна голосом. — Надо было побольше дровишек в печку закладывать.

Мы выбрались из постелей. Одеваться пришлось в спешке — в комнате было градусов пятнадцать. Я натянул брюки, сапоги, поверх майки накинул шинель. Валуев сделал то же самое.

— Было бы неплохо, наконец, помыться! Я займусь водогрейным котлом, — сказал Петр, направляясь в ванную комнату. — А ты давай печь разжигай.

Минут через пятнадцать, когда «голландка» в гостиной уже весело гудела, разгоняя холод, котел в ванной тоже начал нагреваться — из небольшой топки вырывались оранжевые язычки пламени.

— Пока вода греется, давай завтракать, — предложил Валуев. — Есть хочется зверски.

Мы прошли на кухню. Петр зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Я достал из шкафа остатки вчерашней еды — полбуханки зачерствевшего хлеба, кусок колбасы, немного сыра. Валуев поставил чайник.

— Снова надо продуктами закупаться, — сказал он, нарезая хлеб толстыми ломтями. — В принципе, это даже к лучшему — есть повод каждый день ходить по городу, заглядывать в магазины. Примелькаемся.

— И купи в этот раз каких–нибудь сладостей — пирожных или тортик. Надо будет к соседке с ответным визитом сходить, — предложил я.

— Пани Ядвига — сволочь та еще, — поморщился Валуев. — Но поговорить с ней надо обязательно. Углубить, так сказать, знакомство. Узнать, чем «дышит» комендатура. Я ей, пионер, сам займусь, ты еще молодой.

Закипела вода. На этот раз Петя заварил чай «по всем правилам искусства» — сполоснув кипятком заварочный чайник, дав настояться, и напиток получился просто божественный — крепкий, терпкий, пахучий. Мы уселись за стол и неторопливо принялись за еду. Черствый, вчерашний хлеб с заветревшимися колбасой и сыром показались невероятно вкусными. Чай обжигал губы и разливался теплом внутри, прогоняя остатки утреннего озноба.

— Что у нас сегодня по плану? — спросил Валуев, жуя бутерброд.

— Самое главное — установить контакт с «Пастором», — ответил я. — Вся связь с Центром пойдет через него и его радиста.

— Пойдешь один! — сказал Петя. — Будь предельно внимателен, не спеши, проверь всё вокруг. Я тебе уже говорил, что большинство разведчиков сыпятся на связи.

— Сделаю пару кругов, я уже всё продумал: зайду к портному и в аптеку, — ответил я. — Книппер порекомендовал мастера на Фридрихштрассе, это рядом с букинистическим магазином. А в аптеке прикуплю бинтов, йода, стрептоцида. На всякий случай. Мало ли.

— Добро, — кивнул Петр. — А я к самому Книпперу схожу, куплю белье и новый комплект формы. А то в этом виде уже неприлично. Потом прогуляюсь по Кайзерштрассе, воздухом подышу… Надо, чтобы местные патрульные меня получше запомнили.

Мы допили чай, помыли посуду, убрали ее в шкаф. Валуев сходил в ванную, пощупал трубы.

— Вода уже теплая, — сказал он. — Иди первым!

«Санблок» был относительно просторным, с большой чугунной ванной на львиных лапах, с потрескавшимся белым эмалевым покрытием. Над ней висел медный кран, из которого текла горячая вода — от котла. Рядом торчал кран с холодной водой. Смесителя не было — смешивать воду предполагалось прямо в ванне. Я заткнул сливное отверстие деревянной пробкой, открыл оба крана, и помещение резко наполнилось белым паром. Поболтав рукой в воде, проверяя температуру, слегка убавил напор в горячем кране.

— Глянь в том шкафчике, — ткнул пальцем Петр. — Я там мыло видел.

В крохотном шкафчике над зеркалом действительно обнаружились два куска мыла в вощеной бумаге. Я взял один, понюхал. Пахло чем–то сладким, ярким, летним, совсем не сочетаясь с зимним, военным Минском. На этикетке было написано «Земляничное», фабрика «Свобода».

Я разделся, с наслаждением забрался в горячую воду. Тело буквально застонало от удовольствия, тепло проникло в каждую клеточку, расслабило мышцы, смыло усталость. Полежав неподвижно пять минут, я со вздохом (хотелось поваляться хотя бы полчасика) принял сидячее положение и начал намыливаться ароматным мылом, постепенно покрываясь «шапкой» густой пены. Кое–как сполоснувшись, жалея об отсутствии душевого рожка, снова тяжело вздохнул, и вылез из ванны. Вытерся жестким махровым полотенцем, которое нашлось на вешалке, выдернул пробку из сливного отверстия, и начал одеваться.

— Петя, иди, — позвал я. — Вода отличная.

Валуев пошел мыться, а я вернулся в комнату, надел мундир, достал из кармана «Браунинг», проверил, убрал обратно. Потом вынул из кобуры «Парабеллум», повторил процедуру. Привычка, доведенная до автоматизма.

Петя тоже не стал «разлеживаться» и вышел минут через десять, разрумянившийся, с мокрыми волосами.

— Эх, хорошо, — сказал он довольно. — Словно сто лет так не мылся.

Он оделся, причесался перед зеркалом, тоже проверил оружие. Мы вышли из квартиры, заперли дверь. На лестничной площадке было холодно, уже традиционно воняло сыростью и кошками. Спустились во двор.

— Ну, двинулись, — довольно громко сказал Валуев по–немецки, останавливаясь у подъезда. — Встречаемся здесь, в два часа дня. Удачи, Вернер!

— И тебе удачи, Клаус, — кивнул я.

Мы разошлись в разные стороны. Петя направился в центр, к Кайзерштрассе, а я к Фридрихштрассе. Мороз снова взялся за щеки, пощипывал нос. Солнце поднялось выше, но грело по–прежнему слабо. Зато снег искрился так, что глазам было больно. Я шел не спеша, внимательно, но незаметно осматриваясь, машинально запоминая каждый переулок, каждую подворотню.

Город уже давно проснулся. По улицам ходили люди — в основном немцы, военные и гражданские, спешащие по делам. Местные жители попадались реже — они жались к стенам, старались не смотреть в сторону оккупантов, быстро проскальзывали мимо. На углах стояли парные патрули — солдаты с винтовками на плече, притоптывающие ногами на морозе.

На Фридрихштрассе было потише, чем на бывшей улице Ленина. Дома здесь стояли старые, дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой, с высокими окнами и остатками лепнины на фасадах. На многих зданиях виднелись следы от осколков — память о летних бомбардировках.

Почти сразу я увидел вывеску «Buchhandlung. Antiquariat». Она висела на небольшой одноэтажной пристройке возле пятиэтажного доходного дома. В витрине несколькими стопками лежали книги, корешками наружу. Вокруг было безлюдно — ни подозрительных личностей, ни припаркованных машин с пассажирами внутри. Я прошел мимо, не останавливаясь, к следующему строению и толкнул дверь первого попавшегося магазина, украшенную надписью «Apotheke» и жестяным знаком — змеей, обвивающей чашу. Помещение аптеки оказалось небольшим, с одним окном, в котором были выставлены стеклянные банки с разноцветными жидкостями — красной, синей, зеленой. Интерьер был уютным и

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказала она с северонемецким акцентом. — Чем могу помочь?

— Доброе утро, фрау… — я вопросительно посмотрел на неё.

— Мюллер, — представилась она. — Грета Мюллер. Я хозяйка этой аптеки.

— Очень приятно, фрау Мюллер. Мне нужны кое–какие медикаменты. В дорогу, так сказать. Мало ли что случится.

— Понимаю, — кивнула она. — Что именно?

— Бинты стерильные, две упаковки. Йод, один флакон. Стрептоцид, если есть. И аспирин.

Фрау Мюллер прошлась по аптеке, ловко доставая с полок нужное. Движения её были точными, привычными — чувствовалось, что она много лет занимается торговлей медикаментами.

— Стрептоцид есть, — сказала она, кладя на прилавок небольшую коробочку. — Хорошее средство. Отлично заживляет раны. А аспирин — пожалуйста. Бинты, йод. Всё, как вы просили. Сорок пять рейхсмарок.

Я отсчитал купюры.

— Вы недавно в Минске, герр лейтенант? — спросила она, упаковывая покупки в бумагу. — Я что–то не припоминаю вас.

— Да, прибыл на днях, — ответил я. — Из госпиталя. Лежал с ранением, а здесь в отпуске.

— Понимаю, — вздохнула она. — Война. Мой старший сын тоже долго лежал в госпитале. Был ранен под Киевом, в августе. Ему раздробило обе ноги — русский танк проехал прямо по нему.

— Сожалею, — сказал я, внутренне порадовавшись. — Он поправился?

— Увы, ноги пришлось ампутировать. Слава богу, что остался жив, — фрау Мюллер перекрестилась. — Сейчас он дома, в Гамбурге. Муж за ним ухаживает. У мужа подагра, он плохо ходит, потому и остался в Германии. А я здесь, в Минске. — Она развела руками. — Здесь есть возможность неплохо заработать, хотя, конечно, жить тут рискованно. Мы копим деньги на протезы для сына. Хотим приобрести хорошие, чтобы он сам мог передвигаться. А они дорогие, сами понимаете.

— Понимаю, — кивнул я, сожалея, что ее «сыночка–корзиночка» не сдох в муках.

— А младший сын Дитер до сих пор воюет. Он лейтенант, служит в штабе дивизии под Оршей, — Фрау Мюллер тепло, по–матерински улыбнулась. — Иногда навещает меня, когда приезжает в штаб Группы армий с поручениями от командира. Редко, но всё же. Я всегда молюсь за него.

— Дай бог ему здоровья, — сказал я, в душе желая этому фашисту поскорее поймать русскую пулю. — Фрау Мюллер, вы не подскажете, где здесь мастерская портного Целлера? Мне рекомендовали его как лучшего мастера военной одежды.

— О, герр Целлер! — оживилась аптекарша. — Да, конечно. Он действительно лучший. Его мастерская здесь недалеко. Пройдете через арку во двор, там увидите двухэтажный дом с двумя входами. Вам в левую дверь.

— Спасибо, фрау Мюллер, — поблагодарил я. — Всего доброго.

— И вам удачи, герр лейтенант. Заходите, если что понадобится.

Я вышел из аптеки, сжимая в руке небольшой бумажный сверток с медикаментами. Мороз снова ударил в лицо. Пройдя по указанному маршруту, я нашел искомую мастерскую. Без подсказки хрен бы я ее обнаружил — небольшая табличка с надписью «Schneiderei. Carl Zeller. Militärbekleidung» висела так, что со стороны ее было не видно. Вероятно, что место обитания портной не особо афишировал.

Внутри мастерская оказалась очень большой и неуютной, напоминая склад мануфактуры. Повсюду висели мундиры на плечиках, и лежали рулоны сукна разных цветов — серо–зеленого, мышино–серого, синего. На больших столах, перепачканных мелом, в беспорядке валялись разнокалиберные ножницы и выкройки. В глубине помещения, за швейной машинкой «Зингер», сидел сгорбленный старичок в клетчатом жилете и с портновским «сантиметром» на шее. От входа я видел только его макушку с редкими седыми волосами, зачесанными на прямой пробор. При моем появлении старик поднял голову, и я увидел его лицо — сморщенное, как печеное яблоко, с большими очками в роговой оправе.

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказал он скрипучим голосом, с нотками недовольства, что его оторвали от работы. — Чем обязан?

— Доброе утро, герр Целлер, — ответил я вежливо. — Мне нужен новый мундир.

Старик окинул меня критическим взглядом и произнес с язвительной улыбкой:

— Месяца через три вас устроит? У меня очень много заказов, очень!

— Обратиться к вам мне рекомендовал герр Книппер! — я «выложил на стол» неубиваемый козырь.

При упоминании Книппера лицо старика изменилось. Недовольство исчезло, сменившись чем–то вроде уважения.

— А, так это вы фронтовик с множеством наград, недавно приехавший прямо из госпиталя? Ганс вчера рассказывал о вас, — сказал Целлер, и голос его потеплел. — Проходите, герр лейтенант, проходите.

Портной встал из–за машинки, и я увидел, какой он маленький и сухонький — ростом мне едва до плеча. Но двигался старичок быстро и уверенно.

— Раздевайтесь, пожалуйста, — сказал Целлер, помогая мне снять шинель. — Я сниму мерку. Вы знаете, у меня действительно множество заказов, но для друга Ганса я сделаю исключение.

— Я буду вам очень благодарен, если пошьете быстро, — ответил я, снимая мундир. — Сами видите — моя форма старая, потертая, а здесь надо выглядеть прилично.

— Понимаю, понимаю, — закивал Целлер, снимая с шеи сантиметровую ленту. — На фронте вам было не до красот. Давайте–ка посмотрим, что у нас тут.

Он начал снимать мерки, ловко орудуя лентой, записывая результаты карандашом в маленький блокнотик.

— Плечи широкие, — бормотал он себе под нос. — Грудная клетка — объемная. Талия узкая. Сложная фигура, почти треугольник. Под сорок восьмой размер, но с большой корректировкой…

Он отложил «сантиметр» и блокнот, окинул меня придирчивым взглядом и вынес резюме:

— Я сошью вам такой мундир, что штабные крысы удавятся от зависти! Он будет сидеть на вас, как влитой.

— Спасибо, герр Целлер, — сказал я. — Я очень признателен.

— Пустяки, — отмахнулся он. — Для фронтовика ничего не жалко. Я сам старый солдат, Первую мировую прошел, под Барановичами получил ранение. Так что, знаю, что такое окопы и госпитали. — Он вздохнул, покачал головой. — Война — это всегда грязь, кровь и смерть. Но военные всё равно хотят выглядеть красиво.

— Вы правы, герр Целлер, — согласился я и пошутил: —

— Завтра утром, приходите на примерку, — сказал он неожиданно. — К одиннадцати часам. Я постараюсь сделать быстро. Через три дня заберете готовый мундир. Устроит?

— Вполне, — обрадовался я. — Спасибо огромное.

— Не за что, герр лейтенант, — старик повесил «сантиметр» на шею, спрятал блокнот в карман жилета. — Завтра в одиннадцать. Я буду ждать.

Я оделся, поблагодарил портного еще раз и вышел из мастерской. Оставалось последнее дело, но — самое важное на сегодня. Я вышел на Фридрихштрассе, осторожно оглядываясь по сторонам. Возле букинистического магазина по-прежнему никого не было. Если за магазином и следили, то очень профессионально, и со стационарных постов в соседних домах.

Решив, что надо рисковать, я толкнул дверь под вывеской «Buchhandlung. Antiquariat», и над входом звякнул традиционный колокольчик — приглушенно, словно треснутый.

Магазин оказался довольно большим — квадратов пятьдесят, не меньше. Высокие, до потолка, полки вдоль стен, плотно заставленные книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением. В центре зала стояли невысокие, примерно по грудь, стеллажи, тоже забитые книгами. Пахло старой бумагой, типографской краской, переплетным клеем и еще чем–то неуловимо уютным.

За прилавком, спиной к стене, лицом к входу, сидел мужчина и читал книгу. При моем появлении он неторопливо поднялся.

Высокий, плотного телосложения, с крупными руками и широкими плечами — такие плечи бывают у людей, привыкших к физическому труду, а не к сидению за прилавком. Одет в добротный, но старомодный костюм–тройку темно–серого цвета, при галстуке. Лицо выразительное, с резкими, мелкими чертами. Темные глаза — цепкие, спокойные, внимательные. Нос крючком, но без горбинки. Короткая стрижка, волосы черные с проседью, небольшая бородка и усы — аккуратные, ухоженные. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, хотя по описанию Ткаченко он был немного моложе.

Александр Игоревич Кофманн, оперативный псевдоним «Пастор», смотрел на посетителя без всякого подобострастия, привычного для «фольксдойче» при виде немецкого офицера, и я чувствовал, как его взгляд буквально просвечивает меня насквозь. Так смотрят люди, прошедшие войну, привыкшие адекватно оценивать опасность.

— Доброе утро, герр лейтенант, — сказал он звучным, глубоким баритоном. — Чем могу быть полезен? Вы ищете что–то конкретное? — По–немецки он говорил чисто, без акцента, но слишком правильно, «книжно» — так говорят люди, выучившие язык по учебникам, а не в разговорах.

— Доброе утро, — ответил я, оглядывая полки. — Да, ищу. Хочется почитать что–то легкое, про приключения. Что–нибудь для отдыха.

Кофманн задумался, на мгновение прикрыв глаза. Потом снова посмотрел на меня.

— Я прошу прощения, герр лейтенант, но легкую литературу вы можете купить в солдатском магазинчике у вокзала, — сказал он спокойно. — Там большой выбор такого чтива. Драки, погони, эротика. У меня, как видите, только серьезные книги. — Он обвел рукой стеллажи. — История, философия, классика. Для отдыха — не подойдет.

Я кивнул, сделал вид, что раздумываю, и спросил, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения:

— А у вас есть роман «Степной волк» Германа Гессе? Мне однополчанин рекомендовал. Говорил, интересная книга.

Кофманн, услышав первую часть пароля, помолчал несколько секунд, перед тем, как ответить.

— Увы, герр лейтенант. Последний экземпляр я продал месяц назад. Но могу предложить Генриха Манна. «Молодые годы короля Генриха IV». Тоже неплохая книга.

Отзыв был верным.

— Это про историю французских королей? — спросил я, озвучивая вторую часть пароля.

Кофманн чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ.

— Генрих IV не был французом, — сказал он. — Он был наваррцем.

Опознование закончилось. Передо мной действительно стоял наш связник.

Я протянул руку через прилавок. Кофманн ответил — рукопожатие у него было крепким.

— Я ждал вас два дня назад, — сказал он тихо, переходя на русский язык.

— Пришлось попетлять, — ответил я так же тихо. — Проверить, нет ли «хвоста». Осторожность никогда не помешает.

— Правильно, — кивнул Кофманн. — Чем могу помочь? Жилье, оружие, деньги, связь? Всё, что нужно.

— Пока ничего, кроме связи, — ответил я. — Доложите командованию своим шифром, что мы прибыли благополучно и приступили к работе. Пусть в Центре знают — всё идет по плану.

— Понял, — коротко ответил Кофманн. — Сделаю.

Я помолчал, обдумывая следующую просьбу. Надо было сформулировать её так, чтобы не раскрыть численность и состав группы. Связнику не обязательно знать, сколько нас и кто мы. Чем меньше знает один человек — тем безопаснее для всех.

— Через несколько дней мне понадобятся две квартиры в жилых домах общего пользования. Они должны быть расположены в разных концах города, — сказал я. — Там необходимо оставить небольшие запасы еды и воды, из расчета на три дня. А еще — медикаменты, перевязочные средства.

Кофманн слушал внимательно, чуть склонив голову.

— Сделаем, — сказал он. — В городе сдается много пустующих квартир. Ещё что–то?

— Да, — я помедлил. — И еще будет нужен небольшой частный дом в пригороде. С подвалом. В котором можно держать… пленников. Это не к спеху, вам на поиск — неделя. Стоит ли говорить, что всё жилье должно быть с нелюбопытными соседями?

Кофманн вздохнул, провел рукой по бородке.

— С этим сложнее, — сказал он задумчиво. — В пригороде всё на виду. Но попробуем. Есть у меня одна мыслишка… Послезавтра заходите, скажу точнее.

— Хорошо, — я оглянулся на дверь. — Зайду примерно в это же время.

— Подождите, — Кофманн протянул руку к полке и снял с неё книгу в темном переплете. — Возьмите. Для отвода глаз.

Я посмотрел на обложку: «Heinrich Mann. Die Jugend des Königs Henri Quatre». Эту книгу я читал в юности, на русском, конечно же. Тем интереснее будет перечитать на языке оригинала.

— Сколько? — спросил я, доставая бумажник.

— Три марки.

Я отсчитал деньги, взял книгу. Кофманн спрятал купюры в карман, и мы обменялись коротким рукопожатием.

— Будьте осторожны, в городе много коллаборационистов, — сказал он тихо. — Не доверяйте никому. Мне — можно!

— Спасибо за предупреждение, — кивнул я. — До встречи!

Колокольчик над дверью глухо брякнул, выпуская меня на мороз. Я быстро пошел по Фридрихштрассе в сторону Юбилейной, прижимая к груди книгу. На душе было спокойно — связь установлена, первая задача выполнена. Теперь оставалось ждать и работать.

Я прошел около квартала, и вдруг увидел идущего мне навстречу мужчину с пышными седыми усами. Прохожий был

Богатый немецкий коммерсант, преуспевающий делец, каких много в оккупированных городах. Ни за что не скажешь, что под этим роскошным нарядом скрывается бывший полковник Русской Императорской Армии, а ныне старший лейтенант Красной Армии Игнат Михайлович Павленко, собственной персоной. Выглядел дед Игнат весьма представительно, если не сказать, — авантажно.

Наши взгляды встретились на одно мгновение. Павленко скользнул по мне глазами — сначала равнодушно, как по пустому месту, но потом в них мелькнуло узнавание. Он не стал кивать, улыбаться или как-либо по-иному демонстрировать знакомство. Старик лишь едва заметно смежил веки и спокойным шагом прошествовал мимо. Мы разминулись, как два незнакомца, и каждый двинулся своей дорогой.

В квартиру я вошел ровно в два часа. Петр уже был дома — сидел в гостиной, разбирал покупки. На столе лежали несколько распакованных бумажных свертков, в которых виднелись носки, майки, трусы. Новый мундир и брюки висели на спинке стула — неужели с первого захода нашелся комплект его размера?

— А, пионер, наконец-то! — сказал Валуев, увидев меня. — Я уж хотел тебя искать. Как успехи?

— Выполнил все пункты программы, — ответил я, снимая шинель и вешая её в прихожей. — И даже, можно сказать, перевыполнил.

— Ну-ка, давай, рассказывай, — Петр кивнул на стул. — Садись, перекуси. Я колбасы купил свежей, хлеба, сыра. И пива взял пару бутылок.

Я сел за стол, налил себе темного, густого, с шапкой пены напитка. Отпил глоток — пивасик было отличным, холодным, чуть горьковатым. Валуев нарезал колбасу, хлеб, сыр, пододвинул ко мне.

— Ну? — спросил он коротко, садясь напротив.

— Заходил к «Пастору». Всё чисто, — ответил я, жуя бутерброд. — Магазин приличный, книг много. Я проверил окружение — никого подозрительного. Зашел, назвал пароль, он отозвался правильно. Познакомились. Внешность — точно по описанию Ткаченко. Высокий, плотный, плечистый. Одет прилично, по–немецки говорит. Рукопожатие крепкое.

— О чем говорили? — спросил Валуев.

— Я дал задание: доложить в Центр его собственным шифром, что мы прибыли благополучно и приступили к работе. Попросил подготовить две квартиры в разных концах города — с запасом еды, воды, медикаментов на три дня. И еще — частный дом в пригороде, с подвалом. Сказал, что это не срочно, можно за неделю.

— Как он отреагировал?

— Спокойно. Сказал «сделаем». А насчет дома сказал, что сложнее, но попробует. Просил зайти послезавтра — скажет точнее.

Валуев откинулся на спинку стула, расслабился, налил себе пивка.

— Молодец, всё верно сделал, — резюмировал он. — А почему ты про перевыполнение сказал?

— Когда я вышел от «Пастора» и пошел по Фридрихштрассе, то встретил Игната Михайловича. — Ответил я.

Валуев удивленно поднял брови.

— Павленко?

— Он самый. Шел по улице мне навстречу. Одет как богатый коммерсант, в кашемировое пальто с меховым воротником. Мы встретились взглядами, но даже не кивнули друг другу. Просто разошлись.

— Правильно, — одобрил Валуев. — Нечего вам пока вместе светиться. До поры, до времени. Потом найдем обоснованный для окружающих повод для «знакомства».

— Я тоже так думаю, — кивнул я. — Хорошо бы, нас «познакомили» какие-нибудь «общие знакомые» — тогда вообще подозрений не будет.

— Минск — это «большая деревня», — усмехнулся Валуев. — У нас будет куча вариантов для встречи.

Он отрезал кусок сыра, положил на хлеб, откусил. Прожевал, запил пивом.

— Значит так, — сказал он, помолчав. — Я сегодня вечером пойду в «Варьете», расширю круг общения, так сказать… А тебе надо за ужином с Вондерером в «Норде» встретиться. Пусть доложит, что накопал по планам своего отдела. И спроси его про Корфа. Штурмбанфюрер Корф — это главная опасность. Надо понять, что он тут делает и чем дышит.

— Ага, как с этой гнидой безносой общаться — так это пионер! А как в бордель — так Петя! А давай наоборот? — пошутил я.

— А ты справишься, пионер? — усмехнулся Валуев, но потом посерьезнел. — Я же туда не развлекаться, а работать иду.

— Не перетрудись, работничек! — сказал я и рассмеялся. — Мозоль на рабочем органе не натри!

— Шутки у тебя, пионер… — улыбнулся Петр. Залпом допил пиво, поставил стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. — Отдыхай пока. Успеешь на самое дно нырнуть. Еще и надоест.

Я подошел к окну, выглянул на улицу. Несмотря на обеденное время, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово–розовые тона. Снег на крышах горел оранжевым светом, длинные тени тянулись через улицу. Где–то вдалеке лаяла собака, слышались приглушенные расстоянием голоса.

Минск жил своей странной жизнью. Где–то в подвалах сидели голодные люди, боящиеся выходить на улицу. Где–то в ресторанах пили шнапс и ели мясо немецкие офицеры. А мы, маленькая группа разведчиков, пытались изменить эту реальность. Хотя бы чуть–чуть. Хотя бы настолько, чтобы приблизить тот день, когда всё это кончится.

Я отошел от окна, сел в кресло, раскрыл книгу, которую купил у «Пастора» и начал читать, но строчки расплывались перед глазами. Слишком много событий для одного дня. Слишком много напряжения, которое не отпускает ни на минуту.

Я закрыл книгу, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Валуев сидел у стола, чистил «Парабеллум» — методично, спокойно, как заправский мастер. В комнате было тепло, печка гудела, разгоняя холод. За окном медленно сгущались февральские сумерки.

Скоро вечер. Скоро новая встреча. Новая игра со смертью.

Глава 7

6 февраля 1942 года

Вечер

Валуев крутился перед маленьким зеркалом в прихожей, пытаясь в тусклом свете десятиваттной лампочки разглядеть себя со всех сторон. Новый мундир, купленный утром на Кайзерштрассе, сидел на нем отлично — ткань не обтягивала его могучие плечи, не трещала на груди и спине, как на старом. Удивительно все-таки, где Книппер достал комплект формы такого большого размера.

— Ну как? — спросил Петя, поворачиваясь ко мне. — Не стыдно перед барышнями появиться?

— Да ты просто образец немецкого унтер–офицера, — ответил я, откладывая книгу и окидывая товарища внимательным взглядом. — Хоть сейчас на плакат «Стань гордостью Вермахта!»

Валуев хмыкнул, поправил воротник.

— Это хорошо!

Я тихо засмеялся — это у Пети так проявляется «синдром прапорщика».

— Ты главное швабский акцент не забывай включать, — посоветовал я.

— Учи ученого, — отмахнулся Петр.

Он надел шинель, опоясался, подошел к столу, взял «Парабеллум», машинально проверил магазин и предохранитель, убрал пистолет в кобуру. В карман брюк положил «Вальтер».

— Ладно, пионер, я двинул. Ты когда вернешься?

— Часам к десяти.

— Добро. Встречаемся здесь. Если что — уходи из города по запасному маршруту.

— Ты там в «Варьете» особо не увлекайся, — усмехнулся я. — И про презервативы не забудь. А то намотаешь чего-нибудь на конец.

Валуев уже взялся за ручку двери, но обернулся, сверкнув глазами.

— Шутки у тебя, пионер, одна другой хлеще. И где ты такого нахватался?

— Книжек много разных прочитал, — я снова взял в руки томик Манна и демонстративно раскрыл его на середине.

— Ну–ну, книгочей, — Петр открыл дверь, вышел на лестничную площадку и громко сказал по-немецки, чтобы услышала соседка: — Хорошего отдыха, Вернер!

Дверь захлопнулась. Я остался один. Несколько минут посидел неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам Валуева и легкому шебуршанию в соседней квартире — пани Ядвига явно «тёрла» уши в прихожей. Потом встал, надел свой старенький потертый мундир, тщательно застегнул все пуговицы, надвинул на левую бровь фуражку, придавая себе вид «лихой и придурковатый», оглядел себя в зеркале. Отражение посмотрело на меня усталыми глазами молодого, лет двадцати, лейтенанта Вермахта, с жесткой складкой у губ. Именно таким и должен быть фронтовик, прошедший через ад Восточного фронта.

Я проверил «Браунинг» и «Парабеллум», облачился в шинель, махнул обувной щеткой по сапогам, сказал сам себе «С богом», и вышел.

На улице уже давно стемнело. Февральский вечер опустился на Минск быстро, как падает тяжелая портьера в конце спектакля. Фонари на Юбилейной горели редко, словно немцы экономили электричество, зато ресторан «Норд» встретил меня потоками яркого света. Давешний швейцар у входа вытянулся, кивнул, словно старому знакомому, предупредительно распахнул передо мной дверь.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — приветствовал он меня. — Рад снова вас видеть!

— Добрый вечер, любезный, — барственно бросил я, кладя в ладонь швейцара купюру в пять марок.

Внутри привычно пахло дорогим табаком и еще чем–то сладким — вроде свежеиспеченного печенья. Я снял шинель, фуражку, перевесил ремень с кобурой на мундир, расправил складки, провел рукой по волосам и прошел в зал.

В сравнении со вчерашним вечером посетителей оказалось мало. Возможно, время еще было слишком раннее — около шести. Сейчас в зале сидело всего три–четыре небольших компании. За столиком у окна расположились два пожилых майора с рюмками шнапса в руках — уже изрядно набравшихся, судя по неловким движениям. У рояля на небольшой эстраде сегодня сидел пожилой пианист в смокинге и наигрывал что–то негромкое.

Я на полном автомате выбрал столик в углу, с хорошим обзором. Сел лицом к двери, спиной к стене. Официант — молодой парень в белой рубашке и черном жилете — подошел мгновенно, словно вырос из–под земли.

— Добрый вечер, герр лейтенант. Что желаете?

— Пиво, — сказал я. — Темное. И гренки с сыром.

— Слушаюсь.

Он исчез так же быстро, как появился. Я откинулся на спинку стула, положил руки на стол, расслабился. Пианист заиграл что–то из старых немецких шлягеров — кажется, «Lili Marleen». Мелодия плыла по залу, создавая атмосферу уюта и фальшивого спокойствия.

Фон Вондерер появился минут через десять, сразу же целенаправленно двинувшись к своему постоянному столику, в отгороженный ширмами «кабинет». Он пришел не один — с ним был Эрик Мертенс. «Доберман» окинул зал быстрым, цепким взглядом, сразу увидел меня, и кивком подбородка указал шефу на мое присутствие. Майор резко остановился, медленно повернул голову в мою сторону.

Даже на таком расстоянии я увидел, как дернулось лицо абверовца. Черная повязка на месте носа делала его выражение почти гротескным — ненависть и ярость казались гримасой веселья. Вондерер что–то коротко сказал Мертенсу. Тот бросил на меня еще один взгляд и прошел в «кабинет» один. А майор решительно направился к моему столику.

Он шел медленно, с достоинством, как и подобает немецкому офицеру. Форма сидела на нем безупречно, сапоги, начищенные до зеркального блеска, отбрасывали на мебель «зайчики». Только «черный квадрат» на его арийской морде нарушал гармонию.

— Добрый вечер, герр лейтенант, — сказал он, останавливаясь у моего столика. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, каких усилий ему это стоит — майора буквально трясло от ненависти. — Не возражаете, если я присоединюсь?

— Прошу, герр майор, — я указал на стул напротив. — Буду рад компании.

Вондерер изящно сел. Жестом подозвал официанта.

— Коньяк. Французский.

— Слушаюсь, герр майор, — официант вопросительно посмотрел на меня, я в ответ молча отхлебнул пивасика и громко хрустнул гренкой, показывая, что вполне удовлетворен своим бухлишком и «повышать градус» не собираюсь.

Официант, правильно поняв мой бессловесный посыл, умчался. А фон Вондерер уставился на меня, как пишут в романах, «пылающим взором», словно пытаясь прожечь на теле дырки. Я выдержал его ментальный напор, не отводя глаз.

— А ты наглец, Игорь, — тихо сказал майор по–русски. — Невероятный наглец. Явиться в ресторан, где бывает половина офицерского корпуса Минска…

— Ты предлагаешь мне сидеть в квартире и читать книги, милый Вольфганг? — так же тихо ответил я, но на своем безупречном немецком с берлинским выговором. — Я же лейтенант Вермахта. Имею право посещать общественные места.

— Ты русский агент! — прошипел Вондерер, наклоняясь через стол. — И если кто–то узнает…

— То ты отправишься со мной, — перебил я спокойно. — И вообще, откуда столько страсти, милый Вольфганг? Веди себя спокойно, как профессионал.

Принесли коньяк в снифтере — пузатом бокале на низкой ножке. Вондерер мгновенно высосал янтарную жидкость, как тепленькое молочко и жестом велел официанту повторить. Второй бокал появился на столе через минуту. Майор к тому времени успел немного успокоиться и перестал сверлить меня своими буркалами. Но доброго совета — вести себя, как профи, не послушался.

— За упокой души твоей… матери,

Я не дрогнул. Только внутри все сжалось в тугой, холодный узел.

— За здоровье твоей матушки, милый Вольфганг, — ответил я, чокаясь стаканом с пивом. — Надеюсь, к тому времени, когда Красная Армия захватит Берлин, она будет еще жива.

Вондерер дернулся, как от удара. Коньяк плеснулся через край бокала. Он поставил его на стол, вытер руку салфеткой.

— Ты… ты…

— Я что? — я сделал большой глоток. Пиво было отличным — слегка горьковатым, с мягким послевкусием жженой карамели. Вот чего не отнять у поганых фрицев, так это умения варить пиво. — Ты, мразь, убил мою мать. У меня есть к тебе счет. Но я профессионал и умею отделять личное от служебного. А ты, милый Вольфганг?

Фон Вондерер молчал, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели.

— Ладно, хватит длинных прелюдий, приступим непосредственно к акту, — сказал я, ставя стакан. — Ты что–то хотел мне сказать? Или просто подошел поздороваться?

Вондерер сделал глубокий вдох, потом еще один. Видно было, как он берет себя в руки. Наконец, справившись с эмоциями, он заговорил:

— Вчера вечером Эрик Мертенс опознал тебя. У него замечательная память на лица.

— Вот как? — я поднял бровь. — И что же?

— Мне пришлось сказать ему, что ты был завербован покойным оберлейтенантом Вайсом после нашего… отъезда из Смоленска. И здесь ты выполняешь задание, изображаешь фронтовика, чтобы соответствовать легенде.

Я усмехнулся.

— Какая чушь. И он повелся?

— Эрик не дурак, но мне он верит. Пока верит. — Вондерер посмотрел на меня с ненавистью. — Ты понимаешь, что наделал? Ты засветился. Если Эрик поймет, что его водят за нос, он через мою голову доложит начальству. И тогда…

— Воспитание подчиненных — твоя зона ответственности, Вольфганг, — перебил я холодно. — Нечего на меня кивать. Это ты должен сделать так, чтобы Мертенс молчал и не совался куда не надо. А если он начнет проявлять инициативу… — я помолчал. — То всегда можно решить проблему радикально.

Вондерер дернулся.

— Ты предлагаешь убить моего помощника?

— Я ничего не предлагаю, — я цинично улыбнулся и деланно-расслабленно откинулся на спинку стула. — Я лишь напоминаю, что на войне все средства хороши. Моя задача — получить необходимые сведения. А твоя — обеспечить, чтобы мне никто не мешал. В том числе Мертенс.

Вондерер залпом выпил коньяк. Потом посмотрел на меня — уже спокойнее, хотя ненависть в глазах никуда не делась.

— Отпустило? — заботливо спросил я, хотя мне хотелось проковырять под его черной повязкой еще парочку дырок. — Мне необходима кое-какая информация прямо сейчас!

— Что ты хочешь знать?

— Меня интересует Корф. — Я подался вперед. — Штурмбаннфюрер СС Аксель Корф. Кто он такой? Зачем прибыл в Минск? Насколько он опасен?

Фон Вондерер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и голос его звучал ровно, твердо — чувствовалось, что он привык составлять характеристики «объектов».

— Аксель Корф, сорок лет. Штурмбаннфюрер СС. Спецпредставитель РСХА по борьбе с городским подпольем, личный порученец обергруппенфюрера Рейнхарда Гейдриха. До войны — призер Олимпийских игр в Берлине, бронзовая медаль по вольной борьбе. — Вондерер усмехнулся. — Любит рассказывать, что вышел из пролетариата, но на самом деле его отец — высокооплачиваемый инженер–химик на заводе BASF. Корф умен, хитер и очень опасен. Он не из тех тупых эсэсовцев, которые думают только мускулами. У него аналитический склад ума, и он умеет ждать.

— Зачем он здесь?

— РСХА известно, что в Минске действует хорошо законспирированная подпольная сеть. А может и не одна. Регулярно работают сразу две радиостанции, каждая со своим шифром. Корфу поручено вычислить и ликвидировать эту организацию.

— И как он собирается это делать?

— Сейчас у него нет конкретных зацепок, — Вондерер пожал плечами. — Он пока наводит порядок в филиале службы контрразведки «Восток». Создает систему тотальной слежки. Вербует осведомителей среди местных, внедряет агентов, проверяет всех, кто вызывает подозрение. Он работает методично, как машина.

— А каковы твои отношения с ним?

— Я обязан делиться с ним любой информацией, — Вондерер криво усмехнулся. — Формально мы на равных, начальники отделов в одном звании, но фактически он имеет право запрашивать любые данные. И если он заподозрит, что я что–то скрываю…

— Он заподозрит, если ты будешь нервничать, — перебил я. — Так что держи себя в руках, майор. И продолжай работать в обычном режиме. Корф пока не знает, где искать. Значит, у нас есть время.

Вондерер кивнул, но я видел, что он сомневается в моих словах.

— Вернемся к вчерашнему вопросу, — сказал я. — Ты подготовил сведения, которые я просил?

— Это займет время, — отведя глаза в сторону, ответил Вондерер. — Мне нужно получить доступ к документам, с которыми обычно работают подчиненные. Если я начну проявлять излишний интерес, это вызовет подозрения.

— Не неси чепухи, Вольфганг! — сказал я жестко. — Ты — начальник, они — дураки. Прикажи и они в зубах притащат тебе нужные данные в красивых папочках с цветными ленточками. Или придумай другой способ, раз ты распустил своих солдат. Мне все равно, как ты добудешь информацию. Но через два дня она должна быть у меня. Послезавтра встречаемся в кафе «Линденалле» в десять утра.

Вондерер молчал, сжимая пустой бокал.

— Всё, свободен! — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Вали отсюда.

Майор медленно встал, поправил мундир. На секунду задержался, глядя на меня сверху вниз.

— Ты думаешь, что держишь меня на крючке, — тихо сказал он. — Но у меня есть определенная свобода маневра. Я мог бы сдать тебя в любой момент. Просто указать пальцем тому же Корфу. Знаешь, Игорь, он уже интересовался тобой. Спросил вчера: «Кто этот молодой лейтенант с наглым выражением лица?»

— И что ты ответил? — усмехнулся я.

— Сказал, что ты фронтовик, только из госпиталя. Что ты проверенный человек, я познакомился с тобой в декабре в Смоленске, под русскими бомбами. Но если я скажу другое…

— Скажешь другое — и твоя расписка уйдет в Берлин, — перебил я. — И тебя будет ждать не пуля, а медленная смерть. Ты ведь сам мне рассказывал, как твои коллеги работают с предателями. Сначала вырывают ногти, потом выкручивают суставы, потом…

— Заткнись, щенок! — прошипел Вондерер побелевшими

— Иди уже, Вольфганг, накати еще коньячку, успокой нервишки! — я махнул рукой. — Но запомни главное: я не блефую. Мне терять нечего, в этом ты уже мог убедиться. А вот тебе — есть!

Вондерер постоял еще секунду, потом резко повернулся и ушел в свой «кабинет». Я проводил его взглядом, и тут внезапно заметил мужчину в штатском, сидящего неподалеку, за два столика от моего. Ему было около сорока лет, худощавый, с седыми висками, в дорогом темно-синем костюме, с непривычно ярким галстуком типа «Пожар в Африке», как у стиляг шестидесятых годов. На пальце блестело массивное золотое кольцо с печаткой. Мужчина внимательно разглядывал меня. Поняв, что его любопытство не осталось без внимания, «стиляга» быстро опустил глаза, уткнувшись в скатерть. А потом вдруг резко поднялся, бросил на стол несколько купюр — явно больше, чем стоил ужин — и, не оглядываясь, направился к выходу, слегка прихрамывая.

И вдруг меня кольнуло — я его где–то видел. Точно видел. Но где? Когда?

Я перебирал в памяти лица, встреченные за последние дни. Нет. За последние месяцы. В Москве? В Смоленске? В поезде?

— Герр лейтенант! — раздалось вдруг сбоку. — Какая встреча!

Я обернулся. К моему столику, широко улыбаясь, направлялся фельдфебель Хофмайер. Он был слегка навеселе — глаза блестели, щеки раскраснелись.

— Добрый вечер, Генрих, — поздоровался я. — Присаживайтесь.

— О, с удовольствием! — Хофмайер плюхнулся на стул, где только что сидел Вондерер. — А я смотрю, вы тут с майором Вондерером беседовали! Вы с ним знакомы?

— Оказалось, что мы друг друга знаем. Встречались в Смоленске, — ответил я осторожно. — Я не сразу узнал его с этой повязкой.

— А, наверное, во время декабрьского наступления, — кивнул Хофмайер, и подозвал официанта. — Мне шнапса! И жареных баварских колбасок! И моему другу — того же, и еще пива!

— Слушаюсь, герр фельдфебель, — официант убежал.

Хофмайер повернулся ко мне, заговорщицки понизил голос:

— А вы знаете, я сегодня такое узнал! Такое!

— И что же? — спросил я, краем глаза следя за входом. Мужчина в штатском не возвращался.

— Вы же помните, я говорил вам про майора Крюгера из транспортного отдела? — Хофмайер наклонился через стол. — Так вот, этот прохвост умудрился списать три грузовика, якобы разбитых в аварии, а на самом деле продал их местным! Представляете? Три грузовика! Да за это же расстрел!

— Местным? — реально удивился я. — В смысле — русским?

— Ну, не настолько местным! — хихикнул Хофмайер. — Нашим коммерсантам. Каким–то дельцам с лесопилки. Они лес поставляют для нужд армии, вот и обзавелись транспортом. А Крюгеру, видите ли, захотелось жену в Берлине новой шубой порадовать!

Принесли шнапс и пиво. Хофмайер жадно схватил полную рюмку, и поднял ее над столом, расплескав половину содержимого.

— За победу, герр лейтенант! — воскликнул он.

— За нашу победу, Генрих! — традиционно добавил я, чокаясь.

Мы выпили. Шнапс обжег горло, пиво приятно охладило.

— Хорошо идет, — заметил я. — Водка без пива — деньги на ветер!

Хофмайер засмеялся, хлопнул ладонью по столу.

— О, это славно сказано! Это я запомню! Водка без пива — деньги на ветер! — Он повторил фразу несколько раз, смакуя. — Надо будет своим рассказать. У вас, фронтовиков, даже юмор особый.

— Без юмора на войне с ума сойдешь, — я пожал плечами.

— Это точно, это точно, — закивал Хофмайер, поднимая очередную рюмку.

Мы заказали «горячее» и под мясо с картошкой болтали еще минут сорок. Хофмайер рассказывал про какие-то мелкие махинации и коррупционные схемы. Я слушал вполуха, кивая, изредка вставляя замечания. Фельдфебель говорил и говорил, перескакивая с темы на тему. Где–то около семи, когда зал ресторана начал наполняться посетителями, к нам подошел оберлейтенант Ганс Шпайдель. Он выглядел усталым — под глазами темные круги, мундир помят, словно он в нем спал прямо на рабочем месте.

— Ганс! — заорал Хофмайер, увидев земляка. — Наконец-то!

Шпайдель, поздоровавшись кивком, сел за столик, устало откинулся на спинку стула.

— Что с вами, герр оберлейтенант? — спросил я, пододвигая ему рюмку со шнапсом. — На службе завал?

— Можно и так сказать, — Шпайдель взял рюмку, выпил залпом, даже не поморщившись. — Работы прибавилось. Готовимся к весенней кампании.

— Это хорошо, — оживился Хофмайер. — Значит, скоро двинем на Москву!

— Не уверен, — Шпайдель уныло покачал головой и тут же, осторожно оглядевшись, добавил: — Впрочем, я подробностей не знаю, всего лишь бумажки перекладываю.

Я насторожился. План весенней кампания — это именно то, ради чего мы с Петей прибыли в Минск. Но расспрашивать Шпайделя напрямую было слишком рискованно. Он и так уже «включил заднюю» — мол, знать ничего не знаю. Поэтому, сделав вид, что утратил интерес к этому вопросу, я кивнул и сказал:

— Мне все равно, в какую сторону стрелять — господин полковник покажет.

Шпайдель посмотрел на меня с легким удивлением, потом усмехнулся.

— Золотые слова, герр лейтенант. Золотые слова.

Мы посидели еще часа полтора. Хофмайер, приняв «на грудь» около полулитра шнапса, разливался соловьем, Шпайдель молчал, я делал вид, что слушаю. Около девяти я поднялся.

— Прошу прощения, господа, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— А, понимаю, — Хофмайер махнул рукой. — Ступайте, герр лейтенант. Мы еще посидим.

Шпайдель молча кивнул на прощание. Я расплатился за себя, надел в гардеробе шинель и фуражку и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо, пробирая до костей после тепла ресторана. Я поднял воротник и быстрым шагом направился к Юбилейной. Шел и думал о сегодняшнем вечере. Вондерер пытается ерепениться, надо усилить контроль. Мертенс может быть опасен — надо придумать, как его устранить. И этот мужчина в штатском… лицо показалось знакомым, но где я его видел — хоть убей, не вспомнить.

Город спал. Фонари на второстепенных улицах не горели, только кое–где в окнах мелькал тусклый свет. Луна висела высоко, заливая заснеженные крыши серебристым сиянием. Тени от домов лежали черными полосами, в которых мог спрятаться кто угодно. И вот в одной из этих теней мне почудилось движение. Я резко ускорился, почти бегом добежал до угла ближайшего здания и замер за ним, расстегнув кобуру и достав «Парабеллум».

Через пару секунд я услышал быстрые, но довольно тихие шаги. Они приближались и вдруг… смолкли. Я подождал почти минуту,

Но за углом никого не было. Я задумчиво постоял еще минут пять, не убирая оружие, чувствуя, как холод постепенно пробирается под шинель. Решив, что мне почудилось, я развернулся и решительно двинулся домой, держа «Парабеллум» наготове. В таком виде — с пистолетом наголо, я и ворвался в свой подъезд. Чем напугал соседку, идущую вниз по лестнице.

— О, матка боска! — воскликнула пани Ядвига, пытаясь вжаться в стену.

— Добрый вечер! — жизнерадостно поприветствовал я соседку, даже и не подумав смутиться. — Отличная погодка, не правда ли?

При этих словах я стволом «Парабеллума» поправил козырек фуражки, сползший на глаза. Лицо пани Ядвиги побелело.

— А я за дровами… за дровами иду… — с нотками извинения в голосе, словно оправдываясь, прошептала соседка.

— Ну, так и иди! — рявкнул я, мысленно добавив «дура старая».

В квартиру я вошел около половины десятого. В комнате снова было холодно. Я скинул шинель, и, подойдя к печке, открыл дверцу топки — внутри тлели красные угольки. Подкинул пару поленьев, раздул огонь. Через несколько минут пламя весело заплясало, наполняя комнату теплом.

Валуева еще не было. Я сильно подозревал, что именно сейчас в «Варьете» начнется самое веселье. Вернее — пьяный разгул в сопровождении представительниц древнейший профессии. Я прошел в ванную, умылся ледяной водой из–под крана. Потом вернулся в комнату, сел в кресло у печки, достал книгу.

«Die Jugend des Königs Henri Quatre». Генрих Манн. Я открыл наугад, пробежал глазами страницу, потихоньку «вчитался», повествование увлекло меня. Текст мягко и плавно перенес меня в юность — первый раз я читал этот роман в старших классах школы. Воспоминания из «другой жизни» совершенно неожиданно принесли покой в душу.

Печка гудела, за окном свистел ветер, бросая в стекло пригоршни снега, где–то вдалеке тоскливо выла собака — под этот «белый шум» я незаметно уснул, провалившись в черную пустоту без снов.

Глава 8

7 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся от едва уловимого скрипа входной двери. Тело среагировало раньше, чем мозг — рука «сама собой» нырнула в карман, схватила рукоять «Браунинга», потащила пистолет наружу. Но в следующую секунду я узнал тяжелые шаги и расслабился.

— Петя? — спросил я в темноту прихожей.

— Я, — раздался усталый голос. — Ты чего не спишь?

Валуев прошел в комнату, щелкнул выключателем. Свет ударил в глаза, я зажмурился.

— Который час?

— Семь утра, — Петр медленно и как–то подозрительно «аккуратно» стянул шинель и попытался повесить ее на несуществующий крючок у двери. Шинель ожидаемо упала на пол. Петя проводил ее взглядом, но поднимать не стал, просто махнул рукой и осторожно сел в соседнее кресло. Только сейчас я понял — мой товарищ сильно пьян, буквально, как говориться, «в дрова», держится в вертикальном положении только на последних каплях самообладания.

— А ты рано! — пошутил я.

— Комендантский час только что закончился. Я сразу домой и двинул.

Я пригляделся к его лицу: Валуев выглядел усталым, но довольным. Глаза блестели, на губах играла легкая усмешка.

— Как прошла культурная программа? — невинно поинтересовался я.

Петр нагнулся и стащил сапоги. Носки отсутствовали. Значит, он явно где–то раздевался. Ну, «где» — понятно, не в бане же. Интересно, а трусы «спасти» удалось? Я непроизвольно хихикнул.

— Ох, пионер, там такое было… — Валуев покачал головой. — Ты даже не представляешь.

— Вот и просвети! — улыбнулся я. — А я пока чайник поставлю.

На самом деле я отлично представлял, что могло твориться после полуночи в заведении, подобном, кабаре «Варьете» — был у меня «удачный» опыт посещения подобных злачных мест — когда я после второго развода почти полгода мотался со старым другом Мишкой (тоже в тот момент разведённым) по ночным клубам и стриптиз–барам. В какой–то момент даже «тройнички» показались скучными — меньше чем трех–четырех девок я в «номера» не брал.

Я прошел на кухню, зажег примус, поставил чайник. Вернулся в комнату, сел напротив Валуева. Тот расстегнул мундир, откинулся на спинку кресла и блаженно вытянул ноги, шевеля пальцами.

— Значит так, — начал он. — Я пришел в это их «Варьете» около семи вечера. Место — подвал большого гастронома в конце нашей улицы. Над входом вывеска с надписью «Cabaret Varieté» и рисунок — девушка поправляет чулки. Вывеска небольшая, в глаза не бросается — видимо, новых клиентов они по–другому привлекают.

— Интересно, — хмыкнул я.

— Внутри еще интересней. Зал не очень большой, столики крохотные, только пару стаканов можно поставить. Но туда не кушать приходят. И даже не выпивать — цены на спиртное там заоблачные. Освещение приглушенное, тихая музыка — пианист и саксофонист возле сцены играют. Сама сцена довольно большая, но темная. И народу — никого. Я сначала думал — может, ошибся адресом? Но нет, правильно пришел — на входе девушка стоит, в немецком национальном платье с кружевным фартучком — типа метрдотеля: спросила строгим голосом, по чьей рекомендации я решил посетить их развлекательное заведение. Я ответил, что к ним меня послал фельдфебель Хофмайер. Тогда она сразу заулыбалась, предложила оставить шинель в гардеробе и проходить в зал. Официантка подошла в таком коротком платьице, что у меня чуть глаза на лоб не вылезли. Я велел принести пиво и сел ждать.

— И долго ждал?

— Минуты не прошло — подсела ко мне красотка. Блондинка с голубыми глазами. Худенькая, аж ключицы торчат. Носик у нее такой… очень и очень длинный. Одета во что–то типа комбинашки из прозрачной ткани, под которой… только панталончики. Спрашивает, не буду ли я против ее компании. Я, конечно же, ответил положительно.

— Ну, еще бы! — не преминул вставить я.

— Назвалась Эльзой. Спросила, не угощу ли я ее. Я согласился. Принесли бокал вина — по цене, как целый ящик. Ну, ладно, думаю, хрен с вами — деньги казённые. Сижу, пиво потягиваю, а блондинка давай меня расспрашивать — откуда я родом, из какой семьи, где воевал. Но, понимаю, ей все это не интересно — спрашивает механическим голосом, чисто для поддержания разговора, а глаза пустые, словно у куклы. Тогда я ей еще бокал вина заказал

— Принцесса, блин, — ухмыльнулся я и встал, услышав, как зашипел на кухне чайник. Я заварил чай, принес две кружки. Валуев отхлебнул, обжегся, поставил на стол и продолжил повествование, как–то странно улыбаясь.

— Народу в зале постепенно становилось больше — я так понял, что в кабаре после кабака принято приходить, уже изрядно набравшись. И к каждому посетителю немедленно девушка в неглиже за столик подсаживается. Красивые, зараза. Все как на подбор — молодые, стройные.

Валуев снова улыбнулся, вспоминая.

— А после девяти часов, незадолго до комендантского часа, началось! — он хлопнул ладонью по колену. — Как будто шлюзы открыли. Набежало человек пятьдесят, не меньше. В основном унтер–офицеры — от гефрайтеров до оберфельдфебелей. И все, понимаешь, культурные — дамам шампанское заказывают.

— Шампанское — из личных погребов князя Голицына, — пошутил я. — Выходит, это заведение — не для офицеров?

— Парочка лейтенантов и один гауптман там сидели. Но на этом — всё! Полагаю, что для офицеров есть похожее место, классом повыше. И с более высокими ценами.

Петя взял кружку с подостывшим чаем и жадно сделал несколько глотков.

— А потом культурная программа началась. Представление на сцене. Эротическое! Девушки танцуют почти голые, изгибаются… — Петр почему–то понизил голос, словно сообщал «страшную тайну». — Публика в восторге, аплодирует, заказывает танцовщицам шампанское.

— А потом эти… танцовщицы принялись между столиков ходить и на колени клиентам присаживаться? — «деловито» уточнил я.

— Как ты догадался? — удивился Петя. — Так и было! Некоторые немцы начали куда–то уходить в сопровождении девиц. Как потом выяснилось — в задние комнаты, для… «отдыха». Одним словом — «блядство», — Валуев покачал головой. — Но такое… завернутое в приличную обёртку. По–европейски, мать его.

— А ты набрал в себе… мужества поближе познакомиться с Эльзой? — подколол я товарища.

— А как же! — Петя не смутился и даже подмигнул. — Я ж не просто так в это гнездо разврата приперся. Мне надо было с людьми познакомиться, втереться в доверие. Вот я и втерся.

Я тихо рассмеялся.

— И как она?

— В постели? — Петр скривился. — Холодная, как рыба. И твердая, как доска. Лежит, глаза в потолок, терпит. Внутри, вместо страсти, — пустота. Я даже не получил удовольствия, честно скажу. Так, отметился для галочки. За полчаса все… дела сделал.

— А где ты тогда всю ночь шароёбился? — удивился я.

— Комендантский час начался! — пожал могучими плечами Валуев. — Это, оказывается, у фрицев нормальная практика — они в этот бордель приходят после кабаков, пьяные, и остаются на всю ночь. Ну, после похода в «комнаты отдыха», уже просто обычный «догон» начинается — довольный народец общается между собой. Я тоже пообщался. Сначала с унтерами познакомился — двое из штаба группы армий, один из комендатуры. Посидели, разговорились, выпили пива и шнапса, обсудили начальство.

— Узнал что–нибудь интересное?

— Да ерунду всякую. Кто сколько «берет на лапу», кто с кем спит, какой полковник — козел. Но, правда, кое–что полезное мелькнуло — один из штабных сказал, что в марте ожидается переброска свежих дивизий из Франции.

— Это важно, — кивнул я. — Надо запомнить.

— Запомнил уже. — Валуев потер лицо ладонями. — Потом я танцевать пошел. Сначала с одной девкой, потом с другой. Красивые, сучки… И такие… доступные. Я не удержался и… еще разок в заднюю комнату сходил. В компании одной из них.

— И на этот раз — удачно, если судить по твоей довольной роже? — усмехнулся я.

— Ага! Более чем! — Валуев допил чай, поставил кружку и расплылся в довольной улыбке, напоминая обожравшегося сметаны кота. — Брюнетка, зовут Ингрид, двадцать три года, из Клайпеды. Приехала в Минск три месяца назад, устроилась в «Варьете» танцовщицей, но по факту — проститутка. Очень дорогая, между прочим. Однако, умелая! И, главное — любящая… свою работу. Такой аттракцион мне устроила. У меня никогда, пионер, признаюсь честно, такого не было…

Я молча кивнул, прекрасно зная, о чем он говорит. Мне тоже попадались такие… любящие свою… работу.

— А потом я еще с одним фельдфебелем познакомился, из СД, — добавил Валуев. — Важный тип. Рассказывал мне, как они подполье ловят. Договорились завтра с ним встретиться и пивка попить.

— С завтрашним днем разберемся, — сказал я. — А сейчас давай–ка спать. Ты еле шевелишься.

Петр зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Да, устал как собака. — Он встал, стянул мундир, небрежно уронил его за спинку кресла. Потом начал расстегивать брюки.

— Ты бы лучше в спальню прошел, — посоветовал я товарищу. — На кровати всяко удобнее спать.

— И то верно, — Валуев наконец справился с брюками, стянул их, бросил прямо на пол. Прошел в спальню, лег на скрипнувшую под его весом кровать, натянул одеяло до подбородка, что–то пробормотал и через минуту задышал ровно и глубоко — уснул, как провалился.

Я посидел еще немного, глядя на огонь в печке. Потом встал, подкинул дров, прикрыл заслонку. Февральское утро медленно вползало в город. В небе над Минском висели низкие, серые, набрякшие снегом тучи. Крыши домов тонули в молочной мгле, из которой торчали лишь печные трубы, лениво курившиеся дымом. Оккупированный город просыпался, натягивал на себя маску обыденности, под которой прятал страх, голод и смерть. Начинался новый день, насыщенный новыми встречами и разговорами.

Сегодня у меня по плану: примерка мундира, посещение Хофмайера на его рабочем месте (раз он так усиленно к себе зазывал, значит хочет что–то предложить), ужин в «Норде» и попытка разговорить Ганса Шпайделя — он сейчас самый перспективный источник.

Я прошел в ванную, покрутил краны. Вода ожидаемо шла только холодная. Придется греть титан. Дров оставалось — раз, два и обчелся, небольшая поленница у стены съежилась до жалких пяти–шести полешек. Надо идти в подвал. Я вздохнул, натянул сапоги, накинул шинель прямо на майку, и вышел на лестничную клетку.

В этот момент скрипнула дверь соседней квартиры. Я резко обернулся, рука машинально метнулась к карману, где лежал «Браунинг». Мне показалось, что в замочной скважине блеснул глаз.

— Кто здесь? — спросил я по–немецки и добавил «командирским» голосом:

— Ой, пан офицер! — раздался испуганный женский голос. — То я, Ядвига! Соседка ваша!

Я выдохнул, убрал руку от кармана.

— Пани Ядвига, — сказал я уже спокойнее. — Доброе утро.

Дверь распахнулась и на пороге возникла фигура соседки. На ней было новое пальто с меховым воротником, голова повязана пуховым платком, в руках кожаная дамская сумочка. Похоже, что Ядвига собралась идти на службу в комендатуру.

— Ой, пан офицер, а я вчора так злякалася, коли вы с гарматом в подъезд вбегли! Думала, вже кирдык мне, розстриляють прямо на сходах! Сердце ледве не выскочило! — тетка от испуга затараторила на родном языке.

Я вспомнил вчерашний вечер, когда ворвался в подъезд с «Парабеллумом» наголо, и усмехнулся.

— Простите, пани Ядвига, — сказал я, стараясь придать голосу максимум любезности. — Вчера вышло недоразумение. Мне показалось, что за мной кто–то следит. Нервы, знаете ли.

Соседка всплеснула руками, едва не уронив сумочку.

— Ой, Боже ж мой, пане офицер! Так то ж не показалося! — зашептала она, приблизившись почти вплотную. И тут, наконец, до нее доперло, что она теряет имидж фольксдойче, разговаривая на варварском языке, и Ядвига перешла на ломаный немецкий: — Герр лейтенант, тут же кругом эти… коммунисты! Они по ночам шастают, сволочи, листовки клеют, а то и хуже делают. Намедни у вокзала патруль немецкий обстреляли, двух солдат убили! Ой, ужас!

Она перекрестилась «щепотью», как православная.

— Вы, герр лейтенант, будьте осторожны. А если что — сразу ступайте в комендатуру! К герру Шольцу, я у него в приемной работаю, — продолжала соседка, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Герр гауптман Шольц — он строгий, но справедливый. Он этих мерзавцев быстро к стенке поставит!

Я слушал ее и внутренне содрогался. Эта женщина искренне считала Шольца, которого сами немцы презирали за любовь к публичным казням, образцом справедливости, а своих сограждан, рисковавших жизнью ради освобождения города, — «мерзавцами». Но внешне я сохранял маску любезного интереса.

— Спасибо за совет, пани Ядвига, — кивнул я. — Обязательно зайду в комендатуру и пообщаюсь с гауптманом Шольцем. Мне рекомендовали его, как чрезвычайно опытного офицера.

— Ой, он точно — опытный! — закивала соседка. — И дотошный, все бумаги проверяет, никому спуску не дает. Вы, герр лейтенант, если что — прямо к нему. Скажете, от меня. Он меня уважает, я ему хорошо служу, машинка у меня всегда исправная, печатаю чисто, без ошибок.

Она захихикала, довольная собой. Я, вежливо пропустив ее вперед, спустился в подвал и набрал дров. Вернувшись в квартиру, первым делом заглянул в спальню. Петя лежал в той же позе, только одеяло сползло на пол. Я заботливо укрыл товарища. Тот пробурчал что–то неразборчивое, перевернулся на другой бок и продолжил спать. Видать, ночь в «Варьете» вымотала его не хуже, чем диверсия в тылу врага.

Я растопил «титан» и глянул на часы — половина девятого. Есть время перекусить остатками вчерашнего завтрака. Доев засохший хлеб, сыр и колбасу, присел к столу, достал карту Минска. Фридрихштрассе, Кайзерштрассе, Юбилейная, Соборная и Привокзальная площади, Захарьевская, Немига, Подгорная, Петропавловская. Я мысленно прокладывал маршруты, отмечал переулки, где можно укрыться от патруля, дворы–колодцы, проходные подъезды. Здесь, в захваченном врагом городе, знание «местности» становилось вопросом жизни и смерти. Каждая подворотня могла стать спасением, каждый тупик — ловушкой. К счастью, здесь фашисты не успели организовать гетто, как в истории моей прошлой жизни. И я не собирался давать им эту возможность.

Вскоре загудел «титан», из крана в ванной побежала сначала чуть теплая, а затем и почти кипящая вода. Я наполнил чугунную ванну почти до краев. Погружение в горячую водичку было таким удовольствием, что я едва не застонал вслух. Закрыв глаза, я чувствовал, как жар разгоняет кровь, расслабляет мышцы, смывает напряжение последних дней. Забыв обо всем, пролежал, наверное, минут сорок, пока не почувствовал, что вода остывает. Только тогда я намылился «Земляничным» мылом, с наслаждением вдыхая сладковатый, детский запах, такой неуместный здесь, среди крови и смерти.

Вылез, растерся жестким полотенцем, надел чистое белье, мундир, брюки, сапоги. Перед уходом снова заглянул к Петру. Он спал, уткнувшись носом в подушку, и вид у него был совершенно беззащитный, почти детский. Я поправил одеяло, еще раз укутал его поплотнее. Пусть отдыхает, сил набирается. Ночная «культурная программа» — это вам не шутка.

В прихожей надел шинель, фуражку, привычным движением проверил оружие. «Парабеллум» в кобуре на поясе и «Браунинг» в кармане. Оба заряжены, предохранители включены. Вышел на лестничную клетку, прислушался — было тихо, говорливая соседка на службе. Запер дверь ключом и вышел на улицу.

Город уже давно проснулся. По тротуарам торопливо, прижимаясь к стенам домов, шагали местные жители, с испуганными глазами, шарахающиеся от каждого патруля. Немцы ходили иначе — быстро, но уверенно, чувствуя себя хозяевами жизни. Мимо прошла группа унтер–офицеров, громко обсуждая вчерашнюю попойку. На углу два штатских в очень дорогих пальто остановились у витрины магазина, что–то в ней высматривая. На перекрестке патруль фельджандармерии с горжетами на груди проверял документы у какого–то трясущегося бородатого мужика с двумя большими корзинами.

Я двигался спокойным «деловым» шагом, ровно посередине тротуара — лейтенант Вермахта в отпуске прогуливается по городу в утренний час. С видом человека, который «имеет право», сворачивал в переулки, проходил дворами, запоминал. Вот здесь, между домами номер 12 и 14 по Кайзерштрассе, есть проход в соседний квартал — узкая щель, почти незаметная с улицы. Вот здесь, у старого костела, разветвленная сеть переулков, можно уйти от любой погони. Вот тут, на углу Немиги и Подгорной, руины сгоревшего дома — через них можно перебраться на соседнюю улицу, если знать ходы.

Я довольно долго бродил по городу, пока не начал ощутимо коченеть. Надо было зайти куда–нибудь, погреться — до встречи с Целлером оставалось около получаса. И тут мне «подвернулось» кафе «Линденалле». Я глянул через окно в зал — Вондерера не было. Видимо, он уже принял «утреннюю дозу кофеина» и ушел на службу. Не то, что я боялся новой встречи, просто не хотел лишний раз видеть его изуродованную морду.

Убедившись, что абверовца нет, я толкнул массивную дверь и вошел. Внутри было относительно многолюдно, человек десять–пятнадцать сидели за столиками, пили кофе, читали газеты, негромко переговаривались. Пахло дорогим ароматным табаком, свежей сдобой и поджаренными кофейными зернами.

Я неторопливо оглянулся, выбирая столик. И тут увидел в ближнем углу, непросматриваемом из окна, штурмбанфюрера СС Акселя Корфа.

Я встретил его взгляд спокойно, без вызова, просто как человек, который заметил, что на него смотрят. Корф внезапно улыбнулся и кивнул мне, как старому знакомому. Улыбка у него была открытая, даже какая–то «добрая». Он поднялся из–за стола и сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, лейтенант, присаживайтесь, — сказал Корф. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с берлинским выговором. — Составите компанию? Одному скучно.

Я внутренне напрягся, но внешне оставался спокоен.

— Почту за честь, герр штурмбанфюрер, — ответил я, снимая фуражку и шинель.

Корф тяжело опустился на стул напротив меня, и расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Я видел вас позавчера в «Норде», — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — И сразу обратил внимание — вы, не смотря на молодость, держались очень уверенно. Каюсь, я спросил о вас майора Вондерера, его люди обязаны проверять всех офицеров, прибывающих в город. И он, как выяснилось, даже знает вас лично! Сказал, что вы геройствовали в Смоленске полтора месяца назад.

— Ну, уж и геройствовал, — усмехнулся я. — Скорее — пытался выжить. Впрочем, как все там. Увы, это удалось немногим.

— Да, я видел сводки и отчеты, — кивнул Корф. — Потери были чудовищные. Вы были свидетелем убийства фон Бока и Гудериана?

— К счастью, герр штурмбанфюрер, нет! — спокойно ответил я. — Убыл к своему подразделению днем ранее.

— Вот как? — Корф приподнял бровь. — А где вы служите?

— 227–я пехотная дивизия, командир взвода.

— Насколько я знаю, ваша дивизия понесла чудовищные потери, угодив в окружение у этого… как его… русского городка, — Корф задумчиво потер указательным пальцем лоб над бровью.

— Да, вы правы — мы были окружены под Ярцево, выходили с боями, потеряли больше половины личного состава, — я говорил спокойно, уверенно, с легкой ноткой горечи, будто вспоминая «павших камрадов». — Это была чудовищная бойня.

— Этого можно было избежать? — с заинтересованным видом спросил Корф. — Я имею в виду — окружения? Говорят, что «Быстроходный Гейнц» слишком увлекся, забыл про фланги.

— Я не имею права обсуждать действия командующего танковой группой! — твердо ответил я. — Тем более, покойного. — И процитировал на латыни: — «De mortuis aut bene, aut nihil».

— Либо ничего, кроме правды… — тихо произнес Корф. — А вы хорошо образованы, лейтенант.

— У нас в школе был хороший учитель истории. Герр Нойман. Обожал Римскую империю, — пожал я плечами.

— А откуда вы родом, лейтенант? — спросил Корф.

— Из Торгау, герр штурмбаннфюрер. Это в Саксонии, на Эльбе.

— Торгау, Торгау… — Корф задумался, словно вспоминая что–то. — Маленький городок, кажется? Я там не бывал. А я сам из Людвигсхафена. Слыхали про такой?

— Конечно, герр штурмбаннфюрер. Город на Рейне, рядом с Мангеймом. Там большой химический завод, кажется.

— Мой отец всю жизнь на этом заводе проработал, — усмехнулся Корф. — Инженером–химиком. А я, как видите, по другой линии пошел. Гитлерюгенд, спорт, партия, СС. Простой парень, сделавший себя сам. Правда, сейчас уже не тот, что в тридцать шестом, когда на Олимпиаде выступал. — Он усмехнулся и хлопнул себя ладонью по животу. — Тогда я шестьдесят восемь килограммов весил, сухой был, как гончая. А сейчас… — он махнул рукой, — сидячая кабинетная работа.

В его глазах мелькнула ненаигранная грусть — видимо, воспоминания о спортивных достижениях были для него дороги.

Подошел официант. Корф, едва взглянув на него, распорядился:

— Принеси–ка мне еще одну чашку кофе, и пирожное «Эстерхази Шниттен». Моему гостю то же самое. И две рюмки коньяку.

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер, — официант поклонился и исчез.

— Угощаю! Я в вашем возрасте, лейтенант, весьма любил сладкое, — Корф повернулся ко мне. — Мне с вами интересно говорить. Редко встретишь такого молодого, но уже опытного офицера. Вы, должно быть, очень способный. Или очень удачливый.

— И то, и другое, герр штурмбанфюрер, — ответил я с легкой улыбкой. — Способности дают удачу, а удача развивает способности.

Корф расхохотался — громко, искренне.

— Отлично сказано! — он хлопнул ладонью по столу. — Это я запомню. Вы, саксонцы, народ острый на язык. Не то что мы, рейнские простаки.

Принесли кофе, коньяк, пирожные. Корф поднял свою рюмку.

— Ну, за победу, лейтенант! За то, чтобы мы поскорее раздавили этих русских недочеловеков и вернулись домой, к женам и детям!

— За нашу победу, герр штурмбанфюрер, — ответил я, чокаясь.

Мы выпили. Коньяк был отличный — мягкий, с долгим послевкусием. Видимо, грузинский, из трофейных запасов. Корф схватил пирожное по–простецки, прямо рукой, откусил половину в один укус, прожевал, довольно жмурясь.

— Хорошо здесь кормят, — заметил он, вытирая испачканные кремом пальцы салфеткой. — В Берлине сейчас с продуктами хуже, чем в Минске. Вы не поверите — по карточкам дают столько, чтобы только не умереть с голоду, но не наесться. А здесь — свежие булочки, масло, колбаса. Оккупация имеет свои преимущества.

Он засмеялся собственной шутке. Я вежливо улыбнулся, отпивая кофе. Кофе был неплох, но не «супер–пупер» — местный бариста явно пережарил зерна — напиток ощутимо горчил.

— Расскажите, как там на самом деле на фронте? Не по сводкам, а по правде? — спросил Корф. — Как воюют русские?

Вопрос был опасный. Ответ надо было дать такой, чтобы и легенде не противоречил, и Корфа удовлетворил, и не выдал моих истинных чувств.

— Воюют отчаянно, герр штурмбанфюрер, — ответил я после паузы. — Я не скажу, что они хорошие солдаты в нашем понимании. Дисциплина у них хромает, инициатива отсутствует, командиры — тупые и жестокие. Но они умеют умирать. Им плевать на потери. Они лезут и лезут, пока всех не перебьют. Воевать с ними трудно не потому, что они умные, а потому что их много и им не жалко себя.

Корф слушал внимательно, не перебивая. В его глазах я видел профессиональный интерес контрразведчика, который оценивает собеседника, проверяет его на прочность.

Корф сказал это спокойно, буднично, как о погоде или ценах на рынке. У меня внутри все сжалось в тугой узел, но лицо оставалось непроницаемым.

Он откинулся на спинку стула, поиграл пустой рюмкой, потом вдруг спросил:

— А в Москве вы бывали?

Я замер на долю секунды, но тут же взял себя в руки.

— Нет, герр штурмбанфюрер. Не довелось.

— А я бывал, — Корф улыбнулся, и в его глазах появилось что–то хитрое. — Перед самой войной, в тридцать девятом. Ездил в составе торговой делегации. И Москву посмотрел. Интересный город. Совсем не такой, как наши немецкие города.

— Герр штурмбанфюрер, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал с легкой иронией, — я офицер Вермахта. Посетить Москву я смогу лишь в составе своего полка, с оружием в руках. Вот тогда и посмотрю на тамошние красоты. А пока что меня больше интересует, как в Минске с дровами и горячей водой, чем архитектура Кремля.

Корф снова расхохотался. Хохот у него был громкий, заразительный, от души.

— Логично, черт возьми! — воскликнул он. — Очень логично, лейтенант! Вы правы — сначала надо взять Москву, потом любоваться ее красотами. А дрова, между прочим, проблема серьезная. У вас в квартире тепло?

— Не жалуюсь, герр штурмбанфюрер. Печка есть, дрова в подвале, приличный запас, но он быстро истощается.

— А вы, кстати, где остановились? — как бы «между делом» спросил Корф.

— На Юбилейной улице, квартиру выделили в комендатуре.

— Значит, соседствуете с гауптманом Функом, — Корф улыбнулся, но улыбка получилась странная, с подтекстом. — Он тоже где–то на Юбилейной живет.

Я не стал комментировать эту «ценную» информацию, а вместо этого сказал, взглянув на часы на стене (было без четверти одиннадцать):

— Простите, герр штурмбанфюрер, но мне уже пора.

— Гулять пойдете?

— Нет, мне надо зайти к портному на примерку, а он весьма занятой человек, может обидеться, если я опоздаю.

— О, а это не герр Целлер? — уточнил Корф.

— Он самый, — непритворно удивился я осведомленности эсэсовца.

— Да, он действительно весьма востребованный мастер! — кивнул Корф. — Ступайте, лейтенант. Мне было приятно познакомиться с вами и поговорить. Редко встретишь в Минске такого собеседника — не тупого исполнителя, а человека с головой. Если будут проблемы или вопросы — обращайтесь напрямую ко мне. Я всегда рад помочь талантливой молодежи.

Он полез в нагрудный карман мундира, достал визитную карточку, протянул мне.

— Здесь мой местный телефонный номер. Если меня не будет на месте — позвоните в управление СД, оставьте сообщение дежурному. И обязательно приходите в «Норд» по вечерам — я там часто бываю.

Я взял карточку, бегло взглянул. На плотной белой бумаге готическим шрифтом было вытиснено: «Штурмбаннфюрер СС Аксель Корф. Спецпредставитель РСХА». И номер телефона.

— Благодарю за доверие, герр штурмбанфюрер. Обязательно воспользуюсь, если возникнет необходимость.

— Ну и отлично, — Корф поднялся, протянул руку. — До скорой встречи, лейтенант.

Я пожал его руку и направился к выходу. Мороз ударил в лицо, обжег щеки. Но холод уличный был ничем по сравнению с тем холодом, который я чувствовал внутри. Корф… Этот человек опаснее Вондерера в тысячу раз. Вондерер — эмоциональный, мстительный, им можно манипулировать через страх и ненависть. А Корф… Корф умен, хитер и, главное, уже обратил на меня внимание. Просто так, из праздного любопытства. Он не знает, кто я на самом деле, но его профессиональное чутье контрразведчика уже уловило что–то необычное. Молодой лейтенант, слишком уверенный, слишком разумный, слишком хорошо говорящий. Для него я — загадка, которую хочется разгадать.

Я быстро зашагал в сторону Фридрихштрассе. Снег скрипел под сапогами, ветер бросал в лицо колючую крупу. Люди шарахались от меня в стороны — немецкий офицер с мрачным лицом не предвещал ничего хорошего. А я шел и думал, перебирая в голове каждое слово нашего разговора.

Где я ошибся? Нигде. Я ответил на все вопросы правильно, не дал слабины, не проговорился. Но сам факт, что Корф обратил на меня внимание — плохой знак. Он будет присматриваться, проверять, искать несоответствия. А в нашей легенде несоответствия есть, это неизбежно. Рано или поздно он может докопаться.

В голове крутились слова Корфа, его улыбка, его цепкий взгляд. «Очень способный. Или очень удачливый». Он не знает, насколько он близок к истине. Удачливый — да. Способный — тоже. Но главное — я из другого времени, и я знаю, чем кончится эта война. Знаю, что Корф, со всей его арийской уверенностью, сгниет в земле где–нибудь между Минском и Берлином. А я должен выжить и сделать так, чтобы наша победа пришла как можно раньше.

Глава 9

7 февраля 1942 года

День

Кайзерштрассе была запружена людьми, несмотря на холод. Местные жители, в основном женщины и старики, осторожно пробирались вдоль стен, стараясь не привлекать к себе внимания. Немецкие солдаты и офицеры, громко переговариваясь, горделиво, как настоящие хозяева жизни, шагали посреди тротуара. Я свернул в переулок, чтобы сократить путь к портному, и тут же пожалел об этом — здесь, в узкой щели между домами, ветер выл по–волчьи, бросая в лицо пригоршни колючего снега, секущего кожу, словно наждачная бумага.

Дверь мастерской открылась почти сразу, едва я постучал.

— Герр лейтенант, прошу, прошу! — затараторил Целлер, отступая вглубь прихожей. — Я всё подготовил к примерке.

— Добрый день, герр Целлер, — я перешагнул порог, снимая фуражку.

Портной помог мне снять шинель, бережно повесил ее на вешалку у входа.

— Снимайте ваш старый мундир, герр лейтенант, — Целлер снял с манекена смётанный на белую нитку мундир. — Приступим к примерке.

Я расстегнул пуговицы, стянул с плеч свой поношенный мундир. При этом майка предательски задралась, обнажив правый бок. Целлер охнул и замер, уставившись на чудовищный, багрово–сизый шрам, тянущийся вдоль нижних ребер.

— О, майн готт… — выдохнул Целлер, отступая на шаг. — Герр лейтенант… как же так?

— Это фронт, герр Целлер, — ответил я спокойно, одергивая майку. — Там, знаете ли, такое часто

Портной смотрел на меня с каким–то новым, доселе невиданным выражением. В его выцветших глазах за стеклами очков плескались страх, восхищение и жалость одновременно.

— Вы, похоже, прошли через настоящий ад, — пробормотал он.

— И не один раз, герр Целлер, — кивнул я. — Но сейчас это не важно. А важно, чтобы костюмчик сидел! В смысле — мундир!

Целлер шмыгнул носом, помог мне надеть обновку, отошел на несколько шагов, чтобы оценить посадку. Вернулся, расправил складки, поправил рукава.

— Вы знаете, герр лейтенант, я сошью вам самый лучший в городе мундир! Вы в нем будете неотразимы! — сказал старик, и тут же торопливо добавил: — И не возьму с вас ни единого лишнего пфеннинга. Думаю, что он будет готов уже послезавтра.

Он еще раз критически осмотрел свою работу, подрисовал мелом какие–то черточки на плечах и жестом велел разоблачаться. Когда я переодевался, Целлер вдруг наклонился ко мне и заговорил шепотом, почти заговорщицки:

— Герр лейтенант, я должен вам кое–что сказать. Вчера вечером ко мне приходил один молодой человек. Фельдфебель. Расспрашивал о вас. Лицо у него было такое… странное. Худое, злое. Как у собаки. И глаза… пустые, как у рыбы на прилавке. Мне стало не по себе, герр лейтенант.

У меня внутри все похолодело. Это явно был Мертенс.

— И что вы ему рассказали? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что я мог рассказать? Я же видел вас первый раз в жизни, — Целлер развел руками. — Сказал, что вы обычный фронтовик, вежливый, спокойный.

— Вы все правильно сделали, герр Целлер, — успокоил я его. — Это мой… знакомый, Эрик. Мы с ним пересекались в Смоленске. Он мне кое–что задолжал.

— Будьте с ним осторожны, герр лейтенант! — Целлер понизил голос. — У него было очень нехорошее выражение лица.

— Буду, — пообещал я, застегивая пуговицы. — Спасибо за предупреждение.

Целлер подал мне шинель, помог надеть, расправил воротник.

— Приходите послезавтра после обеда, герр лейтенант, — сказал он. — К этому времени всё будет готово.

— Благодарю, герр Целлер, — я протянул ему несколько рейхсмарок в качестве задатка. Он замялся, но взял, сунул купюры в карман жилетки. — До свидания.

— С богом, герр лейтенант, — перекрестил меня портной на прощание на католический манер — всей ладонью. — Берегите себя.

Я вышел из мастерской, пересек двор и нырнул в арку. Мороз на улице немного спал, но ветер все еще злобно завывал, срывая с крыш снежную пыль и швыряя ее в прохожих.

Я постоял на углу, делая вид, что поправляю ремень с кобурой, а сам незаметно оглядел улицу. На Фридрихштрассе, в отличие от улицы Кайзера, было довольно пустынно. Старуха в платке тащила санки с мешком картошки, двое подростков в лохмотьях топтались у входа в аптеку фрау Мюллер, не решаясь войти. За ними лениво приглядывали стоящие на противоположной стороне патрульные, с винтовками на плече.

Значит, «доберман» решил начать на меня охоту. Интересно, это его собственное расследование или Вондерер приказал? Скорее первое. Вондереру слежка за мной ни к чему — он и без нее знает кто я такой и где меня искать, если что. А Мертенс, видимо, почуял неладное в объяснении шефа и решил копнуть глубже.

Я глубоко вдохнул морозный воздух и направился в сторону центра. Надо было навестить Хофмайера на его рабочем месте, в Отделе снабжения Штаба группы армий «Центр», на Подгорной, куда он меня накануне настоятельно зазывал. Я шел неторопливо, притормаживая у каждой витрины. И заметил в отражении нечто странное: двое мужчин в штатском, одетые, как типичные местные жители (один был в кепке и старом пальто с поднятым воротником, второй — в шапке–ушанке и замасленном черном ватнике), двигались чересчур смело — неспешно, но целенаправленно, посередине тротуара, причем, не старясь побыстрее убраться с глаз оккупантов.

Я толкнул дверь ближайшего магазина и под звяканье традиционного колокольчика зашел внутрь. Это оказался парфюмерный. Через стекло витрины, на полках которой стояли флаконы духов и лежали какие–то пудреницы, я проследил за этими странными типами — они медленно прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону. Один из них, тот, что в кепке, что–то сказал спутнику, и оба скрылись за углом.

Я выдохнул. Может, показалось, и они шли не за мной?

В принципе, скрывать мне пока было нечего — я вел себя как типичный отпускник — посещал магазины и рестораны, тратил кровью заработанные деньги. Но надо было убедиться в слежке окончательно, чтобы понимать — подозревают меня или нет. Купив, для прикрытия, флакон каких–то мерзко пахнущих розами духов у улыбчивой немолодой продавщицы, я решил проложить маршрут к Отделу снабжения с несколькими петлями.

Прошел через небольшой, но людный рынок, где толкались местные жители, торгуя всякой всячиной, от квашеной капусты до напольных часов с маятником. Здесь было шумно, воняло каким–то гнильем и застарелой гарью. Покрутившись между рядами деревянных прилавков, делая вид, что присматриваюсь к разложенным на мешковине товарам, я несколько раз медленно, вроде бы как из любопытства, огляделся по сторонам. Но больше никого подозрительного не обнаружил.

Но когда я вышел с рынка и направился к Подгорной, снова заметил знакомую фигуру. Тип в кепке стоял у газетного киоска, делая вид, что читает свежий номер «Минской газеты» — коллаборационистского листка, который издавали оккупанты.

Я ускорил шаг. Подгорная уже была рядом. Трехэтажное здание Отдела снабжения, выкрашенное в грязно–желтый цвет, стояло в глубине небольшого сквера, обнесенного чугунной оградой. У входа дежурил часовой с винтовкой за плечом.

Я прошел через калитку, поднялся по ступенькам. Солдат лениво кивнул, и, не задавая вопросов, пропустил меня внутрь.

Вестибюль оказался огромным, с высоким лепным потолком и мраморными полами, которые теперь были заляпаны грязными сапогами. У стены стояла длинная деревянная скамья, на которой сидели несколько человек в штатском — видимо, местные поставщики или просители — с испуганными лицами и бумагами в руках. Слева от входа за небольшим деревянным барьером сидел дежурный с петлицами интенданта. Перед ним стояли два телефона и лежал толстый журнал.

— Я лейтенант Шварц, — представился я дежурному. — Мне нужно видеть фельдфебеля Хофмайера.

Молодой гефрайтер с прыщавым лицом и близорукими глазами за толстыми стеклами очков в металлической оправе, подозрительно оглядел меня, окинул взглядом мою форму, погоны,

— Хофмайер? — переспросил он. — Есть такой. В третьем отделе. А вы, герр лейтенант, по какому вопросу?

—

Гефрайтер снял трубку одного из телефонов, покрутил ручку.

— Дежурный вызывает, — сказал он в трубку. — Пришел лейтенант Шварц, спрашивает фельдфебеля Хофмайера. Что? — Он слушал, и его лицо постепенно приобретало насмешливое выражение. — Ага, понял. Ну, спускайся тогда.

Он замолчал, а потом как–то излишне аккуратно положил трубку.

— Герр Хофмайер сейчас спустится, — сказал он, и в его голосе появилась нотка подобострастия — видимо, на том конце провода подтвердили, что я — важный гость. — Подождите немного, герр лейтенант.

Я кивнул, отошел от стола и прислонился к стене, рассматривая интерьеры. Лестница, ведущая наверх, была широкой, с мраморными перилами и красной ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями. Из коридоров, ведущих вглубь здания, доносился стук пишущих машинок и приглушенные голоса. Ждать пришлось минут пять. Наконец на лестнице показался Хофмайер. Он спускался, держась за перила, и вид у него был… слегка смущенный, что ли. Он явно не ожидал меня увидеть.

— Герр лейтенант! Вернер! — воскликнул он, подходя ко мне и протягивая руку. — Вот так сюрприз! А я… э–э… думал, вы придете попозже.

— Добрый день, Генрих, — я пожал его потную ладонь. — Вы же сами вчера приглашали зайти. Вот я и решил воспользоваться вашим любезным приглашением.

— Да–да, конечно! — Хофмайер закивал, но в глазах его мелькнула тень — он явно забыл о своем вчерашнем пьяном приглашении и теперь лихорадочно соображал, что делать с нежданным гостем. — Просто… у нас тут запарка, сами понимаете, весенняя кампания на носу, бумаг — море. Но раз уж вы пришли, я покажу вам наше скромное обиталище. Только предупреждаю — здесь нет ничего интересного. Только толпа бюрократов в военных мундирах.

Он засмеялся собственной шутке, но смех получился натянутым.

— Я понимаю, — ответил я. — Просто интересно было взглянуть, как работает машина снабжения Вермахта.

— О, машина! — Хофмайер оживился, видимо, решив, что раз гость уже пришел, надо соответствовать. — Это вы правильно сказали — машина. Бюрократическая машина. Пойдемте, я проведу вам небольшую экскурсию.

Он подхватил меня под локоть и потащил к лестнице. Дежурный проводил нас насмешливым взглядом.

— Вы уж извините, — зашептал Хофмайер, пока мы поднимались по лестнице. — Честно говоря, вчера я был немного… того. Перебрал малость. А когда выпиваю, я всегда становлюсь очень гостеприимным. Всем раздаю обещания, а наутро ничего не помню. Но раз вы пришли — значит, это судьба. Нам действительно надо поговорить.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь было шумно — хлопали двери, слышались торопливые шаги, стучали десятки пишущих машинок. Коридор был длинный, с высокими потолками, вдоль стен стояли шкафы с папками, на подоконниках лежали кипы бумаг. На стенах висели портреты немецких генералов в золоченых рамах. Пахло чернилами и бумажной пылью.

— В этом здании сосредоточено снабжение всей группы армий «Центр», — пояснил Хофмайер, ведя меня по коридору. — Без нас ни одна дивизия не получит ни патрона, ни куска хлеба.

Он говорил громко, с гордостью, явно рисуясь передо мной. Мы заглядывали в открытые двери кабинетов. Везде сидели офицеры и унтеры, склонившиеся над бумагами с таблицами, и разлинованными толстыми тетрадями.

— Вот тут у нас продовольственный отдел, — Хофмайер махнул рукой влево. — Там распределяют, кому сколько отпустить тушенки и галет. Дальше — вещевой отдел: мундиры, сапоги, шинели. Еще дальше — транспортный. Там у них вечно какие–то разборки: то вагонов не хватает, то паровозы ломаются, то партизаны рельсы взорвали.

Он засмеялся собственной шутке. Я вежливо улыбнулся.

— А вот здесь инженерное снабжение.

Я заглянул в приоткрытую дверь кабинета. Там, за большим столом, заваленным какими–то схемами, сидели два офицера. Гауптман с усталым лицом и мешками под глазами, что–то горячо втолковывал второму, молодому оберлейтенанту.

— Да пойми ты, — донеслось до нас, — эти понтонные парки надо было отправить уже вчера! А у нас до сих пор несколько эшелонов стоят на запасных путях под Брестом! Мне из штаба каждый день звонят: где переправочные средства, где переправочные средства? И что мне им отвечать?

Молодой оберлейтенант что–то пробурчал, но слов уже не было слышно — Хофмайер потянул меня дальше.

— Капитан Клюге, — пояснил он. — Хороший мужик, но зашивается совсем. Эти понтоны — его головная боль. Слышал, что весной собираются множество мостов через Днепр наводить.

Я запомнил эту информацию. Ценные сведения. Понтонные парки, застрявшие в эшелонах под Брестом, без которых немцам будет сложно вести наступление, — отличная цель для наших бомбардировщиков.

Мы прошли в самый конец коридора, и Хофмайер открыл дверь в небольшую комнату. Здесь стояли несколько кресел, низкий столик, на подоконнике сиротливо ютился горшок с засохшим цветком. На стене висела карта Европы с пометками. В углу на тумбочке стояла электрическая плитка с закопченным чайником.

— Это наша комната отдыха, — сказал Хофмайер, закрывая за нами дверь. — Здесь мы едим, когда нет времени в столовую идти. Присаживайтесь, Вернер. Сейчас я организую нам кофе. Правда, он здесь… — он скорчил гримасу, — эрзац, из желудей. Но горячий.

Он включил плитку, поставил чайник. Достал из шкафчика две кружки с отбитыми краями и жестяную банку, на которой было написано «Ersatzkaffee». Насыпал в кружки коричневого порошка, похожего на молотую глину, залил кипятком. Размешал ложкой, протянул одну кружку мне. Я с опаской сделал глоток темно–коричневой бурды. Напиток напоминал подгоревшие помои.

— Ну как? — спросил Хофмайер, усаживаясь в кресло напротив.

— Бодрит, — усмехнулся, аккуратно поставив полную кружку на столик.

— Это точно, бодрит, — Хофмайер вздохнул. — В Берлине сейчас, говорят, с настоящим кофе совсем плохо. А здесь, в Минске, еще можно раздобыть, если знаешь, где искать. Но цены, цены…

Он сделал паузу, потом наклонился ко мне и понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Слушайте, герр лейтенант… Вернер. У меня к вам есть одно… предложение. Деловое.

Я изобразил вежливый интерес.

— Я слушаю, Генрих.

— Видите ли, — Хофмайер заерзал в кресле, — я, скажем так, имею доступ ко всяким… излишкам. Иногда на складах скапливается имущество, которое числится списанным или испорченным. А на самом деле оно вполне себе пригодное. Понимаете, к чему я клоню?

— Кажется, начинаю понимать, — ответил я осторожно.

— У меня есть партия отличных русских валенок, — выпалил Хофмайер. — Двести пар. Новенькие,

Я смотрел на него и думал. Предложение было рискованным, но, с точки зрения легенды, — идеальным. Хофмайер предлагал мне войти в «бизнес». Если я соглашусь, у нас появится общая тайна, которая свяжет нас крепче любой дружбы. И через него я смогу выйти на другие каналы снабжения, на других людей, причастных к махинациям. А это — новые источники информации.

— А не боитесь, Генрих? — спросил я. — Если начальство узнает — это трибунал.

— Кто узнает, начальство? — хмыкнул Хофмайер. — Там, наверху, воруют практически все. Причем целыми вагонами. А я–то всего–то двести пар хочу реализовать. Это мелочь. Главное — найти покупателя.

— И сколько вы хотите за пару?

— Для фронтовиков — по двадцать марок. Это дешево, если сравнивать с ценами на черном рынке.

Я задумался, делая вид, что взвешиваю все за и против. На самом деле я уже принял решение.

— Идея хорошая, Генрих, но есть одна проблема. У нас, фронтовиков, денег нет, — покачал я головой. — Жалованье, сами знаете, гроши.

Хофмайер замахал руками.

— Да какие деньги, герр лейтенант! Я назвал вам цену, чтобы сориентироваться. На самом деле я готов на обмен. Я вам товар, а вы мне — что–нибудь ценное из трофеев.

— Что именно вас интересует? Часы? Портсигары? Оружие? — уточнил я.

— Оружия не надо, — Хофмайер скривился. — Если только наградное. А вот часы — это да. И портсигары, золотые и серебряные. Ну, или обычные украшения, кольца, цепочки. Еще могут неплохо пойти… золотые зубы! Говорят, что у убитых комиссаров можно чуть не десяток вырвать, — он хмыкнул. — Удивительное дело — народ нищий, а комиссары с золотыми зубами.

— У меня кое–что припасено, Генрих. На приличную сумму, — тщательно подбирая слова, сказал я. — И у моих сослуживцев тоже. Нам с вами надо встретиться где–нибудь в тихом месте, чтобы обсудить детали. Не здесь, и не в «Норде».

— То есть — в принципе, вы готовы к сделке! — обрадовался Хофмайер, тряся мою руку. — Встретимся сегодня вечером, в семь часов, в пивной «Бирхаус». Это недалеко от вокзала, на углу Немиги и Подгорной. Там собирается наш брат — унтер–офицеры, фельдфебели. Пиво хорошее, и цены не кусаются. Приходите, поговорим спокойно.

— Договорились! — сказал я и поднялся. — Мне пора, Генрих. Спасибо за экскурсию и за… кофе.

— Вам спасибо, что зашли, — Хофмайер тоже встал. — Провожу до выхода.

Мы вышли из комнаты отдыха и направились к лестнице. Когда проходили мимо кабинета инженерного снабжения, я снова услышал голос капитана Клюге:

— … эти понтоны меня доконают! Семь эшелонов, семь! И все стоят! А мне говорят: к первому марта переправочные средства должны быть на исходных позициях. Как я их переброшу, если у меня паровозов нет?

Мы спустились вниз. У выхода Хофмайер еще раз пожал мне руку.

— Значит, в семь, в «Бирхаус», Вернер! Не сомневайтесь, сделка отличная! И это только начало — если всё пройдет гладко, можно будет поговорить о других партиях товара.

Я вышел на улицу. Часовой у входа кивнул, словно знакомому. Было около двух часов дня. Начался снегопад — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на крышах, тротуарах, плечах прохожих. Город приобрел какой–то призрачный, нереальный вид — все тонуло в белой круговерти.

Я с наслаждением набрал полную грудь морозного воздуха, такого бодрящего после спертой (во всех смыслах) атмосферы этого немецкого гадюшника, и направился в сторону Юбилейной. Идти было минут двадцать быстрым шагом, или полчаса, если не спешить.

«Хвост» появился почти сразу — два мужика в штатском, но не те, которых я видел утром. Эти были помоложе, одеты победнее, но вели себя наглее. Один шел за мной, не скрываясь, метрах в двадцати, второй топал по другой стороне улицы. Я свернул на Кайзерштрассе — они за мной. Я прибавил шагу — они тоже. Я остановился у витрины магазина, делая вид, что рассматриваю товар — они тоже остановились неподалеку, закурили, делая вид, что читают объявления на фонарном столбе.

Сомнений не осталось — за мной следили. Но не слишком умело — или делая вид, что неумело, чтобы я заметил и занервничал. Но кто? Люди Корфа? Вондерера? Мертенса?

Я понимал, что если начну уходить от слежки, то выдам себя — нормальный немецкий офицер вряд ли знает такие приёмы. Поэтому спокойно двинулся дальше, прямым маршрутом, не став петлять по проходным дворам и переулкам, попутно проверяя реакцию «топтунов». Они упорно шли за мной, не отставая, но и не приближаясь. Словно приклеенные.

Наконец, я нырнул в подъезд своего дома на Юбилейной, быстро поднялся на второй этаж, затаился у окна на лестничной клетке. Минуты через две преследователи подошли к подъезду, постояли, переглянулись, потом один ушел в сторону Фридрихштрассе, а второй скрылся в подворотне дома напротив. Классика: первый пошел докладывать, второй взял под наблюдение.

Я выругался про себя, достал ключи и вошел в квартиру. В коридоре божественно пахло жареной с луком картошкой. Из комнаты доносился голос Валуева — он негромко напевал солдатскую песню «Wenn die Soldaten».

Я скинул шинель и фуражку, аккуратно повесил их на вешалку и прошел в комнату. Петр, в одной майке, сидел за столом, на котором красовались сковорода с горой жареной картошки, тарелка с солеными огурцами, нарезанное сало, буханка черного хлеба, заварочный чайник.

— А, пионер вернулся! — воскликнул он, увидев меня. — А я тут, понимаешь, проснулся, а в доме — шаром покати, ни хлеба, ни сыра, ни колбасы. Только чай остался. Так товарищи не поступают! Пришлось голодному человеку в магазин тащиться по морозу и там, истекая слюной, вкусняшки покупать.

Валуев смотрел на меня с напускной строгостью, но в глазах плясали веселые чертики. Я рассмеялся.

— Прости, Петь, я думал, ты до вечера проспишь после своей ночной культурной программы, — я плюхнулся на стул напротив, отломил горбушку, накрыл сверху ломтем сала и с превеликим удовольствием откусил.

— Поешь горяченького. Картошка — пальчики оближешь. Я ее на сале жарил, по–деревенски, — Валуев подвинул

— Такая закуска без водки пропадает, да, Петь? — подколол я товарища.

— Ничего, потерпим! — усмехнулся Валуев, наливая ароматный чай в чашку и щедро бросая туда сразу четыре куска сахара. — Где тебя носило?

Я набил рот картошкой, прожевал, запил крепким сладким чаем. Вкусно было невероятно.

— Утром прогулялся по городу, провел, так сказать, рекогносцировку на местности, — начал я рассказывать, жуя. — Замерз, зашел в кафе «Линденалле» и… наткнулся там на Корфа.

— Штурмбанфюрера из контрразведки? — насторожился Валуев, откладывая вилку.

— Его самого. Он меня за свой столик пригласил, отказаться было невозможно, — и я рассказал Валуеву о разговоре с эсэсовцем, о том, как тот меня сканировал, и о визитке, которая теперь лежала у меня в кармане. Петр слушал молча, хмурясь все сильнее.

— Опасный тип, — резюмировал он, когда я закончил. — Очень опасный. И он уже взял тебя на заметку. Такие, как Корф, просто так не отстанут. Он будет тебя пасти, проверять, искать слабые места.

— Я знаю, — ответил я. — Но пока он только присматривается. Думает, что я просто необычный фронтовик. Будем надеяться, что его интерес не перерастет в подозрение.

— Надежда — плохой советчик, — отрезал Валуев. — Надо готовиться к худшему. Продумать пути отхода на случай провала.

— Так я этим и занимался, когда утром по улицам гулял. Нашел несколько интересных вариантов. Потом на карте покажу, — ответил я. — А после встречи с Корфом к портному ходил на примерку мундира. Там такое дело… — я замялся. — Вчера вечером к нему приходил фельдфебель Мертенс и расспрашивал про меня.

— Мертенс? Помощник Вондерера? — уточнил Валуев.

— Он самый. «Доберман».

— Плохо, — Петр нахмурился, принялся задумчиво вертеть в пальцах огурец. — Очень плохо. С ним надо что–то делать.

— Пока рано паниковать, — я отобрал у него огурец, с хрустом откусил. — Я расскажу об этом Вондереру, прикажу унять своего пса.

— Думаешь, это его частная инициатива? — спросил Валуев. — Не приказ Вондерера?

— Почти уверен, что Мертенс решил провести собственное расследование.

— Ладно, пока отложим этот вопрос, — пожал могучими голыми плечами Валуев, подхватывая с миски еще один огурец. — Чего еще делал?

— После портного пошел к Хофмайеру, в штаб. — Я коротко рассказал про экскурсию по отделу, пересказал разговор с фельдфебелем про обмен валенок на золотые зубы.

— Вот ведь жучила! — хмыкнул Валуев. — Коммерсант недорезанный! Зубы, значит, у комиссаров золотые… Но ты верно решил, что ответил согласием. Через Хофмайера мы можем выйти на его сослуживцев, узнать побольше про снабжение, про переброску снаряжения и боеприпасов. Где, говоришь, он предложил встретиться и перетереть?

— В пивной «Бирхаус».

— В «Бирхаусе»? — Валуев вдруг оживился. — Это на углу Немиги и Подгорной?

— Да. А что?

— А то, — Петр усмехнулся, — что я тоже сегодня вечером туда иду. Мой новый знакомый, фельдфебель из СД, назначил встречу именно в «Бирхаусе». В семь часов.

Я присвистнул.

— Ничего себе совпадение. Значит, у нас обе встречи в одно время и в одном месте.

— Это не совпадение, пионер, — Валуев покачал головой. — Это хорошая примета. Видать, «Бирхаус» — главная тусовка минского унтер–офицерства. Все там бывают. Ладно, значит, вместе пойдем. Заодно прикроем друг друга, — Валуев взялся за вилку и принялся поглощать подостывшую картошку.

Но тут я снова испортил ему аппетит.

— Два раза за день я заметил за собой слежку!

— Твою мать! — Валуев в сердцах швырнул несчастную вилку на стол. — Кто это был?

— Мужчины, средних лет, в штатском. Одеты, как местные. Работали двумя парами. Довольно топорно.

— Значит, все–таки ты на чем–то прокололся и тебя взяли в оборот, — Петр раздраженно вскочил из–за стола и принялся ходить по комнате. — Теперь надо быть предельно аккуратными. Никаких лишних движений, пока не поймем причину установления слежки. Ведем себя, как обычные фронтовики, дорвавшиеся до отдыха.

— Бухаем и ходим по девочкам? — усмехнулся я.

— Кроме шуток, пионер, так и делаем! — кивнул Валуев.

— А как же встреча с Хофмайером? — спросил я.

— Мне кажется, что махинации — неотъемлемая черта тылового воинства. Так что эта встреча — лишний штришок твоей «нормальности». Значит, поболтать с фельдфебелем ты пойдешь обязательно! — решительно сказал Валуев, снова присаживаясь за стол. — Но один. Я выйду сразу после тебя, и посмотрю на твой «хвост».

За окном медленно темнело. Февральский день короток, как выдох. Серое небо наливалось свинцовой чернотой, снег, лежащий на крышах соседних домов, отливал синим.

— Ладно, — Валуев поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — Пойду собираться. Помни, пионер: сегодня главное — не привлекать внимания, не светиться, не высовываться. Просто два фронтовика пьют пиво с новыми знакомыми. Всё.

— Всё, — согласился я, тоже вставая. — До встречи в «Бирхаусе».

Глава 10

7 февраля 1942 года

Вечер

Я спускался по лестнице, на ходу застегивая шинель, и на площадке между этажами нос к носу столкнулся с пани Ядвигой. Она, видимо, как раз возвращалась домой со службы в комендатуре. Увидев меня, соседка расплылась в слащавой улыбке, обнажив ряд изрядно пожелтевших от курения или просто от возраста зубов.

— О, пан лейтенант! Добрый вечер, добрый вечер! — затараторила она, незаметно, как я ей казалось, расправляя плечи и выпячивая грудь. — А я сегодня хотела пирог испечь, яблочный. Думаю, дай занесу хорошим людям. Вы же с паном унтер–офицером совсем одни, без женской заботы. А мужчинам горяченького всегда хочется.

Она говорила и говорила, совершенно определенно кокетничая, а я смотрел на её круглое, румяное лицо, на аккуратно уложенные волосы, на чистое, явно дорогое платье под распахнутым пальто, и чувство брезгливости снова поднялось где–то в горле. Но на словах нужно было проявить любезность, а тортик мы ей так и не вручили. И тут я вспомнил про флакон духов, который купил днём в парфюмерном магазине, проверяя слежку. Он так и лежал в кармане шинели — пахнущая розами жидкость, которая, видимо, здесь считается изысканным ароматом.

— Пани Ядвига, — перебил я её словоизлияния, доставая флакон. — Я хочу сделать вам небольшой подарок. Отплатить, так

Соседка уставилась на духи, и её глаза округлились. Она взяла флакон дрожащими руками, будто это была священная реликвия, повертела его, поднесла к носу, понюхала и ахнула.

— О, матка боска! Пан лейтенант! — выдохнула она, и в её голосе появились нотки искренней благодарности, которых я раньше не слышал. — Настоящая французская парфюмерия! «Коти»? Это же целое состояние! Пан лейтенант, я не могу принять такой подарок. Это слишком… слишком щедро.

— Берите, берите, — я уже начал раздражаться от этой сцены. — Такая красивая женщина должна пахнуть дорогими духами.

Ядвига прижала флакон к груди, и на её глазах выступили слёзы. То ли от умиления, то ли от осознания того, какой ценный трофей ей достался.

— Пан лейтенант… Вернер… — залепетала она. — Я… я даже не знаю, как благодарить. Если вам что–то понадобится — вы только скажите. Я всё сделаю, всё!

Кажется, она решила, что мне нужно… ее горячее тело. Мне с трудом удалось подавить рвотный рефлекс.

— Спасибо, пани Ядвига, учту! — я вежливо кивнул и, обойдя её, словно стоящий на пути стул, начал спускаться дальше. — Всего доброго.

— Счастливого вечера, пан лейтенант! — донеслось мне вслед. — И будьте осторожны, на улице темно!

Я вышел из подъезда и с наслаждением вдохнул морозный воздух. Назойливый запах духов, которым, видимо, пропитался весь подъезд за время нашего разговора, наконец–то выветрился из ноздрей. Из низких туч сыпался мелкий, колючий снежок. Фонари на Юбилейной горели тускло, жёлтыми пятнами разгоняя темноту ровно настолько, чтобы не дать людям расшибить лоб о стену.

Я свернул на Кайзерштрассе и сразу почувствовал знакомое, почти физическое ощущение легкой щекотки между лопатками. Я не стал оглядываться, не стал ускорять шаг. Просто шёл, как шёл, разглядывая витрины магазинов, которые за прошедший день изучил уже досконально.

Команда наблюдения сменилась. Вместо утренних «топтунов» появились новые персонажи. И работали они ещё топорнее. Метрах в десяти за мной вышагивал немолодой мужчина в широкополой шляпе и длиннополом тёмном пальто. Он двигался неторопливо, солидно, как бюргер на вечерней прогулке, но слишком уж синхронно с моим шагом. А на противоположной стороне улицы, ближе к домам, держался парень лет семнадцати, не больше, в кепке, надвинутой на глаза, и короткой кожаной куртке, явно с чужого плеча. Он курил, демонстративно сплёвывая на тротуар, и делал вид, что его интересуют только собственные мысли.

Я спокойно дошёл до угла Немиги и Подгорной. Пивная «Бирхаус» размещалась в полуподвале старого, ещё дореволюционной постройки, трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. Над входом висела простая вывеска — деревянная доска с выжженными буквами и пивными бочками. За тяжелой дубовой дверью начинался спуск вниз, стилизованный «под старину» фонарь, давал ровно столько света, чтобы не сломать шею на узких ступеньках. В лицо ударила волна тепла, смешанного с запахами жареного мяса, кислой капусты, пива и табачного дыма. Спустившись вниз, я оказался в просторном зале с высокими арочными сводами, выложенными потемневшим от времени красным кирпичом. Узкие окошки под самым потолком вряд ли освещали помещение даже днем, а сейчас казались просто черными квадратами. Массивные дубовые столы, отполированные до блеска рукавами бесчисленных посетителей, стояли вдоль стен. Рядом с ними ровными рядами выстроились стулья с высокими спинками, сколоченные из двухдюймового бруса. В торце зала находилась длинная барная стойка, за которой две дородные женщины в условно белых фартуках ловко управлялись с начищенными медными кранами. В целом, первое впечатление пивная производила весьма положительное — желтоватый свет керосиновых ламп, развешанных на стенах в кованых держателях, создавал ощущение какого–то средневекового уюта.

Я выбрал столик в углу, откуда был виден и вход, и большая часть зала. Сел на высокий стул, повесив шинель на его спинку. Почти сразу ко мне подошла официантка — девушка лет двадцати, круглолицая, сильно накрашенная, одетая в стилизованный баварский костюм: белая блузка с широкими рукавами, корсаж на шнуровке, и пышная юбка до середины икры. На голове — смешной чепец с кружевами. Костюм выглядел чистым, но уже изрядно поношенным, и сидел на девушке мешковато.

— Гутен абенд, что желает герр офицер? — спросила она, и я сразу услышал характерный восточноевропейский акцент — официантка явно была чешкой или словачкой.

— Пшеничного пива, — ответил я. — И жареных колбасок.

— Вайсбир подойдет? — уточнила девушка. — А колбаски наша хозяйка готовит по–нюрнбергски.

Я молча кивнул и она упорхнула. В пивной пока было немноголюдно. За соседним столом двое пожилых унтеров в расстегнутых «до пупа» мундирах неспешно попивали пиво и о чём–то тихо переговаривались. В углу, у входа, сидела небольшая компания унтеров помоложе, они громко смеялась, хлопая друг друга ладонями по плечам. На меня никто не обратил внимания.

Официантка вернулась быстро, неся перед собой на вытянутых руках огромную, литровую, керамическую кружку с крышкой и большую оловянную тарелку. Кружка была такой большой, что её, наверное, можно было использовать вместо гантели. В тарелке оказались изогнутые подковой жареные колбаски — штук восемь, невероятно аппетитные, золотисто-коричневые, лоснящихся от жира. Рядом с ними горкой лежала густая тёмно–жёлтая горчица и ломоть ржаного хлеба с хрустящей корочкой.

Я взял запотевшую кружку и, нажав на рычажок, поднял крышку. Под ней плескалась мутноватая жидкость, увенчанная «шапочкой» белой пены. Я осторожно сделал глоток, но сомневался зря — пиво оказалось отличным — плотным, чуть сладковатым, с лёгким цитрусовым оттенком. Вот что хорошо умеют делать фрицы — варить пиво. Лучше бы только этим и занимались, суки, а не лезли в Россию.

Ополовинив одним махом содержимое кружки, я довольно ухнул, отломил кусок хлеба, макнул в горчицу, откусил сосиску. Вкус был божественным. Сочно, жирно, пряно. Я жевал и краем глаза поглядывал на вход.

Хофмайер появился, минут через пять, ровно в семь. Он спустился по ступенькам, оглядел зал, заметил меня и направился к моему столику. Вид у него был сосредоточенный, даже слегка озабоченный — ничего общего с тем поддатым, болтливым фельдфебелем, который вчера развлекал меня в ресторане. Сейчас он был деловит и собран. В руках он сжимал свёрток из грубой обёрточной бумаги, перевязанный бечёвкой.

— Добрый вечер, Вернер, — сказал он, плюхаясь на стул напротив. — Уже угощаешься?

Вместе с деловитостью в нём чувствовалось какое–то нервное напряжение — он как–то воровато оглянулся по сторонам, словно только что «подрезал» в трамвае кошелек у старушки и опасался неминуемой погони.

— Добрый вечер, Генрих, — я пододвинул блюдо в его сторону. — Присоединяйся. Тут на двоих

— Спасибо, — Хофмайер еще раз оглянулся по сторонам. — Я тут принёс… образец. Чтобы ты понимал, с чем имеешь дело.

Он начал возиться с принесенным свертком — незаметно для окружающих, как ему казалось, прямо на коленях развязал узел, развернул бумагу и сунул мне что–то под столом. Я заглянул вниз и увидел валенок. Самый обычный русский валенок — серый, свалянный из грубой овечьей шерсти. Хофмайер держал его, как фокусник держит кролика, извлечённого из шляпы.

— Видишь? — прошептал он, и в его голосе слышалась гордость человека, показывающего драгоценность. — Новенький. С трофейного склада. Ещё ни разу не ношенный. Прямо с фабрики, можно сказать.

Я еще раз посмотрел на валенок, потом на Хофмайера, и рассмеялся. Громко, искренне, от души. Хофмайер дёрнулся, словно я его ударил, и уставился на меня с обидой и недоумением. Его лицо вытянулось, брови полезли вверх.

— Ты чего? — спросил он растерянно. — Что смешного?

— Генрих, Генрих, — сказал я сквозь смех, — ты что, серьёзно? Я знаю, как выглядят русские валенки, я видел их сотни.

Хофмайер на мгновение опешил, потом до него дошёл комизм ситуации. Его напряжённое лицо расслабилось, плечи опустились, и он тоже усмехнулся. Напряжение, с которым он вошёл, схлынуло, словно вода из опрокинутого ведра.

— Ну да, — сказал он, пряча валенок обратно в свёрток и ставя его на пол возле своих ног. — Глупо вышло. Извини. Просто… я в первый раз таким делом занимаюсь, если честно. Боюсь проколоться.

— Расслабься, выпей! — посоветовал я. — Пиво здесь действительно отличное. И колбаски — просто пальчики оближешь. А потом поговорим о деле.

— Эй! — Хофмайер махнул рукой, подзывая официантку, которая как раз проходила мимо с подносом, уставленным пустыми кружками. — Принесите мне шнапса и светлого пива.

Девушка кивнула и убежала на кухню. Хофмайер снял, наконец, шинель, повесил её на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Вид у него стал более расслабленным, даже каким–то домашним. Он взял одну сосиску с моего блюда, макнул в горчицу, откусил, прожевал и довольно зажмурился.

— Хорошо тут кормят, — сказал он с набитым ртом. — Не то, что в нашей столовой. Там жиденький супчик и много переваренной картошки без масла. А здесь — домашняя кухня. Хозяйка, фрау Эрна, сама готовит. Она из–под Гамбурга, в тридцать девятом приехала сюда с мужем, он тут на каком–то заводе инженером работал. А как война началась — муж в русскую армию добровольцем ушёл, и погиб через неделю под Кобриным. А она пивную открыла, когда мы Минск захватили. Говорят, неплохо зарабатывает.

Принесли шнапс и пиво. Хофмайер ловко и привычно опрокинул рюмку в рот, крякнул, выдохнул и запил пивом.

— Хорошо пошла! Ты прав — водка без пива — деньги на ветер! — сказал он довольно, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ладно, Вернер, давай о деле. Ты сказал, у вас есть, что предложить. Рассказывай подробнее. Что за трофеи? Много? Качество какое?

Я откинулся на спинку стула, глядя на него с лёгкой ленцой, словно разговор о награбленном добре был для меня привычным и даже немного скучным делом.

— Понимаешь, Генрих, — начал я, тщательно подбирая слова и глядя куда–то в сторону, словно вспоминая, — мы, фронтовики, много чего интересного после боя находим. У русских комиссаров часто попадаются золотые вещи. Часы наручные и карманные, портсигары, перстни–печатки, большие нательные кресты. И монеты царской чеканки — десятки и пятёрки. Русские почему–то очень любят золото, прячут его в тайники на одежде и обуви. Видимо, на чёрный день! — я врал вдохновенно, играя на штампах немецкой пропаганды.

— Золото? — глаза Хофмайера загорелись жадным огоньком. Зрачки расширились, он даже привстал на табурете, подавшись вперёд. На чушь про кресты у комиссаров он даже не обратил внимания. — Настоящее золото?

— Настоящее, — подтвердил я. — Самое, что ни на есть!

— Портсигары, часы, кресты, монеты… — Хофмайер задумчиво перечислял, глядя в одну точку, прихлебывая из кружки, и его правый глаз начал мелко подёргиваться. Я видел, как под тонкой кожей века бьётся нерв, словно маленький моторчик. Жадность боролась в нём со страхом, и жадность явно побеждала с каждым глотком пива. — А много? Сколько примерно таких… предметов? Ну, хотя бы приблизительно?

— В моем батальоне, после захвата Смоленска, целый ящик такого добра скопился. Килограммов на десять. Офицеры сдавали трофеи в «общий котел», а потом делили. Мне, например, досталось два золотых портсигара. Оба я, правда, в госпитале врачам отдал — за то, что меня на ноги поставили. В общем, у фронтовиков есть, что предложить в обмен за нужные в окопах вещи. Монетами печку в блиндаже не растопишь и ноги не согреешь.

Хофмайер сглотнул. Кадык на его худой шее дёрнулся вверх–вниз. Он потянулся к рюмке, но она уже была пуста.

— Эй, фройляйн! — крикнул он официантке, поднимая пустую рюмку высоко над головой и размахивая ею, как флагом. — Ещё одну! Нет, давайте сразу бутылку! И две порции айнтопфа с капустой и свининой! Мяса побольше!

Девушка кивнула и скрылась на кухне. Хофмайер повернулся ко мне, и его лицо стало заговорщицким. Он наклонился через стол так близко, что я почувствовал запах застарелого перегара из его пасти.

— Слушай, Вернер, — зашептал он, почти касаясь губами моего уха, — если всё это добро действительно есть… я могу найти на обмен много всего интересного. Даже не только из Минска, но и… из других городов, в том числе с территории Райха. Даже из Берлина, если потребуется. У меня везде связи, много знакомых, которые в тылу сидят, в штабах. Ты мне только списочек составь, что вам на фронте нужно — найдем и доставим!

— Очень хорошо! — кивнул я, сохраняя на лице выражение деловой заинтересованности. — Предлагаю долговременное сотрудничество. Сориентируй по ассортименту, хотя бы примерно.

— Я тебе, Вернер, могу не только валенки достать, — осклабился Хофмайер, и его глаз задергался с новой силой. — Полушубки русские, овчинные — лучшая вещь для зимы. Я слышал, что наши солдаты их обожают, они же чрезвычайно тёплые, не то, что наши шинели. Меховые шапки — тоже. А ещё… — он понизил голос до едва слышного шёпота и оглянулся по сторонам так, словно собирался сообщить государственную тайну, — есть у меня один знакомый оберлейтенант из отдела трофейного вооружения. Он может «списать» русские

— Оружие? — я изобразил сомнение, нахмурив брови и покачав головой. — Оно нам ни к чему, Генрих, своего хватает. Да и за оружием следят строже, чем за валенками.

— Следят, — согласился Хофмайер, ничуть не смутившись. — Но если всё делать с умом… В общем, это потом. Давай сначала с валенками решим, а там посмотрим. Прощупаем почву, так сказать.

Принесли шнапс и два горшочка с дымящимся жарким — тушёная свинина с квашеной капустой и тмином. От горшков валил густой пар, мясом и специями пахло настолько аппетитно, что мой рот непроизвольно наполнился слюной. Хофмайер налил себе ещё шнапса, выпил, «полирнул» пивом, и принялся жадно поглощать жаркое. Я тут же наполнил его рюмку, и он машинально махнул, даже не заметив, что пьет в одиночку — я лишь макал нос в почти пустую кружку, только делая вид, что наслаждаюсь пивом.

В пивной тем временем становилось всё многолюднее. Около половины восьмого, нарочито громко топая сапогами, в зал спустился Валуев. Его огромная фигура в расстегнутой шинели заполнила собой весь дверной проём. Он остановился на пороге, окинул взглядом зал и, заметив меня, чуть заметно кивнул — приветственно, по–товарищески. Я в ответ поднял кружку, мол, вижу, заходи.

И тут из–за дальнего столика раздался возглас:

— Клаус! Наконец–то! Я уж думал, что ты забыл о нашей встрече. Иди сюда, пройдоха!

Валуев обернулся на голос, и его лицо расплылось в широченной улыбке. В углу сидел высокий мордастый парень с черными петлицами на мундире — обершарфюрер СС. Неужели это тот самый «фельдфебель из СД», про которого говорил Петр? Новый «друг» приветственно махал Валуеву рукой, приглашая присоединиться. Петр, не мешкая, направился к нему, на ходу снимая шинель. Они с эсэсовцем обменялись рукопожатием, хлопнули друг друга по плечам и тут же заказали у проходящей официантки по большой кружке пива. Валуев что–то сказал, с широкой улыбкой, явно пошутил, и эсэсовец громко, на весь зал, расхохотался, запрокинув голову.

Я перевёл взгляд на Хофмайера. Тот тоже смотрел на Валуева и его визави, и на его лице появилось странное выражение — смесь любопытства, осуждения и лёгкого испуга.

— Смотри–ка, — сказал он, кивая в ту сторону. — А твой приятель, Клаус, странного знакомого себе завёл. Ты знаешь, кто это?

— Какой–то обершарфюрер СС, — ответил я спокойно. — И чего?

— А того, — Хофмайер понизил голос и наклонился ко мне почти вплотную, — что этого эсэсовца, его фамилия, кажется, Краузе, все остальные парни, которые посещают эту пивную, обходят стороной. Видишь, как вокруг него пусто? Никто рядом не садится. Он из СД, из местного отделения, ловит партизан и подпольщиков. Говорят, у него здесь везде информаторы, и он за каждым следит, каждое слово записывает. Если он с твоим другом пьёт и так весело смеётся, значит, Клаус у него на хорошем счету. Или…

Он замолчал, не договорив, но я понял, что он хотел сказать. «Или Клаус — стукач». Я усмехнулся про себя. Петя сейчас, скорее всего, этого Краузе так профессионально обработает, что тот и сам не заметит, как расскажет ему все секреты минского СД. Но вслух я сказал другое:

— Да просто Клаус парень компанейский, душа нараспашку. Наверняка они разговорились случайно, «зацепились языками». Ну, какой из унтер–офицера Беккера стукач? Что он может обершарфюреру донести? Мы же всего два дня назад в Минск приехали.

— Ну–ну, — хмыкнул Хофмайер, но спорить не стал, только покачал головой и снова залпом махнул рюмашку. Я подливал ему сразу, как он выпивал. Бутылка перед ним быстро пустела.

Вскоре в пивной уже было не протолкнуться — все столики заняты, у стойки толпились фельдфебели и унтера, заказывая пиво и шнапс. В какой-то момент мне показалось, что среди них мелькнула вытянутая рожа Эрика Мертенса. Стоял густой гул голосов, перемежаемый взрывами смеха и звоном кружек. Воздух пропитался табачным дымом и парами алкоголя так, что, казалось, его можно было резать ножом и есть ложкой. Хофмайер тем временем продолжал болтать, и его язык всё больше развязывался с каждой новой рюмкой. Шнапс делал своё дело, привычно превращая фельдфебеля в пьяное трепло.

— А знаешь, Вернер, — сказал Генрих, понижая голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг никто не обращал на нас внимания, — тяжело нам сейчас. Очень тяжело. Снабжение — это же просто кошмар какой–то. Русские диверсанты каждый день рельсы взрывают, эшелоны пускают под откос. Я по своим каналам знаю точно: в декабре и январе мы потеряли больше двадцати процентов всех грузов, идущих на фронт. Двадцати процентов, Вернер! Ты представляешь? Это же катастрофа.

Я допил, наконец, пиво, вытер пену с губ и сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более пафосно:

— Вермахт непобедим, Генрих!

— Вермахт, конечно же, непобедим! — с серьезным видом кивнул Хофмайер. — Но из–за проблем на железной дороге подготовка к весенней кампании идёт с большим трудом, прямо скажем, через пень–колоду. Снаряды, патроны, горючее — всего не хватает, склады пустые. Чем воевать?

Я слушал его с напряжённым вниманием, но внешне сохранял расслабленный вид, заказал вторую кружку пива и попивал его мелкими глоточками, изредка кивая. То, что он говорил, было бесценной информацией. Проблемы с логистикой, задержки с поставками, нехватка всего — это именно то, что нужно знать нашему командованию для планирования операций.

— А вообще, — Хофмайер понизил голос до едва слышного шёпота и оглянулся по сторонам так тщательно, словно собирался сообщить государственную тайну, — среди наших в штабе ходят упорные слухи, что наступать на центральном участке весной вообще не планируется. Сил нет, понимаешь? После нашего зимнего наступления и контрудара русских на центральном участке нет резервов. Говорят, основные удары будут на юге, на Кавказ, за нефтью, или на севере, на Ленинград, чтобы добить его. А здесь, в центре — только оборона и локальные операции, зачистка территории от партизан.

— Да ну? — я изобразил живейшее удивление, даже брови поднял. — А как же Москва? Фюрер же говорил, что Москва — главная цель.

— Москва? — Хофмайер горько усмехнулся и махнул рукой. — Москву мы, похоже, в этом году не возьмём. Если вообще когда–нибудь возьмём. Русские дерутся как черти, ты сам знаешь, ты же на фронте был. И морозы эти проклятые, и бездорожье… Летом прошлого года я был уверен, что мы победим быстро, к осени. А сейчас… Не знаю, Вернер, не знаю… Что–то

Он допил шнапс и замолчал, уставившись в пустую рюмку мутным взглядом. Я молчал, давая ему время переварить собственные слова и не вызывая подозрений излишними расспросами. Информация была сногсшибательной. Если немцы действительно не планируют наступления на центральном участке, это коренным образом меняло всю стратегию Красной Армии. Наши могли перебросить резервы с центра на юг или на север, туда, где ожидаются главные удары.

— Эй, Вернер, — вдруг сказал Хофмайер, поднимая на меня осоловевшие глаза. — Ты это… никому не рассказывай, что я тебе говорил, ладно? Я и так, кажется, ляпнул лишнего, язык у меня без костей. Если узнают, что я такие вещи болтаю в пивной, мне не сдобровать.

— Не бойся, Генрих, — я похлопал его по руке успокаивающе. — Я могила. Мы же друзья! Мне твои секреты без надобности, я человек маленький, всего лишь командир взвода.

Хофмайер с облегчением выдохнул, расслабился и подозвал официантку, заказав ещё бутылку шнапса и кружку пива. Я сидел и думал о том, что сегодняшний вечер принёс гораздо больше, чем я мог ожидать. Не просто близкий контакт с Хофмайером, а конкретные разведданные, причём из первых рук, от человека, работающего в самом центре снабжения группы армий «Центр». Но нужно было узнать еще кое–что, пользуясь невменяемым состоянием собутыльника.

— Слушай, Генрих, а ты говорил, что у тебя связи в разных отделах. А твой земляк, Ганс Шпайдель, может какие–нибудь вопросы порешать?

Хофмайер сначала пьяно кивнул, но через пару секунд, поняв суть вопроса, махнул рукой и скривился, словно от кислого.

— Ганс? Да ты что, Вернер! Он же в Оперативном отделе штаба группы армий сидит. Там такие дела вертятся, что никаким барахлом они даже не поинтересуются. Ганс, конечно, мужик правильный, но для нашего дела абсолютно бесполезный. С ним кашу не сваришь — он как ледник, слова лишнего не вытянешь. Молчит всё время, думает. Такие люди нам не нужны.

— Всё равно надо бы его навестить, поговорить о том, о сём. Где он обитает? — спросил я, делая вид, что мне просто любопытно, как случайному знакомому.

— Здание их отдела — на Широкой улице, дом двенадцать, — Хофмайер снова выпил шнапса и запил пивом. — Но ты к нему без дела не суйся, — добавил он назидательно, погрозив пальцем. — Там с пропусками строго, не то, что у нас в снабжении. Никто тебе экскурсию проводить не будет — туда по личным делам в рабочее время ходить не принято, начальство не любит.

— А если не в рабочее? — усмехнулся я. — Можно ведь вечерком домой зайти, по рюмашке выпить? Он один живет?

— По рюмашке? — Хофмайер задумался, наморщив лоб и глядя в потолок. Он был уже, как говорится, «в сопли», — Почему бы и нет? Я к нему как–то раз заходил. Он на Новой улице живет. Район там приличный, для офицеров штаба. Дом трехэтажный, каменный, зелёный такой, с балконами. Если по Новой пройти от Кайзерштрассе в сторону Сторожевского кладбища, он слева будет, сразу за аптекой.

— Навещу как–нибудь. Это не срочно, — кивнул я, запоминая. — Просто он мне показался… серьёзным, что ли. Надёжным. С таким приятно иметь дело, если что.

— Серьёзный, это да, — согласился Хофмайер, наливая очередную рюмку, при этом проливая почти половину шнапса на стол. — Но скучный до ужаса. Не то что мы с тобой, Вернер. Мы люди простые, а он — настоящая штабная крыса, канцелярская душа. У них там своя жизнь, свои тайны, свои интриги. Нам с тобой туда ходу нет.

Я слушал его краем уха, а сам думал о том, что только что получил два важных адреса: места работы Шпайделя и его проживания. Оперативный отдел штаба группы армий «Центр» — это то самое место, где рождаются планы весенней кампании. Обязательно надо познакомиться со Шпайделем поближе, войти в доверие, попытаться добраться до этих планов. Но это требовало времени и осторожности.

Народ в пивной между тем начал постепенно рассасываться. Около половины десятого многие компании, изрядно поднабравшись, начали расплачиваться и выходить на улицу, при этом не прощаясь, явно собираясь продолжать веселье где–то в другом месте. И я даже догадывался в каком…

Шум стихал, освобождались столики, официантки сновали между ними, собирая пустую посуду. Валуев со обершарфюрером тоже ушли. В зале остались только мы с Генрихом и два пожилых унтера, сонно клюющие носом. Хофмайер с трудом огляделся, чуть не навернувшись при этом со стула, посмотрел на свои часы и повернулся ко мне с многозначительным видом.

— Слушай, Вернер, а ты не хочешь продолжить вечер… в неформальной обстановке? — заплетающимся языком спросил Генрих.

Я, усмехнувшись про себя, сделал вид, что не понимаю, о чём речь.

— В смысле? В другой пивной? Или в ресторан пойдём?

— Ты что, с луны свалился, Вернер? — Хофмайер усмехнулся. — Пойдем в бордель! Там девочки, выпивка, можно отдохнуть по–человечески. А то мы с тобой всё о делах, да о делах, о каких–то вонючих валенках да о сраных портсигарах. Надо ведь и о душе подумать, и телу дать отдых.

Я задумался, глядя в свою пустую кружку. Идти сейчас в бордель не хотелось категорически. Мало того, что наверняка придется тащить своего «нового друга» на себе, так еще и особого настроения не было. Нет, так–то я был не против «подружиться организмами» с какой–нибудь милой девицей. Но не из дешевого борделя для нижних чинов!

Но и отказываться «прямо в лоб» было нельзя. В глазах Хофмайера и его круга, отказ от такого предложения мог вызвать подозрения. Ведь немецкие офицеры, особенно фронтовики, в тылу отрывались по полной, стараясь наверстать упущенное. И игнорирование шлюх сочтут за признак нетрадиционной ориентации.

Хофмайер, видимо, принял мои размышления за сомнения практического свойства, поэтому заговорщицки подмигнул, и похлопал себя по нагрудному карману кителя.

— У меня целый десяток гандонов в запасе, насчёт этого не беспокойся, поделюсь с тобой! — сказал он, довольно ухмыляясь. — Гандоны самые лучшие — «Фроммс Акт».

Я с трудом подавил усмешку, которая так и рвалась наружу. Вот уж действительно, тыловая крыса позаботилась обо всех аспектах отдыха.

— Ладно, уговорил, — сказал я, допивая остатки пива и ставя кружку на стол. — Пошли, Генрих. Развеемся немного, как ты говоришь. Показывай дорогу.

Хофмайер расплылся в довольной улыбке до ушей. Он подозвал официантку, расплатился за нас обоих, не дав мне и

Ночной Минск встретил нас ледяным дыханием и густой, почти осязаемой темнотой, которая обступила со всех сторон. Фонари на улице горели редко, через один, и их тусклый, желтоватый свет тонул в морозной дымке, висящей над мостовой. Снег перестал, но ветер усилился, стал порывистым, злым, бросал в лицо пригоршни колючей ледяной пыли, секущей кожу, как наждачная бумага.

Я глубоко вдохнул, пытаясь проветрить лёгкие от пивного и табачного перегара, которым пропитался в «Бирхаусе». Хофмайер, немного взбодрившийся на холоде, поднял воротник шинели и, поёживаясь, довольно бодро, хотя и сильно раскачиваясь, потопал вперёд.

Я пошёл за ним, краем глаза оглядываясь по сторонам. «Хвоста» видно не было — то ли «топтуны» замёрзли и ушли, то ли переключились на кого–то другого. Снег скрипел под ногами, и где–то вдали, за крышами домов, слышался приглушённый гул ветра в проводах.

Глава 11

7 февраля 1942 года

Ночь

До кабаре «Варьете» мы не дошли какие–то пятьдесят метров. Из темноты подворотни ближайшего дома выскользнула фигура в немецкой военной форме. Под тусклым светом далекого фонаря мелькнула вытянутая, как у добермана, рожа — фельдфебель Эрик Мертенс подошел к нам быстрым шагом. При этом снег под его ногами даже не скрипнул. Я почувствовал, как внутри все сжалось в тугой холодный узел. Адреналин хлынул в кровь, мгновенно разгоняя остатки пивного тумана.

— Пшел отсюда! — резким приказным тоном рявкнул Мертенс Генриху и мотнул головой в сторону борделя.

Хофмайер метнулся к цели нашего ночного похода, даже не обернувшись на меня. Хорошего я себе «камрада» приобрел, храброго…

— Отойдем в сторонку, поговорить надо! — обратился ко мне Мертенс, плавным движением руки указав на подворотню, в которой подстерегал нас.

Я спокойно шагнул в черный провал, готовый к любому развитию событий. Похоже, что цепной пёс Вондерера все–таки сорвался с поводка и сейчас попробует укусить. Подворотня оказалась длинным тоннелем сквозь всё здание — с улицы во двор. Первоначально мне показалось, что здесь царит непроглядная темень, но через десяток секунд глаза адаптировались к слабому свету, попадавшему сюда от слабенького фонаря, горящего над козырьком входной двери небольшого одноэтажного флигеля, стоящего в глубине двора. Пол под ногами оказался покрыт утоптанным снегом, превратившимся в скользкую наледь.

Я остановился примерно посередине, развернулся. Мертенс замер в трех шагах, его фигура почти сливалась с темнотой. Только бледное пятно лица да поблескивающие глаза выдавали его присутствие. Он смотрел на меня напряженно, как изготовившийся к прыжку хищник.

— Ну, русская свинья, — негромко произнес Мертенс. — Ты сам признаешься или снова придется тебя пытать?

Я промолчал, дожидаясь продолжения его тупого «наезда», одновременно готовясь к рукопашной и «сканируя» пространство вокруг: потолок низкий, всего на ладонь выше макушки, расстояние между стенами с облезлой штукатуркой — около двух метров, на полу — лед. Приемлемо…

— Думаешь, я поверил сказке, что ты стал нашим агентом? — злобно прошипел Мертенс, и его тонкие губы растянулись в улыбке, обнажив мелкие острые зубы. — Майор Вондерер, конечно, человек умный, но он совершил ошибку. Он поверил, что тебя можно перевербовать. Но я–то знаю правду.

Он сделал полшага вперед, и я почувствовал исходящий от него слабый запах мяты, словно фельдфебель жевал ментоловую жвачку.

— Я видел тебя в Смоленске, — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Я помню твои глаза, когда майор убил твою мать. В них была дикая ненависть. Такая не проходит. Ее нельзя вылечить, нельзя развеять уговорами или деньгами. Ты ненавидишь нас всем своим существом. И ты наверняка продолжаешь работать на Москву.

Я продолжал молча слушать его инсинуации, даже не изменившись в лице, и это взбесило обычно невозмутимого фельдфебеля еще больше.

— Майор Вондерер, похоже, закрывает на это глаза, — продолжал Мертенс. — У него есть какие–то свои причины. Но я честный солдат, и докажу, что ты двойной агент.

Он снова сделал шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Я чувствовал его пахнущее мятой дыхание, чувствовал исходящую от него волну горячей злобы.

— Ты сам признаешься в своем предательстве, грязная русская свинья в немецком мундире! — прошептал он. — Или я сломаю тебя, как деревянную игрушку.

Я внимательно выслушал весь этот горячечный бред и нагло усмехнулся ему в лицо. Похоже, что кроме интуитивных домыслов, каких–либо доказательств моей работы на русскую разведку у Мертенса не было. Он отчаянно блефовал, ожидая, что я начну оправдываться, юлить, уверять, что он ошибается.

— Слушай внимательно, пёс шелудивый, — достаточно громко, с отчетливой глумливой интонацией, произнес я. — Сгинь с глаз моих, не хочу больше видеть твою мерзкую рожу! Вондерер говорил мне, что ты послушная собачка, но, видно, ошибся. Хозяин сказал тебе «сидеть», а ты продолжаешь задирать лапу и гадить. Завтра утром я расскажу майору о твоем самовольстве и он законопатит тебя на фронт, прямо под гусеницы русских танков. А теперь: брысь под лавку, мразь!

Лицо Мертенса дернулось. Он не ожидал такого откровенного хамства. И тогда он ударил. Быстро, без замаха, профессионально — кулаком в печень. Таким ударом он вырубил меня в Смоленске. Но тогда я был привязан к стулу, а сейчас свободен и готов к схватке.

Я не стал уклоняться назад — там была стена. Я сместил корпус вправо, одновременно поднимая левую руку, блокируя удар предплечьем. Кулак Мертенса скользнул по шинели, не причинив вреда. Одновременно я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и ударил — в голову, чуть ниже уха, где сонная артерия подходит близко к поверхности.

Мертенс отшатнулся в последнее мгновение — мой удар прошел по касательной, только обжег кожу. Его глаза расширились. Теперь в них не было спокойной уверенности хищника. Он понял, что я могу убить его всего одним ударом и впервые почувствовал страх.

— Ах ты, сволочь! — выдохнул он, вставая в стойку. — Ну, что же — давай поиграем, щенок!

Мертенс действительно когда–то был боксером, настоящим, профессиональным. Его стойка была классической — левая нога вперед, руки у лица, локти прижаты к корпусу. Он двигался легко, почти танцуя, но здесь, на скользком льду, его привычная манера давала сбой. Ноги, привыкшие к ровному твердому и сухому покрытию ринга, то и дело начинали скользить, и ему приходилось тратить лишние усилия, чтобы удерживать равновесие. А кирпичные стены вокруг не давали быстро разрывать дистанцию.

Меня же, напротив, учили драться в тесных пространствах,

Мертенс сделал выпад левой — быстрый, хлесткий джеб. Я ушел нырком, пропуская кулак над головой. Фельдфебель тут же добавил правой — в корпус. Я блокировал предплечьем, принимая удар на кость. Было больно, даже сквозь одежду, но терпимо. «Доберман», наверное, по праву считался чемпионом — он бил сильно, точно, резко, но его удары были спортивными — рассчитанными на то, чтобы оглушить, вырубить соперника.

А меня учили убивать противника, быстро, без лишних телодвижений, с минимальными затратами сил.

Мертенс наседал, используя свою скорость. Он «работал» сериями — двойки, тройки, меняя уровни. Джеб в голову, правый прямой в корпус, левый хук в висок. Я уклонялся, блокировал, уходил, дожидаясь подходящего момента. И он наступил секунд через десять — в очередной раз попытавшись пробить мне в печень, «Доберман», поскользнувшись, слегка потерял равновесие и не сразу отдернул ударную руку.

Этой доли секунды мне хватило. Я взял его запястье в «замок» и резко дернул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. Хруст кости прозвучал в тишине подворотни, как выстрел. Мертенс взвыл — коротко, сдавленно, по–звериному. Я сломал ему предплечье, и рука сразу повисла плетью.

Но фельдфебель, моментально преодолев болевой шок, попытался достать меня правой, однако я легко отскочил назад, и сказал с самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен:

— Что, псина, бо–бо лапке?

Мертенс замер, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо в полумраке казалось белым пятном, на котором черными дырами выделялись глаза. Я ждал, что он сдастся. Что боль согнет его волю.

Но я ошибся. Начался «второй раунд».

Мертенс выдохнул — длинно, шумно, как паровоз, — и снова двинулся на меня. Левую руку он прижимал к корпусу, но правая была по–прежнему оставалась боеспособной. Фельдфебель был зол, как черт, и эта злость придавала ему сил. Теперь он бил реже, но в каждый удар вкладывал всю свою ненависть. Он стал похож на загнанного в ловушку зверя, который огрызается до последнего. Правый прямой, правый боковой, правый снизу. Он пытался достать меня, пробить мою защиту, и ему это почти удалось — я не ожидал от него такой прыти — получил акцентированный удар снизу в челюсть, едва успев отдернуть голову в последний момент. Но перед глазами все–таки вспыхнули белые звездочки. «Второй раунд» «Доберман» выиграл «по очкам».

Я отступил к стене, разрывая дистанцию, чтобы отдышаться и оценить обстановку. С момента начала драки прошло, наверное, секунд пятнадцать–двадцать. Мертенс полностью утратил преимущество в отработанной боксерской технике — со сломанной рукой он уже не мог двигаться так же быстро, как раньше. К тому же при каждом ударе он терял равновесие.

Мне нужно было только немного успокоиться и поймать его при очередной атаке. Случай представился почти сразу — Мертенс сделал ложный замах правой, целя в голову, и тут же ударил ногой в корпус, решив, видимо, удивить меня. Но этот удар не стал для меня неожиданностью, я ушел в сторону, пропуская удар, и одновременно подсек его опорную ногу.

Падал Мертенс красиво, технично, стараясь сгруппироваться, выставить здоровую руку для амортизации, но лед снова сыграл на моей стороне — рука скользнула, и фельдфебель грохнулся навзничь со всей дури, приложившись об пол не только спиной, но и затылком.

Я мгновенно прыгнул на него сверху, целясь коленом в грудь. Раздался треск сломанных ребер, воздух с хрипом вырвался из его легких. Мертенс слабо махнул правой, пытаясь стряхнуть меня, но я перехватил его руку, выкручивая ее в локте. Новый треск — и вторая рука «Добермана» выгнулась под неестественным углом. Он закричал — громко, пронзительно, и этот крик эхом заметался между стен подворотни.

Чтобы заткнуть эту «сирену», я врезал ему ребром ладони по горлу, в точности по «науке» Гурама Петровича, вложив в удар всю ненависть, которая накопилась во мне с первых часов прибытия на оккупированную территорию. Мертенс захрипел, его глаза в полумраке широко распахнулись. Тело поганого фашиста выгнулось дугой, дернулось раз, другой, и замерло. Только ноги еще несколько секунд мелко вздрагивали, выбивая дробь по льду.

Я поднялся и встал, опираясь на стену, тяжело дыша. Сердце колотилось где–то в горле, грозя вырваться наружу. Во рту был вкус крови — то ли своей, то ли чужой. Руки дрожали мелкой противной дрожью от прилива огромной дозы адреналина.

Я посмотрел на распростертое тело Мертенса и впервые после десантирования почувствовал внутри знакомое тепло — удовлетворение от убийства еще одной мерзкой гадины. Целых три дня прошло «впустую», мне приходилось сдерживаться, изображать «своего парня», улыбаться этим упырям, и вот наконец–то удалось сломать хотя бы одному из них кадык!

Я поднял голову и огляделся. Подворотня по–прежнему была пуста, освещаемая лишь слабым фонариком с флигеля во дворе. Никто, к их счастью, не стал свидетелем нашей схватки. Сколько прошло времени с появления фельдфебеля? Минут пять от силы. Значит, если быстро спрятать тело, и добежать до борделя, у меня получится обеспечить себя алиби.

Первым делом я подобрал с пола и отряхнул от налипшего снега свою фуражку, улетевшую в сторону после первого удара. Было бы обидно потерять столь ценное недавнее приобретение. Напялив головной убор, я подошел к трупу врага. Мертенс лежал, широко раскинув руки, его голова была неестественно запрокинута, глаза открыты и смотрели в низкий потолок.

Я обыскал его карманы. Документы — стандартная немецкая солдатская книжка, удостоверение личности сотрудника Абвера в твердом переплете, карточка из толстого картона — пропуск–«вездеход», какие–то бумаги, сложенные вчетверо. Кошелек с деньгами, навскидку около двух сотен рейхсмарок. Берем, пригодится. Обыскав труп, я выпрямился и огляделся еще раз, более внимательно и, так сказать, «предметно» — с вопросом «куда засунуть тело?»

Тащить на улицу — бессмысленно — там, хоть и редкие фонари, но неподалеку вход в бордель, куда прямо сейчас стекаются со всех окрестных кабаков «голодные» самцы. Значит, во двор!

Я схватил мертвого фельдфебеля за воротник шинели и поволок во двор. И едва успел выбраться из подворотни и завернуть за угол, как по уличному тротуару мимо входа прошла небольшая компания гогочущих фрицев.

Двор оказался завален высокими, чуть ли не по грудь сугробами. В которых были пробиты всего две канавы–тропинки — к тому самому флигелю, на крыльце которого горел слабенький фонарь и к дровяному сараю у забора. Интересно, в этом флигеле кто–то живет? Наверное — иначе зачем повесили фонарик на козырьке и

Я подошел к дверям флигеля, прислушался. Тишина. Ни звука. Затем посмотрел на окна многоэтажного дома. Ни одна занавеска ни колыхнулась, никто не зажег свет. Все спят. Или делают вид, что спят.

Я быстро выкопал в самом большом сугробе, образовавшемся в дальнем углу двора, неглубокую яму и запихнул туда труп Мертенса. Закидал его снегом, выровнял, отошел на пару шагов, осмотрел импровизированную могилу. Вроде бы всё ровно. Ну, почти…

Я поднял голову, посмотрел на небо. Низкие тучи, ни звезд, ни луны. Снегопад прекратился, но ветер усилился, поднимая снежную крупу, заметая следы. К утру тут будет ровная белая нетронутая поверхность. И поганого фашиста найдут только месяца через полтора. Риск, конечно, оставался — вдруг кто–нибудь особо наблюдательный заметит неладное. Но другого выхода нет.

Я глубоко вздохнул, выровнял на голове фуражку, поправил ремень с кобурой, стряхнул снег с рукава шинели, и двинулся к выходу из подворотни. На улице было пустынно. Из дверей «Варьете» доносилась приглушенная музыка — видимо, началось представление на сцене. Не стоит опаздывать и пропускать культурную программу — я ускорил шаги.

Едва я толкнул дверь кабаре, как в лицо мне ударил «чад кутежа» — теплый, спертый воздух, пропитанный запахами перегара, табачного дыма, пота, дешевых духов. От этого могучего «амбрэ» мозг сразу переключился в другой режим.

У входа стояли две девушки–хостес, блондинка и рыжая, в немецких национальных платьях с ярко накрашенными кукольными личиками. Однако усталые глаза и едва заметные под слоем «штукатурки» морщинки выдавали в них сильно побитых жизнью дам предбальзаковского возраста. Как написал классик: «молодая была немолода».

— Добрый вечер! Здесь можно отдохнуть одинокому путнику? — весело сказал я, стараясь, чтобы голос звучал с легкой ленцой.

Матроны окинули меня быстрым взглядом — юное безусое лицо и офицерские погоны — и расплылись в профессиональных улыбках, чуть более живых, чем на плакате, рекламирующем зубную пасту.

— Вы у нас первый раз, господин лейтенант? — с легким прибалтийским акцентом спросила по–немецки рыжая. — Вам понравиться отдыхать здесь! У нас самые красивые девочки в городе. Прошу вас, проходите! Шинель можете оставить в гардеробе.

Я кивнул, снял фуражку, ремень и шинель, отдал сонной старухе в гардеробной каморке, нацепил ремень поверх мундира и шагнул в зал.

Низкое подвальное помещение с кирпичными сводами было набито битком — в нём «гудело» около шестидесяти «гостей», не меньше. Тесные компании сгрудились у крохотных столиков, украшенных лампами под красными абажурами. И повсюду между ними, как цветы на куче навоза, мелькали девушки с голыми руками и плечами, в ярких шелковых «комбинашках» с короткими подолами и глубокими вырезами. Они ходили между столиками, садились на колени к мужчинам, обнимали их за плечи, шептали что–то на ухо, громко смеялись.

На сцене уже началось представление — две танцовщицы в смешных панталончиках с кружевными оборочками и перьями на голове извивались вокруг стула с высокой спинкой под заунывную музыку пианино и саксофона, то присаживались на него, широко раздвигая ноги, то вставая и прогибаясь, но никто на них не смотрел. Потому что почти на каждом клиенте висели доступные девки. На мой вкус все они страдали излишним весом — им бы скинуть килограмм по двадцать. Но даже липосакция не могла исправить коротких ног, квадратных жоп и гигантских отвисших сисек — стандарт красоты середины двадцатого века.

Я прошел к бару, лавируя между столиками. На меня оглядывались. Девушки провожали взглядами — я видел это краем глаза. Молодой, высокий, в офицерском мундире. Здесь, среди пьяных унтеров с красными рожами и круглыми животами, я выглядел непривычно и презентабельно.

— Герр лейтенант? — ко мне подплыла толстая барменша в розовом платьице с глубочайшим декольте, украшенном дурацкими цветочками, от которых у меня начало рябить в глазах. — Что будете заказывать?

— Светлого пива. И подскажите, где мне найти моего друга фельдфебеля Хофмайера.

— Герр Хофмайер вон там, — она быстро нацедила мне стакан, и кивнула куда–то в угол зала. — Но я советую вам сначала посмотреть выступление мадемуазель Лотты. Через пять минут начнется. Отсюда сцену лучше видно.

Я пригубил пиво — оно оказалось мерзким, теплым, как кошачья моча. Непроизвольно скривившись, я отмахнулся от кинувшейся ко мне, как голодная акула на кровь, девки в короткой белой комбинашке, из–под подола которой торчали жирные ляжки, затянутые в ажурные чулки, и побрёл искать приятеля.

Хофмайера я обнаружил за столиком у дальней стены. Он сидел в обнимку с двумя шлюхами — одна, рыжая и веснушчатая, откровенно лапала его за промежность, вторая, брюнетка со смазливым личиком, подливала ему шнапс из пузатой бутылки. Фельдфебель был уже почти невменяем — это было очень заметно по его замедленным движениям.

— Вернер! — заорал он, заметив меня. — Иди сюда, иди! Девочки, это мой друг! Фронтовик! Герой! И он, в отличие от меня, еще и красавчик, черт побери!

Шлюхи дружно повернули ко мне головы. Рыжая окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и одобрительно хмыкнула. Брюнетка отставила бутылку и подалась вперед, облизнув ярко накрашенные губы.

— О, да, — протянула она с легким польским акцентом. — Красивый. Очень красивый. И глаза такие… серьезные. Люблю серьезных мужчин.

Я присел на свободный стул, Хофмайер тут же пододвинул ко мне рюмку.

— Ты где застрял? — с трудом ворочая языком, сказал Генрих. — Я уже минут десять в одиночку бухаю.

Похоже, что эпизод встречи с Мертенсом пропал из памяти фельдфебеля, смытый ударной дозой шнапса. Это было мне на руку — теперь Генрих будет думать, что мы пришли в кабаре вместе, как и планировали.

— В сортир отходил. Пока мы из «Бирхауса» шли, приспичило.

— Успешно? — попытался пошутить Хофмайер.

— Да как сказать, — я пожал плечами, делая глоток мерзкого пива. — Ширинку расстегнуть не успел!

Хофмайер несколько секунд тупо глядел на меня, пока до него, наконец, не дошло. Заливисто захохотав, Генрих откинулся на спинку стула и чуть не сверзился на пол, потеряв равновесие.

Брюнетка тем временем, неестественно изогнулась, пытаясь одновременно продемонстрировать мне грудь и жопу — меня от этого вида потянуло блевать. Тогда она решила пойти на решительный штурм — взяла меня под руку, прижалась боком. Ярко накрашенное лицо приблизилось вплотную, тонкие губы слегка открылись, имитируя возбуждение, но глаза остались совершенно

— Вы один, герр лейтенант? — спросила она. — Какой красивый! А я одна, скучаю…

— Одна? — я усмехнулся, оглядев зал. — Вон сколько видных мужиков, а ты застоялась?

Везде творилось одно и то же. За ближним столиком толстый унтер, задрав юбку у сидевший у него на коленях проститутки, засунул руку ей между ног и мял её лобок, словно пекарь тесто. Девица откинула голову, прикрыла глазки, и для приличия постанывала. За следующим столиком двое фельдфебелей по очереди лезли мордами в ложбинку между сиськами своей подружки, уже снявшей лифчик, и ржали при этом, как жеребцы.

— Ой, что вы! — брюнетка хихикнула, игриво стукнула меня ладошкой по груди. — Я только для хороших господ. А вы, я сразу вижу, хороший.

— Ну, если сразу видишь, — я, решив соответствовать традиции этого заведения, положил ладонь на бедро брюнетки и слегка сжал. Плоть под тонкой тканью чулок была мягкая, податливая. — Тебя как звать–то?

— Урсула, — она пискнула, но не отстранилась, наоборот, прижалась теснее. — Ой, какой вы сильный! А вас как зовут?

— Вернер. Только меня не зовут, я обычно сам прихожу, — усмехнулся я.

— Вы здесь впервые, Вернер? Я вас раньше не видела, — Урсула улыбнулась, но глаза оставались пустыми, оценивающими. — А таких, как вы, тяжело не заметить, — в ее голосе появилась игривость. Она провела пальцем по моему погону. — Вы такой молодой, красивый. Все наши девочки наверняка уже слюной исходят.

— А ты?

— А я первая, — Урсула снова улыбнулась, и в этот раз улыбка вышла почти искренней. — Угостите меня вином?

— Угощу.

Я подозвал официантку, заказал бутылку «Мозельского». Урсула расслабилась, положила голову мне на плечо. Ее пальцы играли с пуговицей мундира.

В зале между тем становилось все шумнее. Ввалились еще две компании фрицев, изрядно набравшихся в других кабаках. Унтера, фельдфебели, пара лейтенантов. Свободных столиков уже не оставалось. Опоздавшие толпились у барной стойки, прижимая к себе полуголых девиц, которые словно вырастали из–под пола — к каждому посетителю немедленно «приклеивалась» шлюха.

— Сегодня много народу, — заметил я.

— Всегда так, — Урсула устало повела плечом. — К десяти все уже здесь. К началу комендантского часа. И гуляют здесь до утра.

— А если кому–то надоест гулять? — с интересом спросил я.

— Надоесть не может, — Урсула подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что–то темное, почти злое. — Или вы думаете, герр лейтенант, что наши гости скучают?

Я не успел ответить.

Свет в зале погас. Только красные абажуры на столиках разгоняли мрак. Потом вспыхнул софит на сцене, за ним второй. Музыка сменилась — пианист и саксофонист заиграли медленную, тягучую мелодию, в которой чувствовалось что–то восточное, томное.

На сцену вышла певица.

Она была прекрасна. Высокая, с длинными каштановыми волосами, уложенными волнами, в платье с глубоким разрезом до бедра, блестящем, как ртуть. Платье облегало каждый изгиб ее худощавого тела, но не обнажало — только обещало. Певица встала у стойки микрофона, взялась за нее длинными пальцами, и зал затих.

Она запела на французском, низким, грудным голосом, который, казалось, проникал под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. Я не разбирал слов, но музыка говорила сама за себя — о желании, о потере, о чем–то сладком и недоступном.

А потом из–за кулис вышли танцовщицы — четыре девушки в длинных перчатках и шляпках с вуалью, одетые в корсеты и чулки, между которыми белела голая кожа. Они двигались медленно, томно, обвивая друг друга, скользя по сцене, как кошки. Вуали закрывали лица, но тела говорили все.

Певица вела их голосом. Она тянула ноты, а девушки, подчиняясь ритму, сбрасывали одежду — одну деталь за другой. Перчатки летели в зал. Шляпки. Вуали. Корсеты расстегивались медленно, под аплодисменты и пьяные выкрики.

— Нравится? — шепнула Урсула мне на ухо, касаясь губами мочки.

— Недурно, — скупо похвалил я. Для сельской самодеятельности сойдет.

— Это еще не все, — снова шепнула Урсула.

На сцене остались две танцовщицы, почти обнаженные, в одних панталончиках и чулках. Они обвивали друг друга руками и ногами — со стороны это напоминало шевелящийся клубок змей. Но на собравшихся в зале фрицев это подействовало убойно — даже у пьяных «в сопли» фельдфебелей за соседними столиками отвисли челюсти. Певица взяла высокую ноту, замерла, глядя прямо в зал, и мне показалось на секунду — прямо на меня.

Музыка оборвалась. Зал взорвался аплодисментами, свистом, топотом. Танцовщицы раскланялись, подбирая с пола брошенные вещи. Певица на несколько секунд задержалась на сцене, чуть запрокинув голову, словно купаясь в овациях.

— Она хороша, — сказал я, кивая в сторону сцены.

— Лотта? — Урсула завистливо вздохнула. — Она настоящая звезда. Может себе позволить выбирать. Далеко не с каждым уединяется. И не за деньги.

Она хотела добавить что–то еще, но к нашему столику наконец–то подошла официантка с заказом и наполнила бокалы белым «Мозельским». Вино оказалось неплохим, гораздо лучше пива и я решил далее пить именно его, хотя «эту бормотуху» никогда не любил, даже в прошлой жизни, различая лишь по цвету.

По залу прошло едва заметное движение — клиенты, обнимая девиц, направлялись в заднюю часть, где, как я понял, находились «комнаты для отдыха». На их место вернулись другие, уже закончившие свои «дела». Они садились за столики, заказывали еще выпивку, прижимали к себе новых спутниц. Это был настоящий отлаженный конвейер.

Хофмайер тоже ушел «отдыхать» с рыжей девицей.

— Мне кажется, что вы заскучали, Вернер, — Урсула провела рукой по моему бедру. — Может, пройдем в комнату? Я покажу вам… кое–что.

— Успеется, — усмехнулся я — очень не хотелось окунаться в эту грязь. — Дай посмотреть представление.

Она обиженно надула губки, но спорить не стала. Только прижалась теснее, положив голову на плечо.

На сцене началось новое выступление. На этот раз — акробатки. Две широкоплечие девицы в цирковых трико со стразами выделывали какие–то невероятные кульбиты. Но зрители в зале смотрели вяло.

Певица Лотта сидела в одиночестве за маленьким столиком у сцены, потягивая что–то из тонкого бокала. К ней то и дело подходили разгоряченные гости. Она улыбалась всем, но ни с кем не уходила. Я поймал ее взгляд. Всего на секунду. Она смотрела на меня — не на мундир, не на погоны, на лицо. Я кивнул, чуть приподняв бокал. Она ответила

— Вы ей понравились, Вернер, — в голосе Урсулы прозвучала ревность.

— С чего ты взяла? — улыбнулся я.

— Она на вас смотрела. Так она смотрит только на тех… кто ей интересен.

— Интересен для чего?

— Для всего, — Урсула пожала плечами. — Если хотите, я могу передать ей, что вы приглашаете…

— Не стоит, — оборвал я. — Мне вполне достаточно близкого знакомства с тобой.

Брюнетка почему–то покраснела, хотя, казалось бы, должна быть привычной к таким словам.

— Будем веселиться! — усмехнулся я. Урсула благодарно погладила меня по рукаву мундира, и, наклонившись, чмокнула в щеку.

На сцену вышли три девушки в одних чулках и шляпках, уже без всяких панталончиков — а–ля натурель. Причем «натурель» самая «натуральная» — с густыми зарослями волос на всех интимных местах, включая подмышки. Девки принялись задорно танцевать канкан, задирая ноги до ушей. Публика орала, свистела, кидала на сцену деньги. Похоже, начался настоящий разгул. Я смотрел на всё это «шоу» с энтомологическим интересом, словно на ползающих по говну мух, пил «Мозельское» маленькими глотками, щипал Урсулу за ляжку, и тогда она, как по команде, лезла целоваться.

Время шло. Я был здесь. Я был виден. Этого хватало.

В какой–то момент Урсула, набравшись смелости после третьего бокала, уселась ко мне на колени, обвила руками шею.

— Ну, пойдемте уже в комнату, Вернер! — капризно прошептала она, дыша перегаром. — Я вся горю…

— Погоди, — я кивнул в сторону сцены. — Дай представление досмотреть.

— Да ну его, — она опять надула губки. — Оно каждую ночь одно и то же.

— А ты, значит, каждую ночь не одно и то же делаешь? — подколол я.

— Я? — она пьяно хихикнула. — Я разная. Для хорошего человека — все что угодно.

— Погоди, успеем проверить твои умения, — я цинично усмехнулся. — Вся ночь впереди! Но градус горения поддерживай!

Я налил ей еще вина, и сам сделал вид, что пью. Урсула выпила до дна, захмелела еще больше, резко прижалась, сунула руку под полу мундира.

— Ого, а вы такой… твердый, — прошептала она заплетающимся языком.

— Это пистолет, — без улыбки отрезал я, убирая ее руку. — Не торопи события.

Она обиженно засопела, но спорить не стала. Сидела на коленях, покачивалась, изображала возбуждение (или реально возбудилась?). Я рассеянно смотрел на сцену, где кривлялись новые «артистки», на зал, на парочки, которые уходили и возвращались, уходили и возвращались.

Ближе к полуночи, когда я уже начал думать, что пора бы действительно «сходить в номера», исключительно «для конспирации», к моему столику подошла Лотта. Она отсалютовала мне бокалом, и уставилась на Урсулу злобным взглядом.

Брюнетка, увидев появление местной «звезды», замерла, а потом сползла с моих колен, и села рядом, суетливо поправляя подол платья.

— Вечер добрый, герр лейтенант, — низким звучным голосом произнесла певица. — Не помешаю?

— Я всегда рад хорошей компании, — я указал на свободный стул.

Она изящно села, поставила бокал, посмотрела на Урсулу, как на коровью «лепешку», от чего брюнетка вжалась в спинку стула, пытаясь сделаться маленькой и незаметной.

— Милочка, ты не могла бы нас оставить? — словно королева служанку, спросила Лотта. — Мне нужно поговорить с господином лейтенантом, — она говорила с отчетливым берлинским акцентом. Неужели единственная настоящая немка в этом борделе?

Урсула открыла было рот, словно хотела возразить, но сразу передумала и, не сказав больше ни слова, поднялась и исчезла в толпе возле сцены.

— Как ваше имя, герр лейтенант? — спросил певица, вертя в пальцах бокал.

— Шварц. Вернер Шварц, — с интонациями известного киноперсонажа ответил я.

— Вы же здесь впервые, Вернер? — Лотта оглянулась на зал. — И как вам наше заведение?

— Шумно, — я пожал плечами. — Но весело.

— Весело, — она повторила, усмехнувшись. — Но вы не похожи на тех, кто приходит сюда веселиться.

— Почему вы так решили? — усмехнулся я.

Она посмотрела мне в глаза, долго, пристально. Я выдержал взгляд.

— Я заметила, как вы непроизвольно морщились, глядя на сцену.

— А может быть я просто не интересуюсь женским полом? — с максимально наглой улыбкой спросил я.

— Простите, Вернер, на педераста вы не похожи, я их в Берлине много видела, глаз у меня намётан, — рассмеялась Лотта.

— А вы наблюдательны! — похвалил я. — Вам бы в контрразведке работать.

— Может быть ещё и поработаю, — она подняла бокал. — За знакомство, господин лейтенант Вернер Шварц.

— За знакомство, фройляйн Лотта, — ответил я, тоже поднимая бокал с надоевшим до чертиков «Мозельским».

Мы выпили. Я лишь слегка пригубил, а она буквально опрокинула остатки вина в рот, не моргнув.

— Я живу здесь, — внезапно сказала Лотта, кивая куда–то вверх. — Над залом. Не хотите полюбоваться портьерами в моей спальне?

Глава 12

8 февраля 1942 года

Утро

Из подвала «Варьете» я выполз в шесть утра. Небо над Минском было низким, свинцовым, набухшим снегом, который никак не решался упасть. Фонари уже погасли, но рассвет ещё не наступил — город висел в сером, безвременном мареве, когда ни ночь, ни день не могут взять верх. Чистый воздух, словно бальзам, наполнял лёгкие, вытесняя смрад борделя, и я сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как остатки «чада кутежа» выветриваются из головы.

Рядом, пошатываясь, стоял Хофмайер. Фельдфебель успел слегка протрезветь, и даже самостоятельно застегнул мундир и нацепил фуражку на левое ухо, но глаза всё равно смотрели в разные стороны, а руки мелко дрожали. Вокруг нас собиралась толпа вывалившихся на улицу «гуляк» — человек двадцать, не меньше. Унтера, фельдфебели, пара лейтенантов, все в расстёгнутых шинелях, с помятыми физиономиями, кто–то поддерживал товарища под руку, кто–то, привалившись к стене, судорожно блевал.

Я сделал несколько шагов в сторону от входа, и увидел поблизости солдат с винтовками на плечах — сразу два парных патруля.

— А эти тут чего делают? — спросил я у Хофмайера, кивнув в сторону патрульных,.

Фельдфебель проследил за моим взглядом, сплюнул на снег, скривился.

— Эти уроды, — сказал он с нотками застарелой ненависти, — каждую ночь здесь дежурят. Ловят торопыг.

— Каких торопыг?

— А тех, кто пораньше уйти решил, — Хофмайер широко

Я кивнул, внутренне усмехнувшись — вот тебе и солдатское братство.

— Ладно, Генрих, — я хлопнул фельдфебеля по плечу, — мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи, — он кивнул, и вдруг его лицо расплылось в довольной улыбке. — Славно посидели ведь, правда? Не зря я тебя сюда притащил?

— Да, неплохое местечко! И девки тут веселые! — я подмигнул, развернулся и зашагал вверх по улице, не оглядываясь.

За спиной слышались пьяные голоса, хохот, кто–то затянул песню, но тут же оборвал — видимо, патрульные сделали замечание. До дома добрался минут за десять — он стоял на той же Юбилейной улице. Валуев, невзирая на ранний час, не спал, сидел на кухне, пил чай, читал какую–то немецкую газету. Увидев меня, поднял бровь.

— О, пионер вернулся, — сказал он спокойно, но я заметил, как его глаза скользнули по моему лицу, по мундиру, по сапогам — всё ли на месте, всё ли в порядке. — Где шлялся всю ночь?

— С блядями зависал, — я набросил шинель на вешалку, стянул сапоги, прошлёпал в комнату. — Всё, Петя, отбой. Дай поспать хотя бы пару часов.

— Пару часов? — он усмехнулся. — Спать, говорят, полезно до обеда. А потом — после.

— Некогда, — я рухнул на кровать, даже не раздеваясь. — В десять у меня встреча с Вондерером.

Валуев хотел спросить ещё что–то, но я уже закрыл глаза и через минуту провалился в тяжёлый, без сновидений сон.

Товарищ разбудил меня, аккуратно тронув за плечо, когда стрелки на стенных часах показывали девять. Я сел, с силой растер лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки свинцовой тяжести в голове. Два с небольшим часа сна — это, конечно, не полноценный отдых, но организм, приученный к постоянным стрессовым ситуациям, начал переключаться в активный режим.

— Чай будешь? — спросил Валуев.

— Давай, — вздохнул я.

Он принёс кружку, сел напротив, положил руки на стол. Я отхлебнул — чай был крепким и очень сладким — то, что нужно после бессонной ночи.

— Рассказывай, — сказал Петя. — Где был, что делал.

Я неторопливо допил, поставил кружку, посмотрел на него и покачал головой.

— Я завалил Мертенса.

Валуев не изменился в лице. Только бровь чуть приподнялась — и всё.

— Когда?

— Ночью. По дороге в кабаре. Он меня перехватил, начал угрожать, полез драться. Я его… успокоил. А потом пошел в бордель, чтобы обеспечить себе алиби.

— Где тело?

— В сугробе, во дворе дома неподалеку от «Варьете»'. Я его закидал снегом, до весны не найдут. Других вариантов избавиться от него не было, поверь.

Валуев кивнул, помолчал, обдумывая информацию.

— Документы взял?

— А как же.

Я вытащил бумаги, добытые из карманов Мертенса, бросил на стол. Валуев развернул их, пролистал. Солдатская книжка, удостоверение Абвера в твердой обложке, пропуск–«вездеход» из толстого картона, какие–то списки. Он взял пропуск, повертел в пальцах, прочитал содержимое.

— Вещь, — сказал Валуев. — Таким бы обзавестись. С ним можно ходить по городу в любое время, днём и ночью, и никто не остановит.

— Я сегодня Вондереру скажу, чтобы нам такие же сделал, — ответил я.

— Думаешь, сделает?

— А куда он денется.

Валуев усмехнулся, отложил пропуск.

— Ладно. Надеюсь, что на тебя убийство Мертенса не повесят. А теперь про другое расскажи. Ну, и как тебе бордель?

Я поморщился.

— Да так себе, Петя. Не очень.

— То есть? — он удивился. — Ты же всю ночь там проторчал. Неужели не оторвался по полной?

— Оторвался, — я скривился. — Но в целом — это просто тихий ужас. Девки страшные. Жирные. С небритыми подмышками и промежностями, потные. Фу, мерзость.

Валуев посмотрел на меня с каким–то странным выражением — то ли удивлённым, то ли подозрительным.

— А где это ты, пионер, таких девок видел, чтобы подмышки брили? — спросил он медленно.

Я понял, что ляпнул лишнего. В моём времени женщины брили всё, что только можно и нельзя. А здесь, в сорок втором, даже проститутки не заморачивались такой гигиеной.

— Слышал, что в Париже бабы за собой ухаживают — ноги бреют, подмышки, лобок, — сказал я, пожимая плечами.

Валуев хмыкнул, но спорить не стал.

— Ну–ну, — сказал он. — В Париже, значит. Ладно, тебе собираться пора.

Я поднялся и пошел в ванную. Титан стоял нерастопленным и я умылся ледяной водой. Потом привёл в порядок мундир, проверил оружие.

— Будь осторожен, пионер! — сказал на прощание Петя.

Зал кафе «Линденалле» в этот час был заполнен наполовину. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Майор Вондерер сидел за дальним столиком в углу, лицом к залу. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница, уже заполненная окурками. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, мундир сидел мешковато, словно он похудел за последние дни.

Я подошёл и сел напротив, не спрашивая разрешения. Вондерер поднял глаза, и в них привычно мелькнули искорки ненависти.

— Принес то, что я велел, Вольфганг? — сказал я без всяких приветствий. — Я давал тебе два дня.

Вондерер оглянулся по сторонам — никого рядом, официанты далеко, за соседним столиком пусто. Он сунул руку под стол и передал мне несколько сложенных вчетверо листков, исписанных мелким, убористым почерком. Я взял, не глядя, сунул во внутренний карман.

— Там список контрразведывательных мероприятий, проводимых моим отделом, — пояснил Вондерер, закуривая новую сигарету.

— Скажи мне в двух словах: чем вы в принципе занимаетесь в Минске? — спросил я.

Вондерер несколько раз затянулся, прежде чем ответить.

— Мой отдел работает над обнаружением подпольной сети в городе. Ситуация сложная. Регулярный выход в эфир, практически каждую ночь, сразу двух радиостанций, каждая со своим радистом — это видно по «почерку», и со своим шифром, показывает, что в городе обосновались профессиональные советские агенты. Не любители.

Я кивнул, делая вид, что внимательно слушаю, а сам лихорадочно прокручивал в голове его слова. Две радиостанции. Два профессиональных радиста. Этого не может быть. Ткаченко, когда инструктировал меня перед выброской, говорил о

Значит, в Минске появились какие–то посторонние. Те, о ком я ничего не знаю. Надо будет спросить у «Пастора»…

— И что вы предпринимаете для их обнаружения? — уточнил я.

— Запросили в Берлине пеленгаторы. Трясем осведомителей. Если повезёт, через неделю–две зацепим кончик и раскрутим.

— Если повезёт, — я усмехнулся. — Хороший план.

Вондерер обиженно поджал губы, но ничего не сказал. Я подозвал официанта и заказал кофе. И тут в кафе вошёл Корф. Он был в длинном кожаном пальто с меховым воротником, фуражке с высокой тульей. Эсэсовец оглядел зал, увидел Вондерера и меня, и его лицо расплылось в приветливой, почти дружеской улыбке. Он махнул нам рукой — небрежно, как давним приятелям — и направился к своему любимому столику в углу у входа.

Вондерер побледнел. Я видел, как его пальцы, лежащие на столе, начали мелко дрожать.

— Господи, — прошептал он, — он нас увидел. Вместе…

— Успокойся, Вольфганг! — я жестко оборвал его. — По нашей легенде, мы встречались в Смоленске. Почему бы двум старым знакомым не посидеть вместе за чашкой кофе? Было бы странно, если бы мы делали вид, что не знаем друг друга.

Вондерер судорожно сглотнул, кивнул. Дрожь в пальцах не прошла, но он хотя бы перестал выглядеть так, будто готов провалиться сквозь землю.

— Ты прав, — выдавил он, закуривая очередную сигарету. — Я переволновался…

Официант принес мой заказ, я взял чашку и начал пить мелкими глотками, исподволь наблюдая за Корфом. Тот снял пальто и фуражку, сел за свой столик, заказал кофе и что–то из выпечки. Вёл себя совершенно спокойно, ни разу не посмотрев в нашу сторону.

— Скажи, Игорь, а ты не видел Мертенса? — вдруг спросил Вондерер. — Вчера или сегодня?

— Я? — я сделал удивлённое лицо. — Нет. А что?

— Он не явился утром на службу, — Вондерер понизил голос до шёпота. — Я послал к нему на квартиру сотрудника. Мертенса там нет. И со вчерашнего дня его никто не видел.

Я покачал головой, изображая равнодушие.

— Может, запил где–нибудь. Или с бабой завис.

— Мертенс? — Вондерер усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Он же спортсмен — никогда не пил. И бабы ему были неинтересны. Он… он был одержим работой.

— Ну, значит, одержимость его и сгубила, — я пожал плечами. — Я тебе уже говорил, Вольфганг, что нужно жёстче воспитывать персонал. А то распустил их, вот они и… пропадают.

Вондерер ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Я решил, что момент подходящий.

— Кстати, мне нужен пропуск–«вездеход», — небрежно сказал я. — На меня и на моего… коллегу.

Вондерер поднял голову, посмотрел удивлённо.

— Пропуск? Но это же документ ответственного учёта. Их выдают только…

— Я знаю, что это за документ, — перебил я. — И я знаю, что ты можешь его сделать.

Вондерер помолчал, потом медленно кивнул.

— Я… я проведу вас по базе моего отдела, как внештатных сотрудников. Это даст вам право на получение пропусков. Но это займёт время.

— Завтра, — сказал я. — В это же время, здесь. На меня и моего сослуживца унтер–офицера Клауса Беккера.

— Хорошо, сделаю, — Вондерер вздохнул, соглашаясь.

В этот момент дверь кафе снова открылась, и я машинально повернул голову. Вошёл мужчина — высокий, худощавый, в дорогом пальто и меховой шапке, с тростью в руке. Ему было лет шестьдесят, но держался он прямо, по–военному. Это был Игнат Павленко.

Он оглядел зал, увидел Корфа, и на его лице появилась спокойная, уверенная улыбка. Игнат направился к столику эсэсовца, поздоровался с ним за руку, и сел напротив. Они начали о чём–то разговаривать, негромко, склонившись друг к другу.

Я смотрел на них, стараясь, чтобы лицо моё оставалось равнодушным. Оказывается Павленко зря времени не терял.

— Кто это? — лениво спросил я, кивая в сторону их столика.

Вондерер проследил за моим взглядом.

— А, этот… Манфред Ланге. Богатый немецкий предприниматель. Приехал из Кёнигсберга в начале января.

— Вы же с Функом наверняка его проверяли? — я искоса смотрел на Павленко, который что–то рассказывал Корфу, жестикулируя руками. Вероятно, это был анекдот — эсэсовец рассмеялся.

— Бывший военный, майор в отставке, ветеран Рейхсвера, — Вондерер пожал плечами. — Цель приезда в Минск — получить концессию на добычу калийной соли. Довольно влиятельная фигура — имеет связи в высших кругах. Арендовал для проживания небольшой особняк в особо охраняемом районе, где живут генералы и чиновники гражданской администрации.

— И что он делает рядом с Корфом?

Вондерер усмехнулся — на этот раз спокойно, даже с оттенком цинизма.

— У Ланге множество знакомых среди верхушки местного «общества». Корф — не самый главный из них. Так, один из многих.

Я кивнул, откинулся на спинку стула. Выходило, что Абвер проверил Павленко и ничего не нашёл. Значит, на Лубянке создали очень хорошую легенду.

— Ладно, хер с ним, — сказал я, делая вид, что утратил интерес к Ланге. — Расскажи мне о подготовке планов весенней кампании.

Вондерер снова пожал плечами.

— Мне эти планы никто не сообщает, Игорь. Я получаю только общие сведения, чтобы обеспечить защиту от советских разведчиков. Мне сказали, что больших наступательных операций на центральном участке, после потерь зимнего наступления, не будет. Командование приказало мне сосредоточиться на зачистке тылового района от советских диверсантов.

Я кивнул, делая вид, что удовлетворён ответом. Аналогичные сведения мне вчера передал Хофмайер. И раз эта информация подтвердилась из другого источника, то она похожа на правду. Но меня насторожило, что всё это я узнал слишком легко — без усилий, без риска, без потерь. Это сильно попахивало дезинформацией, которую распространяют для широкой аудитории.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

— Хорошо, — я допил кофе, поставил чашку. — Мне пора. Завтра жду от тебя пропуск. Здесь, в это же время.

Вондерер кивнул, не поднимая глаз. Я поднялся, поправил шинель и направился к выходу, чувствуя на себе взгляд Корфа. Он смотрел на меня из своего угла, и на его лице играла какая–то хитрая улыбка. Павленко сидел к двери спиной и меня не видел.

Я уже взялся за ручку двери, когда голос Корфа остановил меня:

— Герр лейтенант! Одну минуту!

Эсэсовец махал мне рукой,

— Вы хотели меня видеть, герр штурмбанфюрер? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но без подобострастия.

— Да просто поздороваться хотел, — Корф приветливо улыбнулся. — Как здоровье?

— Спасибо, не жалуюсь, — ответил я.

Корф кивнул, потом повернулся к Павленко, который сидел, откинувшись на спинку стула и рассматривая меня без всякого интереса.

— Позвольте представить, герр Ланге. Это лейтенант Вернер Шварц. Очень перспективный молодой человек.

Павленко чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Корф продолжил, и в его голосе появилась скабрезная нотка:

— Мне по секрету донесли, — он понизил голос, изображая заговорщицкую интригу, — что этой ночью наш юный друг совершил эпический подвиг!

Павленко равнодушно посмотрел на меня, потом на Корфа.

— И что же это за подвиг? — спросил он лениво.

Корф выдержал паузу, наслаждаясь моментом, и с торжественностью фокусника, вынимающего кролика из шляпы, объявил:

— Шварц ночью завалил в койку саму Лотту! И драл её всю ночь!

Павленко оживился — чуть–чуть, самую малость. Он повернулся ко мне, и в его глазах появилось что–то вроде любопытства.

— Это та певичка из солдатского борделя, которая вроде как никому не даёт? — уточнил он.

— Она самая, — Корф ухмыльнулся.

Павленко коротко хохотнул и посмотрел на меня с каким–то пренебрежением. Как смотрят на лысую обезьяну, которая выучилась кататься на велосипеде: забавно, но всерьёз воспринимать нельзя.

— Тоже мне, неприступная крепость, — сказал он скептически. — Тупая тощая шлюха с огромным самомнением.

Я изобразил на лице обиду. Настоящую, искреннюю обиду молодого человека, чей подвиг не оценили по достоинству.

— Если вы уже прекратили шутить, герр Корф, — сказал я, выделяя голосом слово «шутить», — то мне пора идти. Дела.

— Какой же вы занятой молодой человек, — Корф развёл руками. — Идите, идите.

Я развернулся, сделал два шага к двери, уже взялся за ручку, когда голос Корфа догнал меня:

— Ах да, Вернер!

Я остановился, не оборачиваясь.

— Вам не стоит посещать это грязное заведение для нижних чинов, — сказал он. — Есть гораздо более чистое и приятное место. С проверенными девушками, имеющими медицинские справки. Я вас, Вернер, как–нибудь туда отведу.

Я дёрнул ручку, вышел на улицу, с силой хлопнув дверью — так, чтобы Корф видел, что я зол.

Но на самом деле я не был зол. Я был страшно доволен.

Во–первых: алиби после убийства Мертенса «официально» подтвердилось — Корф откровенно дал понять, что знает о моем посещении борделя. Во–вторых: он сам познакомил меня с Игнатом Павленко — теперь ни у кого не возникнет вопроса «что общего у пехотного лейтенанта и богатого предпринимателя?» В–третьих, эсэсовец, похоже, решил записать меня в свой «ближний круг». Приглашение в элитный бордель — это не просто развлечение, это знак доверия. Или проверка. Или и то, и другое одновременно.

Я стоял на тротуаре, глядя на серое, низкое небо, и пытался разобраться в своих ощущениях. С одной стороны — прогресс. С другой стороны — всё это происходит слишком легко, слишком быстро, слишком гладко. В голове было пусто и шумно одновременно. Два часа сна давали о себе знать — мысли путались. Нужно было вернуться домой, поспать еще пару–тройку часиков, а потом сесть за изучение бумаг Вондерера.

Я поднял воротник, и зашагал в сторону Юбилейной.

Глава 13

8 февраля 1942 года

День

Тяжелые тучи ползли с запада, набухшие влагой, но никак не решавшиеся обрушить ее на землю — снег так и не пошел. Фасады домов на Юбилейной в сером дневном свете выглядели облезлыми. Почему–то жгло глаза, словно кто–то насыпал под веки мелкого песка.

Квартира встретила меня теплом и вкусными запахами — Валуев растопил печь и приготовил завтрак.

— А, вернулся, пионер! — Петр выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. На нем была надета форменная майка, не скрывающая мощные плечи. — Садись, кушать будем. Я успел в магазин за продуктами сбегать. По пути встретил соседку — она выглядела, словно на свиданку собралась — при полном параде, даже какую–то дурацкую брошку на воротник нацепила. Спрашивала про тебя…

На кухонном столе уже стояла сковорода с дымящейся яичницей из десяти яиц, рядом — нарезанная толстыми ломтями колбаса, сыр, хлеб и небольшой глиняный горшочек с квашеной капустой. Запах еды ударил в нос с такой силой, что желудок немедленно скрутило спазмом — я понял, что не ел нормально с прошлого вечера, когда сидел в «Бирхаусе». Аппетит проснулся настолько зверский, что первые несколько минут я только жевал, не в силах говорить.

Валуев, напротив, ел неторопливо, обстоятельно, то и дело поглядывая на меня с каким–то странным выражением — то ли насмешливым, то ли просто любопытным.

— Чего уставился? — спросил я, прожевав.

— Да так, — Петр хмыкнул. — Встретил в магазине одного знакомого. Обершарфюрера Краузе. Так он мне такую занятную историю рассказал, пионер. Прямо анекдот для фронтовой газеты.

— И что же это за история? — спросил я, хотя уже начал догадываться, о чем пойдет речь.

— Да про одного молодого немецкого лейтенанта, — Петр сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Который, оказывается, такой герой, каких свет не видывал. Приехал, понимаешь, с фронта, всего пару дней в городе, а уже успел совершить подвиг, о котором всё местное «общество» судачит. — Валуев откинулся на спинку стула, и на его широком лице расплылась довольная ухмылка.

— Ты про Лотту? — спросил я равнодушно, нарезая сыр.

— Про нее, про нее, — Валуев рассмеялся. — Краузе мне полчаса рассказывал, как этот самый лейтенант, высокий, молодой, появился в «Варьете» и первого захода уложил в койку певичку, на которую, по словам Краузе, уже полгода десятки отличных парней облизывались. Но раскрутить на перепихон не смогли, хотя засыпали дорогими подарками.

Он отрезал кусок колбасы, отправил в рот, прожевал, глядя на меня с прищуром.

— И вот теперь, говорит Краузе, весь Минск гудит. Фронтовик приехал и уделал всех тыловиков. Там уже ставки делают, сколько еще девок этот лейтенант в местных борделях перечпокает, раз с такой «звезды» начал.

— Ты вообще к чему всё это рассказываешь? — спросил я, старательно делая вид, что меня это не касается.

— Я

— Если мой унтер–офицер сейчас не заткнется, то я отправлю его чистить сортиры в казарме до конца войны! — с улыбкой сказал я, переходя на немецкий.

Валуев захохотал — громко, открыто, так, что стены, казалось, задрожали.

— Ой, не могу, — вытирая выступившие слезы, проговорил он. — Ты бы видел свое лицо, пионер! Прямо как нашкодивший кот, которого за хвост поймали.

— Это была служебная необходимость! Я себе алиби обеспечивал, — буркнул я.

— Ах, необходимость! Алиби… — Петр сложил руки на груди. — С полуночи до пяти утра? Ну, тебя теперь точно никто не заподозрит! Кстати, как тебе эта Лотта? Хороша?

— Тощая, — отрезал я. — Кожа да кости.

— Ладно, хватит шуток, — Валуев посерьезнел. — Давай к делу. Что сказал Вондерер?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенные вчетверо листки, которые передал мне майор Абвера в кафе. Положил на стол, придавил краем тарелки, чтобы не свернулись.

— Вот его отчет. Список контрразведывательных мероприятий. Но главное не в этом. Он сказал, что в Минске работают две радиостанции. Которые выходят в эфир почти каждую ночь. И его отдел уже запросил в Берлине пеленгаторы.

Валуев взял листки, развернул, пробежал глазами по строчкам. Быстро оценил объем и ценность информации, поднял на меня глаза.

— И что, по его мнению, это за радиостанции?

— Советские, — я пожал плечами. — Он считает, что в городе работают профессиональные разведчики. Или диверсанты. Специалисты. Говорит, это видно по «почерку» — шифры сложные, радисты грамотные.

Валуев помолчал несколько минут, постукивая пальцами по столешнице.

— Это странно, — сказал он наконец. — Ткаченко, когда инструктировал перед выброской, ни о чем подобном не предупреждал. Говорил, что в Минске есть подполье, но там любители, местные. И радист у них самоучка, без профессиональной подготовки. А тут — сразу две станции.

— Может, за последний месяц что–то изменилось? — предположил я.

— Сомнительно, — Валуев потер переносицу. — Ткаченко — ответственный за всё западное направление в разведотделе, он бы точно знал о любых наших агентах в Минске.

— Но есть еще кое–что интересное, — сказал я. — Вондерер подтвердил слова Хофмайера, что больших наступательных операций на центральном участке весной не будет. Немцы сосредоточатся на юге или на севере.

Валуев кивнул, и лицо его стало жестче.

— Это важнее, чем радиостанции. Если на центральном фронте затишье, значит, наши смогут перебросить резервы под Ленинград или Одессу. Эту информацию надо срочно отправить в Центр. Я составлю шифровку, а ты иди, помойся пока, я «титан» нагрел. А то видок у тебя…

Я поднялся, прошел в ванную. Титан гудел, разогретый до предела, от него шло приятное тепло. Вода оказалась обжигающе горячей, и я буквально погрузился в блаженство, расслабленно вытянув ноги.

— Живой? — спросил Валуев, когда я вышел из ванной, переодетый в чистое белье. — Мне показалось, что ты заснул.

— Шифровка готова? — спросил я.

— Конечно, — Петр кивнул, передавая мне сложенный вчетверо листок из блокнота. — Когда к «Пастору» планируешь идти?

— Прямо сейчас выйду. Сначала к портному заскочу, мундир заберу, потом в аптеку — аспирин попрошу, и только после этих двух мест — отправлюсь к букинисту.

— Молодец, пионер, складно придумал.

На улице по–прежнему было серо и ветрено. Тучи, которые висели над городом с утра, опустились еще ниже, почти касаясь крыш, но снег все еще не шел. Зато ветер усилился — он дул с запада, порывистый, колючий, забирался под шинель, пробирался под мундир, заставлял ежиться и поднимать воротник. Я прошел по Юбилейной до угла, свернул на Фридрихштрассе, внимательно поглядывая, нет ли «хвоста».

Сегодня слежки не было. Или вчерашних профанов сменили профессионалы, и я их не видел. Несколько раз мне казалось, что какая–то тень маячит на периферии зрения и исчезает, стоит обернуться. Но, похоже, это всё нервы. А может, и нет…

Портной Целлер встретил меня на пороге своей мастерской, как старого знакомого. Старик был в рабочем фартуке, с сантиметровой лентой на шее.

— Господин лейтенант! — Целлер просиял, увидев меня. — Я думал, что вы придете завтра. А мундир–то уже готов! Можете примерить!

Он махнул рукой в сторону манекена, на котором висел новенький отглаженный мундир из добротного, но тонкого сукна, со сверкающими галуном погонами и петлицами. Да, в таком «прикиде» было не стыдно показаться в самом высшем местном «обществе», а не только среди унтеров и фельдфебелей.

Я мгновенно скинул прямо на пол старый мундир и осторожно надел новый. А Целлер тут же принялся придирчиво осматривать меня и поправлять каждую складку.

— Отлично сел! — сказал он, сияя от осознания хорошо проделанной работы. — Мне кажется, или чуть свободно в плечах?

— Это даже к лучшему — не люблю скованность, — ответил я, делая махи руками и повороты корпуса, привыкая к обновке.

— Надо перенести на него ваши знаки отличия! Снимите пока, я быстро сделаю дырочки и обметаю их! — предложил Целлер. — Это займет не больше десяти минут.

— Мне некуда спешить, — ответил я, снимая мундир и отдавая его портному.

Целлер улыбнулся, достал из кармана фартука кусочек мела и начал делать пометки на ткани, что–то бормоча себе под нос. Старик не подвел — действительно быстро перенес знаки и медали. Старый мундир аккуратно упаковал в плотную оберточную бумагу и перевязал сверток бечевкой.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Сколько я должен?

— С вас двести десять рейхсмарок, — сказал Целлер и вздохнул. — Понимаю, что дорого. Но я использовал лучшее сукно, какое было, а за свою работу почти ничего не взял.

Я отсчитал деньги, положил на стол. Старик поклонился, убрал купюры в ящик.

— Заходите, герр лейтенант, — сказал он на прощание. — Даже без заказа, просто поболтать. Я всегда рад хорошим людям.

Следующим промежуточным пунктом моего маршрута была аптека. Фрау Мюллер стояла за прилавком, перебирая какие–то коробочки, и, увидев меня, подняла голову.

— Герр лейтенант! — она улыбнулась, но в улыбке чувствовалась настороженность. — Вы опять ко мне? Что–то случилось?

— Здравствуйте, фрау Мюллер, — я приветливо кивнул. — Мне нужен аспирин.

— Аспирин, — она повторила, и ее улыбка стала чуть более кислой. — Герр лейтенант, вы

— Брал, — согласился я. — Но уже всё потратил. После ранения меня постоянно мучают головные боли.

Аптекарша посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло сочувствие.

— Бедный мальчик, — сказала она тихо. — Война… Она никого не щадит. Подождите минуту.

Она скрылась в подсобке и вернулась с маленькой картонной коробочкой.

— Вот, возьмите. Двадцать пять рейхсмарок, — она протянула мне аспирин. — Я сделаю вам скидку. Скажем, две марки.

— Спасибо, — я, усмехнувшись про себя от ее «щедрости», расплатился, взял коробочку, сунул в карман. — Вы очень добры, фрау Мюллер.

Теперь можно было идти на встречу с «Пастором». Букинистическая лавка под вывеской «Buchhandlung. Antiquariat» встретила меня звяканьем треснутого колокольчика и запахом книжной пыли. На звук из глубины магазина вышел хозяин. Александр Кофманн был в том же костюме, что и позавчера — добротном, но старомодном, при галстуке. Темные глаза — цепкие, внимательные — на мгновение задержались на мне, потом хозяин расплылся в приветливой улыбке.

— Герр лейтенант! — он слегка склонил голову. — Рад вас снова видеть. Чем могу быть полезен?

— Здравствуйте, — я прошел к стойке, оглядываясь по сторонам. В магазине никого не было. — Я уже прочитал «Молодые годы короля Генриха IV». Отличная книга! И вот хочу узнать: есть ли продолжение?

— Продолжение? — «Пастор» сделал задумчивое лицо. — Конечно, есть! Называется «Зрелые годы короля Генриха».

«Пастор» вышел из–за стойки, прошел к стеллажу у дальней стены. Я двинулся следом, и мы остановились в проходе между двумя высокими шкафами, где нас не было видно ни от входа, ни от окна.

— Есть что передать? — спросил он вполголоса, продолжая делать вид, что ищет книгу на полке.

Я достал из нагрудного кармана сложенный в несколько раз листочек с шифровкой и сунул его в протянутую ладонь Кофманна.

— Хорошо, — «Пастор» убрал бумажку во внутренний карман пиджака. — Что–то еще?

— У меня появился вопрос, — я помолчал, прислушиваясь — не скрипнет ли дверь, не раздастся ли шагов. — От моего источника поступила информация, что в Минске работают две радиостанции. Выходят в эфир почти каждую ночь. Абвер уже запросил пеленгаторы.

Кофманн перестал делать вид, что ищет книгу. Он выпрямился, повернулся ко мне, и в его темных глазах появилось напряжение.

— Две станции? — переспросил он тихо.

— Две. Регулярный выход в эфир, сложные шифры, профессиональные радисты. Так сказал мой источник.

— Вашему источнику можно доверять? — уточнил Кофманн.

— Вполне, — кивнул я.

«Пастор» задумался, его лицо стало жестче.

— Я не знаю ни о каких двух станциях, — сказал он через пару минут. — У нас есть одна радиостанция. И она выходит в эфир нерегулярно. Максимум раз в неделю, обычно реже. Связь только для подтверждения нашей активности.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — голос «Пастора» был твердым, но в нем чувствовалось что–то — может быть, усталость, может быть, раздражение. — Я лично контролирую работу радиста. Никакой второй станции у нас нет.

— Может быть, в городе работает параллельная сеть? — спросил я. — Группа, о которой вы не знаете?

«Пастор» покачал головой.

— После январских арестов, — сказал он, и его голос стал глуше, — подполье в глубоком кризисе. Мы потеряли очень многих. Сейчас в городе остались только небольшие группы. Никакой диверсионной работы они не ведут. И уж тем более у них нет радиостанций.

Он замолчал, устало провел рукой по лицу — жестом человека, который слишком долго живет на пределе. В магазине было тихо, только где–то за окном завывал ветер.

— Я опрошу своих людей, — сказал он наконец. — Может быть, кто–то что–то знает. Но, честно говоря, я не надеюсь.

— Как бы там не было, но когда прибудут пеленгаторы, вы можете попасть под раздачу вместе с этими таинственными «скрипачами»! — сказал я, — вам надо будет постоянно менять места «концертов», иначе…

— Я понимаю, — «Пастор» кивнул. — Мы будем осторожны.

— Мне пора, — сказал я. — Давайте книгу.

— О, прошу прощения, вот она! — «Пастор» снова стал любезным хозяином букинистической лавки, протянув мне толстый том в картонном переплете — «Зрелые годы короля Генриха IV», — с вас пять рейхсмарок, господин лейтенант.

Я отсчитал деньги, положил на стойку, вышел на улицу. Ветер усилился. Тучи опустились совсем низко, и город казался каким–то придавленным, замершим в ожидании снегопада, который все никак не начинался. Я прошел квартал, второй, третий, проверяя, нет ли слежки, но снова никого не обнаружил.

Дома меня с нетерпением ждал Валуев. Он сидел на кухне, бездумно, не читая, листал вчерашнюю немецкую газету. Увидев меня, поднял голову.

— Ну?

Я сел напротив, положил на стол книгу.

— Передал.

— Про станции спросил?

— Он сказал, что у них всего одна, выходит не чаще одного раза в неделю. О второй ничего не знает. Сказал, что подполье сейчас после январских арестов активной работы не ведет.

— Кто же это может быть? — Петр покачал головой, встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Потом вернулся, сел напротив. — Давай рассуждать логически. Вариант первый: Вондерер врет. Зачем? Чтобы показать, что он ценный источник? Чтобы мы больше его ценили? Или чтобы спровоцировать нас на какие–то действия? Может быть, он хочет, чтобы мы вышли на связь с этими радистами и попали в ловушку?

— Маловероятно. Если он нас сдаст, то сам погибнет. Он это понимает, — ответил я. — К тому же для нашего уничтожения можно было придумать историю попроще.

— Второй вариант: в городе работают какие–то неизвестные нам разведгруппы, НКВД или армейские, — продолжил Петя. — Допустим, они изначально заточены под автономную работу. В разведке такое бывает. Разные группы, разные подчинения, разные задачи.

— Ерунда! — уверенно ответил я. — Если бы в Минске были другие группы, Ткаченко предупредил бы нас перед заброской. К тому же — что это за автономка такая, если они каждую ночь шлют кому–то сообщения.

— Согласен, — кивнул Валуев. — Отметаем. Третий вариант: это провокация немецких спецслужб. Немцы сами запустили липовые радиостанции.

— С какой целью? — спросил я.

— Создать видимость активности. Может быть, у них там какой–то план, — Петя пожал могучими плечами.

— Но тогда Вондерер, как наш агент, предупредил бы об этом, — сказал я.

— Как–то странно выходит, не находишь: ни наши, ни немцы про эти радиостанции не знают, — Петя задумчиво потер переносицу. — А может в городе работает третья сторона?

И тут в моей голове что–то щелкнуло. Какая–то деталь, которая до этого висела в воздухе, не находя себе места, вдруг встала на свое законное место. Третья сторона, значит… Я вспомнил ресторан «Норд». Тот вечер, когда поцапался там с Вондерером. И человека в дорогом гражданском костюме, с ярким галстуком, за который я мысленно окрестил его «стилягой». Лицо этого мужчины показалось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах его видел.

— Петя, пару дней назад я видел в «Норде» мужика в штатском, который пялился на меня, а потом резко свалил, — сказал я медленно.

— Ну, и чего? — Валуев нахмурился.

— Я только что вспомнил, где и когда я его видел!

— Где? — с нарастающим интересом спросил Валуев.

— На хуторе Врадиевка, в сентябре прошлого года.

— Это тот самый, где мы банду националистов зачистили, которые красноармейцев заманивали, а потом вязали и немцам сдавали? — уточнил Валуев, его широкое лицо стало жестким, глаза сузились.

— Да, верно.

— И кем он там был? — спросил он тихо. — Стоп… Погоди–ка, я, кажется, догадался: тот странный гость? Который в отдельной комнате ночевал? В батистовой рубашке и шелковых кальсонах?

— Да, это он! — подтвердил я. — Те же черты лица, но сейчас он без усов!

У того мужика, кроме дорогого нижнего белья, была еще куча «странностей», с которыми нам тогда некогда было разбираться: два охранника, кучер с бричкой, юный любовник мужского пола и редкая модель пистолета под подушкой — тот самый «Браунинг Хай Пауэр», который я сейчас таскал в кармане брюк.

— Но это невозможно, — медленно произнес Валуев. — Ты же его убил. Своими руками.

— Верно — ударил ножом в горло, — я кивнул. — И хату мы потом сожгли. Дотла.

— Тогда как он мог оказаться в Минске? — Петр нахмурился. — Может, ты обознался? Мало ли похожих лиц?

— Я не обознался, — сказал я твердо. — Такие лица не забываются. Возможно, он только потерял сознание, а потом очухался и выполз из горящей хаты. Мы могли это не увидеть — было темно и мы поисками красноармейцев занимались.

Валуев подошел к окну, посмотрел на улицу. Снег наконец–то пошел — крупные, тяжелые хлопья падали на подоконник, таяли, оставляя мокрые следы.

— Если он выжил, — сказал Петр, не оборачиваясь, — и если он сейчас в Минске, то кто он и что ему здесь нужно?

— Не знаю, — я покачал головой. — Но если это он, то он не просто так здесь появился. У него было дорогое оружие, хорошая одежда, профессиональная охрана. На хутор его привезли на бричке. Это явно не простой человек.

— Да, оружие у него было дорогое — «Браунинг» канадского производства? — спросил Валуев, оборачиваясь.

Я машинально коснулся кармана брюк, где лежал пистолет.

— Точно — канадский, производства 1939 года. Я его забрал.

— Канадский, — Валуев повторил задумчиво. — А Канада — это…

— Британская империя, — закончил я за него.

Мы посмотрели друг на друга. В кухне было тихо, только печь потрескивала дровами, да за окном шуршал по стеклу мокрый снег.

— Неужели англичанка гадит? — спросил Валуев с какой–то странной усмешкой.

Я не ответил. Я смотрел в окно, где за серой пеленой снегопада угадывались очертания городских крыш, и думал о том, что война, которую мы ведем, гораздо сложнее, чем я себе представлял. Мы думали, что воюем только с немцами. А может быть, не только с ними. Но и с теми, кто прикидывается союзником.

— Вечером зайду в «Норд», поговорю с Вондерером, — сказал я. — Прикажу найти и проверить этого типа.

— Думаешь, он еще в городе?

— Даже если успел сбежать — он все равно оставил следы — когда проходил регистрацию в комендатуре при въезде. Найдем! — я усмехнулся. — Куда он денется.

Валуев кивнул, подошел к печи, подбросил дров. Огонь весело загудел, отбрасывая на стены оранжевые блики.

— Ладно, — сказал Петр, прикрывая дверцу топки. — Разберемся! А сейчас — отдыхай. Вечером предстоит работа.

Я кивнул, поднялся, пошел в комнату, снял новенький мундир. Но спать не хотелось. Я сел на кровать, достал из кармана ставший привычным «Браунинг», повертел в руках. Действительно, весьма редкий трофей. Снег за окном падал все гуще, и город погружался в белую, тихую, обманчиво мирную тишину. Я сунул пистолет под подушку и прилег, бездумно пялясь в потолок. И уже через пару минут незаметно заснул.

Глава 14

8 февраля 1942 года

Вечер

Около семи вечера я вышел из дома в идеально сидящем новом мундире, готовый к любым неожиданностям. Снегопад, начавшийся после полудня, прекратился. Подморозило — температура упала градусов до пятнадцати. Минск лежал под свежим белым покрывалом, девственно чистым, словно не было на этих улицах ни войны, ни крови, ни оккупантов. Луна еще не взошла, но в расчистившимся от туч небе ярко сверкали звезды. Из труб домов поднимались вертикальные столбы дыма. В воздухе пахло свежестью, снежок хрустел под ногами.

Я неторопливо, прогулочным шагом, вышел на Фридрихштрассе и направился к «Норду» — мне обязательно нужно постоянно мелькать перед глазами знакомых, чтобы не забывали. Впрочем, после ночных приключений в «Варьете», я, кажется, стал «городской легендой».

Сегодня слежки не было — неужели «топтуны», изучив мои обычные маршруты, донесли начальству, что я самый обычный «типовой» офицер–отпускник, и меня оставили в покое?

«Норд» встретил меня теплом, запахом жареного мяса и приглушенным гулом голосов. При входе дежурил все тот же швейцар в серой ливрее — он узнал меня, кивнул с уважением, с легким поклоном распахнул дверь. В большом зале было немноголюдно — занята примерно половина столиков, причем одиночками или парочками, больших компаний не видно.

На своем привычном месте, в «кабинете», отгороженном ширмами, восседал майор Вондерер — как обычно, лицом к залу. Но сейчас компанию ему составлял не верный пёс Мертенс, а штурмбанфюрер Аксель Корф. Они о чем–то тихо разговаривали. При этом Вондерер ощутимо нервничал

Я выбрал столик в углу, откуда хорошо просматривался вход и кабинка моих «добрых приятелей». Немолодой официант подошел почти сразу.

— Что прикажете, герр лейтенант? — спросил он с подобострастной улыбкой.

— Темное пиво, — сказал я. — И ржаные гренки. А на горячее — айнтопф со свининой и квашеной капустой.

— Сию минуту, герр лейтенант, — официант довольно резво для своего возраста ускакал на кухню.

Я откинулся на спинку стула, принял расслабленную позу человека, который пришел поужинать и ни о чем не думать. Но мои глаза продолжали следить за беседой двух пауков.

Вондерер выпил второй бокал так же быстро, как первый. Теперь он курил, не вынимая сигареты изо рта, и пепел падал прямо на скатерть. Корф что–то говорил ему — спокойно, размеренно, чуть наклонив голову. Вондерер резко ответил — я видел, как дернулись его плечи. Корф, нагнувшись к коллеге, снова принялся что–то ему размеренно втолковывать, и Вондерер сник, словно его «выключили». Потом Корф панибратски хлопнул его по плечу. Вондерер кивнул с каким–то обреченным видом, поднялся, одернул мундир. Его лицо было бледным, как у человека, который только что получил известие о смертном приговоре. Повязка на лице, скрывающая дырку от откушенного носа, показалась вдруг траурной. Майор, не заметив меня (или сделав вид, что не заметил), прошел к двери зала, на ходу закуривая новую сигарету.

Я проводил его взглядом и перевел глаза на Корфа. Тот остался сидеть за столиком, допил свой коньяк, поставил бокал на стол. Потом рассеянно оглядел зал — и наши взгляды встретились.

Корф узнал меня. Его лицо расплылось в добродушной улыбке, и он кивнул мне — коротко, по–свойски, как кивают знакомому, которого рады видеть. Я кивнул в ответ, не вставая, — лейтенант–фронтовик не вскакивает перед штурмбаннфюрером СС в ресторане, если тот не вызывает его официально. Корф, судя по всему, не обиделся. Он откинулся на спинку стула, взял бокал, понял, что тот пуст, и подозвал официанта.

Мне принесли пиво и закуски. Темное, густое пиво пахло хмелем и карамелью, пена оседала на стенках высокой стеклянной кружки. Я сделал глоток — холодный, терпкий напиток обжег горло, и я почувствовал, как напряжение начало отпускать.

Корф сидел в своей кабинке, медленно допивал второй бокал. Потом поднялся, поправил воротник мундира, и вместо того чтобы направиться к выходу, пошел прямо ко мне.

Я продолжал спокойно пить пиво и закусывать гренками, делая вид, что не замечаю его приближения. Корф подошел, остановился напротив, и я поднял голову.

— Добрый вечер, лейтенант, — сказал он с дружелюбной улыбкой, которую несколько раз демонстрировал мне в кафе. — Не возражаете, если я присяду к вам?

Я сделал вид, что слегка удивлен, и указал на свободный стул.

— Пожалуйста, герр штурмбанфюрер. Для меня это честь.

Корф сел, откинулся на спинку, махнул официанту:

— Еще коньяку. Того же.

Я поднял свою кружку, сделал глоток. Корф смотрел на меня с легким любопытством, и в его голубых глазах, таких светлых, что они казались почти прозрачными, я не видел ничего, кроме дружелюбного интереса. Но я знал, что это обман.

— Хороший коньяк, — сказал Корф, когда официант принес ему бокал. Он поднял его к свету, посмотрел на янтарную жидкость, понюхал, сделал глоток. — Знаете, лейтенант, я ведь раньше, до войны, был убежден, что настоящий коньяк бывает только французский. А теперь… — он усмехнулся, — теперь я готов признать, что грузинский, которым нас угощают почти во всех приличных ресторанах Минска, ничуть не хуже. А может, и лучше.

— Позволю себе не согласиться, герр штурмбанфюрер, — сказал я спокойно. — Французский коньяк — это выдержка, мягкость, долгое послевкусие. А грузинский… — я покачал головой, — грузинский резковат. Слишком прямой, без полутонов. Как выстрел из пушки — мощно, но без изящества.

Корф рассмеялся — громко, открыто, так, что несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Сравнение достойное офицера! — он поднял бокал. — За вашу прямоту, лейтенант. И за французский коньяк, которого мы, увы, давно не пробовали.

Я поднял кружку, мы чокнулись. Корф отпил, поставил бокал, вытер губы салфеткой.

Мне принесли горячее и я принялся за еду. Айнтопф был наваристым, с кусками жирной ветчины, которые таяли на языке. Я ел не спеша, чувствуя, как тело наполняется теплом и силой.

— Простите, герр штурмбанфюрер, — сказал я, делая вид, что говорю из вежливости, а не из желания получить информацию. — Мне показалось, майор Вондерер был чем–то расстроен, когда уходил. С ним все в порядке?

Корф посмотрел на меня, и его лицо стало чуть более серьезным. Но вопрос, казалось, его не насторожил — он просто озвучил случившиеся:

— Пропал его помощник, фельдфебель Мертенс. Не появлялся на службе со вчерашнего дня, на квартире его нет, знакомые не видели.

Я изобразил легкое удивление.

— Может, ушел в запой? Расслабился, бывает…

— Не думаю, лейтенант. Мертенс был… как бы это сказать… — Корф задумался, подбирая слова, — он был человеком, живущим по правилам. Такие люди редко пьют, а уж чтобы пропасть на двое суток… — Корф покачал головой. — В общем, какое–то темное дело. Возможно, его похитили подпольщики. Город, знаете ли, не такой спокойный, как кажется.

— Печально, — сказал я равнодушно, отрезая кусок свинины. — Хороших помощников найти трудно.

Корф кивнул, допил коньяк, поставил бокал. Я хотел было спросить что–то еще, чтобы поддержать разговор, но тут дверь ресторана открылась, и вошел Павленко. Сегодня он был в длинном синем пальто с меховым воротником, и в каракулевой шапке с золотым аграфом, в руке держал трость с серебряным набалдашником. Он двигался спокойной, неторопливой походкой человека, который уверен в своем праве находиться где угодно. Его пышные, «кайзеровские» усы были тщательно расчесаны, лицо выражало легкую брюзгливость — словно он уже заранее всем недоволен, но милостиво снисходит до посещения этого «грязного кабака».

Корф увидел его раньше, чем я успел сказать хоть слово. И реакция эсэсовца меня удивила: он вскочил, торопливо, почти испуганно, словно на пороге появился его непосредственный начальник. Бокал едва не опрокинулся, и Корф поймал его на

Я видел, как он подошел к Павленко, как его лицо расплылось в улыбке — не той простоватой, «пролетарской», которой он пользовался для введения в заблуждение собеседников, а в улыбке подобострастной. Корф протянул ладонь для рукопожатия, но вместо ответного жеста Игнат Михайлович сунул ему свою шапку и перчатки, и Корф принял их так, словно это было его обязанностью. Потом он мягко взял старика под локоть и повел через зал — не в отдельный «кабинет», а прямо к моему столику.

Игнат Михайлович двигался величественно, оглядывая зал с выражением мученика, словно царственная особа, случайно попавшая на помойку. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Герр Ланге, — Корф говорил с льстивой почтительностью, пододвигая стул, — позвольте представить вам лейтенанта Вернера Шварца. Прекрасный молодой офицер, фронтовик.

Игнат Михайлович сел на предложенный стул, бросил на меня короткий, равнодушный взгляд.

— Шварц? — его голос был сварливым, недовольным. — Мы сегодня утром уже встречались в кафе «Линденалле». Это тот герой, который… — он не закончил фразу, только скривил губы в усмешке.

— Тот самый, — подтвердил Корф, усаживаясь рядом с Павленко. Он подозвал официанта. — Что будете пить, герр Ланге?

— Сельтерской, — Павленко откинулся на спинку стула, положил трость на край стола. — И побыстрее, у меня мало времени.

Официант мгновенно принес стакан с шипящей водой. Павленко сделал глоток, скривился, словно хлебнул помоев, поставил стакан на стол и отодвинул его подальше двумя пальцами. Корф смотрел на все эти откровенно хамские выходки старика с каким–то немым восторгом, явно готовый выполнить любую прихоть внезапно спустившегося с небес божества. И это не было его обычной игрой в простачка, которую он демонстрировал всем остальным.

— Вы нечасто бываете в «Норде», герр Ланге, — заметил Корф, делая глоток коньяка.

— Предпочитаю «Палас», — ответил Павленко брюзгливо. — Там гораздо приятней. И публика, и обслуживание, и кухня.

Корф развел руками, изображая сожаление.

— Увы, но «Палас» — это заведение для избранных. Позволить себе бывать там могут только генералы и такие, как вы, герр Ланге. Богатые предприниматели. Нам же, простым служакам, приходится довольствоваться тем, что попроще.

Он сказал это с такой наигранной скромностью, что я едва удержался от усмешки. Павленко, кажется, тоже не оценил — он только поморщился и снова отпил сельтерской.

— Кстати, — Корф оживился, видимо, решив сменить тему на что–то более легкое, — сегодня произошел интересный случай — в город приехал настоящий японец. Я провел с ним проверочную беседу. Он собирается открыть здесь массажный салон.

Я порадовался про себя — значит, Хуршед благополучно добрался до Минска и уже прошел проверку в контрразведке.

— Японец? — Павленко слегка приподнял бровь и переспросил без всякого интереса. — В Минске?

— Да, — Корф кивнул. — Довольно экзотичный молодой человек. Я слышал, что в Японии существует какой–то свой особенный стиль массажа. Довольно популярный. Возможно, и у нас приживется.

Павленко отставил стакан, и в его голосе появилось раздражение.

— Хватит прелюдий, Аксель, — сказал он резко. — Давайте поговорим по делу. Вы мне утром обещали разобраться по моему вопросу.

Корф мгновенно стал серьезным. Он поставил бокал, сложил руки на столе, и его лицо утратило всякую простоватость. Теперь передо мной сидел не «простачок из пролетариата», а холодный, расчетливый оперативник.

— Я разобрался, герр Ланге, — сказал он негромко. — Изучил досье того человека. Фольксдойче, как вы и говорили. Приехал в Минск в ноябре, зарегистрировался как коммерсант. Весьма активен в деловых кругах.

— И? — Павленко смотрел на Корфа в упор, и в его глазах не было ничего, кроме нетерпения.

— И я готов помочь, — Корф ответил на этот взгляд спокойно, даже буднично. — Человек ведет себя нагло и неподобающе, не имея на то достаточных оснований. Создает ненужную конкуренцию тем, кто действительно заслуживает права зарабатывать в этом городе.

Я слушал этот разговор, стараясь не выдать своего интереса. Павленко — Ланге — явно решал вопрос с конкурентом при помощи «административного ресурса».

— Что вы предлагаете? — спросил Павленко.

— Выдворить его из Минска, — Корф пожал плечами, словно речь шла о пустяке. — Формально — за нарушение комендантского часа.

Павленко кивнул, и на его губах появилась довольная усмешка.

— Хорошо. И сколько это будет стоить?

Корф сделал глоток коньяка, поставил бокал, и в его глазах мелькнуло что–то, что я не сразу распознал. Жадность. Он прикидывал, сколько можно запросить, чтобы не прогадать, но и не особо борзеть.

— Пять тысяч рейхсмарок, — сказал он наконец. — Половина сейчас, половина после того, как он покинет город.

Игнат помолчал, потом кивнул. Но прежде чем ответить, повернулся ко мне.

— А что скажет наш юный друг? — спросил он, обращаясь к Корфу, но глядя на меня. — Вы ведь не просто так пригласили меня за его стол. Насколько я понимаю, он не просто свидетель нашего разговора?

Я сидел, опустив глаза в тарелку, делая вид, что их разговор меня не касается.

Корф усмехнулся, и в его усмешке не было ничего добродушного.

— Юноша, — сказал он, и его голос звучал спокойно, даже лениво, — будет держать язык за зубами. Я прав, Вернер?

— Я просто ужинаю, герр штурмбанфюрер, — ответил я спокойно.

Корф рассмеялся — негромко, удовлетворенно.

— Хороший ответ, — он повернулся к Павленко. — Видите, герр Ланге? Я же говорил — перспективный молодой человек.

Игнат смотрел на меня с тем же равнодушием, что и раньше, но я знал, что под этой маской он оценивает, насколько хорошо я держусь.

— Посмотрим, — сказал он сухо.

Корф и Павленко вернулись к обсуждению деталей. Я ел, пил пиво, слушал, запоминал. Корф называл имена, суммы, сроки. Игнат задавал уточняющие вопросы, торговался, но без особого напора — видно было, что пять тысяч для Ланге не деньги. Они говорили о каких–то складах, о подписях, о нужных людях в комендатуре. Я старался запомнить каждое имя, каждую цифру — все это могло пригодиться.

Наконец, через полчаса, Павленко взглянул на наручные часы — массивные, золотые, на широком плетеном ремешке — и снова поморщился.

— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — В «Паласе» сегодня несколько важных встреч.

Корф вскочил следом, подал шапку и перчатки, потянулся за

— Не нужно, Аксель. Я сам.

Корф замер, и я видел, как ему хочется пойти с Ланге в заведение классом повыше, и он отчаянно ждет приглашения от «миллионера из Кенигсберга». Но Игнат промолчал.

— Удачи, герр Ланге, — наконец сказал Корф, и в его голосе прозвучала плохо скрытая тоска. — Если потребуется моя помощь…

— Я знаю, где вас найти, Аксель, — перебил Павленко.

Он надел шапку и перчатки, взял трость, и тут его взгляд упал на меня — все так же равнодушно, словно он только что заметил, что я все еще сижу за столом.

— Молодой человек, — сказал он сварливо, — вы играете в покер? В «Паласе» сегодня соберется небольшая компания любителей этой игры.

Я растерялся. Это было по–настоящему неожиданно — богатый предприниматель, который только что обсуждал с Корфом взятку за выдворение конкурента, сумма которой превышает мое годовое жалованье, вдруг приглашает меня, молодого лейтенанта, в «Палас». Краем глаза я заметил, что эсэсовец смотрит на меня с черной завистью.

— Играю, но давно не практиковался, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — На фронте редко встретишь достойного партнера.

Павленко кивнул, и на его губах появилась кривая усмешка.

— Тогда пойдем со мной. — Он повернулся к Корфу. — Вы ведь не против, Аксель?

Корф развел руками.

— Конечно, герр Ланге. Лейтенант Шварц — прекрасная компания.

Корф хотел еще что–то добавить, но Игнат уже двинулся к выходу, бросив мне через плечо:

— Не отставайте, Шварц!

Я поднялся, кивнул Корфу, сунул под край тарелки несколько купюр и торопливо вышел вслед за Павленко, едва не забыв забрать в гардеробе шинель и фуражку.

На улице было морозно, но я почти не чувствовал холода. Луна уже взошла, и ее холодный свет заливал улицы, превращая снег в серебряное поле. Дома стояли молчаливые, темные, только кое–где в окнах мерцали свечи или керосиновые лампы. Воздух был чистым, и я дышал полной грудью, чувствуя, как напряжение, накопившееся за вечер, начинает отпускать.

Павленко шел медленно, опираясь на трость, и его лицо, которое только что было лицом сварливого богатея, постепенно разглаживалось, становилось другим — спокойным, привычным лицом давно знакомого «деда Игната».

Мы прошли квартал. Игнат Михайлович оглянулся — улица была пуста, только вдалеке маячил патруль.

— Я очень рад тебя видеть, Игорь! — негромко сказал он по–русски. — Рад, что ты оклемался после того ранения в сентябре у Лозовой. Когда тебя увозили в тыл, ты был белее снега. Я боялся, что не выкарабкаешься.

— Не отлита еще та пуля, которая меня убьет! — усмехнулся я. — И я тоже рад вас видеть, Игнат Михайлович! Выглядите отлично. Такой авантажный с этими усами и тростью… — я не удержался от улыбки.

— Ухоженные усы — это очень важный атрибут солидности и достатка! — негромко рассмеялся Павленко, поправив рукой своё «украшение». — А в этой роли солидность — главное.

— Корф перед вами прямо стелется, — заметил я. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо и плохо одновременно, — ответил Павленко. — Хорошо, что он мне доверяет и готов помогать. Плохо, что он слишком внимателен. Такие люди, как Корф, не стелются просто так. Он что–то ищет. Может быть, выход на генералов. Может быть, что–то другое.

— Он опасен, — сказал я.

— Очень, — Павленко кивнул. — Ты давно понял это?

— После первого разговора с ним. Он, прикидываясь дружелюбным простачком, втирается в доверие. Но глаза… глаза у него холодные, как у удава.

— Вот именно, — Павленко понизил голос. — Берегись его. Он не просто так к тебе подсел сегодня. И меня за твой стол привел. Он тебя проверяет. Да и меня, наверное. Не знаю, что именно он ищет, но роет на «полный штык».

Мы прошли еще квартал. Павленко замедлил шаг, достал портсигар, закурил. Дым тянулся в морозном воздухе, смешиваясь с паром изо рта.

— Как вы добрались до Минска? — спросил Игнат. — Успешно?

— Более чем, — ответил я. — Прибыли четвертого числа. Без происшествий. Прошли проверку и легализовались. Я завел несколько полезных знакомств, в том числе среди служащих штаба группы армий.

— Молодцы! — Павленко кивнул, выпустил дым изо рта и добавил, понизив голос, — А я здесь с начала января. Тоже прошел все проверки, легализовался. «Легенду» мне очень хорошую подготовили. Арендовал особняк — бывшая собственность профессора–еврея, семью которого немцы увезли в Варшавское гетто. Дом хороший, с мебелью, с библиотекой. Но… сам понимаешь, как в нем жить, зная, что хозяева, скорее всего, уже замучены насмерть.

Он замолчал, и я понял, что сейчас услышу что–то важное.

— Я начал деловые переговоры с чиновниками оккупационной администрации, — продолжил Павленко. — Давал взятки, втирался в доверие. Познакомился с верхушкой штаба группы армий «Центр».

Я остановился, недоверчиво посмотрел на Павленко.

— С самими генералами?

— А ты думал, — Павленко усмехнулся. — Я же Манфред Ланге, предприниматель с большими деньгами и связями в рейхе. Ко мне приходят сами. Один генерал даже «вспомнил», что мы вместе служили в Первую мировую. Молодыми лейтенантами в одном полку. Я подумал: почему бы и нет? И тоже его «узнал». Он рад старому знакомому, я рад полезному знакомству.

— А Корф? — спросил я. — Что ему нужно от вас?

— Изначально это я к нему обратился, — ответил Павленко. — Есть тут один типчик, из прибалтийских немцев. Беспринципная сволочь. Тоже за концессию борется. И тоже втирается в доверие администрации, тоже взятки раздает. Вот мне знающие люди, из числа моих новых «друзей» и посоветовали — привлечь к устранению конкурента контрразведку. Связали меня с Корфом через «знакомых его знакомых». А эта эсэсовская тварь очень хитрой оказалась — через меня он хочет пробраться поближе к генералам, в тот круг, который сейчас для него закрыт. В «Паласе», например, Корф бывает редко — туда пускают только старших офицеров, от полковника и выше, а всех прочих — лишь по приглашению. Штурмбанфюрер СС — это аналог майора. К тому же армейцы недолюбливают членов СД. Поэтому для него двери туда открыты не всегда. — Павленко усмехнулся. — А я там свой человек.

Мы снова пошли вперед. Улица Кайзерштрассе была широкой, хорошо освещенной — здесь, в центре, немцы не экономили на электричестве. Фонари горели ровным желтым светом, и снег

— Есть у меня одна загадка, — сказал я. — Вчера я засек за собой слежку. Две пары «топтунов» в штатском, одна водила меня утром, вторая вечером. Провожали до самого дома.

Павленко нахмурился.

— Абвер?

— Там наш агент на высокой должности. Ему нет смысла за мной следить. Он знает, что я его сдам при первой же попытке предательства.

— СД?

— А какие у них могут быть подозрения? Я в городе четыре дня, веду себя идеально.

Павленко покачал головой.

— Тогда кто?

— Не знаю, — ответил я. — Но и это не все. От того же источника в Абвере поступила информация, что в Минске активно работают две радиостанции. Выходят в эфир почти каждую ночь. Абвер уже запросил пеленгаторы.

Павленко резко остановился, посмотрел на меня.

— А что говорят подпольщики? Ты ведь с ними связался?

— Подпольщики сказали, что у них всего одна радиостанция, — сказал я. — И выходит в эфир раз в неделю, не чаще.

— Значит, в городе есть кто–то еще, — задумчиво сказал Игнат. — А мы, кстати, уже пришли.

«Палас» располагался в бывшем Доме культуры комсостава — массивном здании, в стиле «сталинского ампира», с высокими колоннами под треугольным фронтоном и широкими ступенями громадной лестницы. Здание было ярко освещено — не только вход — окна горели на первом и втором этажах, и оттуда доносилась приглушенная музыка. У входа стояли два часовых в шинелях, и почему–то с автоматами на груди.

Павленко снова достал портсигар, не спеша закурил.

— Там сейчас собралась почти вся верхушка штаба фронта. Включая командующего — генерал–фельдмаршала Гюнтера фон Клюге. Ты готов к общению с ними? — спросил Павленко, выпуская дым в морозный воздух.

— Готов, — решительно ответил я, непроизвольно подумав, что было бы неплохо принести в «Палас» взрывчатку и одним махом обезглавить группу армий «Центр».

— Тогда запомни главное, — Павленко повернулся ко мне, и его голос стал жестким, командирским. — В этом гадюшнике ты — всего лишь лейтенант Вернер Шварц. Герой–фронтовик, которого я пригласил сыграть в покер. Вид у тебя сейчас, в новом мундире, подходящий, бравый, не то, что утром. Но всё равно — вперед не лезь, сам ни к кому не подходи. Ты — мое приложение.

— Я понял, — кивнул я.

— Но всё, что там увидишь, запоминай! — Павленко потушил сигарету, бросил ее в сугроб. — Кто с кем сидит, кто пьет, кто играет. Генералы, полковники, чиновники — все они там. И каждый из них — наша цель. Не сегодня, не завтра, но когда–нибудь каждый из них будет ликвидирован.

Я посмотрел на освещенные окна «Паласа», и где–то в глубине души почувствовал нарастающий азарт охотника.

— А теперь, — Павленко поправил усы, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — брюзгливого, высокомерного, богатого, — идем. Не отставай, молодой человек. И постарайся не опозорить меня за карточным столом.

Он взял меня под локоть — жестом собственника, который ведет своего протеже, — и мы начали подниматься по широким ступеням к освещенным дверям «Паласа».

Глава 15

8 февраля 1942 года

Ночь

Мы поднялись по широким ступеням, и часовые у входа — два молодцеватых унтер–офицера в чистеньких, и даже, как мне показалось, отглаженных шинелях, с автоматами «МП–40» на груди — увидев Павленко, синхронно вытянулись по стойке «смирно». Один из них, рыжеватый, с обветренным лицом, даже сделал движение, чтобы распахнуть дверь, но второй опередил его.

— Добрый вечер, герр Ланге, — сказал тот, что слева, и его голос прозвучал с той особой почтительностью швейцара, которую можно купить только хорошими чаевыми.

Павленко, ответив им легким кивком, прошел внутрь. Я двинулся следом, чувствуя на себе их удивленные взгляды — что забыл молодой лейтенант среди генералов?

За дверями оказался просторный вестибюль, где нас встретил немолодой, низкорослый и коренастый фельдфебель с цепкими глазами и тяжелой челюстью — видимо, местный «метрдотель». Он щелкнул каблуками, глядя на Павленко, но Игнат величественно, как флагманский линкор, «проплыл» мимо, не удостоив «цербера» даже взглядом, и фельдфебель обратился ко мне:

— Герр лейтенант, сдайте ваше оружие.

Я, сделав вид, что не слышу, втянул ноздрями теплый, пахнущий паркетным воском и дорогим табаком воздух и неторопливо, с достоинством, огляделся. Пол блестел так, что в нем отражались лампы под высоким потолком. Слева, за массивной дубовой стойкой, стоял гардеробщик — пожилой немец с аккуратными седыми усами в черной тужурке с медными пуговицами. Павленко, не останавливаясь, сбросил пальто ему на руки, небрежно сунул шапку и перчатки, а потом в ладонь служителя скользнула крупная купюра.

— Отдайте пистолет, Шварц, здесь так принято! — повернувшись ко мне, сказал Игнат. — Не волнуйтесь, безопасность «Паласа» — высочайшая!

Я кивнул, расстегнул кобуру, достал мое «штатное» оружие — «Парабеллум» «Р–08». Фельдфебель бережно принял пистолет, проверил предохранитель, повесил на крючок внутри большого шкафа, спрятанного за портьерой у гардеробной стойки — я заметил, что там уже висело почти три десятка разномастных «стволов» — от карманных «Маузеров М1910» до компактных «Вальтеров РРК» и «Браунингов–1906». Естественно, что обыскивать меня никто не стал (кто бы посмел лапать немецкого офицера!), и «Браунинг Хай Пауэр» так и остался лежать в кармане брюк.

Я передал гардеробщику шинель и фуражку, положил на стойку пять марок — намного скромнее, чем Павленко, но достаточно, чтобы меня запомнили как щедрого гостя.

Мы прошли в следующий зал, и я остановился, стараясь не выдать своего изумления. Это было фойе бывшего Дома культуры комсостава — довольно большой зал с колоннами вдоль стен, украшенными лепными капителями, и расположенными между ними арочными окнами. Но немцы умудрились превратить строгое официальное помещение в некое подобие «английского клуба» или холла фешенебельной гостиницы — окна затянули тяжелыми коричневыми шторами, а на всем пространстве пола установили пухлые кожаные кресла и небольшие круглые столики. С высокого потолка свисала массивная люстра с хрустальными подвесками, и ее свет дробился на тысячи мелких бликов, рассыпая золотые «зайчики» по погонам «тусующихся» здесь немецких офицеров. Фрицев было несколько десятков — в фойе стоял гул голосов, хотя присутствующие говорили негромко.

Звучала негромкая музыка — вальс Шуберта — в углу играл небольшой оркестрик, состоящий из пианиста, скрипача и виолончелиста. Официанты во фраках разносили подносы с бокалами. За несколькими столиками сидели женщины — я насчитал четверых, все в мехах, все

— Не надо смотреть на них так плотоядно! Это не шлюхи, а жены генералов, — наклонившись к моему уху, прошептал Павленко, заметив мой удивленный взгляд. — Приехали навестить мужей. Иди за мной, нам на второй этаж.

Над центральной площадкой большой лестницы висели портреты в золоченых рамах. В центре — Гитлер, смотрящий куда–то вдаль, в будущее, которое он строил на костях. Слева от него — розовощекий Геринг с маршальским жезлом в руке. Справа — Гиммлер в круглых очках, похожий на школьного учителя, который тайком нюхает девочек в классе. Я подумал о том, что на этой стене еще полгода назад висели портреты Сталина, Ворошилова, Буденного. А вместо скрипочек играл духовой оркестр.

Мы прошли через зал к лестнице — по пути Павленко раскланивался со знакомыми. Мне показалось, что в их число входят почти все присутствующие.

На втором этаже обстановка была камерной — полы устланы мягкой, заглушающей шаги ковровой дорожкой, на стенах гравюры с видами Берлина, Мюнхена и Дрездена. У входа в длинный коридор Павленко остановился и обернулся ко мне.

— Здесь два игровых зала. В большом — рулетка и блэк–джек. Туда ходят отдыхать, деньги там крутятся небольшие. А малый — для карт. Бридж, покер. Большие ставки. Туда пускают только избранных, — объяснил Игнат вполголоса. — Мы сегодня играем в малом. Я представлю тебя, как моего личного гостя. Сделаю вид, что одолжил тебе пятьсот марок. Твоя задача — грамотно их спустить. Сделать вид, что ты проиграл в честной борьбе, а не просто тупо слил.

— Понял, — кивнул я.

— Следи за моими сигналами, — продолжал Павленко. — Если я почешу мочку уха — повышай. Если поправлю усы — пасуй, какая бы карта ни была.

— А если почешете нос? — спросил я, не удержавшись от улыбки.

— Тогда ты снимаешь штаны и танцуешь на столе польку! — Павленко посмотрел на меня и тоже усмехнулся. Но через пару секунд добавил серьезным тоном: — А если без шуток: нашими партнерами за столом будут три генерала, и каждый из них — довольно опытный игрок. Ты должен выглядеть как новичок, который не понимает, что делает.

— А если мне действительно повезет?

— Проиграй! — Павленко сказал это жестко, без колебаний. — Наша задача не заработать деньги, а ровно наоборот — проиграть в упорной борьбе, чтобы поднять реноме соперников. Пусть они чувствуют себя победителями. Пусть расслабятся. Деньги — это пыль. Информация — вот что важно.

— Наши… гхм… партнеры — кто они? — спросил я.

Павленко оглянулся — лестница была пуста, снизу доносился приглушенный звук оркестрика, играющего вальс «На прекрасном голубом Дунае».

— Первый — генерал–лейтенант Фридхельм Вальзам–Йорг. Начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Шестьдесят лет, сухопарый, педантичный. Носит монокль. Говорит отрывисто, как отдает приказы. В покере играет чисто на выигрыш — любит деньги, очень аккуратен, ставит только на верную карту. Относится ко мне с уважением. Мы якобы «старые знакомые» по Первой мировой. — Павленко помолчал, давая мне время запомнить. — Второй — генерал–майор Буркхард фон дер Грёбен. Пятьдесят пять лет, начальник тыла штаба. Плотный, коротко стрижен, лицо мясистое, глаза маленькие, хитрые. Любит выпить, для него покер — способ расслабиться. Играет агрессивно, склонен к блефу. С ним я кручу коммерческие махинации на грани закона — это он дал наводку на Корфа. Третий — генерал–майор Торбен Эльзнер. Сорок пять лет, барон из Шлезвиг–Гольштейна. Командир пехотной дивизии, сейчас она на переформировании в Минске. Аристократ, безупречные манеры, говорит тихо, с легкой иронией. На карты ему наплевать — ходит играть, чтобы не оставаться по вечерам в одиночестве.

— Понял! — ответил я, мысленно раскладывая досье на соперников «по полочкам».

— Самое главное — запоминай всё, что там услышишь! — сказал Павленко. — Каждое имя, каждую цифру, каждую фразу, оброненную невзначай. Офицеры в этом зале — мозг группы армий «Центр». Каждый из них — наша цель.

Он поправил галстук, одернул пиджак, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — высокомерной, брюзгливой, непроницаемой.

— Идем. И помни: ты — всего лишь лейтенант. Ты здесь случайно, по моей милости. Держись с достоинством, но скромно. Фронтовикам здесь прощают многое, но не наглость.

Он взял меня под локоть, и мы вошли в малый зал.

Здесь было тихо и уютно. Комната оказалась довольно большой — метров десять в длину и пять-шесть в ширину, — но казалась тесной из–за больших овальных столов. Стены, обитые темными дубовыми панелями, и темно–зеленые бархатные портьеры настраивали на спокойное времяпрепровождение. Полумрак разгоняли огонь в камине и лампы с матовыми абажурами, висящие низко над игровыми столами. Пахло сигарным дымом и почему–то чем–то ярким, цитрусовым. В простенке между окнами стоял длинный буфетный столик, уставленный рядами бокалов и бутылок — коньяк, вино, сельтерская. Рядом переминался с ноги на ногу официант — как и вся обслуга в «Паласе» — пожилой.

За двумя столами сидели компании — я насчитал пять человек за одним и семь за другим, — все в мундирах, все с сигарами или сигаретами. Играли «по–взрослому» — с крупье и фишками.

Нас ждали за третьим столом — фишки перед игроками лежали аккуратными нетронутыми стопками, карты сложены в колоду.

Первый, кого я увидел, — сухопарый старик с лицом, словно выточенным из старого дерева. Он сидел с прямой спиной, положив руки на стол, и смотрел на нас с выражением легкого неудовольствия. Его мундир был безупречен, на плечах — погоны генерал–лейтенанта, на шее — Рыцарский крест Железного креста на черно–бело–красной ленте. В правом глазу — монокль. Фишки перед ним лежали стопками, разложенными с математической точностью — ровные столбики по десять, без единого отклонения. Рядом, на специальной пепельнице с выемкой, дымилась большая кубинская сигара, и пепел на ней был длинным, идеально ровным.

Слева от него сидел генерал–майор — плотный, коренастый, с коротко стриженными темными волосами, с мясистым лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Глаза у него были маленькие, светлые, и они двигались быстро, цепко, буквально ощупывая меня.

Третий, самый молодой из них, сидел напротив камина, и пляшущие блики живого огня делали его лицо похожим на старинный живописный портрет кого–то из голландских художников. Тонкие черты, высокий лоб, светлые волосы, зачесанные назад. А в его серых глазах я увидел такую усталость, какая бывает только у людей, которые слишком долго смотрели на смерть. Мундир на нем сидел идеально, но без щегольства. В руке он держал высокий стакан с чем–то прозрачным — скорее всего водой, — но не подносил к губам, а как будто грел в ладони. Фишки перед ним лежали неровной горкой — он их даже не разложил, просто свалил в кучу, словно ему было все равно.

Павленко подошел к ним, и сказал, приветственно кивнув:

— Добрый вечер, господа. Прошу прощения за опоздание, — Игнат повернулся ко мне, и слегка махнул рукой — жестом человека, который представляет публике что–то необычное. — Разрешите представить вам лейтенанта Вернера Шварца. Он фронтовик, в Минске в отпуске после ранения. Сегодня он заменит полковника Рюдегера, который занят по службе.

Я сделал шаг вперед, щелкнул каблуками, чуть склонил голову.

— Лейтенант Шварц, — сказал я четко, без тени волнения. — К вашим услугам, господа.

Тишина затянулась на несколько секунд. Вальзам–Йорг поджал губы — я видел, как они сжались в тонкую нитку, а его монокль блеснул, отражая огонь камина, когда он повернулся ко мне. Ему явно не понравилась замена — с офицера–фронтовика много денег не получить. Ему нужен был серьезный соперник, равный по статусу и по кошельку. А вместо этого привели какого–то лейтенанта, который, наверное, фишки от конфет не отличает.

Фон дер Грёбен, напротив, равнодушно кивнул, и его маленькие глазки скользнули по мне без всякого интереса.– ему было все равно, кто сидит с ним за столом, лишь бы игра шла. Он допил свой бокал, и тут же взял полный.

Эльзнер смотрел дольше всех. Его серые глаза, подсвеченные огнем камина, изучали мое лицо, мою форму, мои руки. И что–то в этом взгляде меня насторожило — он был чересчур внимательным.

— Садитесь, лейтенант, — сказал Эльзнер, и его голос был тихим, спокойным, дружелюбным. — Вы умеете играть в техасский холдем?

— Совсем немного, герр генерал! — соврал я.

В холдем я играл отлично — в прошлой жизни, до запрета казино в Москве, участвовал в «официальных» турнирах с большими призовыми, а после запрета посещал подпольные шалманы, где за ночь проигрывали суммы, на которые можно было купить квартиру в центре города. Для меня это был способ «почесать нервы» — после второго развода не хватало острых впечатлений.

Я сел на свободный стул, положил руки на стол. Сукно было шершавым, пахло пылью и почему–то мятой. Подошел болезненно худой мужичок в белой рубашке, галстуке–бабочке и черном жилете — крупье. Он положил передо мной и Игнатом по стопке фишек.

— Пятьсот марок, — негромко сказал Павленко. — Надеюсь, молодой человек, вы сумеете их приумножить.

— Или спустить, — усмехнулся фон дер Грёбен, и его мясистое лицо расплылось в улыбке.

— Деньги — это всего лишь средство для раскрашивания жизни в яркие цвета! — с ответной улыбкой ответил Павленко, и я услышал в его голосе нотку превосходства.

Крупье вскрыл и перетасовал новую колоду. Дал снять Эльзнеру, раздал по две карты рубашкой вверх. Я взял свои, посмотрел — не поднимая, только чуть приподняв край. Семерка и десятка, разномастные. Мусор.

— Пасс, — сказал я.

Вальзам–Йорг поднял свои, посмотрел в монокль, и его лицо осталось непроницаемым. Он сделал ставку — десять фишек. Фон дер Грёбен поднял до двадцати. Эльзнер посмотрел на свои карты, помедлил, сбросил. Павленко — тоже сбросил.

Игра началась.

Я сбрасывал одну раздачу за другой, делая вид, что мне просто не везет. Пару раз я заходил со средними картами, делал небольшие ставки, но быстро выходил, стоило кому–то поднять. Генералы, видя мою осторожность, расслабились. Для них я был новичком, который боится рисковать, и они перестали обращать на меня внимание, сосредоточившись друг на друге.

Фон дер Грёбен выпил еще бокал коньяка, и его игра стала агрессивнее. Он повышал на каждой раздаче, блефовал, делал крупные ставки, и дважды ему везло — он сорвал банк, забрав приличную сумму у Вальзам–Йорга. Старый генерал морщился, но держал себя в руках, только монокль его прыгал в глазу от сдерживаемого раздражения.

Эльзнер, который все это время сидел молча, вдруг посмотрел на меня. В нем чувствовалась какая–то внутренняя работа — он что–то во мне искал, какой–то изъян, какой–то ответ на невысказанный вопрос.

— Вы участвовали в декабрьском наступлении на Москву, лейтенант? — вдруг спросил он.

Я поднял глаза, и ответил спокойным голосом.

— Да, герр генерал. Я из двести двадцать седьмой дивизии. Мы прорвались дальше всех. До самого Ярцево. А потом…

— Потом русские вас отрезали, — закончил за меня Эльзнер. — Я помню эту ситуацию. Ваша дивизия понесла самые большие потери.

— Восемьдесят процентов личного состава, — сказал я, подпустив в голос нотки скорби. — И всё тяжелое вооружение.

Эльзнер помолчал. Огонь в камине тихо потрескивал, и тени от пламени плясали на его лице, делая его похожим на старую фреску в полуразрушенной церкви.

— Многие думали, что война закончится до Рождества, — сказал он наконец, и в его словах было что–то, похожее на усталость. — Теперь все понимают, что это надолго.

Тишина повисла над столом. Вальзам–Йорг перестал жевать сигару. Фон дер Грёбен замер, не донеся бокал до губ. Павленко смотрел в свои карты, но я видел, что он слушает.

— Торбен, — сказал Вальзам–Йорг, и в его голосе послышалось ледяное предостережение. — Мы здесь играем в карты, а не в политику.

Эльзнер посмотрел на него, и на его тонких губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

— Конечно, Фридхельм, — сказал он. — Просто мысли вслух. Не обращайте внимания.

Он взял свои карты, посмотрел их, сделал ставку.

— До Рождества… — пробормотал помрачневший Фон дер Грёбен. — Успеть бы до следующего Рождества… Учитывая, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг. А мы здесь будем сидеть и

— Буркхард, и вы туда же! — резко сказал Вальзам–Йорг, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Мы же договаривались оставлять служебные проблемы за стенами этого зала!

— Ох, Фридхельм, — фон дер Грёбен отмахнулся, с обреченным видом выцедив мелкими глотками бокал коньяка. — Вы всегда такой правильный.

Я молчал, разбирая карты в очередной раздаче. Валет и девятка, одномастные. Неплохая рука, но не сейчас. Я сбросил.

Игра шла уже около двух часов. Я сидел в небольшом плюсе — выиграл пару раздач, когда карта шла, и проиграл ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Мои пятьсот марок превратились в шестьсот двадцать.

Павленко, напротив, делал вид, что проигрывает. Он сбрасывал хорошие карты, делал слабые ставки, и к этому моменту от его первоначального банка осталась едва ли треть. Он сидел с мрачным лицом, покусывая губу, и я видел, как Вальзам–Йорг поглядывает на него с плохо скрытым торжеством — сам генерал был в большом плюсе — аккуратные столбики его фишек выросли вдвое. Он играл осторожно, но уверенно, и я заметил, что если он шел до конца, то у него была как минимум пара или хорошая карта на флопе.

Фон дер Грёбен выигрывал и проигрывал волнами — то срывал банк, то отдавал все обратно. Его игра была хаотичной, импульсивной, и к этому моменту он проиграл половину.

Эльзнер был в большом минусе. Он играл без азарта, просто коротая время, и я видел, что его мысли далеко отсюда.

Потом пришла та раздача, которая изменила все.

Я посмотрел свои карты. Девятка и десятка, одномастные — черви. Не самая сильная рука, но с хорошим флопом могла дать стрит или флеш. Я сделал скромную ставку. Вальзам–Йорг поднял. Фон дер Грёбен сбросил. Эльзнер помедлил, но тоже сбросил. Павленко, взглянув на меня, тоже вышел.

На флоп пришли дама червей, восьмерка червей и тройка бубен.

У меня был флеш–дро — четыре червы на руках, включая две в руке. Не хватало одной. Вальзам–Йорг сделал ставку — крупную, почти половину банка. Я посмотрел на свои карты, на его лицо — он был уверен в успехе.

Я уравнял. Терн принес шестерку червей. Флеш! У меня была готовая комбинация — пять червей от шестерки до десятки.

Я посмотрел на Вальзам–Йорга. Он снова сделал ставку — почти все фишки, что были перед ним.

Я перевел взгляд на Павленко. Рука Игната медленно поднялась к лицу, пальцы коснулись усов — знак: «Пасуй».

Я должен был сбросить. Должен был выйти из игры, отдать банк, сделать вид, что испугался. Это была разумная стратегия — не выигрывать у генерала, не привлекать внимания, оставаться в тени.

Я посмотрел на свои карты. Червы. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Флеш. Хорошая рука. И я знал — я чувствовал это нутром, тем чутьем, которое вырабатывается годами игры в подпольных клубах, — что комбинация Вальзам–Йорга тоже неплохая, но слабее моей.

Павленко снова поправил усы — настойчивее, почти резко.

Я не сбросил.

— Ва–банк, — сказал я, и мои фишки полетели в центр стола.

Вальзам–Йорг посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что–то, похожее на удивление. Фон дер Грёбен присвистнул. Эльзнер откинулся на спинку стула, и я заметил, как уголки его губ чуть приподнялись.

— Принимаю, — сказал Вальзам–Йорг, и все его фишки присоединились к моим.

Крупье снял колоду, открыл ривер. Семерка треф. Ничего не изменила.

— Вскрывайтесь, — сказал крупье.

Вальзам–Йорг перевернул свои карты. Король и валет, разномастные. Пара на флопе не собралась, стрита не было. У него была всего лишь старшая карта — король.

Я перевернул свои. Пять червей от шестерки до десятки. Флеш.

— Флеш, — сказал крупье. — Выигрыш лейтенанта Шварца.

Вальзам–Йорг смотрел на мои карты несколько секунд. Его лицо ничего не выражало — только легкое напряжение в уголках губ. Потом он поднял глаза, и в них не было злости. Было что–то другое — может быть, уважение.

— Неплохо для новичка, лейтенант, — сказал он, и его голос звучал ровно, без обычной отрывистости. — Везение или расчет?

Я встретил его взгляд. В камине тихо треснуло полено, и сноп искр взлетел вверх, осветив его лицо на мгновение ярче ламп.

— Расчет, герр генерал, — сказал я спокойно. — Я запомнил, как вы играли предыдущие раздачи. Вы блефуете, когда у вас средняя карта, но ва–банк идете только с сильной комбинацией. В этой раздаче вы сделали ставку на терне, когда у вас не было ничего. Но вы решили идти до конца, надеясь, что я, как обычно, спасую.

Он помолчал. Потом его губы — тонкие, бесцветные — чуть дрогнули. Не улыбка, нет, скорее признание.

— Вы наблюдательны, лейтенант, — сказал он. — Это хорошее качество для офицера.

Фон дер Грёбен усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— Фридхельм, — сказал он, и в его голосе слышалось пьяное веселье, — кажется, вы нашли достойного соперника. Молодой, а уже утер вам нос.

Вальзам–Йорг не ответил. Он взял свою сигару, затянулся, выпустил дым — длинный столбик пепла даже не дрогнул.

— Вы знаете, что такое настоящая война, лейтенант, — сказал он вдруг. — Умеете отвлечь противника и нанести сокрушающий удар в нужный момент. Браво!

— Благодарю, герр генерал, — ответил я, с легким поклоном.

— Вы знаете, а мне бы пригодился такой помощник, — задумчиво глядя на меня, продолжил Вальзам–Йорг. — Я только сейчас понял, что в вас есть стержень! Не то, что в молодых штабных офицерах — подхалимах и лизоблюдах.

— Коньяку! — велел фон дер Грёбен, подзывая официанта. — Всем!

— А вы, Манфред, видимо, заранее успели оценить таланты нашего молодого гостя? — посмотрев на Павленко, спросил Вальзам–Йорг.

— Мы познакомились всего лишь сегодняшним утром, когда мне было оценивать его таланты? — с лукавой улыбкой ответил Павленко. — Просто он мне кое–кого напомнил!

Вальзам–Йорг поднял бровь. Монокль блеснул.

— Кого же, Манфред?

— Вас, Фридхельм! — широко улыбнувшись, заявил Игнат. — Тридцать лет назад. Вы были таким же молодым и дерзким!

Вальзам–Йорг едва заметно кивнул в ответ на эти лестные слова, потом его взгляд затуманился, видимо, генерал пустился в воспоминания.

— Возможно, — сказал он через полминуты. — Возможно, вы правы, Манфред.

Официант принес коньяк. Вальзам–Йорг первым поднял бокал.

— За лейтенанта Шварца, — сказал он. — И за тех, кто помнит, что такое

Фон дер Грёбен, уже изрядно пьяный, поднял свой бокал.

— За победу! — крикнул он, и его голос прозвучал слишком громко в тихом зале.

— За нашу победу! — привычно дополнил я.

Эльзнер посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто, что заставило меня внутренне напрячься.

— За тех, кто выживет, — сказал он тихо.

Я сидел за столом, чувствуя на себе взгляды трех генералов Вермахта, трех заклятых врагов, каждый из которых был опасен. И чувствовал, что всего лишь одним дурацким поступком завоевал их уважение. И сейчас торопливо соображал — как извлечь из этого выгоду.

Эльзнер неторопливо поднялся, отодвинул стул.

— Мне пора, господа. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что–то, чего я не смог прочитать. — Лейтенант, вы составите мне компанию на пару минут? Я хотел бы задать вам один вопрос.

Я спокойно кивнул, вышел вслед за генералом в коридор. Эльзнер остановился на верхней площадке лестницы, глядя на изрядно опустевшее фойе — публика разошлась, внизу оставалось всего человек десять.

— Вы знаете, лейтенант, — сказал он негромко, — под Ярцево моя дивизия стояла рядом с вашей. Я потерял тогда половину личного состава.

Я промолчал, не понимая, куда он клонит. А Эльзнер внезапно повернулся и посмотрел на меня в упор.

— Вас представили как Вернера Шварца, и это имя показалось мне знакомым, но в связи с ним я помню другое лицо.

Сердце екнуло, рука непроизвольно нащупала в кармане «Браунинг». Но внешне я остался абсолютно спокойным.

— Шварц — довольно распространенная фамилия, герр генерал, — ответил я твердо. — Я не помню, чтобы мы встречались.

Эльзнер смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо дрогнуло, и он усмехнулся — горько, устало.

— Возможно, я обознался, — сказал он. — Идите, лейтенант. И берегите себя. Такие, как вы, нужны Германии живыми.

Он развернулся и начал спускаться по лестнице, легонько похлопывая ладонью по перилам. Я остался стоять на площадке, чувствуя, как майка прилипла к спине. Этот генерал что–то знал. Или просто чуял. Такое тоже бывает.

— Вернер, живо одеваемся и уходим! — за спиной прозвучал голос Павленко. — Я провожу тебя до дома, чтобы не приставали патрули.

Мы спустились вниз, забрали в гардеробе одежду и оружие. На улице мороз обжег лицо, и я глубоко вдохнул, чувствуя жуткое напряжение.

— Игорь, ты сегодня был крайне неосторожен! — тихонько сказал мне по–русски Игнат, когда мы отошли от «Паласа» метров на сто. — И нарушил мой прямой приказ!

Я виновато опустил голову.

— Простите, не смог удержаться…

— Я по себе знаю, что в условиях полного окружения врагами, которых ты не имеешь права убить, появляется желание победить их хотя бы по мелочи, — грустно сказал Павленко. — Но в следующий раз, Игорь, постарайся побороть это желание.

— Кажется, Эльзнер меня заподозрил, — сказал я.

— Нет, — Павленко покачал головой. — Он каким–то образом почувствовал неладное. Но никаких доказательств у него нет. К тому же ты, мне кажется, ему понравился. Да и, что греха таить, Вальзам–Йоргу тоже. Пойти ва–банк и обыграть генерала подчистую — смелый ход. Глупый, но смелый. Но ты так больше не делай! Один раз повезло, но в следующий раз… Однако Фридхельму ты понравился — он попросил привести тебя на следующую игру, и вот тогда…

— Скажите, Игнат Михайлович, — перебил я. — Грёбен правду сказал? Весеннего наступления на центральном участке не будет?

Павленко достал портсигар и закурил, огонек сигареты осветил его лицо.

— Я за последнее время уже неоднократно сталкивался с подобными словами, — сказал он тихо. — Причем из разных источников.

— И я это слышал раза два! — кивнул я. — Но как–то эта информация…

— Как–то она слишком легко нам досталась, да? — Игнат остановился и задумчиво посмотрел на небо. — Ощущение, что это активно распространяемая дезинформация. Но ты все равно передай нашим, командование должно знать об этом. А правда это или нет — в Генштабе разберутся. Мы же не единственная группа в немецком тылу. Ладно, пойдем… Тебе нужно хорошенько отдохнуть. Ты сегодня хорошо поработал, Игорь. Если бы еще приказы слушал…

Он бросил окурок в снег, и мы пошли к Юбилейной улице. За нашими спинами «Палас» светился всеми окнами, как огромный корабль, плывущий в ночи.

А впереди ждала квартира с семейными фотографиями погибших людей на стене, ждал Валуев с новостями, ждала война, которая не кончится завтра и не кончится послезавтра.

Глава 16

9 февраля 1942 года

Утро

— Я вернулся, — сказал я негромко, стаскивая шинель и проходя в комнату.

Валуев не спал — сидел в полюбившемся кресле у печки с пистолетом на коленях. Лицо у него было усталое, но глаза смотрели цепко.

— Припозднился, пионер, — пробурчал он. — Опять по блядям ходил?

— Случайно пересекся в «Норде» с Павленко, он сводил меня в «Палас», — ответил я. — Играл там в карты с генералами. Выиграл пару сотен марок. Но самое главное не это — в ресторане Корф рассказал, в качестве занимательной истории, что в Минск приехал японский массажист!

Валуев помолчал несколько секунд, потом на его широком, грубоватом лице появилась широкая улыбка.

— Значит, Хуршед все–таки добрался! Отлично! Подождем, когда он откроет салон. До тех пор — никаких личных контактов. Иди, ложись, отдыхай!

Я кивнул и прошел в спальню. Ноги гудели, болела спина — сказывалось напряжение последних часов. Организм настойчиво требовал отдыха, и я вырубился, едва голова коснулась подушки.

Мне приснился дед. Он стоял посреди огромного зала с колоннами, в фуражке с высокой тульей и маршальском мундире, усыпанном орденами — в таком он привиделся мне полгода назад, на третий день после переноса моего сознания в его тело. Зал был похож на Георгиевский в Кремле, но вместо двуглавых орлов на стенах висели огромные позолоченные гербы Советского Союза — с серпом и молотом. Дед смотрел на меня с озорной улыбкой.

— Ну, ты даешь, Игорёк! — сказал он с шутливым порицанием в голосе. — Развернулся на полную! Личное кладбище размером с футбольное поле! — а потом вдруг резко погрустнел и добавил упавшим тоном: — Жаль только, что бабушку не уберег.

— Прости, дедуля, — виновато опустив голову, ответил я.

Я хотел спросить его

Я проснулся, буквально подскочив на кровати. За окном светало — значит, сейчас часов семь утра. Мороз разрисовал стекло причудливыми узорами. Я сел и потер лицо ладонями, вспоминая сон — он уже ускользал, оставляя только смутное ощущение тоски. С кухни доносились приятные запахи — Валуев приготовил завтрак.

Я натянул сапоги, прошел в большую комнату. Петр стоял у печки, подкидывая в топку мелко наколотые поленья. Огонь гудел, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Проснулся? — Валуев обернулся, вытирая руки о тряпку. — Пойдем горяченького поедим, я яичницу с колбасой пожарил.

Валуев разлил чай по кружкам и я сразу припал к своей, обжигая губы — почти кипяток, но в морозное утро — самое то.

— Расскажи, что в «Паласе» произошло! — велел Петя, едва я утолил голод. — И зачем вы вообще туда поперлись?

— С Павленко я, фактически, случайно пересекся в «Норде» — он на встречу с Корфом пришел, обсуждал с ним какую–то схему по устранению конкурента, — я потер переносицу. — А потом вдруг говорит: ты, мол, в покер играешь? И повел меня в «Палас». Вероятно, это была импровизация, чтобы познакомить меня с тамошним «обществом». В общем, знакомство прошло довольно гладко: я сыграл с тремя генералами — Вальзам–Йоргом, Грёбеном, и Эльзнером. Вальзам–Йорг позвал меня на следующую игру!

Валуев нахмурился и надолго замолчал, обдумывая ситуацию.

— Визит в элитный клуб, куда пускают только старших офицеров — опасный ход! — сказал он наконец. — Но в перспективе — полезный. Рассказывай подробно: кто эти генералы, что говорили, как себя вели. Каждую мелочь.

Я отпил глоток чая, собрался с мыслями.

— Фридхельм Вальзам–Йорг — начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Педант до мозга костей. Играет осторожно, ставит только на верную карту. После того как я пошел ва–банк и выиграл, он меня зауважал.

Валуев кивнул, жуя хлеб с колбасой.

— Начальник тыла штаба Фон дер Грёбен — веселый пьяница, — продолжил я. — Играет агрессивно, блефует. Он ляпнул, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг, а на центральном участке весеннего наступления не будет. Сказал это при всех, и Вальзам–Йорг его одернул.

Валуев перестал жевать.

— Это важно. Мы это слышали уже из двух источников. И вот еще одно подтверждение.

— Павленко сказал, что тоже слышал это от нескольких человек, — ответил я.

— Передадим информацию в Центр, пусть там дополнительно всё проверят. Наше дело — разузнать, а не анализировать, для этого в Москве другие люди есть, поумнее нас! — Валуев отрезал еще колбасы. — Кто был третьим?

— Генерал–майор Торбен Эльзнер. Лет сорока пяти. Весь вечер вел себя спокойно, но после игры отвел меня в сторонку и сказал, что его дивизия стояла рядом с моей. И что имя Вернер Шварц ему знакомо, но он помнит другое лицо.

Валуев резко поставил кружку на стол, расплескав чай.

— Он видел настоящего Шварца?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я ответил, что Шварц — не столь редкая фамилия. Он сказал — «возможно, я обознался». И ушел. Но, вообще, он показался мне довольно дружелюбным — сразу отнесся ко мне с уважением, как фронтовик к фронтовику.

Валуев молчал почти пять минут.

— Этого Эльзнера надо запомнить, — сказал он наконец. — Вести себя с ним придется с максимальной осторожностью. Если он начнет копать дальше, придется принимать меры.

Я понял, что он имеет в виду.

— А я вчера вечером встречался в «Бирхаусе» с обершарфюрером Краузе, — решил сменить тему Валуев.

— С тем, из СД? — припомнил я. — И чего?

— Он проникся ко мне добрыми чувствами, — Валуев усмехнулся. — Я чуть ли не единственный из местных военных, кто с ним свободно общается. Остальные его игнорируют, потому что он из СД. А он человек обидчивый.

— Он что–нибудь интересное рассказал?

— Главное — после приезда в Минск Корфа сеть осведомителей увеличили в три–четыре раза. Почти каждый местный житель, который работает на немцев, одновременно является стукачом. Дворники, уборщицы, официанты, продавцы ежедневно пишут отчеты, кого и где видели, кто с кем разговаривал.

Я мрачно хмыкнул — выходит, что в любом общественном месте мы под колпаком каждую минуту.

— Краузе сказал, что Корф — фанатик, — продолжал Валуев. — И ставит целью непременно уничтожить малейшее сопротивление в городе. Но ведет себя умно — не хватает всех подряд, а берет под контроль. В идеале — хочет заставить аборигенов, как он из называет, работать на себя. А потом уничтожить так, чтобы уцелевшие боялись даже думать о какой–либо борьбе с оккупантами.

— Страшный человек, а прикидывается добряком, — я допил чай. — При общении с ним надо быть предельно осторожным.

— Надо, — согласился Валуев. — Не рискуй, не лезь на рожон! А то, знаю я тебя — наверняка руки чешутся, так и тянет ножичком по горлу чикнуть!

— Не без этого! — усмехнулся я. — Но я сдерживаюсь! Потом всех скопом прикончим!

Я поблагодарил Петю за завтрак и пошел умываться в ванную. Провел пальцем по щеке, раздумывая — бриться или нет. В зеркале, висевшем над раковиной, отражался молодой парень с тонкими чертами лица и едва пробивающимся пушком над верхней губой. Решив, что нет смысла скрести кожу, просто сполоснулся холодной водой и долго вытирался жестким полотенцем.

Потом вернулся в комнату и облачился в свой новенький мундир, еще раз полюбовавшись тонким отглаженным сукном.

— В десять у меня встреча с Вондерером в «Линденалле», — сказал я, поправляя ремень. — Заберу у него пропуска.

— Отлично! — Валуев кивнул, не отрываясь от карты Минска, разложенной на столе.

Я привычно вытащил из кобуры «Парабеллум», проверил предохранитель. Потом достал из кармана «Браунинг», убедился в наличие патрона в патроннике. Вспомнив слова Пети о «чиканье по горлу», впервые после приезда в Минск достал из ранца с вещами свой старый боевой нож, трофей, снятый с трупа офицера «Бранденбурга», засунул в правый рукав, закрепив широким ремешком.

— Готов! — доложил я Валуеву. — Выхожу.

— Удачи! — бросил Валуев.

На улице было морозно

Я свернул с Юбилейной на Кайзерштрассе и сразу заметил давешних «топтунов». Старик в длиннополом пальто и шляпе стоял у «рекламной» тумбы и читал расклеенные на ней объявления. Но я видел, как он покосился на меня, когда я вышел из–за угла. А его напарник — семнадцатилетний юноша в короткой кожаной куртке и кепке — прохаживался на другой стороне улицы, держа в руках газету.

Я сделал вид, что не обратил на них внимания. Спокойно, неторопливо двинулся дальше, насвистывая себе под нос мелодию песни про черный отряд Гайера. Старик задержался у тумбы, а парень пошел за мной, держась на расстоянии не более двадцати метров. И все–таки интересно — кто это такие?

В кафе «Ленденалле» было немноголюдно, человек двенадцать. Только офицеры и гражданские сотрудники оккупационной администрации. У стойки из темного дерева стоял пожилой бариста–фольксдойче с седыми усами, в безупречно белой рубашке и черном жилете, — колдовал над медными турками, выпуская струйки ароматного пара. Два официанта, тоже пожилые мужчины в белых фартуках, бесшумно скользили между столиками.

В углу сидели майор и гауптман, которых я мельком видел в отделе снабжения штаба, и о чем–то тихо переговариваясь, попивали черный кофе из тонких фарфоровых чашек. У окна расположился незнакомый оберст–лейтенант с «Железным крестом» на груди. А рядом с ним величественно восседал какой–то тип в дорогом костюме, на его запонках посверкивали крупные драгоценные камни.

У дальней стены зала, за своим привычным столиком меня уже ждал майор Вондерер. Я снял шинель и фуражку, подошел к нему и сел напротив.

— Доброе утро, герр майор! Отлично выглядите! Сменили прическу? — я поприветствовал абверовца с легкими издевательскими нотками в голосе.

Вондерер поднял голову — черная шелковая повязка не скрывала темных кругов под глазами. И вообще вид у него был довольно замученный — чему я молча порадовался.

— Не могу сказать, что рад тебя видеть! — огрызнулся Вондерер.

— Ну, право, милый Вольфганг, не смотри таким букой! — усмехнулся я. — Больше позитива! Будь проще и к тебе потянутся люди.

Я позвал официанта и заказал кофе со сливками.

— После твоего приезда у меня началась полоса проблем! — недовольно сказал Вондерер.

— А вот не надо на меня наговаривать! Грех это! — продолжал я прикалываться над майором. А потом добавил, сменив шутливый тон на начальственный: — Ты принес то, что я велел?

Вондерер воровато оглянулся по сторонам. Потом достал из наружного кармана мундира две картонные карточки. Протянул мне сбоку от стола, прикрываясь свисающим краем скатерти.

Пропуска–«вездеходы» были аналогичными тому, что я забрал у покойного «Добермана». Размером примерно шесть на девять сантиметров, сероватая плотная бумага. На одной — машинописный текст: «Предъявитель сего — лейтенант Вернер Шварц — является внештатным сотрудником Абвергруппы–3 и имеет право беспрепятственного прохода в штабы, комендатуры и режимные зоны всех категорий». На второй — то же самое, но на имя унтер–офицера Клауса Беккера. Внизу — круглая печать Абвергруппы–3 и размашистая, с завитушками подпись начальника.

— Ваши фамилии включены в дополнение к спискам, которые рассылаются в комендатуру и на все режимные объекты, — сказал Вондерер тихо. — Можете ходить, куда захотите.

Я спрятал карточки в карман и сказал с довольной улыбкой:

— Не волнуйся, Вольфганг, к тебе я заходить не буду! У меня запланировано множество других интересных мест для посещения.

Официант принес кофе — маленькую фарфоровую чашку на блюдце, с золотым ободком. Рядом поставил серебряный кувшинчик. Я щедро бахнул в чашку сливок и с наслаждением отхлебнул — кофеёк здесь, в оккупированном городе, реально был просто великолепен — густой, с горьковатым карамельно–шоколадным послевкусием. И где только владелец «Липовой аллеи» раздобыл настоящую колумбийскую арабику?

Вондерер, глядя, как я пью, молчал, крутил в пальцах турецкую сигарету с длинным мундштуком. Я видел, что он хочет что–то сказать, но не решается.

— Ну, же, Вольфганг, не молчи! — подбодрил его я. — Как говорил один сказочный персонаж: не держи в себе!

— Мертенс до сих пор не вернулся, — выдавил майор. — Это ты его устранил?

Я поставил чашку на блюдце — аккуратно, чтобы не звякнула.

— Понятия не имею, что с ним, — ответил я ледяным тоном. — Я его вообще только тем вечером в «Норде» видел, вместе с тобой.

Вондерер прикурил сигарету, глубоко затянулся. Дым пополз к потолку, растворяясь в полумраке, смешиваясь с ароматом кофе.

— Корф кажется заподозрил меня, — сказал он сквозь зубы. — На словах равнодушен, даже успокаивал. Мол, фельдфебель — взрослый человек, мог уйти в запой или по бабам. Но он не верит в самоволку. И если начнет копать — может выйти на… наше сотрудничество.

— Твоя задача — чтобы он не узнал правду о… нашем сотрудничестве, — я снова взял чашку. — Ты же знаешь, что с тобой сделают свои. Сам хвастался, что умеете пытать так, что в Гестапо завидуют.

Вондерер побледнел. Даже сквозь темные круги под глазами это было заметно.

— Я что–нибудь придумаю, уведу в сторону фокус внимания Корфа, — прошептал он.

В этот момент дверь кафе открылась, и внутрь вошел человек, которого я давно ждал и уже начал беспокоиться о задержке — Хуршед Альбиков.

На нем было элегантное кашемировое пальто — светло–серое, с широким поясом, и модная шляпа с узкими полями, щегольски сдвинутая набок. В руке — небольшой кожаный саквояж, блестящий, с медными заклепками.

Он оглядел зал равнодушным взглядом — и встретился со мной глазами — на долю секунды, не больше. Его веки чуть прикрылись — единственное движение, которым он приветствовал меня. Этого, конечно, никто не заметил.

Альбиков прошел к свободному столику и снял шляпу — изящно, двумя пальцами. Потом неторопливо стянул пальто и небрежно повесил его на спинку стула. Под пальто на нем оказался темно–синий костюм–тройка, явно сшитый на заказ, белая рубашка, галстук в полоску.

Он выглядел как модный и богатый молодой человек, и все присутствующие в кафе откровенно пялились на него, поскольку «оболочка» резко контрастировала с «содержанием» — над воротником тонкой батистовой сорочки «торчало» смуглое скуластое лицо с узкими глазами. Майор в углу перестал говорить на полуслове, оберст–лейтенант у окна поднял голову от газеты, даже бариста за стойкой замер с кофеваркой в руках. В тишине было слышно, как позвякивают чашки на подносе официанта.

Альбиков сел за

— Чашку чаю, пожалуйста, — сказал Альбиков на чистом литературном немецком, но с сильным акцентом. — Зеленый. Без сахара.

Официант замер в недоумении.

— Простите, герр, я не понял… — пробормотал он. — Какой чай вы хотите?

— Зеленый, — повторил Альбиков, чуть повысив голос. — Чай. Зеленый. Без сахара. Вы понимаете?

— Я… я сейчас узнаю, — официант попятился к стойке.

Я смотрел на эту сцену с разыгранным любопытством. Повернулся к Вондереру.

— Что это за азиат? — спросил я негромко.

Вондерер недовольно скривился.

— Это еще одна моя проблема! — ответил он с отвращением. — Японец. Решил открыть здесь массажный салон. Зовут Исида Рю.

— Японец? — я изобразил удивление. — Здесь? В Минске? Решил открыть салон в разгар войны?

— Да мы и сами удивились, — Вондерер закурил новую сигарету. — Поэтому, кроме гауптмана Функа, проверку по своей линии провел сам Корф. Оказалось, что этот Исида Рю — самый настоящий японец, родом из Токио, закончил там университет. Приехал к нам через Швецию. Из Берлина подтвердили — два дня назад он заходил в японское посольство и провел там почти три часа.

Я слушал, не перебивая, делая вид, что мне это просто любопытно.

— Скорее всего, он — сотрудник японской разведки, — продолжал Вондерер. — Токуму Кикан. Прислан сюда для оценки ведения нами боевых действий против русских. В общем, мы решили его не трогать, но присмотреть.

— Очень интересно… — я вылил в чашку остатки сливок и задумчиво помешал получившуюся смесь ложечкой. — Слежку за ним пустите?

Вондерер с горечью усмехнулся.

— Слежку? Хотелось бы, но у моей Абвергруппы нет подразделения наружного наблюдения. Для организации сопровождения мне надо обращаться в полицию безопасности, но они нередко мне отказывают, ссылаясь на дефицит опытных кадров — у них своих задач полно.

Я поставил чашку и посмотрел Вондереру прямо в глаза.

— Вольфганг, тогда кто ходит за мной уже третий день?

Майор замер. Сигарета застыла в пальцах на полпути ко рту.

— В смысле? — переспросил он. — За тобой кто–то следит?

— Да, следят. Какие–то люди в штатском, — сказал я спокойно, но с нажимом. — По виду — местные жители. Десять минут назад они вели меня от дома до кафе.

Вондерер побледнел еще сильнее.

— Это точно не мои люди! — прошипел он. — И ты привел их прямо на встречу со мной!

— Вот и разберись — кто это! — я кивнул в сторону окна. — Один из них — юноша — сейчас стоит на углу, возле табачной лавки. В кожаной куртке и кепке. А второй — старик в длиннополом пальто, вошел в булочную напротив.

Вондерер резко встал, чуть не опрокинув стул. Кинул на столик несколько рейхсмарок и быстрым шагом направился к выходу, на ходу надевая шинель.

Я остался сидеть. Неторопливо пил кофе, наслаждаясь каждой каплей.

Альбикову тем временем принесли чай. Я видел со своего места — в чашке была черная, почти чернильная жидкость. Альбиков попробовал, поморщился. Потом подозвал официанта и начал что–то объяснять. Официант понуро разводил руками и монотонно повторял: «Простите, герр, простите, герр». Похоже, что здесь вообще не знали, что чай бывает зеленым.

Я смотрел на это «представление» еще минуту — на то, как экзотический иностранец в дорогом костюме безуспешно пытается объяснить пожилому официанту разницу между сортами чая. Несколько офицеров за соседними столиками уже откровенно ухмылялись, перешептываясь. Альбиков делал вид, что не замечает.

Я допил кофе, поставил чашку на блюдце. Встал, прошел к вешалке, надел шинель, фуражку. Вышел на улицу. Всё это я проделал, стараясь не бросить на Хуршеда лишнего взгляда — мышцы лица так и норовили растянуть губы в счастливой улыбке от распирающей меня радости — друг сумел благополучно добраться в Минск, проехав полЕвропы.

На улице мороз ударил в лицо. Я сделал несколько шагов и увидел Вондерера. Он стоял на углу, разговаривал с двумя патрульными — унтер–офицером и рядовым. Те кивали, потом направились к булочной. Через минуту они вышли оттуда, ведя под руки старика в длиннополом пальто. Того самого — топтуна. Старик упирался, что–то кричал по–немецки с польским акцентом, но его не слушали.

Второй наблюдатель — юноша в кожаной куртке — увидев арест своего напарника, быстрым шагом, почти бегом, скрылся в ближайшем переулке.

Вондерер посмотрел на меня издалека, кивнул — мол, всё под контролем — и зашагал прочь, сопровождаемый патрульными, волокущими старика.

Я медленно двинулся по улице, направляясь домой. Снег скрипел под ногами. В голове вертелась одна мысль — не сделал ли я ошибку, сдав абверовцу неведомых «топтунов»? А вдруг это местные подпольщики? Но «Пастор» наверняка бы предупредил о таком интересе со стороны своих «коллег». Или нет? А вдруг он не контролирует все группы? И это какие–то активисты, ведущие собственную войну с оккупантами? В любом случае — эти люди были опасны, поскольку могли помешать моей работе.

Вондерер их убрал. И это правильно. Война есть война. Но на душе всё равно было мерзко.

Я выругался сквозь зубы — по–русски, тихо, чтобы никто не услышал и свернул на Юбилейную.

Глава 17

9 февраля 1942 года

День

Я подошёл к своему дому. Дверь почему–то была приоткрыта — хотя до сих пор никто из немногочисленных жильцов не забывал её захлопнуть, чтобы не выстуживать лестницу. В подъезде было темно, особенно после яркого дневного света — мрак пыталась разогнать единственная десятиваттная лампочка под потолком. Видно было лишь стены с облупившейся штукатуркой, края ступеней, да перила, выкрашенные масляной краской. Всё остальное тонуло в густой, непроглядной тьме, уже привычно пахнущей сыростью, кошачьей мочой и кислой капустой.

Я сделал несколько шагов по лестнице и замер — ноздри пощекотал новый запах — чужой, нездешний, не вписывающийся в привычную подъездную вонь. Табачный дым — свежий, ещё не выветрившийся, словно кто–то курил здесь прямо сейчас, секунду назад, и затушил сигарету, услышав, что я вхожу в подъезд.

Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что–то в полумраке. Сердце забилось чаще, вводя организм в «боевой режим», но дыхание осталось ровным. Было тихо, дом словно вымер — да тут и проживало, после всех «отселений», не больше двадцати человек

Я медленно достал из кобуры «Парабеллум», и, стараясь не стучать сапогами, начал подниматься по лестнице. Ступени слегка скрипели под моим весом. На втором пролёте я увидел окурок дешёвой сигареты — совсем свежий и крохотные хлопья серого пепла — на них удачно упал тонкий лучик света из щели в заколоченном окошке. Значит, дым мне не померещился — в подъезд действительно зашел кто–то посторонний, и стоял здесь какое–то время, чего–то ждал.

Или кого–то?

Я поднялся на площадку второго этажа. Слева — дверь нашего с Петей «обиталища», обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера. Справа — дверь пани Ядвиги, с дурацким бумажным цветочком, приклеенным к верхнему косяку. Всё как обычно. Всё как всегда.

Я достал ключ, вставил его в замочную скважину. Металл звякнул о металл — резко, громко в этой давящей тишине. Я начал поворачивать ключ, и в тот же миг услышал шорох — сверху, с площадки между вторым и третьим этажами, кто–то сорвался с места.

Я был готов — резко ушёл в сторону — автоматически, как делал сотни раз на тренировках в «Сотке». Тело нападавшего пронеслось мимо меня, ударилось всей массой в дверь. Он охнул, но тут же выбросил в мою сторону руку. Блеснул клинок ножа. Я едва успел прикрыться пистолетом, словно щитом. Раздался мерзкий скрежет и «Парабеллум» улетел в темноту. Нападавший сделал новый выпад, я увернулся и попытался взять атакующую руку в «замок». Но противник мне достался ловкий — выскользнул из захвата. Я не видел его лица — в полумраке передо мной мелькал только силуэт фигуры — высокий, худой, быстрый.

Нападающий не стал перегруппировываться, вставать в стойку. Он бросился на меня из неустойчивого положения, и клинок — длинный, не меньше двадцати сантиметров — блеснул прямо перед моими глазами. Я успел отдернуть голову в последний момент, а этот чертов ловкач ударил опять всего через долю секунды, целясь мне в живот — снизу вверх, чтобы пропороть кишки и зацепить аорту. Так бьют те, кто уже убивал. Не новички, не пьяные драчуны — убийцы.

В Школе особого назначения нас учили драться в любых условиях. В поле, в лесу, в комнате, в коридоре, в вагоне поезда. И отдельный раздел тренировок был посвящен «поединкам» на лестничных клетках. Гурам Петрович говорил: «Лестница — самое опасное место для стычки. Площадка тесная, ступени — ловушки для ног, перила блокируют любые финты. И врагам есть, где спрятаться, чтобы напасть неожиданно — вокруг двери квартир, пролёты вверх и вниз. Можно навалиться скопом, смять не умением, а числом. Поэтому спецслужбы любят устраивать засаду в таких местах. Однако, если ты обучен, то преимущество переходит к тебе».

Я шагнул вперёд и вбок, ломая дистанцию. Нож прошёл мимо моего тела — я отбил руку нападавшего предплечьем, резко, жёстко, кость в кость, чтобы вызвать боль и замешательство. Противник вскрикнул, но оружие не выпустил, отскочил назад, но недалеко — наткнулся спиной на дверь Ядвиги. Но тут же перехватил рукоять ножа обратным хватом и попытался ударить снова — на этот раз в шею, с замахом, наискосок.

Я не дал — моя правая рука захватила его запястье у самой кисти — там, где кости тоньше. Я рванул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. В тишине подъезда громко и отчетливо хрустнуло, словно сломалась сухая березовая ветка. Противник застонал — негромко, сдавленно, потому что я тут же ударил его локтем в челюсть, перекрывая крик. Нож выпал из разжавшихся пальцев, и покатился вниз, в темноту, позвякивая клинком о ступеньки.

Я не стал медлить. Разворот, подшаг, и мой кулак влетел ему в висок. Не со всей дури, не с целью убить — удар был коротким, без замаха, но очень быстрым, костяшками средних фаланг пальцев. Противник обмяк, его колени подогнулись, и он рухнул на лестничную площадку, словно манекен, из которого вытащили скрепляющие штыри.

Я выхватил из кармана «Браунинг» и замер, прислушиваясь — не спешит ли ему на подмогу еще десяток «добрых молодцев»?

Сердце колотилось где–то в горле, в ушах шумело — естественную реакцию организма — выброс зверской дозы адреналина — контролировать почти невозможно. Но я заставил себя дышать ровно, медленно, считая про себя, и пульс постепенно успокоился.

В подъезде царила тишина. Снизу не доносилось ни звука, сверху — тоже. Никто не врывался во входную дверь, никто не выскакивал из квартир. Только ветер гудел в щелях заклоченных окон, да где–то далеко, на улице, прогудел грузовик.

Я понял, что наша скоротечная схватка не привлекла внимания жильцов, а группы поддержки у нападающего не было. Тогда я убрал «Браунинг», подобрал с пола «Парабеллум» и повернул ключ, так и торчавший из замочной скважины. Дверь распахнулась. Я нагнулся, схватил оглушенного противника за ворот куртки и втащил в прихожую. Он был лёгким, весом не более семидесяти килограммов. Затем я спустился на нижний пролет и подобрал его оружие. Захлопнул дверь, задвинул щеколду, прислонился к косяку и облегченно выдохнул — мне в очередной раз несказанно повезло, смерть опять прошла очень близко, но миновала меня.

В квартире было светло. Солнце заливало комнату, и пылинки плясали в его лучах, как крошечные золотые рыбки в аквариуме. Я затащил обмякшее тело нападавшего в большую комнату и здесь, наконец, смог разглядеть его лицо — им оказался тот самый второй «топтун» — молодой парень, лет семнадцати–восемнадцати, не больше. Бледный, худой, с острым кадыком, небритыми щёки, с наливающимися синевой кругами под глазами. Кепка с длинным козырьком съехала на затылок, открыв лоб, покрытый мелкими прыщами. В углу рта виднелась струйка подсыхающей крови — я, наверное, разбил ему губу локтем, когда перекрывал крик.

Грудь «топтуна» вздымалась — жив, только без сознания.

Я прошел на кухню и вернулся с мотком бельевой верёвки — толстой, пеньковой, пахнущей мылом и почему–то чесноком, перетащил тело к стулу — старому, венскому, с гнутой спинкой и стёртой до блеска сидушкой. Стул жалобно скрипнул, когда я усадил парня, заломив его руки за спинку и обмотав верёвкой запястья — крест–накрест, туго, чтобы верёвка врезалась в кожу. Потом ноги — лодыжки к ножкам стула, тоже крест–накрест, с дополнительным узлом, который развяжется, только если резать. Грудь я примотал к спинке — чтобы сидел прямо, не елозил. Потом вставил в рот кляп — ту тряпку, которой Валуев утром вытирал руки после растопки печи.

Парень даже не шелохнулся. Я

Тогда я подобрал его нож и внимательно рассмотрел — это оказалась грубая дешевая поделка — заточенная до бритвенной остроты полоска мягкой стали, гнущаяся в руках, обмотанная на рукояти тонким кожаным ремешком — оружие, более подходящее гопнику, а не агенту неведомых спецслужб. Ситуация становилась всё более непонятной. И разгадку я мог получить только от самого нападавшего.

Я взял со стола кружку с остатками утреннего чая и плеснул ему в лицо. Парень дернулся, закашлялся сквозь кляп, замотал головой. Глаза его распахнулись — тёмные, почти чёрные, с красными прожилками на белках. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха. Была злоба. Голая, животная, бессильная злоба.

— Ты кто такой? Кто тебя послал? — спросил я, но в ответ получил только невнятное мычание.

Решив, что «клиент» готов к позитивному диалогу, я вытащил кляп — не полностью, только чтобы он мог говорить, но не кричать.

— Kurwa! — прохрипел «топтун», — niemiecka suko! Puść mnie, bo cię… — дальше пошла густая матерная скороговорка на польском, в которой я различал только отдельные слова: «сдохнешь», «зарежу», «твою мать». Он ругался с каким–то отчаянным, истерическим надрывом, брызгая слюной, и его лицо покраснело, налилось кровью.

Я легонько, костяшками пальцев, врезал ему по печени и наставительно сказал по–немецки:

— Не ругайся! Такой молодой, и с таким грязным языком!

Он заткнулся, булькая горлом от боли. Но быстро пришел в себя — и посмотрел на меня с вызовом.

— Odpieprz się, — парень дёрнулся в верёвках, пытаясь освободиться. Стул заскрипел, но узлы держали мёртво. — Nic ci nie powiem, niemiecki psie.

Он снова заговорил быстро, быстро, переходя на матерную польскую скороговорку, в которой я с трудом улавливал смысл. Что–то про «своих», про то, что «они придут», про то, что меня «повесят на фонаре». Его голос становился громче, истеричнее, и я, шагнув к нему, засунул тряпку в его рот целиком. Парень замычал, забился в верёвках, но стул только заскрипел, не сдвинувшись ни на миллиметр — вот ведь, умели раньше делать прочные вещи.

— Помолчи, пожалуйста, — сказал я. — Мне надо подумать.

Я отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном ярко светило солнце, снег на крышах сверкал, словно россыпь алмазов. В голове был только один вопрос: Что делать? Пытать? Здесь, в квартире? Если он закричит — а он закричит, потому что боль ломает любого, даже самых стойких, — то кто–нибудь непременно услышит и вызовет патруль. Придут фельджандармы, обыщут квартиру, зададут неприятные вопросы. Может быть и удастся выкрутиться, воспользовавшись помощью Вондерера, но на нашей миссии придется ставить крест — спокойно работать в условиях, когда тебя подозревают, будет невозможно. Мало того — Корф поставит за нами слежку, и под ударом окажемся не только мы, но и Кофманн с Павленко.

Я обернулся и посмотрел на поляка. Он сидел, сгорбившись, и его глаза — чёрные, ненавидящие — следили за каждым моим движением. В них не было страха. Только безумная ярость фанатика. По собственной воле он не заговорит. По крайней мере, не здесь и не со мной. Чтобы сломать этого чертова пшека, нужно время и тихое место, где никто не услышит его воплей. Именно для таких целей я просил Пастора найти нам домик с подвалом в пригороде.

Я вздохнул — ну, вот зачем нам в такой момент лишняя проблема? Придется ждать темноты, добывать какой–нибудь транспорт (не вести же его пешком?), тащиться на окраину города мимо многочисленных патрулей. Проще зарезать кретина, и прикопать в ближайшем сугробе, как «старину» Мертенса. Правда, есть вероятность, что этого урода будут искать те неведомые «свои», которых он упомянул — я же помню, что за нами следили несколько пар «топтунов». И наверняка «наружке» известен мой адрес — раз этот молодой болван приперся сюда.

От всех этих тяжких дум мне стало жарко, хотя печка уже прогорела. Я снял шинель и повесил её на спинку «любимого» кресла Валуева — и только тогда заметил дырку. Слева, на боку, чуть выше талии, шинель была аккуратно прорезана — этот гад все–таки зацепил меня, а я сгоряча не заметил.

Я снял свой красивый новый мундир и замер — на боку, на том же месте, что и на шинели, обнаружился аналогичный разрез, вокруг которого темнело пятно крови.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — пробормотал я, подходя к зеркалу.

На хлопковой майке пятно было гораздо больше. Я задрал ткань и обнаружил чуть ниже ребер длинную тонкую рану — нож скользнул по касательной, вспорол кожу, но не глубоко — миллиметра на два, не больше. Рана была пустяковой, с ровными чистыми краями, даже зашивать не надо, но крови натекло довольно много.

Злость нахлынула внезапно, горячей волной. Не из–за царапины — это ерунда, заживёт за три дня, надо всего лишь обработать йодом и забинтовать, а запас медикаментов я предусмотрительно закупил в аптеке фрау Мюллер. Я разозлился из–за мундира — сшитого по индивидуальной мерке шедеврального творения мастера Целлера, бывшего моим пропуском в элитный мир штабных генералов — и теперь продырявленного и заляпанного моей собственной кровью.

— Ах ты, паскуда, такую классную вещь испортил! — сказал я парню, который при виде моей раны начал мычать через кляп что–то радостное. — Ты понимаешь, урод, что теперь его надо штопать и застирывать? А нормальный стиральный порошок еще не изобрели, придется тереть мылом!

Парень что–то промычал в ответ — кажется, снова ругательство.

Я пнул его в печень — не сильно, чисто для самоуспокоения. Он дёрнулся, замычал громче, но я уже отвернулся. В ванной взял кусок «Земляничного» и, смочив его водой, принялся тереть пятно. Мыло кровь не брало — она уже въелась, впиталась в ткань, и пятно, меняя цвет на грязно–коричневый, только расползалась шире.

— Вот же, вот же… — бормотал я, с остервенением натирая сукно. — Вот же хрень…

Загремел замок входной двери, и я выскочил в прихожую. Дверь открылась, и в квартиру ввалился радостный Валуев — с двумя огромными кульками, перевязанными бечёвкой. Из кульков торчали палки колбасы и горлышки пивных бутылок.

Петя остановился на пороге, увидев меня — в галифе и окровавленной майке, с измятым мундиром в руках — потом перевёл взгляд на гостиную, где привязанный к стулу, мычал и извивался парень в кожаной куртке. Глаза Валуева округлились. Кульки тяжело опустились на пол

— Ничего себе сходил за хлебушком, — сказал Валуев, и в его голосе смешались удивление и насмешка. — Пока я по магазинам таскаюсь, ты тут нового друга завёл?

— Он меня в подъезде поджидал, — ответил я, откладывая мыло и мундир в сторону. — Напал с ножом. Мундир попортил, сучонок.

— Сам как? — Петя пристально посмотрел на кровавое пятно на майке.

— Жить буду, — усмехнулся я. — Но, видимо, плохо и недолго!

Валуев подошёл к пленнику, нагнулся, заглянул ему в лицо. Парень замычал громче, задергался.

— Кто он? — спросил Петя, отстраняясь.

— Один из «топтунов», — ответил я. — Работал в паре со стариком. Позавчера они за мной следили до «Бирхауса». И сегодня утром провожали от угла Юбилейной до «Линденалле». Но второго патруль забрал, а этот… этот сбежал и почему–то ко мне пришёл. Мститель херов! Что интересно — назвал меня по–польски немецкой собакой.

— Интересно девки пляшут… — пробурчал себе под нос Петя. И добавил громче: — И что же мы с ним делать будем?

— Я предлагаю ему руки и ноги отрезать, и по окрестным мусоркам разбросать. Пусть помойные псы его мясца отведают! — сказал я, подмигивая Валуеву так, чтобы не увидел пленник.

— Так кровищей и говном из кишок тут всё загадим! — немедленно подыграл мне товарищ.

— А мы его в ванне расчленим! А потом всю грязь водичкой смоем! — объяснил я, поворачиваясь к пшеку.

От таких подробностей парень почему–то побледнел и вдруг словно расплылся на стуле, потеряв сознание. На гульфике его штанов начало расползаться темное пятно.

— Какой–то народец дохленький пошёл — от дурацкой шутки сомлел! — по–русски сказал Валуев, нащупывая пульс на шее поляка.

— А почему ты решил, что я шучу? — улыбнулся я, вновь берясь за мундир и мыло.

Глава 18

9 февраля 1942 года

День

Валуев нагнулся над поляком и звонко щёлкнул его по носу.

— Просыпайся, красавчик! Разговор есть.

Парень открыл темные, с красными прожилками на белках, глаза. В них плескалась ненависть и страх. Но страха было больше.

Петя без замаха, коротко, одними костяшками пальцев, врезал пшеку в солнечное сплетение. Парень дёрнулся, замычал сквозь кляп, замотал головой.

— Будешь кричать — убью, — спокойно, почти буднично сказал Петя по–немецки. — Понял? Кивни, если понял!

Парень помедлил несколько секунд, но все–таки послушно кивнул. Валуев вытащил тряпку изо рта пленника. Тот сразу задышал часто–часто, как загнанная лошадь, втягивая воздух ртом.

— Как зовут? — снова щелкнув пшека по носу, спросил Петя.

— Меня зовут Марцин, — прохрипел парень. — Фамилия: Голя.

— Возраст!

— Семнадцать.

Он говорил по–немецки с сильным польским акцентом, глотая окончания, но вполне сносно.

— Кто ты такой и зачем напал на немецкого офицера? — продолжил допрос Петя.

Парень молчал. Смотрел в сторону — на окно, за которым виднелось февральское небо.

Рука Валуева метнулась вперёд, пальцы вцепились парню в плечо — под ключицу, в ту ямку, где сходятся нервы. Марцин взвизгнул, дёрнулся, но верёвки держали на совесть.

— Кто? Ты? Такой? — четко и раздельно повторил Валуев, не ослабляя нажима.

— Я боец Армии Крайовой! — выкрикнул парень, и слёзы брызнули из его глаз — не то от боли, не то от унижения. — Хотел его убить!

— Кто тебя послал? — продолжил Валуев.

Марцин закусил губу. Молчал. Валуев переместил пальцы выше — на шею, сбоку, где бьётся сонная артерия. Надавил большим пальцем, перекрывая кровоток. Парень захрипел, задергался, глаза его выпучились. Петя держал три секунды — длинных, как вечность — потом отпустил.

— Кто послал? — спросил он тем же ровным голосом.

— Командир! — выдохнул Марцин, жадно глотая воздух. — Наш командир!

— Имя.

— Не знаю! — Парень зажмурился, по щеке скатилась слеза. — Мы называем его «Пан Кшись». Настоящего имени никто не знает!

— Сколько человек в твоем подразделении? — спросил Петя.

Марцин молчал дольше. Губы его дрожали. Валуев медленно и аккуратно, почти нежно, взял парня за мизинец, и начал загибать его назад — миллиметр за миллиметром, пока не раздался резкий хруст, как от сломанной ветки.

— Пятеро! — закричал Марцин, и голос его сорвался на петушиный фальцет. — Нас пятеро! Боевая «пятерка». Командир, пан Кшись, его заместитель пан Болеслав, и бойцы: я, Радек и Тодек.

Валуев отпустил палец. Парень всхлипнул — громко, по–детски, и слёзы потекли ручьём по его щекам.

— А старик, который был с тобой? Он кто? — уточнил я.

— Пан Янек. Он связник. Нам пришлось привлечь его к слежке за вами. Потому что остальных вы вычислили… — ответил Марцин и зарыдал в голос.

— Зачем вы следили за лейтенантом? — спросил Петя, отвешивая поляку звонкую пощечину.

— Не знаю! — Марцин замотал головой с такой силой, что слёзы и сопли с его лица веером разлетелись по комнате. — Пан Кшись показал вас на улице. Сказал: «Ходите за этим. Каждый шаг запоминайте. С кем встречается, куда ходит». Я спросил — зачем? Он сказал: «Не ваше дело, выполняйте приказ».

Я переглянулся с Валуевым. Причина интереса к моей особе осталась непонятной

— Кто следил до тебя? — спросил я. — Две пары мужчин.

Марцин шмыгнул носом.

— Так это и были наши, из моей пятёрки: пан Кшись, Болек, Тодек и Радек. Вы их вычислили. Тогда послали меня и пана Янека. Решили, что на старика и молодого парня вы не подумаете.

— Да я вас в первые же минуты «срисовал», дебил! — буркнул я и, резко нагнувшись к лицу Марцина, спросил: — Зачем ты напал на меня?

Глаза поляка вспыхнули. Ненависть пересилила страх.

— Хотел зарезать, как собаку! — буквально выплюнул Марцин. — Я видел, как патруль забрал пана Янека. И понял, что это вы его сдали. Решил отомстить. Сам. Без приказа.

— Храбрец! — Валуев шагнул к нему, навис над головой, высоченный, широкоплечий, страшный. — Откуда наш адрес узнал?

— Я не знал! — парень попытался пожать плечами. — Еще позавчера мы проследили за вами до дома. Ни номера квартиры, ни этажа нам узнать не удалось. Поэтому я стал ждать в подъезде.

— Где вы встречались? — спросил Валуев. — Адреса?

Марцин снова замолчал. Я видел,

— Nie powiem, — прошептал Марцин, и в его голосе послышалось отчаяние.

Валуев не стал уговаривать. Он легонько ударил ребром ладони по шее, там, где нервы выходят к затылку. Парень охнул, голова его мотнулась, из носа потекла тонкая струйка крови.

— Адреса! — прорычал Петя.

— Nie… — простонал Марцин.

Петя ткнул пленника в солнечное сплетение. Марцин выгнулся, открыл рот, но вместо крика вырвался только сиплый выдох — воздух вышибло из лёгких. Он обмяк, повис на веревках, с трудом удерживаясь в сидячем положении. По подбородку потекла кровь, смешанная со слюной.

— Я могу делать это долго, — сказал Валуев тихо, почти ласково. — У меня большой опыт. И мне некуда спешить.

— Я скажу… — прохрипел Марцин, и плечи его задрожали. — Адреса… Один — в доме семь на Брестской улице, в подвале, где когда–то была пекарня. Второй — на Немиге, в доме одиннадцать, вход через ворота за заброшенным сквериком.

Валуев выпрямился, посмотрел на меня. Я кивнул — на сегодня хватит.

Петя снова заткнул Марцину рот тряпкой и проверил узлы. Потом взял меня за локоть и увёл на кухню, плотно закрыв дверь.

— Думаешь, правду говорит? — негромко спросил Валуев.

— Вроде бы — да, — ответил я, продолжая обдумывать слова пленника. — Не такой уж я интересный объект, чтобы за мной десятки людей посылать. Как раз пятерки было бы достаточно.

— Все–таки интересно — чего они к тебе прицепились? — почесал подбородок Петя. — Сходить бы на эти явки, поймать пана Кшися и пораспрашивать его, но… уже поздно — если Вондерер забрал старика, то расколет его через час или два. Максимум — к вечеру.

— Нам туда соваться нельзя! — сказал я. — Лучше потом у самого майора спросить. Есть более актуальные вопросы — куды бечь? И что делать с пшеком?

Валуев помолчал, глядя в окно, за которым голубело зимнее небо — ни облачка, только морозная дымка над крышами.

— Менять дислокацию — подозрительно, — через минуту ответил Петя. — Два немецких военнослужащих вдруг съезжают из предоставленной комендатурой квартиры, прожив меньше недели — вызовет ненужные вопросы. Соседка сразу доложит куда надо, что мы исчезли.

— Согласен, — кивнул я. — Но пшеки знают адрес. Значит, в любой момент может прийти группа «карателей», чтобы отбить своего и наказать нас.

— Не придёт! — уверенно сказал Петя. — Подумай: у них пропала пара «топтунов». Командир не знает, что с ними случилось. Если он осторожен, то предпочтёт залечь на дно. Сменить явки и пароли.

Валуев снова замолчал, глядя на заиндевевшее стекло.

— Логично, — ответил я. — Но риск остаётся.

— Вся наша работа — риск! — усмехнулся Валуев. — В общем, остаёмся. Но обо всем происшедшем надо доложить в Центр. И про слухи о переносе весеннего наступления на южный фланг фронта. Я прямо сейчас составлю шифровку, а ты отнесешь ее «Пастору».

Он достал из кармана маленький блокнот с потёртый серой обложкой. Присел за стол и принялся записывать сообщение. А я пошел достирывать мундир. Через пятнадцать минут Петя передал мне листочек с колонками цифр — уже зашифрованное послание.

— На словах расскажешь «Пастору» о нашем госте, и расспросишь о действиях в городе этой самой Армии Крайовой, — Валуев замолчал на несколько секунд, а потом добавил: — Скажи ему, что смена квартиры признана нецелесообразной.

Я спрятал листок во внутренний карман мундира и спросил, кивнув в сторону комнаты, где сидел связанный Марцин.

— А с ним что делать?

— Пусть пока посидит. Я присмотрю. — Петя положил руку мне на плечо. — Иди. Долго не задерживайся.

Я надел шинель (дырка от лезвия была почти не заметна). Поправил фуражку. Проверил оружие — «Парабеллум» в кобуре, «Браунинг» в кармане, нож в рукаве.

Мороз ударил в лицо — сухой, злой, градусов двадцать. Небо было чистое, бледно–голубое, солнце висело низко, почти над крышами. Прежде чем идти на Фридрихштрассе, я сделал «петлю» — вышел на Кайзерштрассе, прошел три квартала, зашел в булочную, купил пирожок с ливером, еще теплый. Вернулся обратно, дошел по Юбилейной до угла, постоял у афишной тумбы, читая объявления комендатуры. Слежки не было. Или я её не замечал.

Тогда я зашёл в аптеку фрау Мюллер и, мило поздоровавшись с хозяйкой, купил еще одну пачку аспирина, посетовав на непрекращающуюся головную боль. Аптекарша посоветовала мне пить больше воды. Мы поболтали минут пять, она снова жаловалась на ухудшающееся здоровье «сыночки–корзиночки». Мысленно пожелав ее выродку поскорее сдохнуть, я вышел из аптеки, пряча коробочку с таблетками в карман и неторопливо огляделся с видом праздношатающегося человека, не знающего толком, куда пойти. И только после этого направился к дверям букинистического магазина «Buchhandlung».

Приглушенно брякнул треснутый колокольчик. Внутри успокаивающе пахло старой бумагой, пылью, кожей переплётов. Кофманн стоял за прилавком и протирал пыль с какого–то фолианта. Увидел меня и вежливо, но без улыбки, кивнул, как постоянному покупателю.

— Вы за новой книгой, герр офицер? — спросил он негромко на своем «литературном» немецком. — Подсказать что–нибудь интересное в том же духе — исторических приключений?

— Да, было бы неплохо! Занимательное описание жизни Генриха Четвертого мне понравилось! — ответил я.

— Пройдемте за мной, у меня есть, чем вас порадовать! — предложил Кофманн, шагая в проход между стеллажами — в то место, которое не просматривалось из окон.

Оглядевшись, я достал шифровку и передал связнику.

— Срочно. В Центр.

Кофманн быстрым жестом убрал сложенный листок в карман и поднял глаза.

— У вас что–то случилось? Вы выглядите непривычно озабоченным

— Неужели это так заметно? — нервно усмехнулся я. — Да, кое–что произошло. На меня напали два часа назад. Поляк, юноша, семнадцати лет. До этого он пару дней следил за мной. Мне удалось обезоружить его и связать. Он признался, что принадлежит к организации под названием Армия Крайова.

Кофманн замер. Его лицо не дрогнуло — ни один мускул, но я почувствовал, как напряжение повисло в воздухе.

— Я слышал про них, но до сих пор не сталкивался. Меня предупреждали, что это весьма опасные люди! — отреагировал Кофманн. — Они не признают Советскую власть. Для них мы такие же оккупанты, как немцы. Значит, у них в Минске есть подпольная сеть. Так может это

— Возможно — англичанам! — предположил я. — Польское правительство, которому формально подчиняется АК, сбежало в Лондон.

— Выходит, что они наши союзники? — призадумался Кофманн.

— Ситуативные! — усмехнулся я. — У джентльменов с Британских островов нет постоянных союзников, только постоянные интересы. И большую часть времени существования нашего государства они выступали против нас. Так что я бы не верил этим людям ни на грош.

— Что планируете делать в связи с этой ситуацией? — деловито уточнил Кофманн. — Дать вам адрес квартиры, где можно укрыться?

— Мы с напарником обдумали этот вопрос и признали смену дислокации нецелесообразной! — Ответил я. — К тому же сейчас у поляков возникнет куча проблем и им станет не до нас — одного из следящих за мной утром схватили абверовцы. Так что… Мы в относительной безопасности. Остается решить — куда девать пленника!

Пастор нахмурился, подумал несколько секунд, полез в карман жилета, достал связку ключей — две штуки, на железном кольце.

— Возьмите! Вы просили дом на окраине с подвалом. Я нашел подходящий в Койданово. Улица Мельничная, номер пятнадцать. Внешне выглядит неприметно — три окна по фасаду, но за ними довольно большие помещения, вытянутые в сторону заднего двора. Подвал каменный, сухой. Там продукты, медикаменты, немного оружия и боеприпасов. А также… есть лопата и топор. Найти просто — третий дом слева за железнодорожным переездом.

Я взял ключи, спрятал в карман шинели.

— Мне пора.

— Вам надо вести себя предельно осторожно! — сказал Пастор. — Поляки знают город лучше немцев и используют помощников из местных жителей.

— Теперь мы знаем, с кем имеем дело и будем начеку! — ответил я. — До свидания.

Обратный путь я проделал с теми же предосторожностями — петли, проверки, внезапные остановки, заходы в магазинчики. Слежки не было. Город жил своей мрачной жизнью — немецкие офицеры и солдаты с гоготом ходили по улицам, местные жались к стенам домов, патрули мерзли на углах, окидывая прохожих настороженными взглядами.

В подъезде по–прежнему было темно и тихо. Я поднялся на второй этаж, открыл дверь. Валуев сидел в кресле у печки, на коленях — пистолет. Марцин так и сидел привязанный к стулу, но его лицо изменилось — осунулось, пожелтело, под глазами залегли тёмные круги. Он смотрел в одну точку на стене и не шевелился.

— Ну? — нетерпеливо буркнул Валуев.

— Всё сделал, слежки не заметил, — Я снял шинель. — Пастор сказал, что об АК слышал, но никаких контактов с ними не имел. Дал ключи от дома в Койданово. Сказал, что там подвал каменный, сухой. И топор с лопатой есть…

— Топор с лопатой? — Петя правильно понял намёк и немного нервно усмехнулся. — Как раз об этом я хотел поговорить. Пойдем на кухню, чайку выпьем.

Мы прошли на кухню. Я сел на табурет, а Валуев разжег примус, поставил на него чайник, принялся нарезать хлеб и колбасу. Чувствовалось, что он непроизвольно оттягивает начало разговора.

— Что будем делать с ним? — спросил я, кивнув в сторону комнаты — решил «взять быка за рога».

— Правильно было бы его прикончить и прикопать. Но… Не лежит душа его убивать, — сказал Валуев тихо. — Молодой ведь. Семнадцать лет. Глупый, горячий — но не его вина. Его втянули. Завербовали.

— Он напал на меня с ножом, — ответил я жёстко. — «В крысу», со спины. Если бы я не был обучен, он бы меня зарезал.

— Он мстил за своего товарища, — Валуев покачал головой. — Это не оправдание, но объяснение.

— И что ты предлагаешь, Петь? Понять и простить? — оскалился я. — И отпустить на все четыре стороны?

Валуев посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержал его.

— Ты настаиваешь на смерти? — спросил он.

Я промолчал, не зная, как объяснить товарищу, что «аковцы» — наши враги. И в будущем, уже после войны, устроят на нашей земле настоящую резню — будут убивать советских работников, учителей и врачей. Для Пети Армия Крайова была просто ещё одним игроком на поле боя — не другом, но и не врагом. Союзником поневоле. А я знал, чем это кончится.

— Он опасен, — сказал я наконец. — Если отпустим — он вернётся со своими дружками и отомстит. За свою боль и унижение. Ты же это понимаешь!

— Понимаю. — Валуев вздохнул. — Но убить его прямо сейчас, связанного, безоружного — не смогу. Был бы он немцем — я бы даже не колебался, ты это знаешь.

Валуев замолчал. Я видел, как он мучается — между долгом и жалостью. Между тем, что надо, и тем, что правильно. В квартире было тихо, только печка гудела, да где–то на улице лаяла собака.

Наш диспут прервали самым грубым образом — громким стуком в дверь. Я машинально сунул руку в карман, нащупывая «Браунинг». В руке Валуева каким–то волшебным образом материализовался «Вальтер». Мы скользнули в прихожую, не сговариваясь заняли удобные места для открытия кинжального огня.

— Кого там черти принесли? — грубо рявкнул Петя по–немецки.

— Герр офицер! — раздался из–за двери приторный, как сироп, голос пани Ядвиги. — Герр лейтенант дома?

Я переглянулся с Петей. Он кивнул — открывай.

Я щелкнул замком, приоткрыл дверь на ширину ладони. Соседка стояла на площадке, закутанная в пуховый платок, с корзинкой в руках. Лицо у неё было встревоженное.

— Что случилось, пани Ядвига? — спросил я холодно.

— Ой, герр лейтенант, я поднималась к себе и увидела на лестнице капли крови! — она заговорила быстро, тараторя, как сорока. — Прямо на ступеньках! Я так испугалась, так испугалась! — Она прижала руку к груди, изображая сердечный приступ. — Вы не поранились, господа офицеры? Может быть, вам помощь нужна?

Глава 19

9 февраля 1942 года

Вечер

— Спасибо за беспокойство, пани Ядвига но, как видите, со мной всё в порядке. Вероятно, кровь вам померещилась, — сказал я, предотвратив попытку соседки проскользнуть в узкую щель.

— Ой, герр лейтенант, я так рада, так рада! — Ядвига, поняв, что проникнуть в квартиру не получается, постояла несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, потом сунула мне в руки корзинку, накрытую вышитой салфеткой. — Возьмите, это вам!

— Вы очень добры, — я принял корзинку, чувствуя сквозь плетеное дно приятное тепло. — Премного благодарен.

Она еще мгновение помедлила, будто ожидая приглашения, потом развернулась и отошла. Я закрыл дверь, задвинул щеколду и прильнул ухом к холодному полотну. Ее шаги не смолкли на пороге собственной квартиры, а продолжали звучать– соседка пошла вниз по лестнице, к выходу на улицу.

Я отступил от двери, прошел на кухню, поставил корзинку на стол. Валуев уже сидел на табурете, подперев щеку кулаком, и смотрел на меня тяжелым, усталым взглядом.

— Что думаешь? — спросил он негромко. — Мы прокололись?

— Она не могла увидеть кровь на лестнице, — сказал я, приподнимая салфетку. — Там слишком темно. Да и не могло там быть никакой крови. У поляка только губа разбита, и то сразу запеклась. А у меня порез от ножа под шинелью, дальше мундира ничего не просочилось.

Валуев молчал, глядя на пирожки. Потом протянул руку, пощупал один — осторожно, двумя пальцами, будто проверял взрыватель мины.

— И пирожки эти — не ее, — сказал он уверенно. — Они довольно теплые, а она только что со службы вернулась. Печь пирожки — это не менее пары часов. Тесто замесить, начинку приготовить, в печку положить. Где она их пекла, в комендатуре?

— Купила по дороге, — кивнул я. — И соврала, что сама напекла. Вопрос — зачем?

Валуев отодвинул корзинку, будто та вдруг стала опасной.

— Затем, что ее послали проверить, что тут у нас происходит.

Я сел напротив него, положил руки на стол. В голове уже прокручивались варианты.

— Это не абвер. Вондерер бы предупредил. И не СД, те бы просто пришли толпой и устроили обыск. Значит, это кто–то, у кого нет официальной власти.

Мы посмотрели друг на друга. И сказали почти одновременно:

— Аковцы.

Валуев встал, прошелся по кухне — от окна к двери. Я видел, как он напряжен — желваки ходят, пальцы сжимаются в кулаки.

— Значит, всё–таки пора валить отсюда? — спросил он глухо, не оборачиваясь.

Я молчал несколько секунд, взвешивая. Эта квартира была хорошей базой — центр города, удобные подходы, отлаженные маршруты. Но если аковцы знают адрес и подослали Ядвигу проверить, следующей ночью нужно ждать неприятных гостей.

— Если мы уйдем, это провал нашей миссии, — тихо сказал Валуев. — Как я уже говорил — немцы начнут задавать вопросы. Конечно, Павленко и Альбиков останутся, но они — всего лишь половина группы.

— Так и чего: сидеть и ждать, пока пшеки придут нас резать? — ухмыльнулся я.

— Уходим! — озвучил свое окончательное решение Валуев. — Но нужен транспорт. Иначе нам пленника не вывезти. Да и тело, если мы его ликвидируем, в руках на помойку не отнести.

— Мне надо поговорить с Хофмайером, — сказал я, вставая. — Дать ему денег, попросить на одну ночь грузовик с поддельным маршрутным листом. Пойду, пообщаюсь с ним, пока он еще на службе. А то потом ищи его по всем кабакам.

— А если не даст? — уточнил Валуев.

— Даст! — уверенно сказал я. — Ему выгодно, чтобы я был в хорошем расположении духа.

Я вышел в прихожую, снял с вешалки шинель. Надел фуражку, поправил перед зеркалом козырек. Проверил оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Браунинг Хай Пауэр» в кармане, нож в рукаве.

— Я быстро, — сказал я Валуеву и улыбнулся. — Не скучай!

— Будь осторожен, — серьезно ответил он, не приняв шутливого тона. — Не лезь на рожон!

Я вышел на улицу. Сильно похолодало — мороз ударил в лицо с такой силой, что заслезились глаза, а щеки мгновенно онемели. Зимнее солнце уже село, но небо еще светилось — бледно–сиреневым цветом, как лед на реке. В соседних домах зажглось несколько окон. Вокруг не было ни души, даже патрульных, обычно торчащих на углу — холод разогнал людей по теплым «норкам». Сапоги скрипели по утоптанному снегу — мелкая ледяная крошка хрустела под подошвами. Я слышал каждый свой шаг — в тишине они звучали громко, почти вызывающе.

Я пошел по Юбилейной в сторону Кайзерштрассе, и тут увидел под аркой подворотни дома напротив две фигуры. Одну я узнал сразу — пани Ядвига, всё в том же пуховом платке и высокий мужчина в дорогом сером пальто и модной вязаной кепке. Лица я не разглядел — оно пряталось в тени, но что–то в его фигуре показалось мне знакомым.

Возник вопрос: обострить ситуацию — пойти к ним и выяснить отношения? Или сделать вид, что ничего не заметил, и идти к Хофмайеру, как планировал?

Но я не люблю оставлять за спиной живых врагов — поэтому резко «сломал» траекторию движения и направился к «сладкой парочке».

— Пани Ядвига! — сказал я громко, с легкой усмешкой в голосе. — А вы, я вижу, домой не торопитесь? Представите меня вашему спутнику?

Она дернулась, как пойманная воровка. Руки ее затряслись — я видел, как дрожат пальцы, сжимающие край платка. Мужчина напрягся — его плечи поднялись, голова наклонилась. Он сделал шаг назад, потом еще один — и замер, уперевшись спиной в стену.

Я подошел ближе. Теперь я видел его лицо — острый подбородок, тонкие губы, крючковатый нос. Тот самый «Стиляга». Который следил за мной в «Норде» и которого я считал убитым на хуторе Врадиевка. Я машинально откинул клапан кобуры и потянул наружу «Парабеллум». Мужчина резко, по–звериному, развернулся и бросился бежать по тоннелю подворотни, в глубь двора, пригнувшись и петляя, словно под обстрелом, задевая плечами стены при поворотах, пачкая пальто штукатуркой.

У меня руки чесались выпустить ему в спину несколько пуль, и только потом разбираться — кто это был? Я промедлил всего пару секунд — он успел выскочить из подворотни во двор. Я не стал его преследовать, и повернулся к Ядвиге. Ее глаза метались от выхода к арке, к пистолету в моей руке — соседка решала, успеет ли добежать до улицы.

— Какой–то у вас нервный кавалер! — сказал я, глядя ей прямо в лицо. — И чего он меня испугался? Неужели я такой страшный?

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Зубы ее стучали — то ли от холода, то ли от страха.

— Я… я не знаю, герр лейтенант… — выдавила она наконец. — Это просто знакомый… мы встретились случайно…

Я убрал «Парабеллум» в кобуру, развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, чувствуя спиной ее взгляд — испуганный и ненавидящий одновременно. Пусть боится. Страх — хорошая узда для таких, как она.

До здания транспортного отдела штаба я дошел за пятнадцать минут. Шел быстро, но без суеты, проверяя, нет ли «хвоста». Слежки не было. На улицах города вообще сейчас было малолюдно — по такому морозу особо не погуляешь. Изредка попадавшиеся патрульные с карабинами на плече, ежились в своих тонких шинелях, и провожали меня равнодушными взглядами. Небо над крышами быстро потемнело, но ни звезды, ни луна еще не появились.

На этот раз дежурный в штабе, увидев мой пропуск, не стал меня задерживать, лишь козырнул и махнул рукой в сторону лестницы. Я поднялся на второй этаж, нашел кабинет своего «приятеля», нагло вошел без стука.

Фельдфебель сидел за письменным столом, заваленным бумагами — судя по бланкам с печатями — транспортными накладными. Он был в расстегнутом до пупа мундире, морда грустная и похмельная. Увидев меня, расплылся в широкой, радостной улыбке.

— Вернер! — воскликнул он, вставая и протягивая руку. — Какими судьбами?

— Дело есть, Генрих, — сказал я, пожимая его теплую, влажную ладонь. — И дело срочное.

— Садись, садись! — он указал на стул напротив, сам плюхнулся обратно в кресло — пружины жалобно скрипнули под его задницей. — Что стряслось?

— Мне нужен транспорт на одну ночь, — сказал я, присаживаясь. — Грузовик. С соответствующими сопроводительными документами, чтобы на постах не тормозили.

Хофмайер нахмурился, потер переносицу.

— Грузовик? Зачем?

— Личные вещи перевезти в дом за городом, — с хитрой ухмылкой объяснил я. — Образовались кое–какие… излишки. Ну, сам понимаешь…

Хофмайер понимающе закивал. Глаза его — мутноватые, с красными прожилками — заблестели от жадности.

— Ага, личные вещи! — он хохотнул. — Ты уже начал заниматься… коммерцией, плутишка! — Он наклонился ко мне, понизив голос до шепота: — Всё правильно делаешь, даже генералы и те не брезгуют… излишками.

— Так что — поможешь с транспортом? — уточнил я, делая вид, что зеваю.

— У меня как раз есть относительно свободная «Шкода–903». Она может перевезти три четверти тонны. Годится или поискать грузовик побольше?

Я сразу вспомнил «Шкоду» — на такой мы с Петей ездили по Смоленску в декабре. Коробка передач иногда заедает, карбюратор капризничает на морозе, но в целом — надежная рабочая лошадка.

— Согласен, — кивнул я. — Сколько?

Хофмайер сделал вид, что обиделся.

— Что значит «сколько»? Мы же друзья, Вернер! — он помолчал, потом добавил: — Двести марок. С путевым листом.

Я достал из кармана пачку рейхсмарок и, небрежно отсчитав нужную сумму, положил перед «другом». Хофмайер мгновенно сгреб деньги в выдвинутый ящик стола. Потом порылся в залежах бумаг, нашел бланк путевого листа, заполнил неразборчивым почерком: марка машины, номер, маршрут…

— Цель поездки? — уточнил Генрих.

— Вывоз стройматериалов со склада в Койданово, — с рассеянной улыбкой, как о чем–то несущественном, ответил я.

— Держи! — Хофмайер протянул мне бумагу и связку ключей на железном кольце. — Машина стоит на соседней улице, за углом. Синяя «Шкода», бортовая. Бензин в баке есть. Вернешь завтра до полудня, понял?

— Понял, — я взял ключи и путевой лист, спрятал во внутренний карман шинели. — Спасибо, Генрих. Ты меня выручил.

— Выручил–выручил, — он встал, похлопал меня по плечу. — Только смотри, не попадись. Если поймают — я тебя не знаю. Скажешь, что угнал, чтобы покататься. Договорились?

— Договорились, — рассмеялся я над такой примитивной «отмазкой».

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице. Часовые у входа козырнули — я кивнул, не замедляя шага. На улице окончательно стемнело. Только редкие фонари вырывали из тьмы сугробы и стены домов.

Я пошел на соседнюю улицу — узкую, застроенную двухэтажными домами. В конце, у водяной колонки, стоял грузовичок «Шкода–903». На вид — полная развалюха, с облупившейся краской на бортах, местами проржавевших насквозь. Кабина маленькая, тесная, дырявый брезент натянут на дуги кузова. Знаки опознавания на дверцах отсутствуют.

Я сел за руль, вставил ключ в замок зажигания, повернул. К моему огромному удивлению мотор завелся с первого оборота стартера, и затарахтел ровно, хотя и с небольшой «хрипотцой». Но через три минуты, когда стрелка температуры полезла вверх, даже и «хрипотца» прошла. Это явно был транспорт для каких–то левых перевозок — с виду «убитый в хлам», но на деле — вполне рабочий и ухоженный.

Я включил фары — два бледных пятна легли на мостовую — и тронулся. После поворота на Юбилейную сбросил скорость до минимума и «пополз» медленнее пешехода, внимательно вглядываясь в темные арки подворотен, в черные провалы окон.

Никаких следов засады или готовящегося «штурма» квартиры — улица словно вымерла — ни души. Что, вместо того, чтобы успокоить, начало напрягать.

Я поставил «Шкоду» возле своего подъезда, заглушил мотор, вышел из кабины. Тишина стояла такая, что было слышно, как где–то далеко, в районе вокзала, гудит паровоз.

Я поднялся в квартиру. Валуев встретил меня в прихожей, держа в руке «Вальтер». Марцин по–прежнему был привязан к стулу в комнате — я услышал его тяжелое, прерывистое дыхание.

— Ну как сходил? — спросил Петя, настороженно оглядев лестничную площадку, перед тем, как захлопнуть дверь. — Удачно?

— Машина есть, — ответил я, даже не делая попытки раздеться. — «Шкода», стоит внизу. С путевым листом и полным баком. Снаружи стемнело, на улице никого.

— Хорошо, тогда сразу и поедем! — Валуев начал надевать шинель. — Пока тебя не было, Голя вдруг разговорился, рассказал мне много интересного. Видимо, понял, что никто не придет к нему на выручку, и сломался.

— Потом всё расскажешь с подробностями! — сказал я. — У нас сейчас другая задача.

Валуев оделся, проверил оружие, прошел в комнату, отвязал Марцина, рывком поднял его на ноги. Потом вывел пленника в прихожую, проверил путы на руках, кляп во рту.

— Я спущусь вниз, проверю обстановку, — предложил я. — Свистну, если всё чисто.

Петя кивнул, аккуратно прислонив Марцина к стене. Я вышел на лестницу, притворив дверь, но оставив небольшую щель.

За прошедшие пять минут снаружи ничего не изменилось — по–прежнему было темно, тихо и…

Я сунул голову в подъезд и коротко свистнул. Сверху послышались шаги, и через минуту на улицу вышел Валуев, придерживая поляка за воротник куртки.

Я опустил задний борт «Шкоды» — замерзший брезент шуршал, словно жесть, но ржавые петли даже не скрипнули. Петя толкнул пленника к машине и… И тут из–под арки подворотни соседнего дома выскочили вооруженные люди.

Они появились бесшумно, как тени, в длиннополых серых куртках, кепи с длинными козырьками, с автоматами «МП–40» наперевес. Человек пять–шесть.

Марцин, увидев их, дернулся, как ужаленный и резко рванулся в сторону, с такой силой, что Петя не удержал. Поляк, пригибаясь, побежал по тротуару к углу дома. Валуев выхватил «Парабеллум» из кобуры и выстрелил навскидку. Пуля ударила поляка между лопаток — он споткнулся на бегу, нелепо взмахнул связанными руками, будто пытался удержать равновесие, и рухнул лицом в снег. Дернулся раз, другой — и затих.

Со стороны неизвестных автоматчиков раздался резкий окрик «Хальт!», и я замер, едва успев положить ладонь на клапан кобуры, ожидая очереди в упор. Шесть автоматов на дистанции в пару метров — это верная смерть. Валуев тоже замер — я видел его профиль, напряженный, окаменевший,

Но «группа захвата» осталась на месте — они, направив на нас оружие, встали полукругом вокруг «Шкоды», и застыли, как статуи. Только черные провалы стволов смотрели мне в лицо. Наступила какая–то болезненная, нервная тишина. Я молчал, не понимая, что происходит — почему в нас не стреляют или не валят ничком на снег, заламывая руки.

В голове с калейдоскопической скоростью крутились варианты: Абвер? СД? Эти солдаты не походили на патрульных комендатуры — у них была необычная форма. И тут я заметил под куртками черные петлицы с рунами — это были «военные электрики». Но что нужно от нас эсэсовцам и чего они ждут? Команды «Feuer»?

Прошло около двух минут — длинных, как вечность. Мы с Петей неподвижно стояли у грузовика под прицелом. Я чувствовал, как, не смотря на пробирающийся под шинель холод, по спине стекает струйка горячего пота.

И тут со стороны Кайзерштрассе послышался звук мотора — мощный, но не похожий на гул армейских грузовиков. Я медленно повернул голову. Из–за угла выехал автомобиль — длинный, черный, блестящий даже в темноте. «Мерседес–Бенц–770». Представительский лимузин. Машина остановилась в нескольких метрах от нас. Заглушила мотор. Тишина стала еще плотнее — будто кто–то накрыл город одеялом из ваты.

Дверца открылась. Из салона вышел штурмбанфюрер СС Аксель Корф в безупречно выглаженном мундире. Его гладко выбритое лицо было спокойным, почти расслабленным. Холодные голубые глаза равнодушно оглядели «Шкоду», труп Марцина, меня, Валуева. Солдаты замерли по стойке «смирно» — я заметил, как выпрямились их спины, как дрогнули и замерли стволы автоматов.

Корф не спеша подошел к нам. Посмотрел на Марцина — на расплывающуюся под телом темную лужу, на неестественно вывернутую руку. Потом перевел взгляд на меня.

— Собрались переезжать, молодые люди? — спросил он максимально дружелюбным тоном с легкой долей иронии. — Помочь вещички погрузить?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!