Пришелец в СССР

Глава 1

Пришелец в СССР

Аннотация

Из далекого космоса — в Советский Союз. Опытный космический штурмовик, закаленный в межпланетных битвах, погибает и перевоплощается в советского милиционера 1979 года Валерия Ломанова, по прозвищу Леший. Вместо боевого плазмогана он теперь вооружен пистолетом Макарова, вместо мощного бронекостюма — форменным милицейским кителем. Очутившись в незнакомом мире, он принимает чужие правила. Кто-то убил мастера-костореза и крупного коллекционера фарфора. Как связаны эти убийства с известным немецким скульптором Ганзом Краузе, пропавшим в одном из нацистских концлагерей? Но прошлое Ломанова не отпускает Пришельца из Космоса, и он оказывается втянут в опасную игру с местным криминальным авторитетом Водяным.

Два разных мира: будущее и прошлое, космос и Земля оказываются тесно переплетены в одном человеке — Пришельце в СССР.

* * *

Идрисы перли со всех сторон. Роя такого масштаба я не видел за все годы своей службы, а служу я без малого пять лет в космической штурмовой бригаде 1-ого Звездного флота Его Императорского величества Октавия XII в звании прима-капрала. Где мне только не доводилось сражаться и с кем: идрисы и майеты, пруганы и вольферы, и даже с грубберами однажды мне пришлось сойтись в неравном бою. В смысле грубберов было всего два звена против нашего штурмового батальона. Мы их разложили на атомы, так что они даже шмыгнуть воздухом не успели.

А тут рядовая операция по зачистке третьесортной планеты обернулась полномасштабным сражением с роем идрисов, намного превосходящим нас по численности. Такое чувство, что кто-то из штабных слил оперативные планы, и идрисы ждали нашего прибытия. Как иначе объяснить, что первый десантный шлюп они спалили еще при посадке в верхних слоях атмосферы. Он вспыхнул и превратился в летящий огненный шар, который мы наблюдали из своего штурмшлюпа, продолжая высадку на планету.

Наши товарищи горели заживо, а мы смотрели, зная, что в любой момент можем сами превратиться в огненный шар. А еще наш капитан крыл отборными ругательствами всё и всех вокруг, начиная от гребаных идрисов, заканчивая вышестоящее командование, которое отправило нас на эту бойню, не позаботившись о полноценном прикрытии.

Я хреначил по ним из плазмогана, жарил десятками, а их количество не уменьшалось. Они словно тут же делились на части, и на месте одного погибшего возникали три-четыре новые особи. И они перли и перли, только успевай крутиться, жарить и жарить. Плазмоган раскалился, охладители лихорадочно сбрасывали жар из трубы за моей спиной. Но заменить плазмоган на свеженький у меня не было никаких шансов.

Мы высадились на развалины старого города, который уже давно пытались заглотить джунгли. Не знаю уж кто ворочал эти каменюки, чтобы построить здания и жить тут, но кроме каменюк от них ничего не осталось. А по всем данным эту планету давно колонизировали идрисы, только вот рою разумных жуков-переростков размером с капрала Фунике, а в нем добрых два метра с шлемом, такие каменные хоромы без надобности. Они строят себе жилище из биоорганики. У них для этого целые отдельно заточенные особи есть — идрисы, мать их, архитекторы. Они в считанные часы здание из окружающей биосферы и отходов своей жизнедеятельности возведут, хлюпнуть кашей не успеешь.

Капрал Фунике, к слову, погиб почти сразу же. У него застопорило клапан охладителя. Плазмоган перегрелся и взорвался, оставив на месте головы Фунике обугленный кратер, уходящий куда-то в глубь тела. Зрелище не для слабонервных, но «мы привыкшие», как говорил рядовой Пупейко. Родом он с какой-то аграрной планеты, простецкий парень, каких много в наших рядах, но отчего-то он всех изрядно бесил вот этой своей простотой. Поэтому, когда идрисы разложили его на атомы прямым выхлопом, никто особо огорчаться не стал. Да, не считайте нас бесчувственным скотом, нам просто некогда огорчаться, когда вокруг все шпекает, плавится, взрывается и раскладывается на атомы, а ты только успевай крутись, отбивая атаку за атакой.

Нас отсекли от основной штурмовой волны. Как уж так получилось, не могу сказать. Сам не успел осознать, как мы с тремя десятками бойцов дышим в спины друг друга, а наши доблестные собратья-штурмовики уже растворились в окружающем городском пейзаже. Мы шли в первой волне, поэтому первыми и оценили весь боевой запал идрисов. И пока мы вязли в болоте боевого столкновения, вторая и третья волна покатила вперед, оставив нас позади. Так что мы им задницу прикрыли, а они нас бросили. Пусть им отец император будет судьей. И ведь будет, если из нас кто выживет и даст свидетельские показания. А я точно выживу. Я не могу погибнуть, на этой Богом забытой планете.

Я вообще не понимаю, за каким хреном мы поперли на этих идрисов. Их звездные трассы не пересекались с нашими. Они настолько чужды и живут в других мирах, не подвластных нашей логике и миропониманию, что они никаким образом не представляли для нас угрозы, но папаше нашего Государя Императора что-то клюнуло в голову, и он решил объявить им войну. Сам давно мотор спалил от старости, а мы вот уже сорок лет без малого воюем, не жалея брони и живота своего. И конца, и края не видно этой войне. А Его Императорское Величество только и штампует новые указы, декреты, законы и постановления, отправляя нас простых смертных в самое пекло.

Но! Империя превыше всего! Так нас учили и заставили с пеленок свято верить. И мы верим и идем с верой в бой. А если наша вера даст хоть маленькую трещину, то на это есть полковые мозгоправы, которые любую трещину, слабость и неверие излечат. А если излечению индивидуум не поддается, то его спишут из боевого состава и отправят на принудительную пенсию.

Народ говорит, что пенсионеров высылают на периферию Империи, где находятся пищевые мега-заводы, производящие пищевые концентраты для военных нужд, и там они честным трудом компенсируют свое неверие в Светлое Будущее Империи, к которому ведет своих граждан Его Императорское Величество Октавиан XII.

Спустя полтора часа боя от моего отряда осталась жалкая горстка бойцов. Восемь человек, если верить перекличке в эфире: Тощий, Батюшка, Бубен. Кувалда, Таракан, Крыса, Лодырь, Дырокол, и я девятый, позывной Леший.

Нас зажали на пятачке в развалинах какого-то древнего здания. В мешанине бетона, камня, арматуры и зеленых ветвей кустарников не разобрать, что это было раньше: жилой дом, библиотека или древний завод. Да

Народ говорил, что идрисы умеют контролировать человеческое сознание. Уж не знаю, где они научились этой науке, но копаются они в человеческих мозгах покруче наших мозгоправов. И среди нашего командования много марионеток идрисов, которые не понятно, когда были завербованы, а теперь танцуют под их дудку, ведя нас к скорому поражению. Правда народ об этом шептался очень тихо. Боялись шептуны, что заметут их в Политический отдел, где разбираться не будут, кто прав, кто виноват. Распространял порочащие политический строй слухи? Вперед на удобрение.

Не знаю уж правда это или нет. По мне так брехня. Если уж они такие крутые мозгоклюи, то на фига им лезть на рожон и подставляться под наши плазмоганы. Устроили бы массированное мозгосверление, а мы бы не выдержали и сами друг друга зажарили на месте. Так что думаю, не все так просто. Если и есть среди них такие спецы, то их количество и возможности ограничены. Да, признаться честно, мне об этом думать и не хотелось. Мое дело жарить врага, пока я в состоянии. Но силы мои были уже на исходе.

Идрис — большой, быстрый, хитиновый монстр, дикая смесь из земного муравья и жука носорога. Оружия у него встроено в тело, но для того чтобы его применить, ему надо приблизиться на контактное расстояние. Тогда идрис пустит струю кислоты, которая, если и не прожигает броню насквозь сразу, то плавит ее, а уже после третьей-четвертой струи разрушает полностью. Помимо кислоты они еще стреляют энергией, которая дестабилизирует атомы в живом существе. То есть раскладывает человека на атомы за долю секунды. Но применяют они это оружие редко, вероятно потому что оно энергозатратно. Еще у них есть лапы-клинки и смертоносные жвалы, которые в рукопашном бою наносят сокрушительный урон. Так что лучше этих тварей близко не подпускать, а жарить на расстоянии.

Мы заняли удобную, насколько это возможно, позицию, распределились, так что каждый отвечал за свой сектор боя и жарили тварей со всей мощи. Я понимал, что так долго продолжаться не может. Их слишком много. Энергоресурсы плазмоганов невосполнимы из-за того, что мы отрезаны от основного состава. Я братьям так и сказал: «Если к нам не пришлют подкрепление, то хана нам по всем статьям. Так что давайте что-то решать».

Отступать нам некуда, даже если бы мы захотели. В прямом эфире устроили перекличку. Все высказались единогласно, держаться до последнего. Если ситуация станет критической, то мы запустим программу ликвидации. Все лучше, чем погибать под плевками идрисов.

Лодыря отстегнули от цепочки обороны. Теперь он должен безостановочно дырявить эфир запросами о подкреплении. Дело, конечно, безнадежное. Я убежден, что у остальных отрядов вторжения дела не лучше. Доказательством этого были постоянные вспышки вокруг от разрывов снарядов идрисов, а также полыхающее небо над головой, да трехэтажный мат, которым был забит весь прямой эфир, как бельевой шкаф лифчиками и трусами у моей девчонки Беллы с гражданки, которую я уже три года не видел, и не понятно, почему сейчас о ней вспомнил.

Когда мы только готовились к высадке, температура на поверхности планеты в зоне приземления, не превышала плюс пятнадцать градусов, а сейчас датчики показывали тридцать пять и температура продолжала расти. Не удивительно. Когда вокруг столько смертоносной энергии шкалит.

Слева резкое движение. Трое идрисов перемахнули через бетонные развалины и оказались в опасной близости от нас. Одному я прожег голову, он даже жвалами щелкнуть не успел. Второму Батюшка прожарил дыру в грудине, а третий успел плюнуть кислотой в Тощего, прежде чем Дырокол не спалил ему лапы. Идрис рухнул на землю, и тогда Дырокол прикончил его залпом в туловище.

Тощему повезло. Кислота попала ему в грудную пластину. Там броня толстая и с первого раза ее так просто не расплавить. Но плохо то, что мы подпустили их так близко.

Устали?

Сдаем позиции?

Дрянь ситуация!

Таракан самый нервный из нас. Увидел все это и разозлился. Идрисов он ненавидел жутко. Они его брата родного полгода назад убили. Он погиб при точно такой же высадке на точно такую же безымянную планету. С тех пор Таракан все время рвется в бой — жечь проклятых жуков. Только все это бессмысленно. Он один войну не выиграет, но ему и не нужна победа в войне. Ему нужны горелые трупы врага здесь и сейчас.

Я принял решение. Держать оборону этого пятачка абсолютно бессмысленное, и никому не нужное дело. Нас тут всех вплавят в бетон и не заметят. Никакого стратегического значения эти развалины не имеют, даже в качестве надгробия не гонятся. Нет в них индивидуальности. Будем отступать к штурмовому шлюпу. А там либо погибнем, но тогда наши останки идентифицируют, и родственники получат полагающиеся им выплаты, либо соединимся со своими для перегруппировки и ответного удара, либо будем отступать, хотя в нашем уставе записано «не отступать и не сдаваться». Но чувствую я, что устав этот гражданские сочиняли, которые ни разу плазмоган в руках не держали и не знают, как это хоронить половину друга, потому что другая половина сожжена идрисами.

Я вышел в эфир и отдал приказ к отступлению.

Всю ответственность за приказ беру на себя.

Ребята меня поняли, никто возражать не стал. Ищите дураков за здорово живешь в свежий стейк обращаться. Но тут как назло пошла новая волна идрисов.

Они появились одновременно отовсюду. Юркие и быстрые. Тут же в нас полетели десятки струй кислоты, которые жгли развалины. Хорошо, что в нас пока не прилетело.

Идрисы крыли по площадям, нисколько не заботясь, куда они попадают. Они вообще не сильно развиты в плане подумать. Идрисы-солдаты, что работают в поле, живые машины для убийств, которые мало что понимают в стратегии и тактике. Они идут убивать и жечь все на своем пути. Примитивные особи, другое дело кто ими командуют — идрисы — офицеры, но мне с ними сталкиваться не доводилось.

Таракан рассказывал, что до перевода в мою команду, еще когда он с братом служил, им пришлось брать штурмом командирский бункер идрисов, и там они видели офицеров. Ничем

Я крутился из стороны в сторону, поражая жуков переростков. Мои ребята трудились рядом. Когда сожженных мной идрисов в этой атаке перевалило за несколько десятков, напор вдруг ослаб и появилось маленькое окно возможностей, в которое я тут же нырнул с головой. Не выпуская плазмоган из рук, я развернулся и побежал прочь из этих проклятых развалин, где мы оставили столько братьев по оружию.

Когда уже кончится эта странная, никому не нужная война? И мы сможем разбрестись по домам и заняться тем, к чему были с детства заточены.

Тощий вон должен был стать химиком, сидеть в научно-исследовательских лабораториях, пялиться в микроскопы, раскладывать вирусы на атомы, да изобретать новые лекарства, которые будут бороться с новыми болезнями, появившимися после того, как старые лекарства перестали быть эффективными.

Батюшка потомственный священник в тридесятом поколении. Все его предки были священниками в культе Триединого. В нашем секторе космоса этот культ не очень популярен. У нас все больше Золотоволосые правят в храмах. Но в Империи Триединого славят. Поговаривают, что Императрица Матушка в Триединого верила.

Бубен тот из циркачей. Его отец владеет небольшой цирковой труппой, которая на собственном звездолете кочует от одной аграрной планеты к другой, радуя неискушенный в зрелищах народ своими представлениями.

Об остальных я знал намного меньше. Да и какое мне дело в семейные истории лезть. Знаю только, что никто из них не планировал связать свою судьбу с военной службой. Все были заточены на гражданские профессии, но пришел приказ и начался набор. И тут уж ничего не попишешь. Годен держать плазмоган, доброе пожаловать жарить идрисов. Будь они неладны.

Идрисы заметили наше поспешное отступление и тут же бросились за нами. Теперь мы были дичью, которую гнали злые, полные энергии гончие. Пока мы держали темп, но хватит ли нам запала до штурмового шлюпа. Очень я сомневаюсь. Лодырь уже не бежит, а спотыкается и кувыркается на каждом шагу. Как еще на ногах держится.

Я бежал изо всех сил. Встроенные в броню усилители, помогали мне, распределяя нагрузки и корректируя неаккуратные движения. Без них я давно бы уже споткнулся о торчащие арматурины, выступавшие на поверхность корни деревьев или подвернул бы ногу на одной из многочисленных рытвин в почве. Время от времени мне приходилось отстреливать слишком близко подобравшихся идрисов. Палил я не прицельно, так что скорее во устрашение, а не ради убийства врага.

Первым погиб Лодырь. Но тут я даже не удивился. Очень плохо он держал темп отступления. Видно было, что драпает из последних сил, только сил этих давно уже нет. С координацией движений у него было плохо, словно не он управлял броней, а она им. Идрисы увидели легкую добычу и сосредоточились на ней. Хотя Лодырь был не последний. Мы шли на одном уровне, только Таракан чуть отставал, но это скорее потому что он постоянно оборачивался и отстреливал идрисов. Его вообще злило, что мы вынуждены отступать.

Лодырь вообще не везучий. У него то плазмоган клинит, то броня плохо слушается, то пищевой паек испорченный, так что он два дня дрищет дальше, чем видит. Поэтому мы его берегли. Старались держать за своими спинами, чтобы не попал под случайную раздачу. Но тут мы ничего не могли поделать.

Идрисы появились отовсюду. Один выпрыгнул на дорогу прямо перед бегущим Лодырем. Тварь ударила лапами ему в грудь, останавливая движение. Лодырь на ногах не удержался, хотя броня завизжала сервоприводами усилителей, пытаясь удержать его на ногах. И он уже поднимался с земли, когда на грудь ему прыгнул другой идрис. А третий впечатал его голову в бетон ударом мощной лапы. Идрисы разорвали его в клочья, заплевав кислотой, отчего броня стала хрупкой, как стекло.

Шедший позади Таракан увидел это. Вопль ярости ворвался в эфир, вплетаясь в разноголосый шквал ругательств, которыми эфир был забит под завязку. Он вскинул плазмоган и стал стрелять залп за залпом. Я тоже обернулся и сделал несколько выстрелов, но разряды не поразили противника.

Крыса и Дырокол, кажется, тоже озверели. Они бежали рядом друг с другом. Резко остановились, развернулись и пошли в атаку на преследующих идрисов. Кажется, наш план отступления накрылся стальной крышкой. Что за невезуха в последнее время? Я чувствовал, что закипаю, еще немного и мне сорвет крышечку. Остальные ребята продолжали отступление. Слишком далеко оторвались от нас, они не видели ту задницу, в которой мы оказались.

То, что произошло дальше, никто из нас не мог предвидеть. Я, честно говоря, с такой тварью раньше не встречался. Она упала откуда-то сверху прямо на головы Крысы и Дырокола. Огромная, хитиновая черепаха. Из ее панциря вырвались с десяток щупальцев с острыми лезвиями на концах. Она замолотила ими по добыче, превращая наших товарищей в кровавый фарш. Индивидуальная штурмовая броня тип «Панцирь» не защитила. Черепаха кромсала броню, словно палубная кошка картонную коробку.

Таракан увидел эту тварь и тут же переключился на нее. Залп за залпом он расплескивал энергию по панцирю черепахи, только ее это не трогало. Слишком прочная у нее была защита.

Что за тварь эта черепаха? Раньше у идрисов я никогда не видел такую. Даже в методичках про нее не писали, и на занятиях по теории боя не рассказывали. В одиночку вступать с ней в бой бессмысленно. Я еще тогда не знал, что эта гадина умеет летать. Поэтому принял решение продолжить отступление. Мертвецам уже не поможешь, равно как и Таракану, который похоже окончательно умом тронулся. Как командир отряда я имел доступ к датчикам его эмоционального и физического состояния, и, судя по показаниям, он уже не жилец. Даже если его не прикончат идрисы, черепаха или все вместе взятые, то через несколько минут мозг его взорвется от перенапряжения.

Я бросил Таракана одного разбираться с черепахой и продолжил отступление. Пусть меня за это осудят, да хоть под трибунал отдают. Спасать смертника я не буду. Если человек не хочет жить, кто я такой, чтобы его заставлять.

Через несколько минут погиб Кувалда. Он бежал впереди меня, когда в него с двух сторон ударили струи кислоты. Первые две струи он выдержал, хотя и потерял темп отступления, а вот вторые два залпа прожгли броню насквозь и убили его.

Следующим погиб Таракан. Я обернулся посмотреть, как он там, поскольку датчики показывали, что он стал успокаиваться и приходить в себя. И увидел, как черепаха,

Эта высадка оказалась роковой для всех нас. В эфире стояла какофония ругательств, из которой не вычленить ни грамма полезной информации. Фильтры матоподавления давно уже не справлялись. Так что руководить штурмовой операцией просто не представлялось возможным. Не знаю, что там себе думали штабные крысы.

Я потерял в этой операции почти всех своих ребят. От моего отряда осталось лишь трое бойцов — Тощий, Батюшка и Бубен. Им удалось добраться до штурмового шлюпа. Я дышал им в спины, поэтому увидел катастрофу самым последним. Наш боевой корабль был уничтожен. Его разворотило прямым попаданием снаряда идрисов, а возле горящих обломков этих тварей было видимо-невидимо.

Теперь нам точно пришел конец. Никаких тут сомнений. Отступать больше некуда. Идрисы взяли нас в клещи.

Тощий, Батюшка и Бубен застыли на месте, ошеломленные увиденным. Я добежал до них. Хотел подбодрить, заставить двигаться, только вот куда и зачем. Впереди были идрисы, позади на нас накатывала волна идрисов. Эти твари были повсюду. Ни на спасение, ни на поддержку надежд никаких не оставалось. Наша надежда горела перед нами, а идрисы обгладывали стальной труп убитого штурмового шлюпа.

Мы встали спина к спине и приняли последний бой. Мы палили с отчаянностью обреченных на смерть. Жерла плазмоганов раскалились до белого свечения. А мы жарили и жарили идрисов, желая перед смертью как можно больше их уничтожить.

Первым погиб Тощий. Все энергобатареи истощились. Стрелять было нечем. Он перехватил плазмоган поудобнее и бросился в рукопашную, нанося удар за ударом раскаленным жерлом по идрисам. Но в него ударило одновременно несколько залпов идрисов, и Тощего разорвало. Потом настал через Бубна. Он не смог вовремя сориентироваться после гибели Тощего, как-то глупо раскрыл спину и тут же получил с десяток залпов кислоты, которые расплавили броню и выжгли ему позвоночник и сердце.

Я не хотел умирать, но разве меня кто-то спрашивал. Меня никто не спрашивал, когда призвал в армию, и когда отправил на эту проклятую всем человечеством планету. Я разменная пешка в этой ужасной войне. Я больше не хочу быть пешкой.

Я еще жарил идрисов, когда один их них оказался слишком близко ко мне. Я уже ничего не мог сделать. Он поразил меня двумя струями кислоты в грудь. Первая ослабила броню, а вторая выжгла дыру и добралась до сердца.

Я выронил плазмоган и упал на спину. Тут же включилась вшитая в мое тело программа «Последний шанс».

На поле боя мы не всегда умираем по-настоящему. Человек, к тому же обученный воевать человек, стоит слишком дорого, чтобы просто так его расходовать, поэтому в каждого из нас вшита программа «Последний шанс». Она рассчитана на четыре переноса, максимум пять. Больше не выдержит, потом ее надо обновлять. После того как наступает смерть физического тела, программа вырывает сознание из мертвой оболочки и информационным пакетом отправляет на ближайшую приемную станцию, откуда сознание транспортируют до ближайшего «Посмертного лагеря», где посмертники вшивают наши сознания в готовые клонированные оболочки. После месяца восстановления, нас отправляют назад в штурмовые бригады. Империя превыше всего! Ты должен служить Империи даже после своей смерти.

Я умирал уже три раза в трех разных мирах. Это моя четвертая смерть и четвертое перемещение. Как же мне чертовски надоело умирать, чтобы дальше воевать за Дело Его Императорского Величества.

Батюшка продолжал еще сражаться, когда мое сознание покинуло тело и отправилось в долгое путешествие к воскрешению.

Но только в этот раз что-то пошло не так.

Глава 2

Голова трещала, словно в ней завелись серые термиты. Таких я встречал на Скорпионе XI. Они изнутри у прима-капрала Гаруди и еще трех рядовых выели мозг. Заползли через ухо, и три дня питались. Как они тогда кричали, пока мы не сообразили, что к чему и не вскрыли им головы чисто в терапевтических целях. Правда, помочь им это уже не могло. Но зато мы были предупреждены и больше не снимали шлемы вне корабля.

Я открыл глаза. Казалось, какая-то тварь залила их медицинским регенерирующим гелем. Но вроде идрисы глаза мне не выжигали, зачем тогда гель? Я приподнялся на локтях, что далось мне тяжело. Ничего удивительного, в последнем бою мне изрядно досталось.

Я тут же вспомнил, как погибли мои боевые товарищи и заскрежетал зубами от злости. Понятное дело «Последний шанс» возродит их к жизни, и они вновь вернутся в строй, чтобы снова жарить идрисов. Только пять перерождений максимум, после чего — либо заканчивается срок службы, и ты везунчик отправляешься на гражданскую жизнь с солидной цифрой на счете. Этой суммы хватит безбедно жить до конца реальной жизни. Либо умираешь окончательно и бесповоротно. Ну, может и не окончательно, если верить полковым капелланам в золотых капюшонах. Но я в эту религиозную муть никогда серьезно не вникал.

А вот что обидно — после возрождения, мы больше не встретимся с боевыми товарищами. Нас распределят в разные воинские подразделения. Мы снова станем простым порядковым номером для распределительной программы. А ей плевать с кем и когда ты служил раньше. С ребятками же я сработался, душою можно сказать сросся. Хотя в полковой инструкции четко говорится о личных границах и о недопустимости межличностных отношений. Что-то староват я стал, хорошо, что мне всего три года осталось служить, а потом можно и на покой.

Я осмотрел место, где я вернулся к жизни и удивился. Мне уже доводилось воскрешаться по программе «Последний шанс». Каждый раз я оказывался в палате с белыми стенами, полом и потолком, на койке, подключенный к множеству приборов и датчиков, а над моим телом каждый раз бегал робот-анализатор, проверяя через равные промежутки времени мое физическое состояние.

Но тут я оказался в какой-то крохотной комнатушке с синими в цветочек обоями (странное слово, оно само всплыло в сознании, хотя должен признать я никогда его раньше не слышал), паркетным полом и квадратной люстрой со стеклянными висюльками.

Откуда я знаю названия всех этих предметов, если в первый раз их вижу? Я схватился за голову двумя руками, пытаясь унять головную боль. Сейчас бы инъекцию «СТОПа», и я мигом бы стал свеж как огурчик. Твою же плазму, что это за выражение «свеж как огурчик»? Откуда я его знаю? И откуда на моей голове волосы?

Я обнаружил, что

Так, Леший, приходи в себя. Надо что-то делать. Нельзя вот так просто сидеть на кровати и мучиться головной болью. Я откинул одеяло и спустил ноги на пол.

На полу возле кровати стоял ровный ряд пустых бутылок из-под водки. Я насчитал пять пузырей. К своему удивлению, я прочитал название «Московская особая». Для одной части моего сознания «Московская особая», просто бессвязный набор букв, при этом чужих. Но другой части сознания вся терминология была ясна.

В памяти всплыла цена — три шестьдесят две. К чему это все?

Рядом с кроватью стоял обеденный стол, застеленный клеенкой с изображением фруктов: бананов, гранатов и винограда. Большую часть этих фруктов мы только на клеенке и видели. На столе стояли тарелки с недоеденной закуской, лежала растрепанная газета «Ленинградская правда». Рядом початая бутылка водки, той самой «Московской особой» и три бутылки «Жигулевского» пива — две пустые и одна целая. С другой стороны, стоял телевизор с названием «Горизонт».

Я уже ничему не удивлялся. Я знаю, что такое телевизор. Это такое устройство для передачи изображения на расстоянии. Очень устарелый аналог наших проекционных мониторов.

Увиденные пейзажи и натюрморты никак не напоминали реабилитационную палату программы «Последний шанс», либо товарищи мозгоправы совсем тронулись головой и это какая-то экспериментальная программа реабилитации. Но тут же голос внутри моей головы заявил, что ни фига подобного, никакая это не реабилитация, а вообще мы у себя дома. То есть вот эта комнатуха и есть наш дом. Мой дом. Дом голоса в моей голове. Да пошло оно все к идрисам. Главное, это чей-то дом! В этой халупе кто-то может жить.

Голос в моей голове тут же подсказал, что тут мы и обитаем, и если сейчас не откроем бутылку «Жигулевского» и не употребим ее по назначению, то жизнь может тут же и закончиться. Голова просто взорвется, к чертовым идрисам. Я встал, в голове возникло легкое головокружение и сделал два шага к столу. Взял спасительную бутылку пива, откупорил ее при помощи открывалки. Она лежала тут же. Не найдя пустого стакана, вся посуда на столе была грязной, я опустошил бутылку в три глотка. Пиво было горькое и вкусное. И сильно отличалось от тех напитков, к которым я привык.

Я со стуком поставил бутылку на стол и громко выдохнул. Постепенно напряжение в голове спало. Головную боль словно обернули спас-одеялом, и я ее перестал чувствовать. Боюсь, что это временное явление. Нужно срочно найти и сделать «СТОП» инъекцию, но голос в моей голове отчего-то засмущался и сообщил мне, что ничего подобного в окружающем пространстве нет и в ближайшем времени не предвидится.

— Валерий Иванович, вас к телефону, — раздался громкий старушечий голос за дверью.

От неожиданности я вздрогнул и удивился. Оказывается, в этой халупе есть еще живые люди. Какая-то старушка и незнакомый мне Валерий Иванович, которого она звала.

Через мгновение ко мне пришло осознание — Валерий Иванович это же — Я. Меня зовут Валерий Иванович Ламанов по кличке Леший. Лешим меня так друзья-товарищу зовут. Давным-давно я заинтересовался происхождением своей фамилии. Очень уж она необычно звучит. Не то что тебе Хлебосолов или Кузнецов. С этими все понятно. А что такое Ламанов? И я выяснил, что на пермской земле ламанами называли леших. С дуру или по пьяному делу, а скорее и то и другое вместе, я проболтался об этом своему сослуживцу, а уже через несколько дней Лешим называл меня весь отдел милиции нашего славного Московского района.

Стоп. Что за чушь я сейчас вспомнил? Я прямо застыл в двух шагах от двери, в одних черных спортивных трусах, тельняшке и босиком. Какой Леший Валерий Иванович? Какая к идрисам милиция? Неужели повреждения мозга настолько серьезные, что при перерождении мне потребовался курс психокоррекции, и пока мозгоправы копаются в моем сознании, я вижу странные галлюцинации на произвольные темы.

— Валерий Петрович, вас к телефону! — раздался уже более настойчиво голос старушки.

Пришлось идти, а то она не успокоится и выломает мне дверь, чтобы отвести меня насильно к этому телефону. Кстати, а что это такое телефон? Только стоило задаться мне этим вопросом, как товарищ Леший Валерий Петрович, мое второе «я», подбросил мне ответ. Телефон — это устройство для общения голосом на расстоянии.

Я открыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Не знаю, чего я опасался и что ожидал увидеть в коридоре. Очень хотелось белые стены, пол и потолок реанимационной палаты «Последнего шанса». Я вернулся домой, и дальше все знакомое и привычное. Или я ожидал, что на меня нападет дикий идрис, а у меня ни плазмогана, чтобы его сжечь, ни плазмшоккера, мощности которого не хватит уложить идриса, а вот прикончить себя вполне хватит, чтобы не мучиться в этой искаженной кривой реальности. Но я увидел тускло освещенный коридор с вешалками, на которых висела верхняя одежда — пальто, и куртки. Под вешалками стояла обувь. Слева от входной двери в мою комнату я наткнулся на тумбочку с желтым телефоном и снятой с рычагов трубкой.

Я осторожно взял трубку и с опаской поднес к уху.

— Ламаныч, ты это? Узнаю твое похмельное дыхание. Какого хрена ты еще дома? Мы же договаривались. В десять встречаемся. В одиннадцать водочный откроется, а дальше мы на шашлыки.

— Когда мы договаривались? — с трудом вытолкнул я из себя слова.

Ни я, ни голос в моей голове ничего не помнили ни о какой договоренности. Ну я-то понятно, я идрисов жарил, а вот мое второе «я» в это время занималось поглощением водки в неумеренном количестве. Интересно с какой только целью.

— Ты что совсем разум пропил. Надеюсь хоть фуражку оставил. Еще перед началом твоего отпуска. Сегодня второе июня, суббота. И мы собирались отметить первый день лето, да твое возвращение на службу в понедельник. Не тормози мозгом. Люська шашлыки уже замариновала.

Голос на том конце провода был омерзительно бодр и свеж. Мне захотелось почувствовать тяжесть родного плазмогана в руках, чтобы сжечь моего жизнерадостного собеседника. Только вот плазмогана у меня нет, и отвертеться от люськиных шашлыков не было никакой возможности.

— Через час, — грубо сказал я и повесил трубку.

Надеюсь, часа мне хватит, чтобы привести себя в чувства. Сейчас мне требуется освежающий прокси душ, пару «СТОП» инъекций и порцию энергетического коктейля. Но тут же я вспомнил, что «СТОП» инъекция мне не светит, и я заподозрил, что коктейля мне тоже не видать. Ну, хотя бы на душ я могу рассчитывать.

Я вернулся к себе в комнату, нашел полотенце, шлепанцы (в голове всплыло слово «вьетнамки»), чтобы не босиком по квартире разгуливать, и направился в ванную с целью принять душ. Но тут меня ждало жестокое разочарование. В ванной комнате находилась какая-то неизвестная мне и необъятная женщина в старом заношенном халате, на голове у нее были бигуди, а сама ванная была наполнена мыльной водой, в которой она стирала грязное белье.

— Чего уставился, Иваныч? Чего пришел с полотенцем? Ты же знаешь, что по субботам я постирушки устраиваю. До двух часов дня мое время, — распрямилась и выпалила мне в лицо прачка.

Кажется, принять душ мне тоже не светит. Что за жизнь? Не жизнь, а сплошной облом идриса.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Надо собраться с мыслями и понять, что тут происходит. Явно никакого отношения к программе «Последний шанс» эта квартира не имела. Тогда куда меня забросило и что не менее любопытно, как? Похоже воскрешение дало сбой. Мое сознание, скопированное из умирающего тела, отправили инфо-пакетом не по назначению. Или кто-то перехватил сигнал, и меня заселили не в то тело, не в то место. Единственный способ разобраться в ситуации, выяснить, кто эта вторая личность, которая разговаривает в моей голове и подсказывает что и как делать. А для этого я должен обследовать жилище, в котором оказался. Потому что коварный двойник не очень-то хочет откровенничать. Ему мое вторжение пришлось не по вкусу.

Я провел быстрый обыск комнаты. Квадратных метров мало — не разгуляться. В платяном шкафу я нашел несколько рубашек, брюки и пиджак. Рядом висела чистая, отутюженная без единой складки милицейская форма. Погоны с тремя звездочками. Вторая личность подсказала мне, что это форма старшего лейтенанта милиции и принадлежит она ему. Вернее, теперь мне, поскольку я занял чужое тело, и она мне можно сказать по наследству досталась.

Рой идрисов мне сейчас на голову, если я хоть чего-нибудь понимаю в этой ситуации. Судя по обстановке, форме и подозрительным соседям, которые стирают по расписанию, забросило меня куда-то очень далеко от родной планеты. Я начинал подозревать, что нахожусь не в Бресладской империи, и здесь никто даже не подозревает о существовании идрисов.

На стене висел отрывной календарь, на котором было напечатано «2 июня 1979 года. Суббота». Над цифрами я прочитал «Шестьдесят второй год Великой октябрьской социалистической революции». По центру виднелся портрет бородатого мужика в пиджаке с подписью «М. И. Глинка». Видно какой-то революционер. Хотя нет! Рядом написано, что это великий русский композитор. Ему первого июня, то есть вчера исполнилось сто семьдесят пять лет со дня рождения. Похоже в этом мире большая продолжительность жизни. У нас до ста семидесяти даже Императоры не доживают.

И тут я окончательно запутался в датах и хронологии. Но одно я понял точно, к Бресладской империи это все не имеет никакого отношения. У нас сейчас три тысячи двенадцатый год от основания Империи. Наша Империя старше календаря чужаков. С высоты возраста нашей империи даже не разглядеть эту Великую октябрьскую социалистическую революцию.

Я почувствовал прилив гордости за свою страну и тут же вытянулся по Уставу до хруста в позвоночнике и на одной ноте пропел гимн Империи. Гимн исполнялся на древнем праимперском языке, который я не знаю, как и большинство солдат Космического флота. Но в переводе на современный что-то там про «взвейтесь, развейтесь» и точно есть про «хруст вражьих черепов под сапогами наших солдат». Очень дружелюбный и жизнеутверждающий гимн.

Покончив с пением, я решил познакомиться со своим новым обликом. Любопытно как же я теперь выгляжу. В платяном шкафу было встроенное зеркало. Я встал напротив и посмотрел на отражение, которое теперь было моим. Мда, могло бы быть конечно и хуже. Хотя куда уж. Раньше я был высокий ростом, массивного телосложение, предмет моей гордости густая черная борода, и бритый на лысо череп. Я его брил не потому что волосы не росли, а потому что мне было так удобно. Когда я шел по палубе десантного корабля, народ смотрел на меня уважительно. Но сейчас я выглядел просто жалко. Худощавого телосложения, среднего роста, по сравнению с моими прежними двумя с половиной метрами, так просто недомерок. Метр семьдесят пять от силы. Черные волосы, короткая стрижка. Лицо с тонкими чертами лица, аристократическое такое, не плазмотесаком рубленное. Хотя бы за это спасибо. В общем, есть с чем поработать. Тело как тело, надо его развивать и совершенствовать. Этим мы займемся. Вот только побриться бы не мешало. Двухнедельная щетина в стиле «я только утром вышел из запоя», мне не нравилась. Но ванная занята, там соседка постирушку устроила, до вечера провозиться. А мне скоро уезжать.

С обыском комнаты я еще не закончил. Через пару минут я наткнулся на старый альбом с черно-белыми изобразительными карточками. Память соседа по разуму подсказала, что это фотокарточки. Может они помогут раскрыть мне тайну моей второй личности, в которую мне теперь предстояло вживляться. И чем скорее, тем лучше.

Листая старый фотоальбом, я разглядывал фотографии с фрагментами чужой жизни, которая теперь стала моей. Яркие фотографии, выцветшие старые снимки, плохо пропечатанные изображения — целая жизнь, разложенная на фрагменты-впечатления.

Память пробуждалась, постепенно возвращая мне историю жизни прежнего владельца тела.

Его звали… вернее теперь уже меня, Валерий Иванович Ламанов. Родился я в 1953 году, в год смерти Сталина. Маму звали Вероника Сергеевна Рыбкина, родом она была из города Углича, маленького, но очень красивого города на Волге. Ее родители были потомственными учителями, и мама тоже пошла по их стопам, продолжила педагогическую династию. Папа — Иван Петрович Ламанов родом из деревни Груздево, что находилась где-то рядом с Пермью. Про его жизнь я знал мало, только то что он был кадровым военным. Дослужился до звания полковник инженерных

Папа не очень любил рассказывать про свою прежнюю жизнь до войны, да и о самой войне не сильно распространялся. А я и не лез с расспросами, вернее не я, а прежний владелец этого тела. Папа все время пропадал на службе, а в дни, когда у него выпадали выходные, он будил нас ни свет, ни заря, мы поспешно собирались и уезжали. Зимой — бегать на лыжах, летом — на рыбалку и купаться в озере. Мы — это я, мама, папа и сестра — Екатерина. Оказывается, у меня есть сестра. Любопытно.

Папа хотел, чтобы я пошел по его стопам и поступил в Инженерную Академию. К этому времени нас помотало по всей стране. Папу переводили то в Харьков, где родилась сестра, то мы отправились служить в Германию, в Вюнсдорф. А после Вюнсдорфа, папу перевели в Ленинград, где мы поселились на Загородном проспекте возле знаменитых Пяти Углов. Папа служил в штабе Ленинградского военного округа, и однажды я даже был у него на службе. На меня произвел впечатление его кабинет с окнами на Невский проспект. Торжественный, официозный, но в то же время рабочий, деловой. Но меня не грела мысль о воинской службе.

Признаться честно, я бы лучше гонял в футбол, да пил пиво с корешами во дворе. Какие серьезные мысли о профессии, когда тебе не полных двадцать? Ветер в голове и ушах.

В результате с выбором профессии я не определился, и загремел в армию, где отслужил два года в ракетных войсках на Запорожье. Вернулся я уже с поставленной на место головой, хотя все-таки не до конца докрученной. Я поступил в Ленинградскую специальную среднюю школу милиции МВД СССР, где проучился два года, а потом по распределению я молодой опер уголовного розыска попал в 29-ый отдел милиции Московского района, который возглавлял тогда подполковник Федоров Игнат Авенирович. Под его началом я и прослужил четыре года. Со службы он ушел по состоянию здоровья. Ветеран Великой Отечественной, война давала о себе знать. И последние годы я служил уже под началось Косарева Льва Петровича. Мы его называли Старик. Был он жестким и не очень справедливым командиром. Да признаться честно, я был не очень хорошим подчиненным. Работал ради галочки, а не на результат. Ни одного серьезного дела, за пять лет все мелочевка какая-то. Да я особо и не старался. Под пули не лез, ни в передовики производства. Старался жить и служить как все — тихо и спокойно, на задних ролях.

Я захлопнул альбом. То, что я узнал, мне совсем не понравилось. Не любил я быть на задних ролях, мне передовую подавай, да чтобы идрисов было множество, да плазмоган с большим запасом энергии.

Придется и здесь мне перевоспитанием заняться. Ладно, не в первой мне салаг на службу натаскивать. Правда в первый раз, самого себя муштровать придется.

Вообще интересно как так получилось. Понятно, что при передаче моей личности произошел сбой. Каким-то образом вместо Хранилища, я оказался в другом мире в чужом теле. Но что произошло с хозяином.

Я окинул взглядом батарею пустых бутылок. Похоже, я знаю, что тут произошло. Ослабленное алкоголем сознание просто оказалось не готово к вторжению извне и отступило на дальний план. Либо прежний хозяин этого тела умер в результате неумеренных возлияний, и я занял его тело.

После недолгих раздумий я отмел в сторону версию со смертью. Если бы он умер, то значит тело его не выдержало нагрузок. И мое появление ничего бы не изменило. Я бы попал в мертвое тело и сгинул бы в нем без следа. Значит, все-таки первый вариант. Прежний хозяин сидел где-то обессиленный на периферии бытия, отстраненный от управления собственным телом.

Значит у меня два вопроса. Как долго он будет не представлять для меня угрозы? И второй вопрос, что мне с ним делать, когда он попробует вернуть контроль над своим телом? Кстати, ведь все мои размышления он слышал и уже готовился, наверное, к противодействию. Так что если мы сойдемся в битве за тело, то сражаться будет проблематично. Ладно, проблемы мы будем решать по мере их поступления.

Пока же надо решать вопрос с другом-товарищем, Люськой и шашлыками.

Знал бы я, что меня там на природе ждет, дома бы остался. Балет по телевизору смотреть.

Глава 3

Я послал мыслеприказ — отразить в пользовательском интерфейсе местное время, и испытал разочарование. Какой интерфейс? Какие часы? Какой мыслеприказ? Я был слеп, глух и нем по меркам своего родного мира. Совершенно из головы вылетело, что в этом мире до мозгокомпа и периферийных устройств, встроенных в человека, еще не додумались. Наверное, хотя откуда я могу знать, может это мне с носителем так не повезло. У него просто нет этих устройств. Я посмотрел на выпуклый экран телевизора и решил, что все-таки это не только у меня, здесь в принципе с мозгокомпами туго. Развитие науки и техники пошло не тем путем, либо просто местные еще не доросли до этих изобретений. Что ж, пришлось определять время по старинке. Часы висели на стене над телевизором. Деревянное прямоугольное табло с закругленными углами, римские цифры и стрелки из металла. Полдень. До назначенного другом времени осталось всего каких-то минут десять.

Я быстро оделся, вышел из комнаты, запер ее на ключ (странный замок, его можно легко вскрыть подручными средствами, хотя бы плечом штурмовика) и вышел из квартиры. Квартиру я тоже запер, хотя в ней и оставались люди. Но память прежнего хозяина подсказывала, что я все делаю верно.

Я жил в так называемой коммунальной квартире. В ней проживали несколько семей, каждая занимала отдельную комнату, а вот ванная, санузел и кухня для всех были общие. При этом на кухне у каждой семьи был собственный стол

Выскочив на лестничную площадку, я прямо замер от наслаждения. Как прохладно, по сравнению с душной квартирой. Пахло тушенной капустой, сыростью и немного плесенью. Приятные запахи, почти как на родной планете. Я бодро сбежал по бетонным выщербленным ступенькам. По центру лестничного колодца передвигалась деревянная кабинка лифта, но дожидаться ее не хотелось. После усиленных возлияний прежнего владельца тела и после моих телостраданий в прежнем мире, хотелось подразмяться.

Двор был залит солнцем. Ветерок раскачивал ветви деревьев. На детской площадке возилась детвора под присмотром строгих бабушек и мам. Напротив подъезда стояла белая «Волга» — Газ-21, возле нее скучал старый друг Федор Киндеев. Мы вместе учились в школе милиции, вместе служили теперь в районном отделении операми.

Киндеев вытаращился на меня, как на иностранца, громко выругался, оглянулся на площадку, не услышали ли его дети, после чего сказал мне уже тише:

— Ты бы еще парадку надел? Ты чего так вырядился?

Сначала я не понял, о чем он, а потом осмотрел себя. Я одел милицейскую форму. Но у себя в родном мире мы всегда на службе, поэтому, когда даже отправляемся в увольнение по злачным местам, идем в форме. Форма она удобная, практичная и сразу выделяет тебя из толпы штатских. Похоже здесь это не так работает.

Я поправил фуражку на голове, не зная, что ответить.

— Да, Валерка, ты даешь конечно стране угля.

Тут Киндеев усердно задвигал носом, к чему-то принюхиваясь.

— Да ты похоже с похмелюги.

— Да есть такое дело, — признался я.

— Ладно, прыгай на заднее сидение. Скоро мы это поправим, — сказал он.

Я снял фуражку, с трудом открыл заднюю дверцу авто, забрался на удобный диван и сразу поздоровался с Люськой. Так звали жену моего друга. Они познакомились еще в школе милиции. Она тоже служила, но в районном управлении в архиве. Я с ней ладил. Судя по смутным воспоминаниям, даже пробовал с ней закрутить роман. Но только Федор меня опередил. Она была эффектной блондинкой, с ярко накрашенными красной помадой губами и приятным запахом духов. Похоже «Красная Москва». На ней было красное платье в белый горошек и легкий платок на голове.

Киндеев обежал машину и плюхнулся на водительское сидение. Он радостно потер ладони, убедился, что рычаг переключения скоростей стоит на нейтралке, и завел машину. Уже через несколько минут мы выезжали со двора, направляясь к Киндеевым на дачу.

— Хорошо, что выбрались. Я Федьке говорю, давно пора, давно пора. Но он все на службе. Все некогда, — затараторила Люська.

Но я ее почти не слушал. Я смотрел в окно на проплывающие мимо улицы. Первое что бросалось в глаза — большие свободные пространства. Высокие дома, память услужливо подсказывала, что они назывались сталинскими, проплывали мимо, как большие корабли. На улицах было полно свободного пространства, много зеленых кустарников, мало машин и много гуляющих пешеходов по тротуарам, но при этом для всех было место. Невольно я сравнивал с нашим Прима-сити, и сравнение пошло не в пользу моего родного мира. У нас все было тесно, сжато, ценился каждый квадратный метр. Здесь же было, где душе развернуться. Увиденное мне нравилось. Весьма старомодный, но очень уютный мир, в котором наверняка полно серых зон и внезапных астероидов, но можно научиться в нем жить. Похоже, у меня в любом случае нет другого выбора.

— Колька, племянник на БАМ собрался по студенческой путевке. Уже лыжи вовсю вострит. Сестра в истерике. Как она без сыночка то проживет. А Леха гордится сыном, — рассказывал Киндеев, неотрывно следя за дорогой.

Мы ехали по Московскому проспекту к центру города.

— Где же наши годы? Сами бы на БАМ дернули. Согласись, Валер, — продолжал разглагольствовать Киндеев. — Романтика. Песни под гитару у костра. Девочки…

— Я тебе дам девочек, — тут же возмутилась Люська.

Киндеев обиженно засопел

— Ну, я же так гипотетически. Архивные воспоминания, так сказать.

Я продолжал молчать, не зная, что на это ответить. Киндеевы были самодостаточны, чтобы я участвовал в их разговоре. Мне кажется и на пикнике я им не особо нужен, взяли, так сказать, для компании. Ругаться, пререкаться и просто получать удовольствие от взаимоотношений они и сами с усами. Странное выражение «сами с усами» — явно из репертуара прежнего владельца этого тела. Как бы его назвать чтобы не изобретать постоянно новые словосочетания. Назову его для удобства — Тенью. Вполне себе правильное название, поскольку он теперь Тень былого величия.

Мы выехали к Московским триумфальным воротам, которые были поставлены в честь русских воинских побед. Каких именно, в памяти моей не было информации, но это было так похоже на родную Бресладскую империю, что я засмотрелся на ворота и даже обернулся назад, когда мы их проехали.

— Такое чувство, что ты в первый раз тут ездишь. Валерка, с тобой все в порядке? — забеспокоился Киндеев.

— Голова немного побаливает, — сказал я.

— Ну это мы поправим. Я вчера после работы заехал и взял ящик «Жигулевского» и «Янтарного».

— Откуда только взял? — удивился я.

Тень подсказывала мне, что взять пиво в современных реалиях, не так уж просто. Куда проще было достать портвейн.

— Портвейна я тоже взял. У меня свой человечек есть на базе. Если надо

— Это хорошо, — сказал я.

— Кстати, у нас тут три дня назад партсобрание было. Богачева песочили. Он любовницу себе завел. Жена об этом узнала и написала кляузу. Его на партсобрание и дернули, чтобы пропесочить. Два часа обсуждали. Одно, второе, третье. Так его и так прикладывали. А потом Михалыч возьми, да и спроси его: что ты мол Богачев можешь сказать по этому поводу в свое оправдание? А он и ответил: ну не натрахиваюсь я. Представляешь, так и сказал: ну не натрахиваюсь я. Михалыч прямо позеленел. Мы думали его откачивать придется.

Я не понял, с чего Киндеев так веселится. У человека реальные проблемы сексуального характера, а ему весело. Я ничего не сказал ему в ответ, а вот Киндеев обеспокоился.

— С тобой явно что-то неладно. Перегрелся ты что ли в отпуске? Ладно, будем сейчас лечить. Потерпи немного.

Я смотрел на своего друга и думал, что общего Тень нашел с Киндеевым. Федор парень, может быть, и душевный, но какой-то слишком простой, приземленный. Нет в нем стержня и искры первоначального пламени. Общаться с ним можно по каким-то деловым вопросам, но вот чтобы дружить, тут я не видел никаких перспектив. Но раз уж Тень собрался с ним на совместный загородный отдых, кто я такой, чтобы отказывать нам в этом удовольствие. К тому же надо войти в курс дел, и понять, что вообще вокруг происходит.

За этими размышлениями я и не заметил, как мы выбрались в центр города, переехали полупустой Невский проспект, самую главную магистраль города, выбрались на Садовую, проехали мимо Марсового поля и Летнего сада и выехали на Кировский мост, откуда открылся чудесный вид на Петропавловскую крепость слева и крейсер «Аврора» справа.

Я залюбовался Невой. Давно я не видел такого открытого водного пространства. В моем родном мире вода — это ресурс и ее дозируют. Я, конечно, слышал, что богачи могут себе позволить ездить на водные курорты и наслаждаться безлимитным купанием. Но до этой минуты я думал, что это все мифы империи, а теперь я увидел столько доступной воды, что можно было захлебнуться от восторга. Да тут можно купаться, кто сколько хочет. Люди этого мира очень богатые. Им сказочно повезло.

— Ты бы китель снял. Не у Старика на ковре. Жарко же, — предложил Киндеев.

Я его послушался. Снял китель, и мы выехали на Петроградскую сторону.

Мы добрались до места назначения за час с небольшим. Красивое, не тронутое цивилизацией место. Большое озеро, небольшой дикий пляж, маленькая полянка, где можно было припарковать машину, да при желании разбить полевой шатер, место для костра, выложенная булыжниками. Киндеев тут же развил бурную деятельность. Выгрузил из машины сумки с продуктами, да две авоськи, в которых звенели пивные бутылки. С продуктами Люська стала разбираться. Киндеев же потащил авоськи в озеро, где поместил в воду, да привязал веревкой к коряге.

— Пусть охлаждаются, — сказал он.

— Я думал мы на дачу едем, — удивился я.

— Так мы на дачу и приехали. Шашлыки то лучше на природе. Сейчас я машину отгоню и приду.

Киндеев уехал и вернулся через десять минут. Довольный и порозовевший. Вышел из леса с прутиком, посвистывая от удовольствия на ходу.

«Принял уже» — подал голос Тень.

Я с ним был полностью согласен.

Киндеев приступил к разведению костра. У нас костер разжигается мгновенно. Пару брикетов горючего с саморозжигом и все готово. Но тут ему пришлось повозиться. Я стоял в стороне и наблюдал. Люська в этот момент возилась с эмалированной кастрюлей, перемешивала замаринованное мясо. Киндеев чертыхался, стругал ножом лучину, складывал дрова, у него никак не получалось разжечь костер, но при этом он продолжал размышлять вслух обо всем на свете.

— Вот ты что хочешь делай, а меня не тянет читать эту «Малую землю». Борисыч, конечно, кого хочешь допечет, но вот душа не лежит. Тут дело не в дорогом Леонид Ильиче, ни в коем разе. Просто мне вообще читать лень. Не хочется и все тут. А Борисыч пристал, надо прочитать, надо прочитать. Каждый уважающий себя партиец, обязан. И точка.

Люська пристала найти мне пластинку «Бони М». Да найди. Как на «Голубом огоньке» увидела этих ногодрыжников, так успокоиться не может. А что я могу сделать если у нас пластинок таких не продается. Заходишь в магазин «Мелодия», а там сплошные Вивальди, да София Ротару с Кировым. Так Софико, Люьскина подруга из Тбилиси привезла пластинку. С одной стороны, эти Бони Нэмы, а с другой стороны ВИА «Апельсин». Задорная музыка, можно потанцевать.

Я внимательно слушал его рассуждения. Иногда вставляя ничего не значащие реплики. Из того потока информации, что он вываливал на меня, можно было выловить полезные данные, но они просто тонули в множество деталей, ненужных размышлений, а также в личных переживаниях и воспоминаниях из собственной биографии Киндеева. Хорошо Люська почти не говорила. Изредка вставляла фразу, другую. После того как она закончила выкладывать продукты на тарелки, Люська вытащила потрепанную книжку и углубилась в чтение. На обложке было написано Жорж Сименон «Первое дело Мэгре».

Костер уже вовсю горел, ароматами обещая нам вскоре вкусную трапезу.

Киндеев спохватился и бросился к озеру. Долго возился с авоськами, веревкой и корягой, и наконец принес нам по бутылке «Жигулевского». Открыв пиво, мы сели на пригорок озера, наблюдая как на противоположном берегу купаются отдыхающие.

— Я тебе кассету давал. Ты послушал? — спросил неожиданно тихо Кандеев.

Обычно он шумит, как паровоз на привозе, а тут чуть ли не зашептал.

— Какую кассету? — удивился я.

Тень почему-то молчал и не спешил ко мне с подсказками.

— «Все братья-сестры», альбом Гребенщикова и Науменко.

— Нет не слушал еще, — признался я.

— Ты с этим не тяни. Я с возвратом дал. Если себе хочешь, перепишу, за шуршавчики. Сам понимаешь. Кассета сама по себе не дешевое удовольствие.

— Вернемся, послушаю, — пообещал я.

— Хорошо. Вернемся завтра. В понедельник притарань, но так чтобы никто не знал. Борисыч говорит, что все эти хиппи недорезанные до цугундера доведут, — попросил Киндеев. — Но послушать интересно. Согласись.

Я согласился.

Киндеев меня жутко раздражал. Мы провели вместе полтора часа, но я уже не знал, что с этим делать. Мне хотелось сжечь его из плазмогана. За неимением его свернуть ему шею, можно было

Тень подсказывал мне, что«Федька и его время от времени раздражал, но мужик он верный, правда с червоточиной»и призывал меня сохранять спокойствие. Я сам понимал, что начинать новую жизнь в новом мире с убийства ужасное решение, поэтому держался. Но насколько меня хватит, я не знал. Как я уже понял из того потока бессвязной информации, которую загружал в меня Киндеев, мне еще с ним работать и работать.

Но кое-что полезное все же мне удалось узнать. Вернее, восстановить из памяти Тени и разговоров Киндеева. Сбой в «Последнем шансе» забросил меня на планету Земля, в государство под названием СССР — Союз Советских Социалистических Республик. Шестьдесят два года назад в стране Российская империя произошла Революция. К власти пришли большевики, революционеры, которые выступали за права рабочих и крестьян. Потом была Гражданская война, сталинское время, Великая Отечественная война, Хрущевская оттепель, а теперь управлял страной Леонид Ильич Брежнев. Судя по предыдущим словам, Киндеева, известный писатель. Я наметил себе пунктирной линией основные исторические этапы, которые в подробностях здесь знал каждый школьник, и решил, что в свободное время обязательно узнаю все в подробностях.

Грандиозным открытием для меня была информация, что на Земле уже освоили ракетостроение и летали в космос. В этот момент я возликовал. Значит, я проникну на их космодром и попробую вырваться с планеты. Долечу до ближайшего развитого населенного мира, а там найду способ выйти на контакт с родной Империей. Но тут меня ждало горькое разочарование. В космос то они летали, но всего лишь облетели планету и вернулись домой. А сейчас запускали корабли «Салют», которые все так же кружились вокруг планеты. Так что о возвращении домой можно позабыть. Боюсь, что навсегда.

Хотя в «Последнем шансе» должны были заметить сбой. Одна из ячеек в банке данных оказалась пуста, и солдат не был реинкарнирован и возвращен в строй. По протоколу они должны начать следствие и рано или поздно выйдут на след, который ведет на Землю в СССР. Они прилетят за мной и заберут отсюда.

Я тут же сам себе возразил. Скорее всего Земля находится от Бресладской Империи так далеко, что меня дешевле списать в расход, чем организовывать спасательную экспедицию. Но я решил не унывать. Если уж я оказался на новом месте, будем здесь обустраиваться.

Первым делом надо привыкнуть к Киндееву и постараться его не задушить. Ведь пока я не найду другой путь развития, мне с ним еще работать и работать.

По словам Киндеева в прошлом я звезд с неба не хватал. Работал ради зарплаты. Увлекался футболом, читал мало, в основном советские детективы. Карьерный рост меня похоже не сильно волновал, поэтому серьезных дел мне не давали. Закрывал я их долго, да со скрипом. Начальство относилось ко мне равнодушно. В общем, если я уйду из милиции, никто этого не заметит. О таких людях как прежний я, говорят не свое место занимают. Гнать таких в три шеи из органов.

Хороший мне телоноситель попался. Ничего не скажешь. Тень, спасибо тебе. Большую работу подготовительную ты провел для моего вселения. Теперь все придется переделывать.

Я никогда не любил играть на вторых ролях. Всегда лез на передний край, поэтому и дослужился до командирских погон.

Ладно, выйду на службу, и разберусь, что к чему, и с какой стороны этих идрисов жарить. А пока можно просто расслабиться: озеро, пиво и шашлыки. Киндеев уже нанизывал мясо на шампуры.

Я допил пиво и отставил в сторону пустую бутылку. Где-то там у коряги в авоське были еще снаряды. Я спустился к воде и извлек холодненькое. Откупорил, выпил. Есть в жизни счастье. Утреннее состояние похмельной тяжести давно растворилось бесследно.

Наконец, Киндеев водрузил шампуры над огнем, и над поляной поплыл вкусный аромат жарящегося мяса. На шампурах мясо чередовалось с кругляшками помидоров, ломтиками баклажанов и луковыми кольцами.

Я почувствовал голод. На родной планете мы тоже любили жарить мясо на огне, надевая его на металлические прутья. Думаю, эта традиция есть у многих народов во всех Бесконечных Вселенных. Хорошая традиция.

— И правда, чего ты в форме то поехал. Знал же, что на шашлыки. Обляпаешься теперь, что делать будешь? — снова завел свою пластинку Киндеев.

— Чистой одежды не нашлось, — ответил я.

— Жениться бы тебе, Валера, — тяжело вздохнула Люська, отрываясь от книги. — Давно тебе говорила, давай с Томаркой познакомлю. А ты все нос воротишь, как купец от пахоты. Она бы из тебя давно человека сделала. Да и звезд бы на погонах прибавилось.

— А у Федьки что прибавилось? — огрызнулся я.

Люська хохотнула и возразила:

— Федька у нас трудновоспитуемый.

Киндеев нахмурился.

— Ты тут не разводи мне троцкистскую философию. Если бы я хотел, давно бы в капитаны выбился. Но мне и на своем месте хорошо. Сытно, покойно, да и задница в тепле. У нас на районе в последнее время происшествий мало. Бытовуха одна.

Киндеев снял первые шпаги шашлыка и передал Люське. Она быстро разбросала мясо по тарелкам, добавила свежих овощей, а из своей холщовой сумки достала три граненных стакана и бутылку портвейна «Марочного». Киндеев радостно потер ладони, вооружился ножом, срезал пластик снаружи и вытащил пробку. Разлил рубиновую жидкость по стаканам, заткнул бутылку и убрал в тень.

Я взял стакан.

Киндеев тут же произнес тост:

— За мир во всем мире. Чтобы не было войны, а остальное все пустяки, дело житейское.

И мы тут же выпили.

Вино горячей волной разлилось по организму и стало хорошо и умиротворенно.

Некоторое время мы ели молча, и я радовался, что фонтан красноречия Киндеева заткнут. Жаль, только на время.

Мы уже пропустили по второму стакану портвейна, когда в кустах позади нас зашуршало.

Киндеев насторожился, обернулся и схватился за нож, которым до этого мясо резал.

— Ты чего? — спросил я.

Из того что я слышал, опасаться нападения идрисов или бандитов с большой дороги, в этом мире не стоило.

— Соседи говорят, кабаны к нам захаживать стали, — ответил он.

Но на поляну из леса к нам выбрался далеко не кабан. Мальчишка лет пятнадцати, в хлопчатобумажных шортах, белой майке и в пилотке на голове. Вид у него был

— Помогите. Там женщину убили.

Глава 4

— Да чего ты такое мелишь? — возмутился Киндеев, вскакивая от костра. При этом он уронил бутылку, которая стояла возле ног, и пиво полилось в костер. Костер злобно зашипел.

— Дяденьки, дяденьки, там женщину убили, — тараторил мальчишка, всхлипывая.

— Руки в ноги и беги отсюда. Не отвлекай взрослых дяденек. Ишь чего придумал, тетку какую-то убили. Фантазер! — продолжал негодовать Киндеев.

— Дяденька милиционер, я серьезно. Там женщина мертвая вся в крови, — обратился мальчишка ко мне.

Откуда он знает, что я милиционер? Подумал я и тут же вспомнил. На мне же милицейская форма. Вот он со всем доверием и надеждой обратился ко мне, не обращая внимания на сопротивления Киндеева.

— Погоди, парень. Успокойся. Тебя как зовут? — я старался придать голосу как можно более миролюбивый тон, хотя хотелось прибить Киндеева, мальчишку зашвырнуть в озеро, допить пиво и со шпагой шашлыка отправиться, куда глаза глядят. Мне вообще после последнего сражения восстановительный отпуск полагается.

— Иван, — сказал мальчик и с вызовом посмотрел на меня.

— Рассказывай, что случилось.

— Мы с парнями сидели на берегу, рыбу удили. Вовке скучно стало, рыба то не клюет. Чего мол просто так сидеть, давайте поиграем в ножички. Начали на песке чертить танчики, самолетики, крепости свои. Ну и играть начали. А Серега нож не удачно бросил. Там в песке что-то было. Он и отскочи в кусты. Хорошо не в нас. Пошли доставать. А там… девушка… лежит…

Мальчишка всхлипнул раз, второй, втянул сопли носом, но сдержался, не расплакался.

— Далеко отсюда? — спросил я.

— Да нет. Метров пятьсот будет. Я к дому бежал. Взрослых позвать. А парни на месте остались сторожить.

— Все правильно. Считай, взрослых вы уже позвали. Погоди минутку.

Я хотел было одеть китель и фуражку, но тут же вспомнил, что они остались в машине. Киндеев же ее отогнал к дому.

— Ладно. Показывай дорогу к телу, — приказал я.

Киндеев раздраженно хмыкнул, но ничего не сказал.

Люська разочарованно произнесла.

— Закончились наши шашлыки. Я тогда все соберу. И буду вас дома ждать.

— Ты это… что тяжелое оставь. Я сейчас вернусь и помогу тебе с бутылками там, — сказал Киндеев.

— Куда ты вернешься? У тебя же тело, — возразила она.

— Сказал вернусь, значит вернусь. Не бросать же пиво. Я за ним зря что ли в Пушкин мотался.

Парнишка пошел первым. Мы с Киндеевым за ним.

Я имел представление о том, чем в этом мире занимается милиция. Все обязанности и инструкции, о которых помнил Тень, помнил и я. Надо сказать, что и в моем родном мире были такие спецслужбы, даже в действующей армии, на передовой с идрисами, которые следили за охраной правопорядка и соблюдением законности, расследовали преступления разных степеней тяжести. Мы называли их Стражи и относились с уважением.

Несколько месяцев мне довелось работать бок о бок с одним из Стражей. Его прислали к нам в дивизию расследовать цепочку убийств. Кто-то убивал рядовых солдат. Почерк везде был один и тот же. Дыра во лбу из ручного излучателя. Пять человек убили, прежде чем командование забеспокоилось и сообщило об этом Корпусу Стражей. Потом скандал был жуткий, за утаивание особо важной информации поснимали кучу народу с должностей. Штаб дивизии изрядно перетряхнули. Но людей то не вернуть.

Стражник долго по следу шел, пока не вычислил убийцу. Им оказался один из сослуживцев, которого погибшие ни в ядро не ставили, да постоянно нагибали по поводу и без повода. Он у них был вместо казарменного раба. У парнишки не выдержала психика, он поплыл и решил всем отомстить. Так что с методикой ведения следствия я был знаком не понаслышке.

Всю дорогу Киндеев ныл:

— Ты накаркал, Валера. Вот на фига ты на шашлыки в форме поперся, а теперь нам расхлебывай. Притянул работу прямо к носу. А так хорошо сидели, расслаблялись, и тут на тебе труп на территории. Вот на фига мне все это? Премию все равно не дадут.

— А как же долг перед Родиной? — спросил я.

— Свой долг перед Родиной я согласно рабочего графика отдаю, — возразил Киндеев.

Рассуждения старого друга мне не понравились. Но куда деваться, друзей на переправе не меняют. Тем более других друзей у меня нет. Прежний хозяин тела был под стать Киндееву, такая же тыловая крыса, боец второго эшелона, только я не такой. Будем исправляться. Кто знает, может и Киндеева удастся скорректировать.

Вдоль берега озера была протоптана лесная тропинка. Люди здесь часто ходили. Рядом несколько садоводств, а озеро — это источник удовольствия. Покупаться, да и просто посидеть на берегу с удочкой для многих мужчин прекрасное времяпрепровождение. Для соседней детворы это место постоянных игр. Ведь наступили летние каникулы и детей привезли к бабушкам и дедушкам отдыхать. Удивительно, как в таком проходимом месте кто-то совершил убийство, да бросил тело на видном месте. Надо во всем разобраться. Киндеев не понятно, чего киснет, да недовольные рожи строит. Если тебе так не нравится работа, то зачем ты на ней работаешь. Иди в другое место, где тебя все будет радовать. Разве это не очевидно.

Тропинка вывела нас из леса на широкий песчаный пляж, исчерченный схематичными изображениями танков, самолетов и заградительных сооружений. На поляне стояли трое мальчишек, одетых практически одинаково — шорты, футболки, да сандалии на босу ногу. Они стояли молча и смотрели куда-то в сторону ивовых кустов, словно заколдованные. Боялись мертвого тела. Вполне понятная реакция. Нас прежде чем пустили в первый бой, где я увидел мертвецов, долго психологически к этому готовили, но все равно не все из наших ребят стойко это восприняли. Несмотря на то, что мы были в бронированных костюмах с шлемами, несколько человек все-таки блеванули прямо себе в шлем. Что делать, такова жизнь.

— Здравствуйте, граждане. Старший лейтенант милиции Валерий Иванович Ламанов. Можно просто Валерий Иванович.

Я машинально отдал честь правой рукой к виску и, увидев недоуменные взгляды ребятни, да самого Киндеева, понял, что делаю, что-то не так.

«К пустой голове руку не прикладывают» — подсказал Тень.

Вот на таких мелочах разведчики глубокого внедрения и раскалываются.

— Идрис, фуражку забыл, —

Мальчишки расслабились. Киндеев продолжал смотреть с подозрением.

— Кто такой идрис? — спросил он.

— То же самое, что и черт, только по-сенегальски, — продолжал я выкручиваться. — Решил, от мата избавиться. Надоела зараза. Вот слово-замену придумал.

Киндеев не выглядел интеллектуалом-энциклопедистом-полиглотом, который знает, как «черт» будет по-сенегальски. Его удовлетворили мои объяснения, и он переключился на мальчишек.

— Показывайте давайте, где тело зарыли⁈

Мальчишки тут же напряглись.

— Нигде мы ничего не зарывали, — наперебой стали они оправдываться.

— Мы ее случайно нашли.

— Мы тут в ножички играли.

— А она там лежит.

— Показывайте, давайте, — приказал я.

Иван оказался самым смелым и повел нас. Остальные остались на пляже.

Женщина лежала на берегу. Молодая, в районе тридцати лет, темноволосая, одетая в скромное серое платье, лицо с правильными чертами, но при этом простое, ничем не примечательное. Лицо девушки-простушки, да к тому же еще и не накрашенное. Похоже, кто-то из местных отдыхающих. Зачем в саду-огороде марафет наводить. В ушах простые золотые колечки. Левая рука неестественно вывернута, но не сломана. Девушка лежала на животе и словно пыталась что-то спрятать за спиной. Лицо повернуто в сторону озера, глаза широко открыты, смотрят без испуга, а скорее с любопытством. На ногах не было обуви. Вот это странно. Она сюда что босиком пришла? Стопы ног чистые, не похоже, что она по лесу босиком бегала. Дождя конечно давно не было, но ноги все равно бы испачкались. Но самое странное заключалось в другом. Из спины девушки торчал ивовый кустик. Судя по тому, что он не успел завять, срезали его совсем недавно. Непосредственно прямо перед убийством. Платье на спине девушки было пропитано кровью.

— Идрис, полный идрис, — пробормотал я себе под нос.

Меня никто не услышал.

Картина вырисовывалась следующая. Неизвестный, с невыясненными целями напал на неизвестную девушку. Зарезал ее, рана колото-резаная, после чего срезал ивовый кустик и аккуратно вставил в рану. Зачем он это сделал? Похоже знает только его воспаленное воображение. Случайное это убийство, или они были знакомы? Очень много белых пятен. Но это всегда так в самом начале следствия.

— Леший, ты чего задумал? — спросил подошедший Киндеев.

— Работаю я, Федя, работаю, — ответил я.

— А какого хрена ты работаешь. Это не наша земля. Надо местных вызывать. Это их работа. Мы тут должны только оцепление организовать, да никого не подпускать. Мальчишек опять же надо все данные записать, чтобы потом опера могли с ними побеседовать.

— Вот ты этим и займись, — сказал я.

Киндеев что-то буркнул недовольно, отошел от меня к Ивану. Вместе они вернулись на пляж к другим парням.

Мне не давало покоя тело. Мертвецов на своем веку я насмотрелся досыта, так что мертвым телом меня не удивишь. Но тут было что-то не так. И даже не ивовый куст, торчащий из спины. Интересно, какой смысл в этом кусте? А то что смысл был, я в этом на сто процентов был уверен.

Складывалось впечатление, что убитая не сопротивлялась. Сама добровольно легла на землю, сложила руки за спиной и позволила себя дырявить, при этом не издав ни звука. Слишком уж безмятежным был ее вид. Это меня напрягало.

Мне бы сейчас стандартный рабочий чемоданчик Стража, я бы эту историю за пару часов распутал, да к самому порогу убийцы вышел бы с полным набором доказательств. Труп обследовал бы модуль «патологоанатом», окружающую среду исследовал бы модуль «следопыт», след убийцы нашел бы модуль «легавая», а модуль «хроноскопа» воссоздал бы всю картину преступления до мельчайших подробностей.

Но, идрис меня разбери, я находился в мире, где никто даже не подозревал о современных способах ведения следствия. У них не было никаких продвинутых модулей для сбора улик и доказательств. Здесь все по старинке. Падай на землю и ползай, пока не изучишь каждую травинку и веточку с увеличительным стеклом. Да к тому же мальчишки, хоть и боялись тела, все-таки изрядно натоптали на поляне.

Ладно, послушаю Киндеева. Это не моя головная боль, пусть у местных следаков носки потеют от работы. Но я все же внимательно осмотрел место преступления и не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться.

Вернулся Киндеев — злой, встревоженный.

— В округе ни у кого телефона нет. Придется спускаться в военный городок. Там позвоню во Всеволожск. На это мне полчаса надо. Я бы на машине поехал, но уже выпил. Поймают гайцы, дырок наделают, не посмотрят на погоны. Так что извиняйте дяденька, придется потерпеть.

— Иди. Я буду ждать здесь.

— Не знаю, кто прибудет первым — я или местные. В общем, не скучай.

И Киндеев полез через кусты к тропинке — неуклюже и раздраженно. Он злился на себя, на меня, на Ивана, которого черт вынес к нам на поляну, на мертвую девушку и её убийцу за то, что мы все испортили такой душевный отдых на природе. Бездушные мы все скотины, красноречиво говорила спина Киндеева.

Я решил время не терять, и еще раз осмотреть место преступления.

Тело я не трогал. Пусть им эксперты занимаются. К тому же я сейчас не на службе. меня больше интересовало место преступления и его окрестности. Девушка одета нарядно, словно в город собралась, но до ближайшей автобусной остановки далеко. Что же она, идрис ее побери, делала в лесу. Но сколько я не ползал по кустам, выискивая какие-либо улики, ничего не нашел. Телепортировали ее сюда что ли? Но это невозможно, здесь еще не знают этой технологии. Закончив поиски, я сел на поваленное дерево и стал ждать. Через час с небольшим вернулся Киндеев. Выглядел он злым и уставшим. Так долго планированный отдых накрылся медным тазом. Толком и посидеть не успели.

— Дозвонился во Всеволожск. Доложил о найденном мертвом теле, — сообщил он.

— И что сказали? — спросил я.

— Сказали ждать. Никого к месту преступления не подпускать. Скоро приедут.

Ждать пришлось полтора часа. Время у них тут понятие относительное. На удивление Киндеев все время молчал. Сначала он просто смотрел на озеро, на другой берег, а затем лег на землю и задремал. Я с облегчением вздохнул. Разговаривать совсем не хотелось. Но спать рядом с мертвым телом, как Киндеев я не мог.

Время тянулось медленно, но вскоре послышался шум в кустах и громкие голоса. И на поляну к мертвому телу вышли человек десять. Большая часть была в милицейской форме,

К нам направился полный седой мужчина в застегнутом, не смотря на жару, на все пуговицы кителе.

— Старший следователь Всеволожского Уголовного розыска майор Потапов Сергей Ильич, — представился он.

Сначала представился я, так как был в форме. Затем Киндеев.

— Вы нашли тело? — спросил следователь Потапов.

— Тело нашли местные мальчишки. Мы записали их данные. Вы можете их в любой момент допросить. Они из соседнего садоводческого товарищества, — ответил я.

— А вы как здесь оказались? — с подозрением уставился на меня следователь.

— Товарищ майор, у меня здесь рядом дача. Валерий мой друг и сослуживец. Мы приехали шашлыки пожарить, да культурно отдохнуть. — затараторил Киндеев

— Отдохнули? — перебил его следователь Потапов.

— Вы знаете как-то не получилось, — ответил Киндеев.

— Плохо.

Уж не подозревает ли нас следак. С какой стати ему нас в чем-то подозревать. Хотя конечно есть подозрительные места в этой истории. Двое сотрудников милиции случайно жарили шашлыки рядом с местом преступления. Это прямо как в классических детективах. Если случилось где убийство, то главный герой сыщик будет обязательно поблизости. Сам бы себя заподозрил, на всякий случай. Откуда я знаю, что такое классический детектив? Опять Тень развлекается?

— Вы место преступления осмотрели? Нашли что-нибудь интересное?

— Нет. На удивление ничего нет. Такое чувство, что тело сюда принесли. Ни травинки, ни веточки. Все чисто и нетронуто.

— Хорошо. Мы тут все осмотрим. Сейчас наш сотрудник опросит вас, все запишет, после этого вы можете быть свободны. Но будьте готовы, что мы в любой момент вызовем вас для дачи показаний.

Я со всем согласился. Сотрудником оказался совсем мальчишка, младший лейтенант, только-только из школы милиции. Мы расположились на бревне рядом с мертвым телом. Он достал из папки протоколы допросов свидетелей. Подробно опросил меня, затем Киндеева. Все тщательно записал, после чего мы подписали «с моих слов записано верно» и поставили подписи. Лейтенант спрятал протоколы в свою папку и сказал, что мы можем быть свободны.

Мы ушли, оставив позади спецов, которые исследовали место преступления, все движения свои протоколируя.

Мы шли к даче молча. Уже начало темнеть. Вошли на территорию садоводства с одинаковыми одноэтажными домиками с косыми крышами. Дача Киндеева ничем не отличалась от соседних, только стены окрашены в желтый цвет, когда у соседей домики были голубыми. Люська сидела в гамаке и читала книжку. Увидев нас, она вскочила, бросила книжку в гамак и направилась нам на встречу.

— Что так долго? Я уже переживать начала.

— Ты же знаешь, следственные мероприятия вещь не быстрая, — ответил Киндеев. — Жрать хочу.

— Сейчас я шашлыки на сковородке разогрею, — сказала она и скрылась в доме.

Перед домом стоял деревянный самодельный стол и две скамьи. Я сел за него. На улице тепло и уютно. На удивление нет комаров. Память Тени подсказывала мне, что комаров в это время года в Ленобласти всегда полно. Житья от них нет. Вероятно, ночью высосут досуха. Киндеев сходил в дом и вернулся с бутылкой портвейна и двумя стаканами. Он наполнил стаканы. Я взял свой, и мы немедленно выпили.

— И часто у вас тут людей убивают? — спросил я.

— Да никогда такого не было. Место тихое. Народ чужой здесь не ходит. Садоводство у нас офицерской, от МВД все участки. Я за этой дачей в очереди несколько лет стоял. Так что даже не знаю, что и думать, — ответил Киндеев.

— А девушку эту раньше видел?

— Никогда не видел. Не местная она. Это точно. Может кому в гости приехала.

— Надо бы по садоводству народ поспрашивать? Может мы найдем, кто она и откуда? — предложил я.

— Чего это у тебя служебное рвение в отпускное время проснулось? — с подозрением уставился на меня Киндеев.

— Поможем следствию. Может девушку сейчас ищут кто из знакомых. Беспокоятся.

— А мы им расскажем, что беспокоиться уже поздно. Мертвым все равно не поможешь? — сказал Киндеев.

— Ох не любишь ты работать, как я погляжу.

— За бесплатно не люблю. Не наша эта земля. Всеволожские пусть носом землю роют.

— Как же не ваша, если ты тут живешь? Дача тут у тебя. А может, мы что важное узнаем, что поможет предотвратить следующее преступление, — сказал я.

— Какое такое следующее преступление? — вытаращился на меня Киндеев.

— Гипотетическое.

— Какое? Какое? Странно ты рассуждаешь. Очень странно. Тебя там в отпуске, что подменили? — предположил он.

Я на мгновение напрягся. Киндеев что-то чувствует, но объяснить не может.

— Ты раньше за перевыполнением плана не гнался.

— Так тут же не план, тут в твоем садоводстве девушку убили, — возразил я.

— Ладно, — сдался он.

Киндеев налил еще по стакану. Мы выпили и пошли по садоводству народ расспрашивать. Люська, увидев, что мы уходим, выскочила из дома:

— Куда это вы на ночь глядя собрались? Мясо уже на столе.

— Мы быстро. Сейчас вернемся. Сходим, так сказать, для успокоения совести, — ответил ей Киндеев.

Садоводство «Красная звезда» было не большим. Всего двадцать домов. Половина уже была построена. Другая половина еще строилась. Так что и людей, что ночевали в садоводстве, было всего семей десять. Мы прошли каждый двор, везде задавали вопросы о девушке в сером платье, но никто о ней ничего не знал. Она явно не гостила ни у кого в этом садоводстве.

— Тогда получается это «деятелей искусств» гостья. Раз не наша', — сказал Киндеев.

— В смысле?

— Ближайшее садоводство деятелей искусств, там всякие театральные актеры дачи имеют. Но сейчас там тоже людей не много. Только недавно строиться начали. Но туда мы не пойдем, — твердо заявил Киндеев, предупреждая мои розыскные порывы.

— Время позднее. Пошли ужинать, — согласился я.

Когда мы вернулись, на уличном столе уже стояли тарелки, кастрюлька и сковородка. Люська отварила картошки, с грядки нарезала свежей зелени и ждала нас. Мы сытно поели, допили бутылку портвейна и осилили еще одну, и разбрелись по койко-местам. Люська

Но спал я плохо. Снились мне тяжелые, страшные сны из моего прошлого, где я в составе десантного отряда штурмую садоводство Киндеева. Я хочу найти и покарать убийцу девушки в сером платье, но местные жители не хотят со мной сотрудничать. Вместо этого открывают огонь из плазмоганов по моим людям. Мы идем от двора к двору, зачищая все на своем пути. Деревянные домики вспыхивают один за другим, но их не становится меньше. С каждым новым шагом нам все труднее и труднее. Сопротивление противника нарастает. Если к нам не придет подкрепление, то мы погибнем здесь все как один.

Мои верные братья по оружию — Тощий, Таракан, Батюшка и Дырокол, вот и все, кто выжил в этой мясорубке. Мы уже отчаялись дожидаться подкрепления, когда на нас со всех сторон посыпались идрисы, и мы уже не в киндеевском садоводстве, а на одной из каменистых, безжизненных планет сражаемся за процветание родной Империи.

Я проснулся рано утром. Солнце уже светило. Переливчато заливались пением птицы. Шумел ветвями деревьев ветер. Голова болела.

Я встал, разделся по пояс и умылся в рукомойнике, что висел на улице над мойкой. Удивительно интересная конструкция — железный бачок, окрашенный в голубой цвет, с висящий внизу металлической палочкой. Когда эту палочку приподнимаешь вверх, то из бачка льется вода, а стоит ее отпустить, вода прекращает литься. Эта игрушка мне понравилась, и я как мальчишка бил по палочке и плескал водой на лицо и на грудь. Наигравшись, я вытерся полотенцем, оделся. Киндеевы еще спали, и я решил прогуляться до озера, посмотреть, что сейчас творится на месте преступления.

Ранним воскресным утром садоводство спало. Мне по пути не встретилась ни одна живая душа. Я дошел до озера. Найти вчерашнее место преступления не составило труда. Трава вокруг в радиусе нескольких метров была вытоптана, но других следов пребывания следственной группы не было. Не было даже намека на мертвое тело.

Зачем я вернулся? Чтобы проверить одну мысль. Не давала мне покоя веточка ивы, посажанная в рану. Я попытался найти место, где она была срезана. Обошел все вокруг, но так ничего и не нашел. Конечно, лес большой и найти место среза нереально, хотя я и надеялся, что мне повезет. Но мне почему-то казалось, что убийцы принес веточку с собой. Я дошел до пляжа, где мы жарили шашлыки, искупался и вернулся на дачу.

Приехал я домой к вечеру. По дороге домой зашел в магазин за продуктами. Завтра у меня первый рабочий день на службе, поэтому надо подготовиться. Я приготовил себе макароны с сыром, с тарелкой ушел к себе в комнату, включил телевизор. Я думал, что телевидение расскажет мне что-нибудь полезное о новом мире. Но смотреть особо нечего было. Всего три канала. По первому каналу шел какой-то концерт с хоровым пением. По второму каналу показывали «Пиквикский клуб». На просмотре этого фильма я и остановился.

Я вспомнил, что обещал вернуть какую-то музыкальную кассету Киндееву. Принялся ее искать. И среди виниловых пластинок с советской эстрадой я нашел несколько компакт-кассет, одна из них и была нужная мне. Я решил послушать, Киндеев же будет спрашивать. На подоконнике стоял магнитофон «Электроника 311». Я поставил кассету и включил ее. Из магнитофона зазвучала гитара и послышался голос.

Прощай, детка! Детка, прощай.

И на прощанье я налью тебе чай,

Я позвоню по телефону, закажу тебе авто,

И провожу до двери, и подам тебе пальто,

И поцелую невзначай,

И прошепчу: «Прощай, детка, прощай!»[1]

Я выключил телевизор, сел напротив магнитофона в кресло и стал слушать. Я сам не заметил, как заснул.

[1] Слова и музыка Майкла Науменко

Глава 5

Первый день на службе дался мне тяжело. Я очень смутно представлял, что мне делать. Тень, конечно, все знал, ведь для него это была привычная текущая работа, которой он раньше занимался изо дня в день, а я вот стал гореть, как штурмовик под перекрестным огнем идриса. Признаться честно, чуть было не запаниковал. А потом сказал себе, гаси панику прямым огнем плазмогана, будем вести себя осторожно, как разведчик на минном поле. Надо осмотреться и действовать по обстоятельства. И ведь самое примитивное на чем я чуть было не засыпался, а Тень решил постоять в сторонке и сделать вид, что он тут не при чем, это я не смог узнать свой рабочий стол. В кабинете, куда мы пришли утром с Киндеевым, было пять рабочих столов, и никто за ними не сидел. Киндеев тут же занял свое место, а я остался стоять по центру комнаты, как штурмовой танк без топлива.

— Валера, кончай тупить, ты же не тормоз на «Жигулях», — сказал вошедший в кабинет незнакомый мне молодой человек.

Я уже хотел было поставить его на место. Я не давал ему право вести себя так панибратски со мной, но Тень подсказал, что это лейтенант Карим Саулов, и мы с ним уже года три как работаем вместе и приятельствуем, поэтому он может так ко мне обращаться.

Саулов упал напротив Киндеева, взял папку, что лежала у него сверху на стопке папок и документов и бросил на соседний стол со словами:

— Ознакомься, почитай. Это Старик тебе дел навешал, пока ты в отпуске чалился.

Вряд ли лейтенант стал бы папками по чужим столам раскидываться, так что теперь я знал свое место. Я радостно плюхнулся за рабочий стол, снял фуражку и положил ее слева от себя. Я притянул бумажную папку с надписью «Дело» и развязал бумажные завязки.

Я, конечно, не ожидал, что у местных стражей порядка рабочие места будут оборудованы современными компьютерными терминалами. Я же видел по какому архаичному видео прибору местные люди смотрят телевидение. Но я все же ожидал ретро компьютеры, на которых буду листать дела, осуществлять мониторинг баз данных. Вместо этого передо мной стояла железная бандура с множеством клавиш, каждая из которых была подписана буквой или цифрой.

Тень тут же подсказал мне, что это пишущая машинка и в ближайшем обозримом будущем, лет так -цать до пенсии или до последней шальной пули, мне предстояло печатать на ней рапорты и отчеты, докладные записки и протоколы, и множество всяческих бумаг, из которых состоит львиная доля работы милиционера.

Я даже застыл над раскрытой папкой, пораженный в самое сердце

Стоп! Я уже применяю сравнения, присущие новому миру. На моей родине ничего подобного традиции ставить на Новый год елки или какие другие деревья с украшениями, не было. Кажется, я начинаю немного обживаться. С одной стороны это хорошо. С другой стороны, я хочу найти способ вернуться. И если такой способ есть, то я обязательно им воспользуюсь.

Я принялся изучать выданные мне дела. В папке их оказалось три и стоило мне начать читать, как я понял, что мне сгрузили самый нафталин, который нашелся в конторе. Еще одно часто употребляемое словечко моего предшественника. Тень ехидно хихикнул и отступил куда-то в самую глубину сознания, откуда продолжал наблюдать за моими потугами вжиться в роль советского милиционера.

Друзья и коллеги увлеченно занимались своими делами. Киндеев листал толстую папку с желтыми листьями, время от времени что-то выписывал себе, затем бросал эту папку и хватал следующую. Саулов разбирал завалы бумаг на столе, изучая каждый листок и сортируя их на несколько стопок.

Я решил, что во всем разберусь сам. Спрашивать советов у товарищей нельзя, потому что вопросов у старшего лейтенанта милиции Валерия Ломанова быть не может, поскольку он сотрудник опытный, на каждом вопросе собаку съел, «если повар нам не врет», как поется в известной песне.

Я тяжело вздохнул и углубился в чтение, стараясь не отвлекаться на посторонние мысли.

Первое дело было об убийстве. В одной из коммунальных квартир Московского района на улице Варшавской был найден труп мужчины сорока восьми лет с колото-резаными ранами. Убитого звали Шведов Михаил Егорович. Трудился он на мясоперерабатывающем заводе имени С. М. Кирова в цеху косторезов.

Из рогов и копыт убитых животных в этом цеху изготавливались художественные изделия и сувениры для нужд населения: расчески для волос, спицы для вязания, сувенирные статуэтки, брелоки для ключей и множество всяких других изделий.

В комнате Шведова был учинен форменный беспорядок, возле батареи стояли четыре пустые бутылки из-под водки «Столичной», на столе стояла початая бутылка водки и один граненный стакан.

По всем данным осмотра выходило, что мужик пил один и гостей у него в доме не было. Но вот только кто-то убил его, не мог же мужик сам себя до полной смерти ножиком истыкать.

Орудие убийства, простой кухонный нож с пластиковой, чуть оплавленной ручкой, лежал на полу возле тела. Дактилоскопическая экспертиза показала отсутствие каких-либо отпечатков пальцев на ноже.

Но тут как раз все понятно, убийца просто стер с ножа все отпечатки, иначе хотя бы отпечатки хозяина остались.

Под кроватью убитого была найдена коробка с книжками и папками, в которых находились машинописные распечатки художественных произведений, среди которых были «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Гадкие лебеди» А. и Б. Стругацких и «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына.

Да если бы товарищ косторез и выжил после того как его так основательно порезали, то вполне мог загреметь на крытую за хранение запрещенной литературы.

«На крытую» — я зацепился за новое для себя слово, которое всплыло из памяти Тени. Так заключенные тюрьму называют с закрытыми на все замки камерами.

В деле так же находились протоколы допросов жильцов коммунальной квартиры, где проживал убитый Шведов. Три человека, две женщины предпенсионного возраста и молодой человек восемнадцати лет. В целом все показания были идентичными. Убитого Шведова соседи характеризовали, как положительного гражданина, тихого, незлобивого, отзывчивого, готового всегда прийти на помощь в трудную минуту. По словам соседей, убитый увлекался рыбалкой и велосипедом. Все выходные проводил где-то за городом, когда возвращался, то рассказывал, что катались по местам боевой славы с товарищами по мастерской.

То их к Лемболовским твердынями заносило, то они катались к деревне Большое Заречье, которую еще называли Русской Хатынью.

В общем, человек вел активный образ жизни. При этом очень любил свою работу, к которой как к работе не относился. Для него это была целая жизнь. Дома он тоже что-то постоянно мастерил, вытачивал, да раздаривал друзьям и соседям.

В протоколах даже значилось, что соседи показывали следователю подаренные сувениры из костей животных. Даже была приложена фотография — овальная брошь, внутри которой был вырезан олень, питающийся листьями неопознанного дерева.

Я несколько секунд рассматривал фотографию. Надо сказать, что никакой особой художественной ценности в этой броши не было. Можно было предположить, что Шведов применял свое мастерство в ювелирном искусстве, и на дому делал изделия из золота и серебра на продажу и за это его убили. Но никаких доказательств этой версии не было.

Из показаний соседей было ясно, что убитый любил выпить, но при этом в гости к нему никто не ходил. В день убийства у него тоже никого не было. По всему выходило, что-либо он сам себя истыкал до смерти, что совершенно невероятно, либо его убил человек-невидимка, что тоже никак не вязалось с реальностью.

В деле также был протокол допроса двух сослуживцев убитого — Игоря Петровича Боярова или Ивана Витальевича Бубнова. Оба косторезы, как и Шведов, и вот что удивительное, они давали нелестную характеристику своему коллеге: грубый, необязательный, себе на уме, единоличник, заботится только о собственной выработке и о своем кармане, на коллектив ему плевать. Какой-то двуликий идрис по показаниям выходил.

Еще в деле был протокол вскрытия тела, но тут ничего интересного, банальщина, не за что зацепиться. По всем показаниям убитый был здоров, как бык, и смерть не могла наступить по естественным причинам. В общем, дело нераскрыто, в нем еще копаться и копаться. Пока что ни одной зацепки, кроме запрещенной литературы, да только вряд ли его за чтение убили.

Я отложил дело Шведова в сторону и взялся за другое. Второе дело тоже было об убийстве. Но тут вроде все было попроще. Никаких тебе людей-невидимок и двуликих идрисов. В отдельной квартире на Московском проспекте был найден убитым профессор истории Яков Пульман. Об убийстве заявила его жена, которая вернулась поздно вечером в воскресенье с дачи и обнаружила тело. Обычно они ездили на дачу вместе, но в эти выходные профессор заявил, что ему надо поработать над новой статьей, которую он готовил для издания в следующем выпуске журнала «Вестник истории».

Пульман помимо научной деятельности, преподавал в Ленинградском университете имени А. А. Жданова на кафедре «Всеобщей истории».

При осмотре места преступления, было установлено, что Пульман перед убийством

Под подозрение тут же попала жена. Вернувшись с дачи, она застала своего благоверного в постели с любовницей и воспламенилась священным гневом, в порыве которого убила мужа двумя ударами ножа в район сердца. Но тут правда был один хрупкий момент. Трупа любовницы в квартире не нашли. А ведь логично, что если решилась зарезать мужа за измену, то тут же прикончить и его любовницу. Терять то все равно нечего. А так получается жена дала ей одеться и спокойно покинуть квартиру. Или она застала мужа уже после ухода любовницы, а он не успел замести за собой следы адюльтера. В общем тут есть к чему и как копать, в деле имеется определенная перспектива к раскрытию.

Помимо убийства в доме была совершена кража. Были украдены видеомагнитофон фирмы «Грюндик», производства ФРГ, который профессор Пульман привез из заграничной командировки, а также ряд драгоценностей, полная опись со слов жены профессора прилагалась к делу.

Третье дело было о краже. Обворован был магазин «Спортовары». За несколько дней до этого преступления в магазин поступила партия велосипедов «Пионер». Их раскупили моментально, как и дефицитные акустические гитары, также недавно привезенные. В магазине в сейфе скопилась солидная выручка, которую ночью неизвестные вынесли, отключив сигнализацию и вскрыв служебную дверь. Дело было только открыто, поэтому по нему было мало сведений. Только протоколы осмотра места преступления, список украденного. Воры помимо денежных средств вынесли со склада две гитары, отложенные сотрудниками по распоряжению директора магазина. Так что тут можно было копать и копать. Поле, просто напаханное для следствия.

Я раскрыл блокнот, который нашел тут же на столе, пролистал его, не нашел ничего стоящего внимания. И на первой чистой странице набросал план дальнейших действий. По первому делу у меня пока имелось смутное представление, как действовать. Единственное, что мне не нравилось и за что можно было уцепиться, это за противоречие в характеристиках убитого. Получается он дома был прямо таким положительным персонажем, в то время как на работе превращался в кулака-единоличника, если пользоваться старой революционной терминологией.

Я записал, что необходимо провести повторный опрос свидетелей по делу, а также опросить дополнительных свидетелей из числа сослуживцев.

По второму делу, я записал, что необходимо установить личность любовницы профессора Пульмана. Для этого нужно было опросить людей на кафедре из числа преподавателей и студентов профессора. Также нужно объехать комиссионки и узнать, не сдавал ли кто в последнее время на продажу видеомагнитофон фирмы «Грюндик». Также нужно подергать скупщиков краденного по тому же самому вопросу и подпольных ювелиров, не пытались ли им продать драгоценности профессорской жены.

Были там уникальные изделия, такие как золотая брошь с оленем, кушающим листья с дерева. Кстати, копию такого изделия из кости делал убитый Шведов. Удивительное совпадение.

По третьему делу у меня пока особых мыслей не было. Я записал, что надо съездить на место преступления и осмотреть его повторно уже лично. Доверять памяти Тени, который не торопился делиться со мной информацией, я не мог. После этого надо провести опросы сотрудников магазина, а дальше уже действовать по обстоятельствам.

Один схожий момент я сразу отметил во всех трех делах. Первоначально их вел другой сотрудник — младший лейтенант милиции Олег Кравцов, но по каким-то причинам дела у него забрали и передали мне. Понять бы еще почему так получилось, но спрашивать у Киндеева я не хотел. Вдруг этот Кравцов погиб при исполнении служебных обязанностей. Тень об этом знает, но не делится. И я буду выглядеть глупо и подозрительно. Не хотелось бы мне в первые дни службы вызывать подозрения.

Я решил начать со второго дела, съездить в университет и поговорить с коллегами и учениками профессора Пульмана. Я сложил необходимые мне документы в коричневый служебный портфель, с которым предыдущий «Я» разъезжал по работе: пустые бланки протоколов и шариковые ручки, сразу несколько, вдруг писать не будут, как дверь в кабинет открылась и вошел майор Горностаев. Он посмотрел на меня с сожалением и сказал:

— Полковник Косарев ждет вас у себя.

Я направился на ковер к начальству. В этом мире это так называется. У нас же говорили вызывают на прожарку идрисов. Столь срочный вызов явно не сулил мне ничего хорошего, тем более в первый день после отпуска. Утром была пятиминутка оперативки. Старик выслушал отчеты оперативников по текущим делам, одобрил намеченные планы оперативно-розыскной деятельности и всех отпустил. Но ко мне у него видно остались вопросы.

Лев Петрович Косарев был старым матерым оперативником, прошедшим все этапы карьерной лестницы. Он начинал еще простым участковым в блокадном Ленинграде, гонял спекулянтов и мародеров, участвовал в поимке знаменитого Антиквара, который промышлял убийствами с целью завладения старинными произведениями искусств и антикварными предметами быта. Получил личную благодарность «За отличное несение службы», когда собственноручно поймал диверсанта, который при задержании оказал вооруженное сопротивление. Косареву все равно удалось его скрутить, хотя он и получил серьезное ранение.

Много дел было на счету у полковника Косарева, во многих громких расследованиях он участвовал, но к своим пятидесяти восьми годам отказался от движения по карьерным рельсам из Ленинграда в Москву, а остался в родном Московском районе, где ему было все до боли любимо, знакомо.

Старика все уважали. Он считался непререкаемым авторитетом, хотя и был строгим начальником. Только вот у Валеры Ламанова отношения с ним не очень складывались. Старик был строг ко всем и в первую очередь к себе, а Леший относился к службе как к необходимой обязанности, как к источнику заработка. В общем на первые места не рвался, но и в неудачники статистики раскрываемости не падал. Тащился по жизни середнячком, на глаза начальству не лез.

Я вошел в кабинет Старика, предварительно постучавшись. Лев Петрович сидел за рабочим столом, покрытым зеленым сукном. К его столу примыкал еще один, более длинный стол для совещаний, состыкованный буквой «Т». Перед полковником стояли два телефона: один черного цвета, один белого. Над его головой висели портреты Железного Феликса и Леонида Ильича Брежнева.

Сам Лев Петрович был человеком солидной внешности: короткие седые волосы, густые бакенбарды того же цвета и с проседью усы, болотного цвета глаза и ямочка на подбородке. Увидев меня, Старик отложил в сторону ручку и указал мне на стул слева от себя.

— Присаживайтесь, Валерий Иванович.

Я послушно уселся и уставился на командира, предчувствуя надвигающуюся грозу.

— Напомни

Его вопрос поставил меня в тупик. Не сомневаюсь, что Ламанов легко бы ответил, вспотел бы от нервного напряжения, но ответил. Только я не Ламанов, в моей памяти этой информации не было, а Тень не спешил делиться ею. Он вообще спрятался, залег на дно сознания, откуда наблюдал за всем происходящим с любопытством кинозрителя.

— Можешь не затрудняться. Я тебе сам напомню.

Старик поднял листок, что лежал перед ним, взял левой рукой очки и, не надевая их, сквозь стекла прочитал:

— Общее количество дел двенадцать. Семь закрыто, при чем три дела за отсутствием состава преступления, два вот только сегодня прокуратура вернула нам на доследование. Остальные в разной степени готовности. И сегодня у тебя прибавилось дел. В общем, эффективность работы очень сомнительная. Как жить дальше будем, товарищ Ламанов? Дела, которые вы закрыли за отсутствием состава преступления, мягко говоря выглядят сомнительно. Такое ощущение, что вы искали причины для того, чтобы их закрыть. Не хотелось вам возиться с ними, вот и закрыли. На вас поступают регулярно жалобы от граждан, которые вовлечены в расследования порученных вами дел. Есть жалобы от потерпевших, которым вы отказали в законном праве на правосудие. Плохо работаете, товарищ Ламанов. Настолько плохо, что не ровен час вами заинтересуются в прокуратуре и проведут соответствующую проверку. Валерий Иванович, я давно вас знаю. Безусловно, не всем нужно быть гениями сыска, но все же служебное рвение нужно проявлять в должном объеме, а не так, спустя рукава, как вы служите.

Вот и досталось мне по самую обойму за чужие прегрешения. А чего я ожидал, занял чужое тело, так расхлебывай полной ложкой все, что это тело начудило до тебя. И что самое обидное, что заслуженно. Прежний Ламанов был еще тот лежень, но меня такой расклад не устраивал. Если уж я попал в этот мир, то надо оправдать свое попадание. Принести пользу людям, да и просто развлечься как следует. Ведь просто так жить-поживать от телевизора к бутылке, это же жуткая скукотища.

— Я вас понял, Лев Петрович, больше такое не повторится. Возьмусь ум, так сказать, и все дела закрою в срок и качественно, — отрапортовал я.

— Ты лучше горячку то не пори. Со сроками не гони. Главное, чтобы дела были закрыты, так что не подкопаешься. Нужно, чтобы не циферка в отчете красивая была, а, чтобы преступник понес заслуженное наказание, — Старик сделал длинную паузу, затем продолжил. — Это я тебе распорядился дела Кравцова передать. Для тебя это повод исправить свое пошатнувшееся положение. Он рьяно за них взялся. Говорил, что у него есть нужные зацепки и скоро он выйдет на преступников. Но дело довести не сумел. Как сам знаешь, погиб при исполнении.

Косарев взял стоящий на столе графин, налил себе в стакан с подстаканником воды и выпил до дна. Я следил за его лицом, чувствовал, что он что-то не договаривает. Хорошо, что, хотя бы одна тайна прояснилась. Младший лейтенант Кравцов погиб при исполнении задания. Интересно какого задания и нету ли тут связи с теми делами, что он расследовал.

— Возьми у лейтенанта Ткач дело Кравцова. Изучи обстоятельства его гибели. Мне кажется, что его смерть взаимосвязана с делами, которые он вел. Сможешь все это соединить, распутать и найти преступника, честь тебе и хвала. Тогда проси, что хочешь, в рамках гражданского и уголовного кодекса, конечно.

— Я все понял, Лев Петрович. Разрешите преступить к исполнению задания?

— Преступай. И еще, Леший, запомни, я очень верю в твои силы. В тебе скрыт большой потенциал. Только ты почему-то толи стесняешься его, толи бежишь от ответственности. Прекрати убегать и впрягайся в дело. Кто будет улицы от преступников чистить, если не ты.

Старик назвал меня Лешим, то есть не формально обратился, словно мы старые друзья-товарищи. Пытается достучаться до сознания Ламанова, взять его, так сказать, за совесть и встряхнуть как следует. Хороший метод. Жаль только Старик не знал, что Ламанов до всех этих речей равнодушен был. Его не прошибить. Он считал, что главное это работать на себя, так чтобы самому жить в шоколаде, остальное хоть трынь-травой обрасти. И ведь он так и жил. Я тут же почувствовал, как напрягся Тень, похоже я нашел какую-то страшную его тайну. Что-то, чего он совсем не хотел, чтобы я находил. Только тайну я обнаружил, а вот раскрыть ее пока не получилось. Ладно, настанет время и для этого.

— Я все учту, Лев Петрович. Обещаю исправиться, — сказал я.

— Иди. Работай. Да переоденься в штатское. Чего ты формой перед подозреваемыми светить будешь.

Хорошая мысль, подумал я, покидая кабинет Старика.

— И запомни, последний шанс. Не справишься, переведу тебя в опорный пункт участковым, да дам самое болото, чтобы не повадно было.

Пропесочил он меня, конечно, хорошо, а самое главное, что за дело. Теперь надо оправдывать возложенные на меня надежды. Я, конечно, тоже еще тот индивидуалист. Если уж я попал в этот мир, то должен добиться в нем уважения и хорошего для себя положения. Но и про других людей, что меня окружают, никогда не забуду. Ведь если личный состав сыт и счастлив, то в следующем бою с идрисами он будет полон боевого духа и задора.

Первым делом я решил ознакомиться с делом Кравцова. Старик меня отправил к какому-то Ткачу, а я понятия не имел, кто это и где его искать. Тень тут же вынырнул из темного закоулка и подсказал. Лейтенант Ткач отвечал в нашем отделе за канцелярию, где находились как завершенные дела, так еще и не распределенные. Канцелярия находился на третьем этаже, куда я сразу и направился, но по пути меня перехватил Киндеев.

— Чего Старик от тебя хотел? — спросил он, нервно оглядываясь по сторонам.

— Да пропесочил основательно, что работаю плохо. Вот поручил новое дело. Можно сказать, срок испытательный дал. Если не справлюсь в участковые спишет.

— Да. Хреново дело. Я не хотел тебе говорить, но он на прошлой неделе тобой сильно интересовался.

— И чего не сказал? Предупрежден, значит вооружен, — отчего-то рассердился я.

— Да неудобно как-то было.

— Неудобно, это задницу пальцем подтирать. А тут надо было мне все рассказать, мы же как-никак друзья.

— Да согласен. Моя тут ошибка. Ладно, свои люди, сочтемся. И еще, Леший,

Киндеев говорил загадками. Помимо Лешего, то есть меня, Водяной еще какой-то появился, но я тут же почувствовал, как напрягся Тень. Похоже этот Водяной как-то связан со страшной тайной прежнего хозяина моего тела. Теперь я точно должен все разузнать.

— Хорошо. Надо встретиться с Водяным, значит встретимся. Договаривайся на завтра, — сказал я громко.

Начальственный голос никогда не поздно начать тренировать.

Киндеев испугался.

— Ты чего орешь то? Тихо говори.

— Хорошо. Буду шептать, раз тебе так удобно, — полушепотом ответил я.

— Значит завтра в семь вечера. Предварительно. Место у него узнаю. Куда скажет, туда и приедем. Дело хорошее обещает, прибыльное.

— Если карман тяжел, то и на душе весело, — сказал я.

Киндеев посмотрел на меня с подозрением и все же сказал.

— Странный ты какой-то, Валера, словно контуженный.

— Главное, что ты в своем репертуаре, — ответил я.

Киндеев пошел по своим делам, а я направился в канцелярию к лейтенанту Ткач.

Тень оказался еще тем подлецом. Почему он не предупредил меня, что лейтенант Ткач — это женщина, да еще какая женщина. Закачаешься.

Глава 6

Я поднялся на третий этаж и оказался в начале длинного коридора с множеством дверей. Двери время от времени хлопали, люди в форме входили и выходили. Каждый был погружен в свои дела и не замечал остальных. Иногда правда люди сталкивались, завязывались разговоры. В основном бессодержательные, обо всем на свете, намного реже по работе. Но все это была вынужденная необходимость, дань вежливости, поскольку милиционер полностью подчинен службе, у него очень мало времени для всего остального. Каждая минута у него на счету, если он конечно хороший милиционер.

Я сам удивился пафосным мыслям, которые откуда-то возникли в моей голове. Эк меня пробуравило. Всего один день на службе, а уже готов толкать лекцию на занятиях по политинформации.

В мире то как сейчас не спокойно, как сейчас мир будоражит. В Гааге вон недавно боевики из Ирландской республиканской армии убили британского посла в Нидерландах, интересно что он делал в Гааге, когда должен был сидеть в Голландии. Или вот премьер-министром Афганистана стал Хафизулла Амин. Это вот точно жди беды. Или еще вот — при разгоне демонстрации школьников, протестующих против введения школьной формы, в Центральноафриканской империи убито сто детей. Кошмар какой, даже по-нашему бресладскому миропредставлению.

Я резко остановился. Откуда в моей голове в одно мгновение появилось столько паразитирующей информации, словно кто-то меня ею сознательно бомбардирует. Я даже забыл, зачем я поднялся на третий этаж и куда направлялся. Я тут же догадался, что это происки Тени. Он почему-то не хочет меня туда пускать. Только вот куда я шел?

А в голове продолжала всплывать информация. Маргарет Тэтчер стала первой женщиной, занявшей пост премьер-министра Великобритании. В Сальвадоре партизаны захватывают здания посольств Франции, Венесуэлы и Коста-Рики.

Как страшно жить в этом мире. Стоп, хватит, Тень остановись.

Прекрати это делать, а то моя голова взорвется, а моя голова она и твоя на минуточку, так что пострадаем оба.

Тень остановился. В голове тут же прояснилось, и я вспомнил, что шел к лейтенанту Ткач. И тут меня осенило, что Тень почему-то не хочет меня пускать к этому Ткачу. Что-то там у них не чисто было в отношениях. Были какие-то шероховатости, которые он не хотел мне показывать. Но дело есть дело, да к тому же какое мне дело до стыдливости Тени. Чтобы там не натворил мой предшественник в этом теле, меня это не касается.

Я нашел кабинет лейтенанта Ткач и решительно вошел без стука. Тень поспешил спрятаться в тень моего сознания.

Лейтенант Ткач оказалась красивой девушкой лет тридцати. Правильные черты лица, пухлые смешливые щечки, карие глаза, аккуратненький, чуть вздернутый носик и пышные темные волосы, сплетенные в косу. Она мне сразу понравилась, а учитывая, что у меня как у верного имперского штурмовика, чье свободное время было посвящено только войне с идрисами, времени на женский пол почти не оставалось, то я был полностью покорен, очарован и раздавлен и не знал, что делать дальше.

Ткач изучала документы в большой серой папке и не сразу заметила мое появление.

— Какого это дядечку к нам занесло, — насмешливо сказала она, оторвавшись от документов.

— Здравствуйте, лейтенант Ткач, я прибыл, чтобы получить дело младшего лейтенанта Кравцова, — бодро отрапортовал я.

— Что с тобой, Валера, ты что устав проглотил вместе с законом о милиции? Мы же с тобой не первый день знакомы. К чему так официально? Можно просто Марина. Или ты из-за моих новых звездочек стушевался. Так пора привыкнуть. В советской милиции женщины и мужчины равны в том числе и при продвижении по службе. Будет и на твоей улице праздник.

Я стоял, смотрел на нее и не знал, что сказать. Я ведь даже имени ее не знаю, а Тень не спешил делиться информацией. Подлый трус. Хотя быть может он просто ревнует? Что-то явно было между Ткач и Тенью раньше, до моего появления.

— Я просто… Тут… Старик мне поручил… дело Кравцова… — промямлил я.

— Валера, ты сам на себя не похож. Никогда не отличался стеснительностью, а тут как мальчишка на первом свидании. Это я Марина. Ты конечно еще та скотина, но я на тебя зла не держу. Дело Кравцова значит тебе нужно.

Ткач встала из-за стола и направилась к шкафу с множеством дверей. Она открыла первую, пробежала глазами подписанные пухлые папки и вытащила одну.

— Держи. Жалко Олежку. Такой молодой, только женился, всем отделом ему на подарок скидывались, а тут такое… Представить себе не могу, что сейчас Ленка чувствует. Мы хотели к ней съездить, но мама ее Зинаида Григорьевна сказала, что еще не время. Не готова она.

Я взял папку, развязал тесемки и раскрыл ее.

Я пробежал глазами первый лист документа, посмотрел на Марину и попросил:

— Можно я у тебя тут посижу. Изучу дело.

— Сиди, сколько хочешь, — разрешила она, но я ее уже не слышал.

Я сел за свободный рабочий стол, который временно пустовал, положил перед собой дело и погрузился в чтение.

Итак, младший лейтенант Олег Кравцов вел три дела одновременно. Убийство

Я пролистал отчет судмедэкспертов о вскрытии лейтенанта. Тут ничего интересного для меня не оказалось. Какая разница сколько ребер и костей было поломано в результате двойного наезда. Куда интереснее было, что задержало Кравцова на службе. Преступник явно следил за ним. Ждал пока он выйдет из отдела, после чего ехал за ним практически до самого дома. Что же так напугало преступника, что он решился на такой отчаянный поступок? И от какого дела тянутся ниточки к убийству Кравцова?

Олег Кравцов, младший лейтенант, хорошие характеристики по службе, приличный послужной список, член партии с семьдесят восьмого года. Много раскрытых дел, хотя есть и висяки, ну, куда в нашем деле без них, но в целом безупречная репутация. Не подкопаешься.

Я попытался понять, какие отношения меня связывали с Кравцовым. Ну, не совсем меня, а Тень, но все же. Память с трудом, но отдавала свои секреты. Тень из тени сознания сопротивлялся, видно обиделся на то, что Марина меня ласково встретила. Ну, что поделать. Я тут не при чем. Если бы он в свой отпуск не стал так яростно пить, то у меня не было бы никаких шансов занять его место. Интересно, а почему вдруг Тень стал так сильно пить. Вроде за ним раньше не замечались проблемы со спиртным. Надо будет в этом вопросе покопаться основательно. Что-то тут было не так. Но вернемся к Кравцову.

На службе он задержался, потому что писал отчет. Кажется, я видел этот отчет в деле костореза Шведова. Там было о посещении места работы убитого, цеха косторезов на мясоперерабатывающем заводе имени С. М. Кирова. Осмотр рабочего места Шведова, его работ, беседы с его коллегами по цеху, с другом Афанасием Туровым. Странно, в отчете было написано, что Кравцов встречался с Туровым, а протокола допроса не было. Получается беседа прошла в неформальной обстановке. Быть может, Кравцов что-то узнал у Турова, но в отчете не отразил. Возможно, не успел записать, решил утром дополнить отчет, но следующее утро было уже не для него. По крайней мере, это единственная пока зацепка. Ничего другого у меня не было.

— Ну, что удалось что-нибудь полезное найти? — спросила Ткач.

— Даже не знаю. Дела как дела, одного убили, второго убили. Мы такое постоянно расследуем. Зачем Кравцова убивать, не понимаю.

— Интересно, почему Старик тебе это дело поручил. Вы с Олегом никогда не дружили, спорили часто, ругались. Вы с ним скорее двумя антиподами были. Олег исполнительный, пунктуальный, все по букве закона, а ты любитель искать короткие дороги, — сказала Марина.

Вот значит как, я с Кравцовым в друзьях не ходил. Скорее наоборот друг друга недолюбливали. С чего тогда Старик правда поручил мне это дело. Решил таким образом меня в лужу макнуть. Показать, какое я место занимаю в иерархии милицейской пирамиды. Мол, был вот такой Кравцов на самой вершине, а ты даже его подметки не стоишь.

Я себя одернул. Не нравились мне эти мысли. Похоже Тень мне свое настроение стал транслировать. Выполз зараза из укрытия и начал воду баламутить. Но я ему это не позволю. В деле Кравцова разберусь, да и с остальными делами тоже расправлюсь. А начну я с визита на мясной завод имени Кирова. Надо мне с этим Туровым перетереть за жизнь, выяснить, что такое узнал Кравцов, что его машиной переехали.

— Дело я у тебя забираю, — сказал я, закрывая папку.

— Хорошо. Только сначала распишись.

Марина достала журнал учета распределения личных дел, или как там у них этот документ называется. Большая такая толстая тетрадь в синем клеенчатом переплете. Раскрыла ее на нужной странице, записала данные и развернула ко мне. Я торопило расписался, даже не задумываясь, какую подпись ставлю. Вот тут момент истины. Как легко проколоться. Распишусь настоящим бресладским именем, как Валерий Флорин, вот тут и конец моей милицейской карьере придет. Вызовут санитаров, да наденут смирительную рубашку. Итак, на меня сослуживцы с подозрением смотрят. Но нет, правильно я подписался, как Ламанов.

Ткач закрыла журнал, убрала его и сказала:

— Теперь можешь забирать.

Я сунул папку подмышку и направился на выход. В спину мне прилетело:

— Заходи. Не забывай. Ты уж прости меня, что все так получилось.

Как получилось? Тень не хотел ничего говорить об этом. Но я думаю, что у него был роман с Ткач, а потом они расстались по ее инициативе.

— Может кофе как-нибудь попьем? — спросил я.

— Давай как-нибудь попьем, — согласилась она. — Ты бы еще мороженное в «Лягушонке» предложил съесть.

Я не понял, причем тут мороженное и какой-то лягушонок.

На этом мы и расстались.

* * *

В моем родном мире уничтожение невинного человека при исполнении задания — это вынужденная необходимость. Так что ради достижения цели, я мог бы убить гражданских ради того, чтобы добраться до преступника или до агента влияния идрисов.

Цель оправдывает средства. Всё-таки родная Империя в состоянии войны, а на войне действуют законы военного времени.

Здесь же другие правила и другая мораль. И даже если перед тобой сидит откровенный мерзавец и асоциальный элемент, владеющий необходимой тебе информацией, которая поможет установить личность преступника, ты должен его тихо и спокойно допрашивать, не применяя мер физического воздействия. Вот и танцуешь вокруг такого хмыря с пионерским горном, выдумываешь словесные ловушки, чтобы он тебе хоть что-то рассказал, вместо того чтобы сломать ему пару пальцев для начала, глядишь куда разговорчивее станет.

Афанасий Туров мне сразу не понравился. Было в нем что-то гнилое, нехорошее. И вроде бы характеристика на человека правильная и ни в чём подозрительном не замечен, да профессионал каких поискать, однако смотришь на него и чувство брезгливости появляется откуда-то изнутри. Он сидел напротив меня, вальяжно развалился, положив ногу на ногу, и одной рукой

Я приехал на мясоперерабатывающий завод имени Кирова С. М. ближе к вечеру. У рабочих смена уже подходила к концу, да и мастера косторезы завершали работу. Надо было успеть найти начальника участка косторезов и договориться с ним о беседе с Туровым.

Я бы и раньше успел на завод, только вот с транспортом получилось затруднение. У Тени была собственная машина. Купил ее несколько лет назад с рук, старенькая пузатая «Волга». Когда он ее брал, она еще была на хорошем ходу, но прежний Валерия Ламанов был не лучшим хозяином, о машине особо не заботился, откладывая необходимые ремонты на потом. Утром у меня как-то получилось завести ее и доехать до управления. В принципе в управлении автомобилем не было ничего сложного. Достаточно примитивная машина, интуитивно понятная, но я привык управлять техникой через мыслекомандер. Он значительно облегчал работу, но у меня его не было. Да здесь на Земле его еще не изобрели. Когда же мне потребовалось ехать на завод, автомобиль отказался заводиться. Щелкал, чихал, но никуда не ехал.

Киндеев проходил мимо и ехидно сказал:

— Я же тебе говорил не стоит покупать это ведро с гайками. А ты не послушался.

— Если не можешь помочь или не хочешь, иди отсюда, — я отшил его грубо.

Я заглянул под капот, покопался в железе, потратил уйму времени, и кое как мне удалось завести машину.

Из-за этого недоразумения я сильно опоздал, но не смертельно.

На проходной предъявил удостоверение. Охранник его внимательно изучил и предоставил мне внутренний телефон с номером начальника смены мастерской косторезов. Начальник меня внимательно выслушал, заказал на меня пропуск и вышел встречать к проходной, чтобы я не заблудился среди многочисленных заводских корпусов.

Звали начальника Дмитрий Степанович Фомин. Был он мужчиной пред пенсионного возраста, седые редкие волосы, коротко подстриженные, седые густые усы под толстым приплюснутым носом, широкий морщинистый лоб и мутные желтые глаза с поволокой. Он улыбался искренне, не заискивающе и открыто. Видно было, что он не боялся людей в погонах. Хотя на мне их сейчас как раз не было. На завод я приехал в штатском. Протянул мне широкую мозолистую ладонь. Я пожал ее, представился и тут же рассказал, с чем приехал на завод.

— Мне поручили вести дело вашего мастера Шведова. И я хотел бы поговорить с его другом Туровым, а также осмотреть рабочее место Шведова и место для отдыха. Вообще все места, где он бывал и мог что-то оставить.

— А где ваш прежний следователь? Такой молодой, задорный, — спросил Фомин.

— Дело передали мне, — ответил я, уклонившись от прямого ответа.

— Ваш прежний следователь в принципе все уже осматривал. Со всеми беседовал. Прямо ума не приложу, чем мы еще вам можем помочь, — растерянно сказал Фомин.

— Ну это наше дело ум прикладывать, а ваше дело нам все показать. Понимаю, что мой предшественник уже здесь был и работу провел. Но я хочу все сам услышать и увидеть.

— Конечно, конечно, сейчас я вам все покажу, — сказал Фомин.

Он провел меня мимо однотипных заводских корпусов, соединенных единым переходом, к зданию художественной мастерской, на которой висела соответствующая табличка. Возле входных дверей стояли несколько бородатых мужчин в белых халатах и курили.

Фомин обратился к одному из них.

— Туров, по твою душу пришли.

Названный Туров посмотрел на меня с осуждением. Помешал его законному праву на отдых, разве можно быть тут довольным. Затушил недокуренную сигарету, опять же один расход, пожал плечами и сказал:

— Пойдемте, раз пришли.

Фомин провел нас в свой кабинет, заставленный шкафами с готовой продукцией.

— Думаю, вам здесь будет удобнее. Потом, когда закончите, я проведу вас в цех, покажу место работы Шведова. Если надо и с другими мастерами поговорите.

— Спасибо большое, — поблагодарил я.

Фомин замялся как-то, чувствуя, что он лишний человек в своем кабинет, взял со стола какую-то папку, судя по всему первую попавшуюся, чтобы руки занять, и вышел, плотно затворив за собой дверь.

И вот теперь Туров сидел напротив меня. Сам разговор заводить не спешил, ждал от меня первого шага. А я не торопился. Я с любопытством рассматривал изделия, которые выпускал цех косторезов. В шкафах за стеклянными дверцами стояли фигурки из русских народных сказок, из сказок Пушкина А. С. (не знаю, кто это, Тень молчал, но перед изделиями стояли таблички) и статуэтки архитектурных достопримечательностей Ленинграда.

Царевна-лягушка со стрелой во рту, старик, разговаривающий с золотой рыбкой, якут, сидящий в санях, которую везут три полярных оленя, три медведя, сам Пушкин, сидящий в кресле, с пером в руке, колобок и лиса, которая обвивала его своим хвостом, миниатюрная копия сфинкса с набережной Невы, Медный всадник и Александрийская колонна.

Конечно, не обошлось и без коммунистической тематики. Юный кудрявый Ленин в виде медальона, герб СССР, легендарный танк Т-34 и знаменитая «Катюша» — символы победы в Великой Отечественной войны. Были здесь и более практичные вещи: заколки и брошки, расчески и шпильки, зеркальца и пуговицы, шкатулки и табакерки, и все выполнено из кости.

— И вы все это делаете из костей животных, из которых колбасу делаете тут? — спросил я.

— Полностью безотходное производство, — нехотя ответил Туров и добавил. — Иногда привозят и сторонние материалы для спецзаказов.

— И вы тоже так можете? — изображая из себя простачка недотепу, следователя спросил я.

— Обижаете, конечно могу. Тут несколько моих работ представлено. Вон те медведи и Колобок. Хотя я в основном работаю над женской продукцией, заколки там, расчески, шкатулки, — с гордостью заявил Туров.

— А работы Шведова здесь есть?

— Шведов был солидным мастером. Он очень ценился и начальством, и заказчиками. Правда выпить любил, но кто из русских художников выпить не любил. Беда наших русских мастеров, водка окаянная. Поэтому его часто на профком дергали, песочили, выговоры разные, а потом он раз сделает работу, а ему премию и диплом с благодарностью.

Туров говорил. Я продолжал разглядывать витрины, наблюдая краем глаза за ним. А ведь косторез говорит с явной завистью. Он завидовал Шведову, это читалось в его тоне и в том, как он подбирал слова.

— Вот как интересно. Конечно, удивительные вы тут дела делаете, — продолжал я восхищаться работами мастеров косторезов. — И вот как вы так придумываете эти фигурки, из

— Ну, у нас есть серийные изделия. На них есть утвержденные технические задания. Поэтому мы работаем по утвержденному плану.

— А если это не серийное изделие? А индивидуальный заказ?

Вот сейчас бы спросить в лоб: «Знаешь кто убил Шведова?». И если не ответит, то добиться показаний путем прямого физического воздействия, но я вынужден играть перед ним спектакль, выплетать словесные кружева, чтобы получить простую информацию.

— Ну, сначала рисуются эскизы, потом они утверждаются на художественном совете, потом отправляются наверх и утверждаются уже на самом высоком уровне, и после этого делается Техническое задание. Оно и идет в работу.

— А сколько эскизов делается для изделия?

— По-разному. Когда как от трех до бесконечности. Иногда, мы не сразу можем поймать верный образ и рисуем, и рисуем, пока не попадем в цель, — сказал Туров.

— А вы рыбалку любите? — неожиданно я переменил тему.

Туров не ожидал такого вопроса. Он даже на время растерялся.

— Не фанат, конечно, но в целом с удочкой посидеть люблю.

— А Шведов любил?

— Нет. Он вообще не поклонник такого рода отдыха. Он все больше по кабакам, да бабам ходил. При этом никак не мог успокоиться. Ни с кем серьезных отношений не имел. Один жил.

Я обернулся к Турову. На стене за его спиной висел плакат:

«Изделия из кости и рога, выпускаемые Ленинградским мясокомбинатом имени С. М. Кирова пользуются большим спросом как в нашей стране, так и за рубежом.»

Я сел напротив Турова и внимательно посмотрел на меня:

— Скажите, а в каких вы были отношениях с убитым?

— В дружеских. А к чему все эти вопросы? Я же уже все рассказывал вашему коллеге.

— Мой коллега, это мой коллега, а я — это я. Поэтому попрошу отвечать на мои вопросы, — сказал я с нажимом.

— Так я уже ответил. Дружили мы.

— Дружили, и при этом на рыбалку вместе не ходили.

— Не ходили.

— То есть работали вместе, а отдыхали по отдельности, — сделал я выводы.

— Ну не всегда. Иногда и вместе отдыхали, — неуверенно ответил Туров.

— Где отдыхали? Как?

— В основном за городом. У меня дачка у тещи есть. Туда и ездим. Иногда в баню ходим компанией. Но все чинно, благородно.

Я снова поменял ход беседы, уводя вопросом в другую сторону:

— А у меня такой вопрос, вот для себя. Если я захочу себе фигурку сделать, в частном порядке можно, так сказать, с вами договориться?

— Можно и договориться. Только мы делать будем не в рабочее время, а в свои законные выходные. Нам по-другому нельзя. Ну и подольше будет по времени. Тут у нас автоматизированное оборудование, а дома резцы и прочее все ручное. А так чего не поработать, работу мы завсегда любим, — сказал Туров и осекся, вспомнив, что разговаривает с представителем власти. — Мы кстати все официально через нашу мастерскую сделаем. С квитанцией и без пыли.

— А Шведов брал сторонние заказы? — спросил я, делая вид, что не заметил его волнения.

— Шведов. Брал, наверное, — ответил Туров.

— А над чем в последнее время работал Шведов?

— Ну, разные работы у него были и заказы там разные, — не хотя ответил Туров.

— Скажите, а вот вы говорите эскизы перед заказами делаете. А можно посмотреть последние эскизы Шведова?

Я пока даже смутно не понимал, какие выводы можно сделать из всего услышанного. Но любая информация поможет следствию.

— Хорошо. Я сейчас вам принесу.

— А давайте вместе сходим. Заодно мне и рабочее место Шведова покажите.

Туров поднялся из-за стола и направился на выход из кабинета. Я пошел за ним. Он привел меня в цех, где за большим длинным столом друг напротив друга работали мастера в белых халатах. Рядом с каждым стояла лампа, и они трудились над новыми сказочными статуэтками. Туров подвел меня к двум пустующим рабочим местам.

— Тут я работаю. А тут Шведов… работал…

На столе также лежали папки с эскизами. Он передвинул несколько папок и выдал мне одну. Я раскрыл ее и просмотрел рисунки. Все они сделаны были в стиле тех изделий, что я уже видел на выставке готовой продукции.

— Я заберу у вас эти эскизы? Разумеется, с возвратом.

— Напишите соответствующую бумагу и, если товарищ Фомин не возражает, то мне то что возражать, — сказал Туров.

Через полчаса я выехал с завода в сторону дома. Первый день службы закончился. Самый легкий, как потом оказалось, день службы.

Глава 7

Я родился на маленькой аграрной планете, которая находилась в серповидной туманности, имеющей длинное и неудобоваримое численно-буквенное название. При рождении меня назвали Валерий. Наша планета лежала в стороне от основных транспортных магистралей Бресладской империи, на самой периферии цивилизованного мира.

Традиционно, так завелось с самого первого века колонизации, мы выращивали кокторусов — это большие мохнатые животные, питающиеся растительной пищей, и передвигающиеся на четырех массивных лапах. До нашего появления на планете Коктор, коренные жители тоже занимались разведением этих животных, так что мы просто перехватили у них идею и поставили ее на промышленные рельсы.

Коренные жители кокторы при этом не пострадали. Они переселились на соседний материк, где жили вдалеке от нашей цивилизации. Идти на контакт с нами они не особо хотели, также, как и развивать торговлю. Жили сами по себе замкнуто. Мы к ним не лезли, они к нам.

Лишь оказавшись на Земле, я узнал о судьбе североамериканских индейцев и подумал, насколько сильно повезло нашим кокторам, что мы не уподобились европейским колонистам, и не стали их резать, как диких животных. Но нам просто было некогда. Наша задача была в быстром темпе наладить новое производство, чтобы отбить долги по переселению.

Каждый из переселенцев подписывал индивидуальный контракт с имперской корпорацией «Колонизация». Корпорация подготавливала переселенца, снабжала его всем необходимым на время перелета и на первые два года проживания на новом месте. Перелет также осуществлялся за счет средств компании. Но спустя пять лет после прибытия на новое место колонист начинал платить долг, который состоял из основного тела займа и процентов по счету.

Переселенцам приходилось туго, но они трудились в поте лица. На планете были построены мясные фермы, заводы по переработке мяса в биоконцентраты для нужд

Бресладская империя все свое существование воевала, так что штрафникам работы всегда хватало. Правда работа эта скоротечная и в отличии от нас контрактников, программа «Последний шанс» им не полагалась. Неудивительно, что наши фермеры с раннего утра до зари, чтобы только не выбиться из графика платежей, горбатились. Так что если кто из кокторцев и попал в Штрафные роты, то на уроках истории нам об этом не говорили. Могу ручаться только, что в моей семье таких лентяев точно не было.

Так что я уже из двенадцатого поколения колонистов. Правда мои родители из зажиточных семей, помимо животноводческой фермы и солидного пая на «Южном секторальном заводе биоконцентратов» нам принадлежало несколько виноградников и свой винодельческий завод, который основал еще мой дед Октавий Флорин.

Когда я был сопливым мальчишкой, только делающим первые шаги на трудовом поприще, завод этот возглавлял мой отец Октавий II, а три моих старших брата работали здесь же в заводоуправлении. Отец хотел, чтобы я начал с самых низов и для начала пристроил меня на животноводческую ферму. Начинать с низов, так уж с самого навоза, так сказать.

Но такой расклад сил мне не нравился. Я не хотел всю свою жизнь крутить хвосты кокторусам, да и вкалывать в поте лица на заводе, перерабатывая туши в мясные полуфабрикаты, из которых потом делали биоконцентраты, мне тоже не нравилось. Уверен, что отец тоже этого не хотел, поэтому рано или поздно взял бы меня на завод. Все-таки делать вино, куда более престижно, чем кокторусов разводить. Но я и к винодельческому делу был изрядно холоден. На заводе итак есть кому работать, пусть мои братья пашут от зари до зари, добиваясь процветания наших торговых марок.

Когда я улетал с планеты, безбилетником пробравшись на рейсовое судно, мой старший брат Шрам как раз заключил контракт на поставку пробной партии вина на центральную планету Северного сектора Империи Падену. Заказ пришел от одного из старейших аристократических родов Падены. Поскольку к делам компании я к этому времени не имел еще отношения, то фамилию заказчика мне никто не сказал. Зато я видел, как Шрам ходил гордый, как пьяный кокторус. Как-никак, но он принес семье несколько сот тысяч империалов. Солидная сумма для нашего захолустья. Отец довольно потирал руки в надежде на то, что наше пойло придется по вкусу местной аристократии и в погоне за экзотикой они засыплют наш завод заказами. Но меня тогда это уже мало волновало.

В общем о своем будущем я задумался очень рано. Но что может скромный парнишка с провинциальной планеты, пусть и из богатой семьи. Хотя о богатстве можно было забыть, ведь моя семья никогда меня не поддержит, а значит доступ к семейным банковским счетам мне будет закрыт. И дальше во всем и всегда я буду вынужден рассчитывать только на себя.

На Кокторе иного будущего у меня не было. Семья никого просто так не отпускает. Значит, мне надо бежать на центральные планеты, где у меня появится возможность зажить другой жизнью. Меня давно волновали космические перелеты. Я грезил ими. Еще со школьной скамьи я воображал себе, как буду летать на большом космическом корабле между планетами. И жизнь моя будет полна подвигов и приключений. Но я себе даже представить не мог с какой стороны хватать удачу за хвост, чтобы она не повернулась ко мне задницей.

Отец рассказывал, что первые переселенцы не от хорошей жизни бежали с центральных планет. У многих были проблемы с законом, а кто-то бежал от позора, изгнанные из родной семьи. По сути, все переселенцы — это отщепенцы, изгои из родного мира. И вот теперь я… сам… добровольно хотел стать таким изгоем. Но я верил, что однажды я вернусь на родную планету героем, капитаном звездных трасс. Наивный мальчишка. И чего мне тогда не сиделось на месте? Перебесился бы с жиру, поуспокоился, да занял бы свое место в семейном бизнесе. Через несколько лет обзавелся бы своей семьей, пошли бы дети, и я дал бы тринадцатую ветвь на семейном древе.

Но я хотел сам распоряжаться своей судьбой. Вот и распорядился, как смог. До звездного капитана не дослужился, но имперским штурмовиком стал, да не из последних. С десяток боевых наград за сражения с идрисами, идрис их всех побери, да моего отца Октавиана, мать его, Второго, который не смог мне вовремя голову на место поставить и не предотвратил мой побег. Сейчас бы я не землю чужой планеты топтал бы, а сидел бы в кресле в рабочем кабинете, курил бы сигары, пил бы изысканное вино, да просматривал бы годовые отчеты о прибыли винодельни.

Я тщательно готовился к побегу. Я начал с откладывания денег, прекрасно понимая, что билет без разрешения Семейного совета мне не купить, а безбилетники, если они без денег и не смогут вовремя всучить нужному человеку взятку, очень быстро оказываются в открытом космосе, потому что так куда проще и не надо лишний рот кормить во время перелета. Накопить денег на перелет, это только легко сказать. У меня ведь не было имперской корпорации, которая могла бы мне дать кредит на переселение. В общем этот процесс занял определенное время. На животноводческой ферме быстро много не заработаешь. Параллельно с накоплением первоначального капитала я стал завсегдатаем портовых кабаков, куда любили захаживать служивые с торговых рейсов. Сколько их прошло перед моими глазами, через наши пьяные застольные беседы за те два года, что я готовился к побегу.

Торговые корабли прилетали на нашу планету с товарами, которые пользовались спросом у нас, а улетали с трюмами, забитыми под самую завязку биоконцентратами для нужд Имперской армии. Простые жители Империи такую пищу не ели. В последствии, в годы моей службы, мне множество раз доводилось открывать банки с биоконцентратами с моей планеты и поглощать их содержимое, и каждый раз я вспоминал родной дом, но каждый раз с разными чувствами. Когда с болью от утраченного, когда со злостью на давно позабытое, а когда и с радостной ностальгией о давно оставленном позади.

Постепенно торговцы привыкли ко мне и стали относиться как к местной достопримечательности. Они стали больше мне доверять, жаловаться на свое начальство и на семью, которую оставили на родной планете, но которая никогда их не принимала такими, какие они были. Как же я их понимал, сочувствовал, поддакивал, в общем втерся в доверие. И

Отец подозревал что-то нехорошее. Ему не нравилось, что все свободное время я пропадал в порту. Он несколько раз пытался вызывать меня на откровенный разговор, но я не хотел с ним разговаривать. Я тогда ни с кем не хотел разговаривать, кроме своих новых дружков. Даже если бы мой родной дедушка восстал бы из могилы и пришел бы ко мне с душеспасительной беседой, я бы отмахнулся от него, как от назойливого кокторуса. И отец махнул на меня рукой, решив, что рано или поздно я одумаюсь. Нагуляюсь как дикий кокторус и вернусь в родное стойло. Я вынужден был его огорчить.

Сдружился я с одним младшим помощником капитана Чарли по прозвищу Труба. Надо было мне насторожиться, хорошему человеку такое экзотическое прозвище не дадут. Но я был молод и очень доверчив, да признаться еще и очень глуп, раз я решился вообще на такой поступок.

Стоило только Чарли намекнуть на то, что я не прочь сделать ноги с этой планеты, как он тут же загорелся идеей помочь мне в этом начинании. Он прямо трындел об этом без остановки каждый раз, когда мы встречались в порту после его очередного рейса. И что интересно до нашего знакомства я его раньше не видел, а тут он зачастил к нам, словно родился на этой планете. А я ведь только хотел прощупать почву. Но Чарли вцепился в меня мертвой хваткой. И наконец я решил, что у меня достаточно денег, чтобы начать жизнь с начала, где-нибудь на другом конце звездного пути.

За все время существования нашей колонии я был первым, кто решился на побег и успешно сбежал. Не думаю, что после меня найдется хотя бы еще один такой же идиот. И вот сейчас, находясь на службе в милиции на чужой для меня планете, я проклинал того мальчишку, который не послушался отца и братьев и решил, что в другом мире ему будет лучше, чем в родном. Хотя, конечно, топтать землю в милицейских погонах, куда лучше, чем с плазмоганом штурмовать гнездо идрисов.

Чарли на то и прозвали Труба, что трубел он много, да все больше не по существу, с целью ввести в заблуждение, обвести вокруг пальца, залезть тебе в карман, а затем выпотрошить, как последнего маменькиного сынка и выкинуть за борт вместе с остальным мусором. Жаль, только я не понял это раньше.

День побега был назначен на понедельник. Традиционно в этот день мой отец и братья допоздна пропадали в конторе, тем более сейчас, когда контракт с центральной имперской планетой входил в стадию завершения. Так что мое исчезновение не сразу обнаружат, а значит не успеют помешать.

С утра я сходил в банк и снял часть денег наличными. Пластиковые банкноты принимают по всей Империи, в то время как банк-терминалы в захолустьях могут давать сбои. Не хотелось бы в самый неподходящий момент оказаться не платежеспособным. После этого заглянул домой и больше часа разговаривал с мамой о разном. Я знал, что теперь не скоро ее увижу. Мне предстояло встать на ноги и достичь весомого положения в обществе, прежде чем я смогу вернуться звездным капитаном в семью. А это займет годы, если не десятилетия. Мама моя к тому времени состарится, так что я хотел запомнить ее такой, какая она есть сейчас.

Мы поговорили о моих перспективах на жизнь, о том, чем я хочу заниматься. Пришлось, конечно, юлить и кривословить, но в целом я остался верен себе. Я рассказал, что хочу стать Человеком с большой буквы, а для этого я должен найти свой путь в жизни. Мы говорили долго и о разном. Мама явно печалилась. Мне кажется она догадывалась о моем побеге, но не остановила меня и даже слова поперек не сказала. Я и подумать тогда не мог, что вижу маму в последний раз.

Я сказал маме, что меня ждут друзья. Мы собираемся махнуть на несколько деньков на другой континент в гости к кокторам. Последние несколько веков у нас стали практиковаться подобные туристические маршруты. Кокторы не возражали, наоборот радовались прибытию соседей, как маленькие дети радуются гостям в надежде получить подарки. Мама сделала вид, что поверила и отпустила меня.

Из родительского дома я отправился в астропорт, где меня дожидался Чарли Труба с подельником, имени которого я не запомнил. Маленький вертлявый парнишка из числа технического персонала звездолета. Чарли передал мне пропуск, позволяющий протий на астрополе, а уже там они вдвоем упаковали меня в багажную капсулу, одну из тех, что должны были поднять на борт нужного мне звездолета. Лететь мы должны были на планету Приматиум, которая являлась столицей 12-ого Северного сектора. Там по моему замыслу я смешаюсь с толпой портовых рабочих и попробую завербоваться на один из торговых кораблей, хоть оператором полотеров. Хотя я претендовал конечно на должность посолиднее, все-таки мое образование позволяло, как минимум, стать менеджером дальних перевозок.

В багажной капсуле я должен был провести максимум сутки, после чего Чарли Труба придёт за мной и высвободит из заточения. Далее за небольшую сумму империалов он легализует меня на борту, и оставшееся время я проведу за палубной работой. Она позволит мне поднабраться опыта, который пригодится в дальнейшем найме.

В багажной капсуле оказалось тесно, но жить можно, по крайней мере, сутки, пока меня не освободят. Я поудобнее устроился и задремал. Проснулся я только тогда, когда капсула открылась, и я увидел склонившегося надо мной Чарли.

— Вылезай давай. Мы уже в космосе.

Как сильно меня размотало от нервов, что я целые сутки спал беспробудно.

И даже не почувствовал, как меня загрузили в корабль, как мы взлетели и покинули пределы планеты. Все это время я просто спал. С ума сойти можно. Да я никогда в жизни не спал так крепко.

Я выбрался из капсулы, разогнулся и только тут почувствовал, как сильно у меня затекло все тело, словно я в этой идрисовой капсуле с неделю провел. Я сделал несколько легких гимнастических упражнений для разгона крови, и сразу почувствовал себя лучше. Жить можно. С самой неприятной частью побега покончено, теперь осталось только легализоваться на корабле, и можно двигаться дальше. Но Чарли Труба заверил меня, что с этим проблем не будет, а Чарли Труба никогда не трубит впустую.

— Следуй за мной и не задавай лишних вопросов, — потребовал он.

Я подчинился. Хотя вопросы просто роились в

Мы шли какими-то серыми унылыми служебными коридорами, в которых я при всем желании без навигатора не выберусь. Запоминать дорогу также бессмысленно, без узнаваемых ориентиров я обречен блуждать здесь вечно, если мне вдруг захочется совершить прогулку в одиночестве.

Наконец, коридор закончился стальной дверью с табличкой с буквенно-численным кодом: «IA23459». Чарли Труба остановился и обернулся.

— На борт корабля ты попал. Так что заплати, как мы договаривались, — потребовал он.

— Дойдем до моей каюты, там и заплачу. Чего в коридоре топтаться, — ответил я.

— В каюте ты заплатишь за каюту. А здесь ты заплатишь за борт, — настаивал он.

Мне бы удивиться его настойчивости и настоять на своей версии оплаты, но я так радовался тому, что уже лечу к своей мечте, что потерял всяческую осторожность. Я достал бумажник с пластиковой наличкой, вытащил заранее подготовленную для Чарли сумму и передал ему. Он с жадностью схватил деньги, обернулся по сторонам, словно за нами кто-то мог следить в этом унылом одиноком коридоре, и спрятал деньги во внутреннем кармане служебной куртки.

— Теперь можно идти, — сказал он.

На груди Чарли на цепочке болталась смарт-карта. Он взял ее и коснулся считывателя на стене. Красные цифры на двери окрасились в зеленый, и дверь отъехала в сторону. Мы вышли на одну из центральных палуб корабля, по которой передвигалось множество людей: технический персонал в серой униформе, экипаж корабля в синей униформе, торговцы в красных мантиях и пассажиры в разноцветной одежде.

Чарли уверенно зашагал вперед. Я старался от него не отставать. И хотя на мне был одета такая же серая униформа техника, как и на нем, я каждое мгновение чувствовал, что сейчас меня остановят, потребуют предъявить удостоверение личности и проездной билет на этот рейс. Но никто меня не остановил, никто даже косо не посмотрел на меня. Я в серой униформе техника, был словно человек-невидимка.

Несколько раз мы сворачивали в какие-то коридоры, переходили на новые палубы, и наконец мы оказались на месте. Я ожидал, что сейчас мне покажут мою каюту, и я наконец-то смогу отдохнуть в тишине и одиночестве. В желудке уже начали кокторусы скрестись, так что я был бы очень рад покрепиться.

Чарли Труба остановился перед дверью, одной из множества дверей на этой палубе. Они были все одинаковые и только численно-буквенные обозначения на табличках различали их. Он открыл дверь, попустил меня первым и зашел вслед за мной.

Лишь только дверь каюты закрылась, как я тут же понял, что угодил в серьезную передрягу. И похоже, что виной всему Чарли Труба, который сдал меня, только вот пока не понятно кому.

Я оказался в помещении, напоминающем кабинет какого-то чиновника. За большим рабочим столом с компьютерным терминалом восседал массивный мужчина средних лет в черной военной имперской форме с нашивками полковника. Его лысый череп и огромная челюсть устрашали и заставляли усомниться в том, что он живой человек, а не киборг. Ему бы на поле боя жарить идрисов, а не вальсировать пальцами по виртуальной клавиатуре. За его спиной на всю стену проецировался флаг родной Империи — синее поле с двойной звездой, пронзенной стрелой по центру.

— Как мы и договаривались, я доставил вам болванку, господин полковник, — бодро отрапортовал Чарли Труба.

Болванку? О чем это он? Я вопросительно посмотрел на Чарли, но он старательно делал вид, что меня в этой комнате нет. Похоже, болванка — это я, и он меня продал вот этому вояке за хорошую сумму. Я не понимал толком, что происходит. Где я оказался? И что нужно от меня этому полковнику?

— Ты можешь быть свободен, Труба. Вознаграждение упадет на твой расчетный счет как всегда, — ровным, без эмоций голосом сказал военный.

— Но, господин Гремли, я должен был получить за болванку деньги сразу после доставки. А по графику выплата только в конце недели. Мне сейчас надо, — затараторил Чарли Труба.

— Ты свободен. Оплата будет по графику. Или ты хочешь сам примерить форму штурмовиков? — с угрозой в голосе сказал полковник.

Он даже не удостоил Чарли взглядом. Все это время он пристально смотрел на меня, словно оценивал насколько ценная болванка попала ему в руки.

Видно было как Чарли разозлился, но при этом он сдерживал в себе злость, не давал ей выплеснуться наружу. Он развернулся и, не сказав ни слова, покинул каюту.

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Вы житель планеты Коктор? — спросил полковник Гремли.

— Да, но я ничего не понимаю. Что вообще тут творится?

— Вы все узнаете в свое время. Пока же просто отвечайте на мои вопросы.

— Да с какой стати? — возмутился я.

— Если вы не будете добровольно отвечать, мы заставим вас ответить. У нас для этого есть все основания и возможности, — сказал полковник Гремли.

— Да не буду я никому ничего отвечать. Я свободный человек…

— Уже нет.

Его слова прозвучали как смертный приговор. Я не мог поверить, в то что услышал. Да вообще все происходящее напоминало какой-то ночной кошмар. Вот только недавно я был наследником семейного состояния, у меня была хорошая, пускай и не престижная работа, но с перспективой карьерного роста. Я мечтал о том, что стану звездным капитаном, и сделал первые шаги в этом направлении. И вот я уже стою напротив какого-то вояки, который мне сообщает, что я какая-то там болванка и вообще не свободный человек. Да будь у меня сейчас пистолет, я бы пристрелил этого наглеца на месте, а мой папа добился бы моего оправдания.

— Вы житель планеты Коктор. Согласно имперскому закону о миграции, для того чтобы покинуть планету, вы должны были получить соответствующее разрешение в офисе миграционной службы Бресладской империи. Вы этого не сделали. Соответствующего документы у вас на руках нет.

— Так в чем проблема, я сейчас же его оформлю, — сказал я.

Я не знал ничего ни о каком разрешении. Подозреваю, что и мои родители ни о чем таком не догадывались.

— К вашему сожалению, оформлять подобное разрешение уже поздно. Вы уже нарушили закон империи, поэтому вы попадаете под действие двенадцатого параграфа Закона о миграционной политики Империи, а именно об ответственность за совершенное правонарушение.

Полковник Гремли говорил словно бездушная машина, чертов киборг.

— Почему это поздно, мы еще недалеко улетели с Коктора. Я могу вернуться. И тогда нарушений никаких не будет. Я не знал ничего об этом разрешении, — я пытался найти выход из идиотского положения, в которое я угодил по собственной глупости.

Чарли Труба сто процентов знал про разрешение, но мне не сказал, потому что хотел меня продать этому киборгу полковнику. Только вот зачем я нужен этому Гремли, вот в чем вопрос.

— Корабль не может повернуть назад, чтобы высадить вас. К тому же мы давно покинули зону юрисдикции Коктора, поэтому правонарушение совершено и назад ситуацию не отмотать.

— Хорошо, какой полагается штраф за нарушение этого закона. Я все уплачу. У меня есть деньги, — я лихорадочно искал выход из этой трясины, в которую меня неумолимо засасывало.

— Дело не в деньгах, молодой человек. Дело в системе. Если каждый по своей воле без разрешения государства будет бегать с планеты на планету, то кто же будет работать в его родном мире. Если мы допустим этом хаос, то тогда вся система государственного мироуклада развалится. Поэтому за нарушение миграционного законодательства полагается не штраф, а тюремное заключение сроком на двадцать имперских лет.

Я почувствовал, как свет меркнет у меня перед глазами. Я потерял возможность дышать. Двадцать идрисовых лет, это же целая вечность всего лишь за то, что я не оформил какую-то жалкую бумажку. Да я выйду из тюрьмы глубоким стариком. Вся моя жизнь пройдет на каторжной планете. Я был настолько ошарашен услышанным, что потерял способность трезво рассуждать. Я был слишком молод для того, чтобы понять, что этот идрисов полковник настойчиво и осознанно запугивал меня, чтобы я впал в отчаяние и сделал то, что он хочет.

— Как же это возможно? Двадцать лет? За разрешение перелететь с одной имперской планеты на другую, — бормотал я, не чувствуя под ногами твердой палубы.

Я был полностью раздавлен и уничтожен услышанным.

— Да, двадцать лет. Но, впрочем, есть другой выход. Вы можете подписать контракт с Армией Бресладской Империи сроком на три года. Правда, служить вам эти три года придется в Штурмовом батальоне, поскольку вы таким образом отрабатываете свое преступление. Да это опасно, но срок всего три года, в то время как на каторжной планете вам придется провести двадцать. Не все доживают до окончания срока.

— Я могу позвонить моему отцу? — спросил я.

— Нет.

И я подписал контракт, а что мне оставалось делать. Все мои наивные мальчишеские мечты о звездных трассах и капитанском звании были растоптаны в одно мгновение предательством Чарли Трубы. На тот момент у меня просто не оставалось выхода. Я решил, что мне удастся каким-то образом связаться с отцом, я расскажу ему обо всем, и он найдет выход. В конце концов, три года когда-то закончатся, и я вернусь домой.

Так я стал звездным штурмовиком.

Потом, когда штрафной контракт был отработан, и я мог освободиться, покинуть армейскую службы и отправиться на вольные хлеба, я узнал, что моей родной планеты Коктор больше нет. Вернее, сама то планета осталась, только вот имперской колонии на ней больше не было. Коктор подвергся нападению Роя идрисов и рядом не было ни одного боевого корабля Бресладской империи, чтобы отразить нападение, да выжечь Рой подчистую, чтобы другим идрисам неповадно было.

Идрисы захватили планету всего за несколько дней. Там, где они проходили не оставалось никого живого. Я даже не знаю, пощадили они кокторов или нет. Ведь кокторы не люди, с кокторами идрисы не воюют.

Моя семья погибла вся. Никто не выжил. У меня больше не было кровной семьи. Остались только мои братья по оружию и дикая ненависть к идрисам, которые отняли у меня все самое ценное, что было в моей жизни. Они сожгли мои корни, к которым я планировал вернуться. Они отняли у меня будущее, о котором я мечтал, лежа в криокапсулах во время перелетов между военными базами и передовой.

Теперь у меня осталось только одно будущее — жечь идрисов до самой смерти или до великой победы, которая однажды настанет.

Я верил в это.

Глава 8

Давно мне не снилось тяжелое прошлое. На войне не до мирных снов и не до сожаления о совершенных ошибках, а вот во время перелетов между планетарными системами, свободного времени оказывалось вдоволь, чтобы разум занялся самокопанием и самоедством. Дело это не благодарное. Какая разница насколько сильно я виноват в том, что оказался связан рабским контрактом с вооруженными силами Бресладской империи? Как это мне поможет во время очередного сражения с идрисами? Только понизит мою самооценку, и я допущу ошибку, которая окажется для меня смертельной. И я всегда старался гнать от себя воспоминания о прошлом. Но сейчас они снова вернулись. На новом месте, в новом теле после переселения, когда потенциальной опасности умереть в ближайшие несколько минут нет и не предвидится, разум приступил к любимому делу — к анализу. И первым делом стал подбрасывать сны о прошлом.

После ночи, наполненной тревожными сновидениями, я чувствовал себя разбитым, словно меня переехал десантный шлюп. Голова болела, в глазах было напряжение, сознание было ватным. Но служба есть служба, тем более, когда по работе полный завал, а начальство роет землю и требует срочного раскрытия преступлений. Сыщик может конечно и страдать больной головой, но преступники спать не будут. Они свое гнилой дело даже с больной головой сделают. Я конечно тут в Ленинграде без году неделя, но ответственность уже чувствую, да и служба мне по душе. Одно дело идрисов жечь, они твари инопланетные, чужие — это просто работа, сопряженная с опасностью. Другое дело разбираться в преступлениях, которые совершили себе подобные, тут уже весь спектр эмоций и чувств задействован.

Но сегодня с утра у меня было другое дело. Мне предстояло с Киндеевым навестить некого Водяного, который, судя по всему, являлся большим преступником, одним из тех, кого мне надлежало ловить и сажать за решетку, но тут я ехал договариваться с ним об одном общем деле.

В случае войны с

Мы договорились встретиться у ресторана «Роза ветров» на Московском проспекте. Место, судя по воспоминаниям Тени, злачное. Здесь все время терся криминальный контингент разного уровня полета, часто сюда залетали птицы и покрупнее. Но самым жирным гусем, который здесь отирался был Водяной. Накануне по картотеке я пробил этого персонажа. Его звали Николай Владимирович Водянов. Когда-то он начинал в «Розе ветров» вышибалой, охранником на входе, который фильтровал всех посетителей. Он пускал кого надо и не давал хода, кому надо. Правда за деньги можно было и договориться. Постепенно он набрал авторитет и сколотил вокруг себя банду из таких же вышибал, которые взяли под свой контроль местных фарцовщиков, «цеховиков» и проституток.

Шел 1979 год. Дело советской власти процветало, но, как всегда были те, кто не согласен, был те, кто хотел жить по-другому. Это мне Киндеев успел объяснить. Вот среди таких и зародились «фарцовщики», которые занимались подпольной покупкой и перепродажей дефицитных зачастую импортных товаров, в основном одежды, косметики, аудиокассет, виниловых пластинок и даже редких книг. Товары стоили у них в три дорого, но пользовались стабильным спросом. Неожиданно вдруг выяснилось, что советские граждане тоже хотят красиво и удобно одеваться, а советская легкая промышленность не успевала за требованием времени. Параллельно импортным товарам продавались и отечественные изделия, сделанные в подпольных производственных цехах. С этими явлениями боролась милиция и ОБХСС по мере своих сил и возможностей, а такие люди как Водяной создали вокруг систему и усиленно ее доили, получая солидный теневой доход. И с такими людьми имел дело Киндеев и Ламанов, два старых дружка-закадыки.

Киндеев и не подозревал, как сильно изменился его друг. И если раньше они работали вместе и никогда никаких терок не возникало, то сейчас его ждал серьезный сюрприз.

До кафе я дошел пешком. Нечего светить машиной перед «Розой ветров». Наш отдел находится не так далеко, могут и срисовать знакомые номера. Киндеев меня уже ждал на улице. Он стоял и курил, нервно оглядываясь по сторонам.

— Я Водяному говорил, что надо в другом месте встречаться. А он мне — в Розе всегда пиво свежее, да место тихое. Нам никто не помешает. Ох не нравится мне все это.

— Если не нравится, то зачем ты в этом участвуешь? — спросил я.

— Я тоже хочу, как человек в Сочи отдыхать, а не к верху жопой все лето на грядках корячиться. Мы знаешь ли тоже люди, а не рабочая скотина. Наши отцы и деды в Гражданскую, а потом в Великую Отечественную не затем кровь проливали, чтобы всякая нечисть жировала, а мы последний рупь считали. От каждого по способностям, каждому по потребностям. И вообще государство меня обязано обеспечить достойно оплачиваемым трудом и доступным отдыхом. Так что я в своем праве, — разгорячился Киндеев.

— Ладно. Ладно. Разошелся как дырявый самовар. Успокойся. Нам еще с Водяным дело делать. Соблюдай хладнокровие, — поспешил я его успокоить, размышляя над тем, что я понятия не имею, что такое дырявый самовар.

Мы вошли в кафе и тут же столкнулись с вышибалой. Невысокого роста, спортивного телосложения, короткие черные волосы, тоненькие ниткой усы и глаза черные, колючие, крысиные. Он был одет по-деловому, в костюм двойку. Окинул нас профессиональным оценивающим взглядом и сказал:

— Следуйте за мной.

Похоже нас здесь уже ждали, да не просто ждали, если вышибала знал нас в лицо. Тут либо мы уже постоянные клиенты, либо Водяной показал ему наши фотографии. Если такой уровень допуска, то значит дело серьезное, не терпящее промедление. Нас не стали обыскивать. И это удивительно. Значит, Водяной уверен, что сотрудники уголовного розыска не будут нарушать закон, даже если очень припечет.

Вышибала провел нас через весь зал, который в столь раннее время ожидаемо пустовал. Хотя и сейчас три столика были заняты ранними пташками, желающими промочить горло. Интересно, почему эти трое мужиков сейчас не на работе. Куда смотрит народная дружина. Устроить бы рейд, да всех засветившихся в рабочее время вне трудового места, сразу в отделение для опознания и оформления соответствующих документов на службу. От неожиданных мыслей, я чуть было не встал ошарашенно по центру зала. Мысли явно принадлежали не мне. Мне вообще нет никакого дела, кто, где и чем в рабочее время промышляет. Похоже это Тень с моим сознанием развлекается.

За барной стойкой стоял мужчина в белой рубашке и черной бабочке. Он увлеченно протирал стаканы.

На барной стойке стояла табличка:

«Граждане! Дожидайтесь отстоя пены!».

Я сначала не понял, о чем речь, но Тень услужливо подсказал. Бармены любили обсчитывать своих сограждан, не доливая пиво или разбавляя его водой. ОБХСС держало под прицелом это кафе и раньше регулярно проверяло, но сейчас успокоилось. После того как бармен Гриша Стапанцев, главный недоливщик и обсчитыватель, додумался до этой таблички. Людей в погонах она успокоила, а местные пьяницы в погоне за новой кружечкой пенного, таблички не читали. Так что тут и «овцы целы и волки сыты».

Вышибала провел нас к дверям отдельного кабинета. Открыл перед нами и запустил внутрь. Сам заходить не стал.

За столом, заставленном тарелками, сидел седовласый мужчина культурной внешности. Увидишь такого на улице и никогда не скажешь, что это человек из криминального мира. Излишне худое вытянутое лицо, подчеркнутые скулы, глубоко посаженные голубые глаза, чуть изогнутый нос, тонкие манерные губы и большие оттопыренные уши.

Водяной, а то что это был он, не оставалось никаких сомнений, одной рукой резал кусок телячьей отбивной ножом, другой отправлял отрезанный кусок в рот и с наслаждением жевал.

Он не сразу обратил на нас внимания, тем самым показывая, кто в этом доме хозяин, а кто так погреться зашел. Тень от злости прямо закипел. Какой чувствительный оказался. Милицейская гордость в нем взыграла, а сам при этом сотрудничал с этим бандитом.

— Какие люди к нам в гости пожаловали.

Водяной наконец-то нас заметил.

Он отложил нож и вилку в сторону и промокнул губы салфеткой.

— Заходите, садитесь, гости дорогие. Не будьте как на партсобрании. Будьте как на вручении поощрительных

Мы молча уселись напротив него.

— Мужики, предлагаю по кружке пива. Пиво здесь свежее, вкусное, холодненькое. А? Как вам предложение?

Я увидел, как загорелись глаза у Киндеева, и тут же пресек его азарт в зародыше.

— Вынуждены отказаться. Мы на службе.

Киндеев посмотрел на меня, как на предателя.

— Зачем звал, Водяной?

— Дело у меня к вам. Настала пора отработать те затраты, что я в вас вложил.

Похоже Тень и Киндеев у него на прикорме стояли. Вот он так уверенно, словно хозяин и говорил с нами. Не хорошо это. Так не должно быть. Понятное дело, прежний хозяин вляпался в этот переплет по дурости и жадности своей, но мне из него как-то выкручиваться надо.

До переноса я бы и раздумывать не стал. Наведался бы к Водяному в гости без свидетелей, да понаделал бы в нем много дырок, чтобы проветривать дурное нутро было удобно. Но сейчас я в других реалиях, скован нормами и рамками советского уголовного права. Хотя вот интересно, а советское право распространяется на пришельцев из других миров?

— На «галерах» ребят моих задержали с товаром.

«Галерами» называли галереи Гостиного двора, где фарцовщики любили промышлять.

— Товар пустяк. У них с собой не так много было. А вот ребят жалко. Не всех, конечно. Но одного точно. Я не знал, а он оказался сыночком зампреда горисполкома. Видишь ли, и им тоже хочется другой жизни.

— И чего зампред горисполкома не может за своего сыночка похлопотать? — спросил Киндеев.

— Может, то он конечно может. Только он пока не знает о неприятности. А сыночек в несознанку ушел. Мол я не я, устанавливают личность. А надо бы так его извлечь, чтобы никто личность то его настоящую не узнал, и чтобы его папашка копытом бить не стал. Я-то не знал, что это за малец такой. Знал бы. Никогда с ним дел не имел.

— А где его держат? — спросил Киндеев.

— На Белике, — это Водяной так улицу Белинского обозвал.

— Понял. Есть у меня там один товарищ. Попробуем договориться. Я тогда сейчас туда рвану пацаненка твоего вынимать. Валера, ты меня в отделе прикрой. Скажешь, что я по свидетелям поехал.

— По каким таким свидетелям? — не понял я.

— Да не важно по каким, — отмахнулся Киндеев. — Чего у нас свидетелей мало? Было бы дело, а свидетели найдутся.

— Вот именно, что не важно. Это вы там сами решайте. Но мальчонку мне освободите, так чтобы его папаша ни о чем не догадался.

Водяной взял вилку и нож и приступил к дальнейшему поеданию мяса. Аудиенция у некоронованного криминального короля закончилась.

На улице Киндеев первым делом закурил. Я заметил, что курит он «Радопи», хотя с его нелегальным доходом и связями в фарцовке, мог бы и «Мальборо» курить. О чем я ему тут же и сказал. Киндеев посмотрел на меня как на помешанного и ответил:

— «Мальборо» я только дома курить могу. Как я в отделе объясню, откуда у меня «Мальборо»? Башкой думай. Ну все я на Белинского, а ты давай в отдел по своим делам.

На том мы и расстались.

Погода для лета стояла прохладная. Температура не поднималась выше двадцати градусов тепла. Пасмурно. Хорошо, что дождя не было. По дороге в отдел я остановился у желтой бочки с надписью «КВАС». Очереди не наблюдалось. Лишь два пацаненка стояли возле тетки в белом халате и колпаке, которая наполняла трехлитровый бидон одному из них. Второй держал пустой бидон наготове. Я встал за ними. Пока продавщица разливала квас по бидонам, я ощупал карманы в поисках мелочи. Мой предшественник хранил ее в специальном кожаном кошельке с металлическим замочком, который при закрывании и открывании издавал характерный звук «клак-клак». Пенсионный кошелек, так его называли в отделе, когда Ламанов доставал его прилюдно.

Я не знал, что такое квас. Мне еще не доводилось его пробовать. В моем родном мире с напитками было строго. На службе мы получали питательные концентраты, наполненные химией, витаминами и полезными веществами. В них не было ни капли алкоголя, но полно стимуляторов, которые держали и тело, и разум в вечно боевом приподнятом состоянии. А вот после сражений на военной базе мы ударялись во все тяжкие. В многочисленных питейных заведениях, мы пили все что горит и расслабляет, все что заставляет забыть, как твоему товарищу у тебя на глазах оторвали руки и ноги.

В принципе, напитки моего мира и этого были во многом похожи. У нас тоже самым популярным алкогольным напитком было пиво. На каждой планете были свои заводы по его производству, но на базу завозили только два сорта «Имперского» — светлое и темное пшеничное. Именно такие сорта любил сам Государь Император.

Я знал, что в нашем мире существует множество сортов пива, но солдаты не эстеты, им не до дегустаций и смакований. Солдат на военной базе в режиме отдыха — это явление редкое и краткосрочное. Ему жалование платят не за то, что он пиво пьет. Самым популярным крепким напитком у нас являлась водка и джин. Все тоже самое, как и здесь, но вот кваса у нас никогда не было. Может, где-то на каких-то планетах его и варили, но только на наши базы его не завозили, вероятно по причине его бестолковости. Когда солдат пьет, он имеет четкую цель — напиться. И зачем нужен квас, когда есть пиво. Другое дело в мирное время, когда служба у тебя иного рода.

Тень же всем своим существом жаждал испить кваса. Тут и меня любопытство пробрало.

Продавщица наполнила мальчишкам бидоны. Они рассчитались с ней и направились домой, держа холодные бидоны чуть в стороне от тела, обсуждая что-то про «неуловимых мстителей».

Я попросил налить себе кружечку кваса. Продавщица — немолодая, полная женщина с веснушчатым лицом — потребовала с меня шесть копеек, и принялась наливать квас. Я рассчитался с ней. Взял пузатую кружку с большой пенной шапкой и отошел в сторону, чтобы не мешать людям, которые нарисовались за мной в очереди.

Я сдул пену с кружки и сделал первый глоток. Холодный чуть сладковатый напиток с хлебным ароматом удивил меня и порадовал. Вкусная штука с газиками, которые приятно щекотали небо. Я с удовольствием выпил весь квас и вернул кружку продавщице со словами благодарности. Она приветливо мне улыбнулась и ответила:

—

Довольный я отправился в отдел, беззаботно размышляя о лёгкости бытия, но очень быстро кратковременный эффект удовольствия от кваса прошел, и я вернулся к рабочим мыслям.

Угнетающее впечатление на меня произвела встреча с Водяным. Сразу было видно, что человек не простой, да к тому же уверенный в своей неуязвимости. Кто знает, сколько милиционеров разных рангов находились у него на прикорме. Ясно, что Ламанов с Киндеевым крепко увязли в его сетях. Вероятно, они получали хорошие деньги за то, что помогали закрывать глаза на преступления Водяного. К тому же выводили из-под удара правосудия нужных ему людей.

Киндеева все устраивало. Он был доволен возможностью зашибить левую деньгу. И прежнего Ламанова тоже все устраивало. Он хотел выехать из коммуналки в отдельную квартиру и мечтал поменять свою старую «Волгу» на новые «Жигули», а также у него были виды на лейтенанта Ткач и на свою собственную дачу. Киндеев то уже владел, а он все никак не мог накопить. В общем, планы у Ламанова были меркантильные.

Вот только теперь это мое тело, мой мир и мои планы, а они нацелены в другом направлении. Значит с Водяным что-то надо решать. При чем в обозримом будущем, поскольку для реализации моих планов такие темные связи совершенно лишние.

Одна беда, если решать этот вопрос с точки зрения социалистического закона, то можно и самому оказаться за решеткой за прегрешения, которые совершил Ламанов в прошлом, к которым я отношения не имею. Совершенно не хочется еще и испробовать все «радости» жизни за решеткой.

Но есть и другой вариант решить все вопросы по законам Бресладской империи, чьим подданным я до сих пор являюсь, да и в отставку меня пока никто не отправлял, так что с Водяным надо решать по законам военного времени. Но если решать с Водяным, то нужно разбираться и с Киндеевым. Он основательно застрял на крючке и вряд ли захочет с него добровольно слезть.

Я решил поговорить с Киндеевым при первом же удобном случае, а лучше сразу, как только он вернется с Белинского. Не стоит откладывать дело в долгий ящик.

Я дошел до отдела, в дежурке поздоровался с дежурным и поднялся в кабинет, который я делил с Киндеевым и Сауловым. В кабинете никого не было. Я сел за свой стол, разложил документы и углубился в их изучение.

Первым делом я раскрыл папку с эскизами, которую раздобыл в цеху косторезов и стал их рассматривать. В папке было двенадцать рисунков разной степени детализированности.

Три пепельницы и статуэтка охотника, стреляющего из лука, меня не заинтересовали. Они были обыкновенными, похожими на серийную продукцию, выпускаемую цехом. На рисунках были пометки, сделанные синими чернилами. Какие-то стрелочки, направленные на рисунок, и ряд замечаний, тут убавить, тут добавить. В общем ничего стоящего.

Два рисунка были сильно детализированы. Один изображал волка из мультфильма «Ну, погоди» в матросской тельняшке, в бескозырке и в брюках клеш. Волк шел с матросской ленцой по подставке, изображающей палубу корабля. Второй рисунок изображал лодку, в которой сидел старый дед в ушанке, окруженный зайцами. Тут же было название «Дед Мазай и зайцы» и синяя печать «Утверждено» с подписями приемной комиссии.

Еще три рисунка были скорее набросками, потому что как я их не рассматривал, не понимал, что это такое. Вроде бы смутно угадываешь, что это старичок-лесовичок, а вроде трухлявый пень.

Два рисунка изображали символику советского государства. Один — символ СССР — серп и молот. Другой символ армии страны советов — Красную звезду.

А вот следующие рисунки меня заинтересовали больше всего.

На одном их них был изображен перстень с тремя черепами, слитыми вместе, словно они принадлежали сиамским тройняшкам. Выглядел рисунок, надо сказать, жутко. Черепа были обвиты колючей проволокой. Лоб черепа по центру обвивал терновый венец. В общем, не перстень, а сплошная какая-то символика. Явно что рисунок сделан с каким-то смыслом. Но я, сожги меня идрис, его не понимал. Под рисунком стояли символы «КШ». Убитого и автора рисунков звали Шведов. Один инициал совпадал, но он был Сергей, а не Константин. Был бы Константин, тогда инициалы просто подпись художника.

Второй заинтересовавший меня рисунок был выполнен в той же стилистике, что и первый. Только на этот раз это была статуэтка какого-то толи чертика, толи гнома в странной шляпе и в костюме, брюки с короткими штанинами, а пиджак с короткими рукавами. Чертик стоял, опираясь на посох, на древке которого были изображены три уже знакомых слитых черепа, только на этот раз они были слиты вертикально, словно черепа вырастали друг из друга. И снова эти инициалы «КШ»

Дверь открылась и вошел Киндеев. Я захлопнул папку с эскизами. Я видел Киндеева пару часов назад, но за это время он кажется немного постарел. Выглядел усталым, взъерошенным и злым.

— Как наши дела? — спросил я.

— Обо всем договорился. Только мы теперь моему приятелю торчим пузырь армянского, как минимум. Он вдаваться в подробности не стал, слава богу. А то бы я не знаю, как бы ему все это объяснил.

— Скажи, а зачем сынку такой большой шишки заниматься фарцой? — спросил я.

Киндеев в лице преобразился. Он испуганно на меня зашипел:

— Ты чего орешь на всю ивановскую. Совсем из ума вышел. У стен есть уши. Услышит кто, нам с тобой фуражек не носить.

— Да кто нас услышит. Саулова нет. А остальным и дела до нас нет. К тому же мы с тобой общаемся по потенциальному делу. Версии отрабатываем. Так что не дрейф, салага. Будет и на твой улице инспектор ОБХСС, — сказал я.

Но Киндеева это не успокоило, наоборот моя поговорка его только разозлила.

— Какая разница, что нет никого. В этих стенах лучше ни о чем таком не разговаривать.

— Скажи, как плотно нас держит Водяной? — спросил я.

Киндеев с подозрением на меня посмотрел:

— А то сам не знаешь?

— Считай, меня контузило. Хочу твою версию услышать.

— Скажем так, он платит нам раз в месяц определенную сумму. А мы ему в ответ оказываем определенные услуги. И все. Честная сделка.

— Честная сделка нечестных милиционеров? — сказал я.

— Да пошел ты. Белоручка какая. Чистоплюй сахарный. Мы ничего плохого не делаем. Подумаешь я этого мальца отпустил. Так кому от этого плохо. Он шмотки продавал в три дорога. Так у нас таких шмоток не достать. А народ хочет красиво одеваться. Почему нет то? Опять

— И над всем этим стоит Водяной, паук кровососущий, который все контролирует и не погнушается, если что каждому из нас дубовый костюм прописать.

— А мы ему не мешаем, а только помощь оказываем. Когда предложение это поступило, я что-то не помню, чтобы ты сопротивлялся, — Киндеев говорил тихо, лицо его при этом перекашивалось от злобы.

— Так тогда и согласился. А сейчас думаю, стоит ли игра свеч, — ответил я.

— Смотри-ка как заговорил. Хочешь опять на руб двадцать жить. Ну-ну, твое дело. А меня в это не вовлекай. И смотри, Водяному это не понравится, — с угрозой в голосе сказал Киндеев.

— Я тебя услышал, — я снова раскрыл папку с эскизами.

Теперь мне все ясно. Киндеев ни за что не откажется от такой кормушки. Значит, его придется насильно от нее отучать. Неблагодарная эта работка и как бы не стала она кровавой.

Глава 9

Водяной, конечно, серьезная головная боль, но с ней я разберусь в свое время. Сейчас у меня на передней линии фронта три уголовных дела, которые связаны друг с другом четвертым. С этим надо что-то делать, иначе Старик скоро завинтит в меня все шурупы и разжалует в уличного топтуна. А я в участковых свое уже отходил. Вернее, конечно, не лично я, а прежний владелец тела, но тут я был полностью солидарен с Тенью, который кривился при одном лишь упоминании слова «участковый».

Итак, с чего начать следствие, вернее продолжить, потому что на мясоперерабатывающий завод я уже съездил, поговорил с приятелем костореза Шведова и получил папку с эскизами, которые пока не понятно, как к делу подшить и имеют ли они вообще какое-либо отношение к следствию. Таким образом я прошел по последнему маршруту старшего лейтенанта Кравцова, но так и не понял, удалось ли ему что-то накопать или его убили превентивно, так чтобы запутать следствие. Вряд ли преступник настолько наивен, чтобы рассчитывать, что убийством одного следователя можно как-то затормозить следствие или вовсе его остановить. Назначат другого и все начнется сначала. Значит все-таки Кравцов что-то нащупал, но я пока не могу понять, что.

Я решил, что теперь мне следует навестить вдову профессора Пульмана. После этого съездить в магазин «Спорттовары» и побеседовать с его директором. Третья локация для исследования — квартира костореза Шведова и общение с его соседями.

Конечно, Кравцов до меня все это уже сделал и со всеми поговорил, но только я должен сам все увидеть и прочувствовать. Документы дело хорошее, но собственное впечатление, куда надежнее. Быть может, мне удастся откопать что-то новое.

Чтобы лишний раз не ездить, я сначала позвонил вдове профессора — Елене Михайловне Пульман и предупредил о своем визите. Судя по голосу она не очень рада была меня слышать, а уж тем более видеть. Но отказать сотруднику угрозыска она не могла, поэтому согласилась меня принять.

До квартиры убитого было рукой подать. Жил он напротив Парка Победы в шестиэтажной сталинке, поэтому я решил прогуляться и не жечь бензин. Как говорится, советские граждане в автомашинах в булочную не ходят.

Профессор Яков Пульман проживал в доме номер сто шестьдесят пять по Московскому проспекту. Вход во двор через арку, вторая парадная слева, третий этаж. Дверь мне открыла немолодая женщина, лет шестидесяти, очень ухоженная, было видно сразу, что себя она любит и внимательно следит за своей внешностью. Пышные светлые волосы, мне почему-то показалось, что это парик, обрамленные голубым — карие глаза, красная губная помада, лицо покрыто слоем пудры, но сразу видно, что когда немолодая была молода, то был очень красива. Она была одета в строгое темно-красное домашнее платье с цветочным узором.

— Позвольте представиться, старший следователь Валерий Ламанов.

— Елена Михайловна, добрый день, но вы это итак знаете. Проходите, не зачем перед соседями светиться.

Она впустила меня в квартиру и тут же предложила снять уличную обувь и надеть гостевые тапки.

Вот сразу чувствуется, что это профессорская квартира. У них есть гостевые тапки. Заворочался где-то на глубине сознания Тень.

Я послушался хозяйку и переобулся, разглядывая красивые бордовые обои, старинную деревянную вешалку черного цвета, на которой висели демисезонный бежевый женский плащ, легкое коричневое мужское пальто. Сверху на полке лежала коричневая мужская шляпа и женская зеленого цвета шляпка с большой янтарной брошью. Рядом с вешалкой стояла тумбочка, на которой стояло стеклянное блюдце с ключами и белый телефон с дисковым набором с витыми под старину рожками, на которых лежала изящная трубка. Телефон был выполнен в дореволюционном стиле, но явный новодел.

Хозяева хотели подчеркнуть свою любовь к старине, но не заигрывали с антиквариатом. Хотя, когда я прошел в гостиную, то сразу же понял, что зря я так подумал.

Вся мебель в гостиной была старинная, начиная от большого обеденного стола, накрытого скатертью из ткани с узорами из птиц и охотничьих ружей, заканчивая старинными шкафами, заставленными книгами, которых было выставлено на всеобщее обозрение несколько сотен, может и тысяч.

— Солидная библиотека, — сказал я, покачивая одобрительно головой.

Откуда у меня взялась эта идиотская привычка.

— Яков Пантелеевич очень любил книги. Собирал их, и вообще читал при любом удобном случае. Он читал одновременно три — четыре книги. Одну по работе, одну для удовольствия художественную, и парочку научно-публицистических из направлений, которые его интересовали, но они не пересекались с его деятельностью на историческом поприще.

Елена Михайловна отодвинула деревянный стул с резной красивой спинкой, выполненной в виде виноградных гроздьев, и мягким сидением, обитом коричневой кожей. Она величественно села, приглашая тем самым и меня располагаться поудобнее. Я тоже отодвинул стул, положил на стол свой кожаный портфель с документами и сел. Я раскрыл портфель, достал блокнот и ручку, чтобы записывать все самое важное, что мне удастся узнать.

— Странно, к нам уже приходил следователь. Обо все расспрашивал. Теперь вот вы пришли. Не понимаю, зачем второй раз приходить. И где тот следователь. Он мог бы вам все рассказать, если надо.

Я обратил внимание, что Елена Михайловна говорила со мной, но время от времени бросала взгляды куда-то мне за спину. Я чуть

Елена Михайловна заметила, что я заинтересовался портретом и сказала:

— Это Яков Пантелеевич. Он всю войну прошел. В сорок первом осенью его призвали из Луги, где он тогда только-только школу закончил. И потом сразу на фронт. Вот из Луги он своими ногами дошел до Варшавы. Там в боях за Варшаву в январе сорок пятого его тяжело ранило. И он несколько месяцев по госпиталям провалялся. О войне не сильно любил вспоминать. Тяжелое впечатление она произвела на него. Родных всех потерял. Мы то встретились с ним, когда он уже был студентом второго курса истфака. А учиться он пошел сразу, как с войны вернулся. Вернулся один в пустую квартиру, где до войны жили родители и младший брат. Всех фашистов убили.

— И что совсем не вспоминал о войне? — спросил я.

Судя по орденам и медалям, повевать ему пришлось основательно. За спинами не отсиживался, в окопах не прятался. Героический человек. Смерти на войне избежал, а вот от предательского удара ножом в сердце на гражданке не смог уберечься. Превратности судьбы, что говорить.

— Два года назад один из студентов Якова Пантелеевича задумал написать статью о его героическом прошлом. Тогда муж согласился ответить на вопросы. Не очень охотно, но все же. Ее опубликовали в «Ленинградском университете», это газета ЛГУ.

— Любопытно было бы почитать. У вас случайно не осталось экземпляра? — спросил я, делая пометки в блокноте.

— Нет. Не знаю. Может быть у Якова Пантелеевича в архиве. Я могу посмотреть, — растерянно засуетилась Елена Михайловна, даже привстала, собираясь куда-то идти.

— Не беспокойтесь. Я все равно поеду в университет. Загляну в библиотеку. Так будет проще и быстрее.

— Да, да, конечно, — женщина тяжело опустилась на стул и замерла.

— Значит, ваш муж прошел всю войну и решил стать историком. Любопытный выбор. Он всегда увлекался историей? — неожиданно спросил я.

Вот какое мне дело, всегда он увлекался историей или время от времени. Какое это имеет отношение к делу? Но почему-то мне показалось, что этот вопрос важный. Я таким образом смогу получше узнать человека. Надо понять, чем дышал Яков Пульман, и тогда я смогу выйти на след преступника. Любое преступление всегда завязано на личности пострадавшего. Составишь портрет личности убитого, поймешь ход его мыслей, и тогда с вероятностью восемьдесят процентов выйдешь на след преступника.

— До войны Яков Пантелеевич хотел поступать в авиационный. Летать хотел. С детства бредил небом и самолетами. Но после войны он изменил свои намерения. Ему больше не хотелось в небо. Он говорил, что главная задача историка — это рассказать о том, как было и предостеречь от тех ошибок, которые можно повторить. История ведь как капризная учительница, любит постоянно повторяться, чтобы закрепить у учащихся урок. Вот поэтому после войны он и пошел на исторический факультет.

— Каким направлением занимался ваши муж? — спросил я.

— Великой французской буржуазной революцией и временем Наполеона Бонапарта.

— Понятно. Скажите, помимо истории, чем еще увлекался ваш муж? Где он бывал один? Где вы вместе бывали? Какая у него была компания? С кем дружили? — засыпал я ее вопросами.

Вдова держалась хорошо. Было видно, что она сильно переживает, но при этом не дает чувствам вырваться наружу. Густой слой краски на лице не скрывал красноту выплаканных глаз.

— Яков Пантелеевич был очень общественным человеком. Он ездил по конференциям, симпозиумам, выступал с лекциями по университетам, помимо нагрузки в родном ВУЗЕ. Писал статьи и предисловия к работам своих коллег. Были ли у него враги? У каждого научного работника есть враги. Любой оппонент через какое-то время становится врагом. Тем более в Ленинграде две исторические школы традиционно. Одна в нашем Большом университете, другая в педагогическом, в Герцена. И историки между собой воюют, не в прямом конечно смысле, а в научном. Помимо профессиональной своей деятельности, Яков Пантелеевич увлекался коллекционированием…

— Марки там, значки, — попытался я блеснуть своими скудными знаниями.

— Нет, филателия и фалеристика его не интересовали. Он коллекционировал разные предметы из Великой отечественной войны. Артефакты, так сказать, прошлого. Его интересовали предметы быта, статуэтки, украшения, перстни. Он состоял в Ленинградском обществе коллекционеров, и периодически ходил на разные встречи.

— А где они проводились? — спросил я, делая пометки в блокноте.

— На Римского-Корсакова, дом пятьдесят три.

Я записал.

— Скажите, а подробнее, что именно коллекционировал ваш муж?

— Он в основном статуэтки из фарфора и кости довоенных времен и в особенности, выпущенные во время войны. Это очень большие редкости. Он много денег тратил на приобретение новых экспонатов.

Голос вдовы дрогнул. Она всхлипнула, достала платочек из кармашка платья и промокнула глаза.

— Простите, я, когда говорю о его статуэтках, сразу вспоминаю, как горели у него глаза. Он о каждом предмете из своей коллекции мог часами рассказывать. Он даже шутил, что однажды напишет свою биографию. Каждая глава будет называться, как один из предметов его коллекции. И он расскажет в каждой главе о тех событиях, которые были связаны с появлением этого предмета в его жизни. Таким образом вся его жизнь будет выстроена вокруг его коллекции. У него были и особые серии. Он очень любил собирать старинные елочные игрушки.

— Я могу взглянуть на коллекцию? — спросил я.

Любопытная история. Почему-то я сразу вспомнил об убитом косторезе Шведове. Он резал статуэтки из кости. Профессор же собирал такие статуэтки. Нет ли тут какой-то связи.

— Она в основном убрана по коробкам. Кое-что выставлено в кабинете Якова Пантелеевича. Особо ценные предметы спрятаны в сейфе. Конечно, вы можете посмотреть. Хотя не вижу, что могло бы вас в этом заинтересовать. Нужно быть воистину любителем такого искусства, чтобы заинтересоваться. Я, например, к этих фигуркам совсем равнодушна, — сказала Елена Михайловна.

— У вас есть сейф? — удивился я.

— Да, — удивилась моему вопросу вдова. — Якову Пантелеевичу удалось купить старый дореволюционный сейф. Он еще говорил, что как вскрывать такой сейф, люди уже позабыли, а вытащить его невозможно, он слишком много весит.

Надо

— Скажите, а из коллекции ничего не пропадало?

— Яков Пантелеевич вел строгий учет своей коллекции, но надо проверять. Сверять список с инвентарными номерами. У меня на это не было ни времени, ни сил. Похороны были только два дня назад.

— Тогда я, пожалуй, задам несколько последних вопросов. И вы мне покажете коллекцию вашего мужа. Хорошо? — спросил я, видя, что вдова сильно устала и дальнейшее общение ее стало сильно напрягать.

— Конечно, задавайте. Я очень хочу, чтобы вы нашли убийцу моего мужа.

— Все-таки вернемся к возможным врагам Якова Пантелеевича. Кого бы вы могли назвать.

— Как я уже говорила, любой оппонент становился врагом. А у историков оппоненты весь исторический мир, разве что кроме учеников. Но выделить я могла бы Христофора Веретенникова. Он занимался той же проблематикой, но постоянно попадал под критику мужа, и очень его за это не любил. Христофор когда-то был учеником Якова Пантелеевича, и считал, что учитель задвигает его, потому что ученик превзошел учителя.

— А где я могу найти этого Христофора? — спросил я.

— На кафедре в университете. Он всегда там.

— Тогда последний и, быть может, самый неприятный вопрос, — замялся я.

— Я знаю, о чем вы хотите спросить, молодой человек. Знала ли я про любовницу моего мужа? И кто она? Отвечу сразу, чтобы не затруднять вас с вопросом. Я не знала, что у мужа есть любовница, но догадывалась. Однажды, он сказал, что поедет в общество коллекционеров, а мне нужно было срочно с ним поговорить. Я позвонила Козлову, секретарю общества, а он сказал, что Яков Пантелеевич не был и вообще в этот день не собирался. Так я начала подозревать. А потом по мелочам, то одно, то другое. То он соберется в гости в Хвастовским, а меня не возьмет. Сказал, что там по делам собираются, а оказалось день рождение Трегубова. В общем, это все не важно. Так я стала подозревать. А кто она? Я не знаю, но опять же предполагаю, что одна из его учениц. Надо искать в университете.

О любовных похождениях своего мужа Елена Михайловна говорила так невозмутимо, словно рассуждала о чем-то абсолютно чужеродным, далеким во времени и пространстве и поэтому ее не касающимся.

— Вы должны понимать Яков Пантелеевич был прекрасный муж, любящий и заботливый, то что у него были какие-то слабости и грешки, я не обращала на это внимания. Пойдемте, я покажу вам кабинет мужа, — вдова встала, тем самым давая понять, что разговор окончен.

Профессорская квартира состояла из четырех комнат. В гостиной я уже был. В спальню, где нашли тело, меня не приглашали, но мне это и не надо было, поскольку протоколы осмотра места преступления с фотографиями были очень подробны, и тут ничего нового выудить было нельзя. А вот в кабинете профессора побывать очень полезно. Тем более если профессора убили не из-за его любовных похождений, а эта версия не выдерживает никакой критики. Значит его убили из-за его профессиональной или частной деятельности. Случайное убийство я не рассматривал. Его зарезали, при этом следов сопротивления на теле и в комнате не обнаружено.

Мы прошли в кабинет. Елена Михайловна осталась стоять у двери, предоставляя мне свободу осмотра. Первым делом бросился в глаза большой дубовый письменный стол с множеством ящичков, стоящий у окна. Я подошел к нему.

— Здесь все осталось, как было при Якове Пантелеевиче.

На столе лежали стопками книги. Открытой лежала большая тетрадь в красной коленкоровой обложке. Судя по всему, рукопись с заметками и набросками профессора. Рядом стояла портативная печатная машинка «Москва» с заправленным листом, на котором было напечатано всего два предложения:

«Людовик XVI был обеспокоен обстановкой в столице и стянул военные части в Париж. Новость о прибытии в город 12 июля нескольких полков взбудоражила парижан».

Книги на столе профессора в основном были про Францию времен Французской буржуазной революции и Наполеоновской эпохе. Было тут несколько справочников по фарфору.

Но две книги выбивались из общего списка: «Черная книга» под редакцией Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана и книга «Жизнь вокруг смерти» Льва Брусникина. Обе книги мне не были знакомы. Да и откуда, если я пришелец из далекого будущего, или вообще из параллельной реальности. В этом я еще не разобрался. Тень также имел смутные представления, о чем эти книги. У него вообще с культурно-историческим образованием было плохо.

Я тут же записал себе в блокнот, что, раз уж так получилось, что я теперь гражданин Советского Союза, то мне надо подучить материально-техническую часть. Для этого придется покопаться в библиотеке или на лекции какие-нибудь общества «Знание» сходить. Я пролистал заинтересовавшие меня книги одну за другой. Обе они были посвящены истории нацистских концентрационных лагерей.

— Интересные книги, — сказал я. — Давно ваш муж стал интересоваться этой темой. Очень уж она специфическая. Его профессиональное направление лежит вдалеке от этой тематики.

— Он же историк. Ему все что связано с историей было интересно. А тематика Великой Отечественной особенно близка, — устало произнесла вдова.

— Допустим, — пробормотал я себе под нос и положил книги на место.

Я отошел от стола. Кабинет профессора был заставлен книжными шкафами, только вместо книг на полках стояли статуэтки.

Между шкафами стоял сейф. Примечательная штука. Сейф представлял собой большой прямоугольный ящик золотистого цвета, мутного от старости. Белая ручка, над которой голова льва. Сейф стоял на металлических колесиках. Над задним колесом было выбито «Меллеръ. Существ». Чтобы это могло означать? Я на всякий случай записал это в блокнот. Эх, ну почему в этом мире еще не изобрели компактных фотоаппаратов, чтобы можно было все снимать. У нас фото и видео съемка встроены в костюм любого штурмовика, так что можно было потом бой посмотреть со всех ракурсов. Режим полного боевого присутствия.

— У вас есть ключи от сейфа? — спросил я.

— Надо искать в вещах Якова Пантелеевича, — устало ответила вдова.

— А он не говорил, где хранит ключ?

— Его кабинет — это святая святых. Я никогда не переступала порог этой комнаты без его разрешения. И никогда не беспокоила его, когда он здесь работал. Так что я не знаю, где ключ. Надо искать.

— Хорошо. Когда вы найдете ключ и сможете произвести инвентаризацию коллекции мужа? — спросил я.

— Я постараюсь сделать это в течении недели. Вы же понимаете

— Я не тороплю, но вы должны понимать, что это важно для следствия.

Я приступил к осмотру полок.

За стеклянными дверцами стояли разнообразные статуэтки, выполненные из фарфора. Такого большого многообразия скульптур на разные темы в разных стилях, я еще никогда не видел. Да и как я мог видеть, если я проклятый космический штурмовик. Из предметов искусства я видел только отрубленные головы идрисов, да колоду краплёных карт сержанта Старра, его же собственноручного авторства, но там одни голые бабы в разных ракурсах.

— Вся коллекция отсортирована по заводам. Каждая полка свой завод. Здесь представлены изделия Дмитровского, Бакинского, Барановского, Ломоносовского, Ереванского, Коростеньского, Хайтинского, Городницкого и других заводов. Я всех уже не упомню, — произнесла Елена Михайловна.

— Вот вы говорили, что интерес своего мужа не разделяли, а название заводов знаете наизусть? Нестыковочка образовывается, — подметил я.

— Когда так долго живешь с любимым человеком, все равно знаешь все об его увлечениях. Вы может быть замечали, как жены футбольных болельщиков, сами равнодушны к футболу, но при этом знают, чем отличается киевское «Динамо» от ленинградского «Зенита».

Елена Михайловна не обратила внимания на мою дерзость. Уже было видно, что она устала от моего присутствия, но я все же хотел досмотреть коллекцию.

Выставленные статуэтки можно было разделить по тематикам и заводам. Профессор разделил по заводам, хотя иногда завод выпускал статуэтки одной тематики и не экспериментировал с другими направлениями.

Так Кировский фаянсовый завод был представлен статуэтками животных: слон, свинья, собака, кошки, кролик, медведь и петух, который был на самом деле не просто петухом, а еще и кувшином.

Коростеньский фарфоровый завод был представлен малороссийской тематикой. Отдельное место было выделено для набора фигурок, которые назывались «Сорочинская ярмарка». Так было написано на карточке, которая стояла рядом. Фигурки представляли из себя героев произведения Николая Васильевича Гоголя. Рядом с малороссами в шароварах, подпоясанных кушаками, стояли статуэтки Бахуса, Аполлона, Маленького Мука и торговца грибами, но все они почему-то отчаянно смахивали на украинцев.

На полках стояли пастух и колхозница, бюст Пушкина, девушка-краснофлотец, снегирь и даже композиция «Сталин на фронте». Танцующие таджики, петух с гармошкой, Тарас Бульба и Богдан Хмельницкий — стояли на полках.

Такое разнообразие тем, форм подачи и мастерства исполнения. Мне неожиданно очень понравилась коллекция профессора. Я бы с удовольствием разглядывал ее и разглядывал.

— Скажите, а что вы планируете делать с этой коллекцией? — спросил неожиданно я.

— Пока ничего. Но возможно со временем подарю в музей нашего университета, — ответила Елена Михайловна.

Я решил, что пора и честь знать. Вдова итак уже утомилась от моего присутствия. Мы вернулись в гостиную. Я сделал себе пометку в блокнот, что надо заглянуть в Ленинградское общество коллекционеров и поговорить, насчет коллекции покойного профессора, попрощался с Еленой Михайловной, поблагодарил ее за уделенное мне время и покинул квартиру.

Я вышел на улицу.

Небо хмурилось.

Я взглянул на часы.

Я и сам не заметил, как на разговоры с вдовой профессора убил два с половиной часа. Надо было возвращаться в отдел.

Глава 10

В отделе как всегда творилась какая-то суета. Привезли задержанных, которых дежурный определял в камеру. Навстречу мне попался лейтенант Сергеев, по воспоминаниям Тени мы с ним когда-то учились вместе, он ощерился кривыми зубами в улыбке и сказал:

— Леший, где ты ходишь? Там тебя уже ждут.

Я поднялся в рабочий кабинет в недоумении, кто это меня может ждать и по какой надобности. В кабинете помимо Саулова и Киндеева было еще три человека. Двое из нашего отдела, а один новенький в форме младшего лейтенанта. Я и Тень его раньше не видели. Сослуживцы громко разговаривали и смеялись. Киндеев пил чай из граненного стакана в подстаканнике. Я тут же вспомнил, как он хвалился, что утащил этот подстаканник из поезда «Ленинград — Ярославль».

При моем появлении разговоры тут же стихли. Киндеев поднялся мне навстречу и сказал:

— Принимай пополнение. К нам новенький. Стажер из школы милиции. Старик его к тебе прикрепил. Сказал пусть ума-разума набирается.

Новенький — молодой парень на вид лет двадцати, простодушное лицо, с бледными, словно бы выцветшими глазами, льняного цвета волосы и родимое пятно на левой щеке, коренастый с крепкими мускулистыми руками — шагнул мне навстречу и протянул ладонь для рукопожатия.

Я пожал ему руку, думая про себя, что только мне вот этого детского сада не хватало. Мало того, что я сам пока еще как младенец в этом мире. Тут не помню, тут не знаю. Так мне еще с этим стажером возиться.

— Семен Макконен, — представился он.

— Финн что ли? — спросил я.

— Так точно. Финн. Ну как, финн. Фамилия финская, а крови то уже побольше русской будет.

— Хорошо. На сколько стажировка?

— Так я выпустился. Вот распределили к вам. А стажировка, это как испытательный срок. Так ваш Стар… извините, Лев Петрович так выразился.

— Понятно. Осматривайся тогда. Место тебе уже выделили рабочее?

— Да вон тот стол в углу.

Макконен показал на заваленный документами и книгами рабочий стол, который давно использовался, как склад ненужных вещей. Мужики все что им мешало в рабочем пространстве и жалко было выкинуть перекладывали на этот стол. Новобранцу предстояла нелегкая работать — вычистить эти авгиевы конюшни.

— О чем разговаривали тут, так увлеченно? — спросил я.

Киндеев ответил:

— Новичок байки травил из своего исторического прошлого.

— Это что за байки такие? — заинтересовался я.

— Давай, Сёма, не журись. Расскажи старшему, что нам рассказывал.

— Мы хоть и финны, но правильные, отечественного разлива. Наши предки тут испокон веков жили. Под Павловском есть такое местечко Тярлево, так вот это финская деревня Тяреля.

— Да тут со всех сторон Ленинграда, финские местечки — Сертолово, Нюнимяки, Керро, Агалатово, Лемболово. Нашел чем удивить, — прервал его Киндеев.

— Ну, так там то давно уже финны не живут, а в Тярлево они до сих обретаются. До революции там и жила моя семья Макконенов. Деда моего звали Иван Лукич Макконен.

— Хорошее такое финское имя, — оценил я.

— Так о том и речь. Обрусели уже тогда финские семьи, только фамилии остались, да лицо как говорится не замажешь. В

— Так у тебя еще и дом есть свой собственный? — спросил Саулов.

— Ну как свой, родители там живут. От деда с бабкой и остался, а им от их родителей. Родовое гнездо.

— Так ты у нас буржуин проклятый. Тебя раскулачивать надо, — недобро так сказал Киндеев и рассмеялся.

— То же мне буржуина нашли. Мои родители из самых что ни на есть бедняков. Хлеб чёрствый с солью доедали, да луком закусывали. Один достаток старый деревенский дом. Нашли чем меня попрекнуть. Да я в партии с шестьдесят восьмого года, — последнее явно было шуткой. Для шестьдесят восьмого года Финн был слишком молод.

— Ладно. Ладно. Успокойся. Чего завелся. Мужики пошутили, — сказал Саулов.

— Дурацкие у вас шутки, — обиженно ответил Финн.

— Рассказывай уже про свой комод, — попросил я.

— В общем жена запирала деньги в комод, а ключи забирала с собой и уходила на другой коней деревни к подруге. Дед значит бутылку приговорит и ему хочется добавки. Но денег то нет. Ну он раз вытерпел, два, а на третий, взвалил это комод себе на плечи и попер его через всю деревню к жене. Принес его и просит, открой мол комод, да денежку на пропой родной души выдай. Жена удивилась, да от удивления комод то и открыла. Выдала ему деньгу, заперла комод, и он его назад понес. И с тех пор в Тярлево до самой смерти деда, а умер он в восемьдесят девять лет, каждую неделю разыгрывалось представление — могучий старик тащит на своих плечах огромный комод летом и зимой. Жена дополнительную денежку оставлять запросто так ему не хотела. А тут получается, потрудился и заработал.

— И не лень ему было комод на себе таскать? Вскрыл бы замок, делов-то на копейку, — недоуменно хмыкнул Киндеев.

— Ну, если бы он был какой медвежатник или взломщик может так бы и сделал, а так комод и замок в комоде ему жалко было. Основательная же вещь. Ломать жалко, а финны народ очень практичный и хозяйственный.

Мы стажера сразу Финном окрестили. Прозвище к нему надежно приклеилось.

— Солидная у тебя наследственность. Ничего не скажешь, — оценил я. — Но мы тут собрались не твою наследственность обсуждать. Ты как-никак на службу пришел. Так что давай, вникай в дела.

Новичок нахмурился. Похоже, обиделся, но у меня не было никакого желания с ним нянчиться. У меня у самого дела горели.

— Скучный ты человек, Леший. Вот не узнаю тебя. Откуда такое служебное рвение? — сказал Киндеев.

— Мы жалованье получаем от государства не за то, чтобы байки травить. Дел по горло. Пока мы тут анекдоты рассказываем. У меня как-минимум двое убийц ходят по улицам. Надо их закрыть, вот тогда можно будет и похохмить от души, — резко ответил я.

Я прошел к своему столу. Бросил портфель на соседний стул. Сам сел, достал рабочий блокнот и внимательно пролистал его, вчитываясь в каждую заметку. Надо понять, что у меня есть на сейчас и ничего ли я не упустил.

Поход к вдове, конечно, был продуктивный. Идриса я еще не поджарил, но уже нащупал его след. Теперь главное не сбиться с него. Три дела одновременно вести тяжело. Дело Кравцова, я считал побочным, поскольку явно фигурант одного из дел являлся убийцей Кравцова. Но Старик решил, что пора мне за ум браться. Раз он считает, что я справлюсь, значит так тому и быть.

Финн подошел ко мне и спросил.

— Валерий Иванович, а что мне делать?

Я посмотрел на него утомленно. Мало мне трех уголовных дел, так еще теперь и с этим пристяжным разбирайся. У него то пока дел нет. Придется его в ход расследования посвящать.

Я захлопнул блокнот.

— Скажи, Финн, ты случаем есть не хочешь? Время то обеденное.

— Я бы не отказался перекусить, — на приклеенное прозвище он внимания не обратил.

— Тогда пойдем мы с тобой на обед. Там я тебя в курс дел и введу, — сказал я.

— Вы в столовку? — заинтересовался Киндеев.

Мне совсем не хотелось, чтобы он за мной увязался. Но при упоминании столовки какие-то нехорошие воспоминания пробудились. Тень тут же зашевелился и заявил, что куда угодно, только не в столовку. Лучше уж в пирожковую сходить.

— Нет. Мы, пожалуй, в «Хозяюшку».

— Хорошее дело, — сказал Саулов. — А купи мне, пожалуй, пирожок с капустой и пирожок с зеленым луком и яйцом.

Киндеев тут же решил, что пирожки — это просто прекрасная идея, и тоже сделал заказ. Так что мы не просто пошли на обед, у нас еще была общественная нагрузка в виде доставки обеда товарищам операм прямо к рабочему столу.

Мы вышли на улицу. Небо по-прежнему хмурилось. Ленинград, конечно, не самый солнечный город, но все же и не такой мрачный, каким его любят рисовать приезжие, а коренные ленинградцы не спешат развенчивать этот миф. Но в этом году лето обещали холодное. Так что у нас на носу холодное лето семьдесят девятого года.

Тень при этом чувствовал облегчение. Он то помнил, что такое жара в Ленинграде, когда обтекаешь потом, от зноя спрятаться негде. Одна надежда вентиляторы, только можно простудиться, если продует. Да еще к тому же отключают горячую воду, и, хотя жарко, но в ледяную воду не влезть. Пока же воду нагреешь в кастрюле, то семь потов сойдет, а восьмой выступит.

Увидев воспоминания Тени, я сильно удивился. В моем родном мире вода, конечно, тоже является, ценностью, поэтому для армейских есть строгий регламент по использованию воды. Но ни у кого из командования не появилась гениальная идея, чтобы служба раем не казалась, отключать нам горячую воду. Ведь штурмовик инструмент хрупкий. Его легко сломать. Если он после тяжелой работы, окажется лишен своих привычных радостей, он ведь может

Пирожковая «Хозяюшка» находилась по адресу Московский проспект дом сто восемьдесят два. Как местные называли — в доме со шпилем. Открыли ее в далеком тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, и она работала до сих пор. Пережила правление Хрущева и благополучно существовала при Брежневе. В народе заведение было популярным, поэтому оно всегда держалось на плаву.

Небольшое помещение в белом кафеле, с ростовыми столиками, за которыми можно было кушать только стоя. За прилавком продавщица в белом халате, переднике и чепчике. Она принимала заказы и выдавала их. Большая часть столиков были заняты, но они быстро освобождались. Пирожки не бифштекс — его долго есть не будешь.

В кассу стояла очередь из трех человек — двое мужчин в легких летних куртках и девушка в белом платье в красный горошек. Очередь двигалась быстро. Не все хотели есть на месте, большая часть людей брала пирожки с собой, чтобы пообедать в удобное для себя время с комфортом. Мы сами не заметили, как оказались перед продавщицей.

Я взял себе пирожок с зеленым луком и яйцом, пирожок с мясом, пирожок с печенью и ватрушку с брусникой. Из напитков я заказал порцию куриного бульона сто восемьдесят грамм и двойной кофе.

Финн посмотрел на меня, на меню, снова на меня и повторил мой заказ. Вот же пародиста на мою голову принесло. Нам тут же выдали пирожки на тарелках и напитки. Я отнес тарелку с пирожками за свободный столик у окна с видом на проспект, затем вернулся за напитками.

— Уютно тут. Хорошее место, — оценил Финн.

Я промычал что-то нечленораздельное в знак согласия, потому что мой рот был уже занят пирожком с зеленым луком и яйцом. Я не ожидал от этой еды ничего выдающегося, но оказалось, что это очень вкусно. Пекари пекли здесь очень вкусные пирожки. Я тут же надкусил пирожок с мясом. Какая вкуснятина. Я сделал глоток куриного бульона и замер от удовольствия. Такое чувство, что я не ел целую тысячу лет.

— Но все равно моя бабушка печет пирожки лучше, — заявил Финн, доедая пирожок с печенью.

— Бабушки на то и бабушки, чтобы печь лучшие пирожки, — ответил я.

Теперь, когда первый голод был утолен, я мог есть не спеша, но главное обсудить с новобранцем текущие дела. Почему-то делать это в кабинете при Киндееве мне совершенно не хотелось.

— Ты почему пошел в милицию? — неожиданно спросил я.

— «Следствие ведут знатоки» насмотрелся. Вот и потянуло на всякую такую шерлокхолмщину, — сказал Макконен.

— А тебе кто больше нравится Знаменский или Томин?

— Знаменский.

— А мне Томин. Значится так и запишем, пошел в милицию, попав под влияние положительных образов телевидения. Но ладно это все лирика. Раз тебя прикрепили ко мне, то значит слушай, что говорю, и мотай на ус. Солдат ребенка не обидит.

Финн напрягся.

— Ладно. Не переживай. Рассказываю. Сейчас у нас в оперативной разработке четыре дела. Условно называю их: дело профессора, дело костореза, дело Спорттоваров и дело милиционера Кравцова. Последнее факультативно, по нему ведется проверка, но поскольку смерть Кравцова так или иначе связана с делами, которые он вел (а я это нюхом чую), то не затронуть его мы не можем.

Я вкратце рассказал обо всех делах, что были у меня в разработке. Сильно в подробности не углублялся, но визит к вдове профессора описал во всех красках, на которые только способно красноречие космического штурмовика.

В этом мире я разговариваю раз в двадцать чаще, чем в своем родном. Там я все больше молчун, да и говорить особо некогда. Знай только жарь идрисов, пока они тебя не зажарили. А в этом мире разговоры и беседы, такая же необходимая часть службы, как заполнение протоколов, докладов, служебных записок и прочих бланков допросов.

Рассказывая, я не забывал о пирожках. Прикончив пирожки с сытными начинками и допив куриный бульон, я приступил к ватрушке с брусникой. На наших планетах не водится такая ягода как брусника. Признаться честно, у нас вообще с ягодами туго. По крайней мере мы их живьем не видим. Только читаем на этикетках с различными концентратами. Поэтому я представления не имел, что такое брусника, но поверил Тени, который заявил, что это вкусно, и теперь наслаждался вместе со мной. Сладкую булочку я запивал кофе.

Макконен тоже не забывал про пирожки, но слушал меня внимательно, стараясь ничего не упустить. Когда я закончил, он тут же заявил:

— Такое чувство, что я в одну из серий знатоков погрузился.

— Да, только у нас тут брат не телевидение.

— Тогда с чего мы начнем? — с азартом спросил он.

— А начнем мы с того, что купим пирожков для наших с тобой товарищей, — ответил я, допивая кофе.

А вот кофе меня нельзя сказать, чтобы разочаровал, скорее не впечатлил. Его наливали из большого чана, который постоянно подогревали, и в нем практически не было вкуса кофе. Это был скорее кофейный компот с сахаром, но пить все же можно.

Я подошел к продавщице и озвучил заказ наших товарищей. Она собрала его в пакет, я расплатился, и мы вышли на улицу.

Когда мы дошли до отдела, выяснилось, что Саулова на месте не было. Он срочно уехал куда-то по вызову. Киндеев сидел в курилке с Сергеевым и обсуждал прошедший недавно матч Зенит — Динамо Москва на стадионе имени Владимира Ильича Ленина в Ленинграде.

— А я тебе говорю у Зенита есть все шансы выиграть чемпионат. Ты бы видел, как они Динамо раскатали, — горячо говорил Сергеев.

— Я не видел, я слышал, — отвечал Киндеев.

— А я все видел своими глазами. Я на трибуне сидел. Динамовцы вообще какие-то вареные были. Клементьев им на восемнадцатой минуте гол оформил.

— А второй кто забил? — спросил Киндеев.

— Редкоус. Он вообще хорошо играет. Азартно. Говорят его Торпедо сманить хочет.

Я плюхнул пакет с пирожками перед ними на скамейку.

— Ешьте пока горяченькие.

Мужики заметно оживились и тут же приступили к поеданию пирожков. Сергеев схватился за сауловские, заявив: «свои люди, сочтемся».

Я с Финном поднялся в кабинет. Мне предстояла поездка в Ленинградский университет, по времени как раз к окончанию лекций. Я задумался, чем за бы занять Финна, но он сам нашел себе занятие. Приступил к разбору рабочего стола и тут же увяз в этом процессе, как в

Я подумал о том, что необходимо купить билеты на следующий футбол и сходить на стадион. Нельзя выделяться из коллектива. В тот момент я и не знал, что скоро у меня будет своя «Охота на охотника».

Глава 11

Поездку в Ленинградский университет пришлось отложить. Макконен по моей просьбе позвонил на кафедру Всеобщей истории и узнал, что доцент Христофор Веретенников будет только в конце недели, у него лекции и два семинара. Пришлось срочно пересматривать все планы, поэтому я решил навестить директора обворованного магазина «Спортоваров».

В конце концов, это уголовное дело я еще толком и не рассматривал, а Старик вчера вечером, встретив меня в коридоре, уже спрашивал, как продвигаются дела по краже из магазина. Понятное дело, государственный магазин, украдена солидная сумма денег. Такое дело сразу берут под особый контроль. К тому же есть вероятность, что кража перерастет в серию, а этого нельзя допустить. Уверен, что на Старика оказывают солидное давление, а он пока лишь только мягко спрашивает. Дал время на свободу действий, но если я ему в кратчайший срок не предоставлю результат, то начнет применять меры, а у Старика характер суровый. По головке не погладит, против шерсти чесать начнет.

Перед тем как отправиться в магазин «Спорттоваров», я навел справки о его директоре. Мышанский Игнат Львович, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, пятьдесят четыре года, родился в городе Кривой Рог, Днепропетровской области УкССР. Окончил Киевский торгово-экономический институт, факультет торговли. По распределению попал сначала в торгуправление города Коростени, Житомирской области, где отработал десять лет. Имел похвальные и наградные грамоты, благодарности по службе. Продвинулся по службе от директора центрального универмага города, до начальника управления торговли города. И вот с этого места началось его карьерное восхождение.

Сперва он попал в Житомир, затем перебрался в Киев, но и Киев для него был слишком скромным полем для деятельности. Мышанский стал добиваться перевода в Москву, но с этим у него не выгорело, и в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году он получает перевод в Ленинград, где сначала попадает в главное управление торговли города, а затем его переводят на службу директором магазина «Спорттовары» Московского района, где он благополучно трудился уже без малого десять лет. Благодарности, грамоты, награды от начальства, полный список был в личном деле.

Мышанский женился еще в Житомире. Жена из хорошей семьи, дочка бывшего начальника по торговой линии. Так что возможно дальнейшее продвижение по службе Мышанского было связано с его удачной женитьбой. Двое детей — сын восемнадцать лет и дочка двадцать. Девушка училась в Ленинградском институте киноинженеров на факультете «Телевизионное производство и вещание». Молодой человек учился на первом курсе Ленинградского государственного университета на факультете Всеобщей истории.

Тут я чаем поперхнулся, когда прочитал. Вот верно Тень мне подсказывал, что Ленинград — это одна большая деревня. Конечно, ничего удивительного в том, что сын директора магазина учился на том же факультете, на котором преподавал убитый профессор. Все-таки не так много учебно-образовательных учреждений в городе герое, а исторический факультет всегда был популярным среди молодежи, так что как бы это удивительным не казалось, но все-таки пока запишем, как совпадение.

Ни в чем подозрительном Мышанский Игнат Львович замечен не был. Характеристики сослуживцев целиком и полностью положительные. На работе с подчиненными никаких конфликтов. Прямо золотой человек, идрис его разбери.

Так что в магазин «Спорттовары» я отправился подготовленным. Стажера взял с собой, чтобы он не болтался у Старика под ногами в отделе. Доехали быстро, да и ехать тут было недалеко. Магазин «Спорттовары» находился в доме номер семь на улице Типанова. Улица была названа в честь героя-красноармейца Александра Типанова, родом из рязанских мест, который во время боя с фашистскими захватчиками в сорок четвертом году закрыл своим телом пулеметную амбразуру. Ему было всего девятнадцать лет и в память о нем была названа улица и открыта мемориальная табличка.

Я оставил машину во дворе магазина, и мы с Финном отправились в гости к Мышанскому. Пока мы шли, я решил, что стажера надо загрузить самостоятельной работой, да и без свидетелей с человеком, тем более потерпевшим легче разговаривать.

— Товарищ Семен, я иду общаться с директором, а ты потрись в зале. Войди в доверие к продавцам. Разговори их. Дело ты читал. О чем спрашивать догадаешься. Интересно все о буднях нашего магазина. Те, кто его подломили, знали о том, чем он дышит.

— Слушаюсь, — сказал Макконен, а затем смутился и добавил: — А можно вы меня просто Семеном будете звать, без всяких товарищей.

— А что ты мне не товарищ что ли? Что вы этим хотите сказать, товарищ Семен? — сделав суровое лицо спросил я.

— Ну, официально как-то. Хотелось бы как-то попроще, — смущаясь произнес Макконен.

— По батюшке тебя как, товарищ Семен? — спросил я, смягчаясь.

— Иванович.

— Значит так, Семен Иванович, задачу я тебе поставил. Изволь исполнять. Все запоминай. В нашем деле мельчайшая подробность может иметь наиважнейшую важность.

— Так точно.

— Это хорошо. Пошли работать.

Магазин был не такой уж и большой. Три торговых зала, заставленных спортивными товарами и спортивной одеждой. В глаза сразу бросились две надувные лодки, которые были подвешены к потолку. На входе нас встретила молодая продавщица в синем халате с овальным значком на белом воротнике — на голубой эмали золотом была изображена Петропавловская крепость, сверху была надпись: «Ленспортторг» и волейбольный мяч справа.

— Добрый день, я могу вам чем-нибудь помочь, — работница торгового зала была юной и очаровательной.

Макконену повезло, прямо в цветник попал. Финн прямо расцвел на глазах, плечи расправил и разулыбался.

Я показал удостоверение, представился и попросил провести

— Ой, Игнат Львович занят. У него приемка. Одну минуту я сейчас спрошу.

— Лидочка, что там у тебя? — послышался грозный голос и вслед за ним выплыла дородная женщина средних лет, с пышными черными волосами, собранными хвост, большой грудью, на которой могла бы уместиться тарелка с супом, стакан с чаем и пара бутербродов.

— Галина Ивановна, это сотрудники милиции пришли к Игнату Львовичу, — сказала продавщица Лидочка, трогательно сложив руки на груди.

— Спасибо, Лидочка. Я сама провожу товарищей милиционеров.

— Семен Иванович, останьтесь, — приказал я, а то Финн, как мальчишка замялся, готовый послушаться и пойти вслед за начальственной Галиной Ивановной.

Я пошел вслед за дородной женщиной, которая тут же заявила, что является заведующей магазина, и если у меня есть к ней вопросы, то после того как я пообщаюсь с уважаемым Игнатом Львовичем, ее я могу найти на складе. Поступила партия спортивной обуви, кеды «Москва», очень востребованный товар, и она должна проконтролировать приемку и распределение, но с удовольствием уделит мне внимание и ответит на все вопросы.

Ну, вот что за невезуха. Финну, значит, досталась молоденькая красивая девушка, а на меня положила глаз Фрекен Бок. Я подумал и тут же поймал себя на мысли, что образ домоправительницы из мультфильма «Карлсон, который живет на крыше» мне незнаком, ведь этот мультфильм я не видел. Значит, это воспоминание Тени, которое само всплыло без каких-либо усилий.

Я пообещал, что загляну обязательно. Галина Ивановна тут же спросила:

— А вам хорошие кеды «Москва» не нужны? Я могу отложить вам пару. Какой у вас размер? Сорок первый, полагаю.

— Сорок первый, — подтвердил я, хотя понятия не имел, как у меня размер. — А что кеды сейчас пользуются таким спросом?

— Хорошие кеды всегда пользуются спросом. Ну, не «Два мяча» же носить. К тому же их сейчас тоже трудно купить. А «Москва» по качеству ничуть не уступает импорту. Вы знаете, что некоторые наши модники покупают «Москву», а потом поверх названия ручкой пишут «Адидас».

— Ох уж эти модники, — сказал я.

— И не говорите, — томно вздохнула Галина Ивановна.

— Тогда я зайду обязательно, — пообещал я.

Она провела меня до белых дверей с латунной табличкой, на которой было написано «Директор магазина Мышанский Игнат Львович», открыла их, сказала: «Ждите» — и вошла внутрь. Через минуту вышла и сказала:

— Заходите. Игнат Львович вас ждет.

Я вошел в кабинет, а Галина Ивановна отправилась по своим делам.

В кабинете за большим столом сидел мужчина интеллигентной внешности, отдаленно похожий на артиста Евгения Леонова из кинофильма «Старший сын». Завидев меня, он поднялся из-за стола и вышел мне навстречу. Толи он изображал радушие, толи правда его испытывал, но с порога у меня сложилось положительное впечатление об этом человеке. Я представился. Он даже не посмотрел мое удостоверение. Пожал мне с горячностью руку, предложил присесть и сразу же спросил — не хочу ли я чаю или кофию. Так и сказал, кофию. От напитков я отказался. Сказал, что не хочу отнимать у него много времени, ведь директор магазина такой занятой человек. На что Мышанский заявил, что для родных правоохранительных органов ему никакого времени не жалко.

— Вы конечно пришли задать вопросы по этому страшному происшествию. Я честно и открыто готов все рассказать. Мне скрывать нечего.

— Обычно, когда человек говорит, мне скрывать нечего, имеет ввиду совершенно другое, — заметил я и улыбнулся.

— Ну что вы, что вы. Мы люди простые и ответственные граждане. Так что задавайте вопросы. Я на все отвечу.

Мышанский, кажется, даже не обиделся на мое провокационное заявление.

— Скажите, Игнат Львович, я как понимаю, вы регулярно получаете скажем так интересный товар, который тут же пускаете в продажу. И накануне кражи вы тоже получили партию товара повышенного спроса.

— Лето же. К нам как раз завезли партию велосипедов. Но мы не успели их получить, как сразу и продали. К тому же у нас на них запись была еще с весны. И гитары еще хорошие, дорогие. Мы же еще немного музыкальными инструментами торгуем. Но это все мелочи по сравнению с тем, чем мы торговали раньше.

Мышанский говорил доверительно, показывая всем своим видом, что ему нечего скрывать.

— А раньше вы чем торговали? — спросил я.

— Когда то, мы тут и автомобилями торговали. Понятное дело, самих автомобилей у нас на прилавках не было. Разве что модельки. Но через наш магазин шли заказы и оформлялись продажи машин «Запорожец», «Жигули» и «Москвич». Но из нашего ведения автопродажи были забраны и переданы в специальный автомобильный центр в Красном селе. Его, тогда как раз только построили.

— Я правильно понимаю. Вы хотите сказать, что это не самая большая выручка в вашем магазине. Случалось, и больше. Но сейчас все-таки так совпало, что выручка была больше, чем обычно, — уточнил я.

— Да. Хороший товар завезли. К тому же мы пропустили день инкассации. Перенесли его, — ответил Мышинский.

— А как часто сдается выручка? — спросил я.

— По указанию Госбанка ежедневно. Но в этот раз в связи с учащенной торговли, принято было решение сдать на следующий день. У меня все люди были заняты. Покупателей очень много.

— А не опасно вот так оставлять выручку в магазине?

— У нас есть сейф. К тому же мы сдаем магазин под охрану. Так что никогда такого не было, чтобы кража. И вот нате случилось, и на старуху бывает проруха.

Мышанский явно волновался. Ситуация с кражей заставляла его нервничать. И это понятно. Он как должностное лицо, нес полную ответственность за все, что происходило в магазине. Он задержал выручку на один день, в результате ее украли, за это его точно по головке не погладят.

«Снимут с должности, а может и срок солидный впаяют», — заявил со дня сознания Тень.

— Как вы товар получаете? И кто мог знать о том, что у вас будет большой завоз дефицитного товара? — спросил я.

Во время беседы я все время делал пометки в блокноте и размышлял о том, как там сейчас справляется со своими должностными обязанностями стажер Макконен. Все-таки это его первый самостоятельный выход без присмотра старших.

— Товар мы получаем с оптовой базы «Роскультторга», которая в свою очередь получает его с тридцати других оптовых баз, раскиданных по всей

По тому как рассказывал о своей работе Мышанский было видно, что дело он любил и гордился им. И кража из его магазина — это в том числе удар по его репутации и самолюбию.

— Вы хотите сказать, что в Ленинграде есть магазины, в которых можно взять больше? — спросил я.

— Безусловно, мы не самый передовой магазин. Просто потому что у нас торговых площадей меньше. Поэтому и выручка у нас меньше.

Любопытно. Из досье Мышанского я знал, что он человек целеустремленный и честолюбивый. Поднялся из украинского захолустья до колыбели революции, так как так получилось, что он оказался пускай и директором, но в маленьком магазине, второстепенного значения. С его то честолюбием он должен уже в «Роскультторге» заседать или в Главном управлении торговли Ленинграда, а он уже много лет держится за свое кресло и выше не лезет. Неужели устал? Такие люди никогда не устают. Они с рождения заряжены, чтобы взбираться все выше и выше.

— Так кто знал о привозе товара повышенного спроса? — спросил я снова.

— Вот вы правильного сказали. Товар повышенного спроса. Не люблю это противное слово дефицит, хотя отрицать наличие такого явления как дефицит контрпродуктивно. Ну, конечно о нем знали в управлении «Роскульторга». Много кто там, товарищ Иванов, Гостюхин, Зверьков. Ну и у нас все в магазине. Приемщики, продавцы, Галина Ивановна опять же.

— И как собственно произошла кража? — спросил я, хотя этой информацией я владел.

Кража в магазине «Спорттовары» была подробно описана в уголовном деле еще лейтенантом Кравцовым.

Неизвестный перед закрытием магазина проник в подсобное помещение магазина, дождался пока все сотрудники ушли, выбрался из укрытия, отключил сигнализацию и впустил своих подельников. Этот факт можно считать доказанным, потому что сигнализация была отключена изнутри, а также впоследствии было найдено место — в подсобке, в хозшкафе, где отсиживался преступник. После этого был вскрыт сейф. Конечно, может орудовал опытный медвежатник, вероятнее всего так и было. Или все же сейф открыл тот, кто знал код от сейфа. Тут возможны варианты. Но то что первый преступник, кто отключил сигнализацию, хорошо знал всю внутреннюю работу магазина, не оставляло никакого сомнения.

— Ваши сотрудники давно с вами работают? — спросил я.

— В основном давно, лет по пять — десять. Лидочка — вот только разве что первый год. Недавно пришла к нам. А так в основном долго.

— Много народа уволилось от вас за последние два — три года?

— Сейчас погодите, дайте припомнить, — нахмурился Мышанский. — Человека три. Грузчик Федоров Иван Федотович, продавщица Иволгина Инга, да Рябцев Сергей Фомич, наш кладовщик. Но он по состоянию здоровья. Ему шестьдесят два года. Сердечко пошаливало.

— Я могу увидеть у вас личные карточки данных сотрудников? — спросил я.

— Мы карточки передали в Городское управление торговли в архив. Но, думаю, у нас остались копии. Сейчас узнаем. Надо найти Галину Иванову, она нам поможет.

Мышанский встал из-за стола и пошел к выходу. Я последовал за ним, на ходу убирая блокнот в портфель.

Галину Ивановну мы нашли на складе. Она пересчитывала коробки с спортивными кедами «Москва». Помогал носить ей коробки мужчина средних лет в синем форменном халате. Выглядел он непримечательно, ничем не запоминающая внешность — простое, чуть вытянутое лицо, серые глаза, открытый лоб, тонкие губы. Единственная примета — тонкие черные усики.

— Мой помощник Геннадий Шибаев, — представил мне его Мышанский.

— Мне также будет нужен список сотрудников, которые работали накануне кражи, — попросил я Мышанского.

— Галина Львовна, отвлекитесь на минуточку. Можете найти копии личных карточек Федорова, Иволгиной и Рябцева, а также подготовить список, о котором просит товарищ милиционер.

— Да, конечно. Сейчас все сделаем, — увидев меня, разулыбалась Галина Ивановна.

Вскоре я стал обладателем трех папок с личными карточками уволившихся сотрудников, а также написанным от руки списком смены в день кражи.

С трудом распрощавшись с улыбчивой Галиной Ивановной я вышел в торговый зал, где Макконен очаровывал продавщицу Лиду под неодобрительным взглядом двух других продавщиц, более зрелого возраста, которые стояли по другую сторону прилавка.

Покупателей в магазине не было.

— Семен Иванович, нам пора, — сказал я.

Макконен послал Людочке обворожительную улыбку, по его мнению, а на мой взгляд идрисы не так плотоядно улыбаются, как он и сказал:

— До свидания, я непременно к вам загляну на неделе.

Мы вышли на улицу. Хмурое небо все в тучах. Летом тут совсем не пахло, скорее ранней осенью. По улице бежали автомобили разных марок и расцветок — все больше «Жигули» и «Москвичи», но попадались и «Волги» и даже «Победы».

— Удалось что-нибудь интересное узнать? — полюбопытствовал Финн.

— Мне кажется, зацепка появилась. Есть куда работать, — уклончиво ответил я. — А у тебя?

— Людочка просто само очарование, — губы Макконена растянулись в мечтательной улыбке.

— А по делу? — прервал я его мечтания.

Финн замялся.

— Лидочка в тот день не работала. Вышла на следующий. Все, как всегда. Ничего такого не увидела. Потом только узнала, что произошла кража, когда приехала милиция. Директор то не спеши их ставить в известность.

— Ты узнал у нее по поводу Мышанского? Что он за человек? Как к сотрудникам относится?

— Она толком ничего не сказала, но я пригласил ее на свидание. Попробую узнать все на месте, — сказал Макконен с горячностью пионера.

— Хорошо. И про Галину Ивановну постарайся разузнать. И не откладывай в долгий ящик.

Мы вернулись в отдел, где я написал отчет о разговоре с директором магазина Мышанским. После чего поднялся на третий этаж в архив к лейтенанту Ткач. Я действовал решительно. Не знаю уж чего там натворил мой предшественник в шкуре Ламанова, но я решил все исправить, поэтому войдя в архив я приступил к решительным действиям.

Лейтенант Ткач сидела за столом, работала с документами. Она подняла голову, посмотрела на меня и хотела что-то сказать, но я не дал ей опомниться. С порога я заявил:

—

Ткач посмотрела на меня с интересом, словно в старой книге нашла новую, не читанную ранее главу.

— С Челентано?

— Что с Челентано? — не понял я, потому что думал в это время о ней, а не о фильме.

— Фильм с Челентано?

— Да.

— Обожаю Челентано, — ответила она.

— Тогда завтра прямо со службы поедем в кино.

— А мороженное с тархуном будет? — мечтательно спросила она.

— Обязательно будет, — пообещал я.

— Тогда жду завтрашний день.

Домой я вернулся окрыленный. Не знаю уж, чем меня так зацепила Марина, но как только я ее увидел, то все чаще и чаще думал о ней. Мы люди простые, военные, словам любви не обученные. У нас на военных базах было все проще. Для любовных утех существовало подразделение «Сестры войны», к которым мы ходили по специальному расписанию. Мужики говорили, что там служат вовсе даже не живые девушки, а биодройды, ничем не отличимые от живых девушек, и призваны они помочь штурмовикам, оторванным от женской ласки, сносить тяготы войны. Так что другого я не знал. Тень подробностями своих отношений с Мариной не делился. Стоило мне подумать о ней, как он закрывался в непроницаемый кокон, поэтому я испытывал нервную дрожь при мысли о предстоящем свидании.

Я взял себе на вечер пару бутылок «Жигулевского», чтобы расслабить разум. Дома приготовил себе макароны с сосисками, которые нашел в своей секции холодильника, и с аппетитом поел. Смотреть телевизор не хотелось. Я все больше думал о завтрашнем дне, и мечтал побыстрее в нем оказаться.

Спать вроде рано, поэтому я изучил аудиокассеты, которыми владел Лиманов. Нашел кассету Владимира Семеновича Высоцкого и остаток вечера слушал любительскую запись с его концерта.

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно?

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

Глава 12

Водяной как меч палача висел надо мной. Для того чтобы строить новое светлое будущее, мне нужно было избавиться от темного своего прошлого. Вернее, конечно, не своего, а прошлого прежнего Ламанова. Тень прямо места себе не находил от злости, впитывая мои мысли и настроения. Я чувствовал, что во многом он разделяет мой взгляд на жизнь, но силы характера у него не хватило этих взглядов придерживаться и отстаивать, поэтому он поддался на предложение легких денег от Водяного, тем самым попав в зависимость. Кто знает, сколько уголовных дел он закрыл по наводке Водяного, скольким потерпевшим отказал в возбуждении уголовных дел, а скольких безвинных людей подставил под статью. Хотя, быть может, я слишком сгущаю краски и демонизирую прежнего Ламанова. Но Киндеев точно способен на такие вещи, а они вдвоем до моего появления были друзья-закадыки, два сапога пара. Так что тут есть, о чем подумать.

Чтобы отвести от себя угрозу, я должен был собрать, как можно больше сведений о Водяном.

Кто он такой?

Чем дышит?

Какая структура у его группировки?

Что он контролирует?

А главное в чем его слабость? На чем его можно зажарить, как плотоядного идриса?

Вот это мне предстояло выяснить.

Идеальный, но, к сожалению, не доступный источник информации для меня был Киндеев. Но после того как я с ним откровенно поговорил, он замкнулся в себе и стал меня сторониться. Вряд ли мне удастся вывести его на откровенный разговор. Тут даже «Столичная» под хорошую закуску не поможет, потому что он теперь настороже и просто не сядет со мной за один стол.

Никого другого из окружения Водяного я не знал. Уверен, что Тень все знает, только отмалчивается. И я видел только один выход. Надо найти того папиного сыночка фарцовщика, которого Киндеев снял с крючка, и тряхнуть, как следует.

Водяной говорил, что задержали его в Гостином дворе и закрыли в отделении на улице Белинского. С этого я и решил начать. Надо аккуратно подкатить и узнать, кто этот фарцовщик: его полное ФИО и адрес места проживания. А уж потом можно будет нанести ему визит.

Хороша работа сотрудника правоохранительных органов, не то что работа государственного служащего. Служащий он человек подневольный, всегда к месту привязан и от звонка до звонка на месте. Тоже самое заводской человек или фабричный. А милиционер всегда может выехать из отдела, сославшись на служебную необходимость. Опера ведь ноги кормят. Сидя за письменным столом дела не раскроешь. Этим можно было воспользоваться по ходу следствия, закрыть свои вопросы. Уверен, что Тень раньше так и делал.

Я решил, что телефонный звонок может не принести результата, поэтому приступил к решительным действиям.

Я отправился на улицу Белинского самолично. По Московскому проспекту мимо завода Электросила, коптящего своими трубами ленинградское небо, мимо Московской триумфальной арки через Обводный канал и по набережной реки Фонтанки к конечной точке маршрута. Память Тени услужливо подсказывала путь, как будто я был подключен к бортовому навигатору, который четко вел меня к цели.

В отделении на Белинского лично я никогда не был, а вот мой теневой напарник неоднократно. Там его хорошо знали. Все началось с того, что по долгу службы он с Киндеевым вынуждены были работать в связке с милиционерами с Белинского. Они расследовали дело грабителя, который действовал по всему Ленинграду, но первое преступление совершил у нас в Московском, потом засветился где-то на севере города и затем перебрался в Дзержинский район, поэтому нас со следаками с Белинского и объединили. После того как преступника взяли и передали дело дальше по инстанциям, мы с ребятами с Белинского еще много раз встречались в кабаках. Пару раз в Фонарные бани на Мойке ходили. В общем, отдыхали культурно. Поэтому я ехал к конкретным людям, которые могли мне помочь.

Проезжая мимо Ленинградского цирка, я почувствовал какое-то непонятное тепло и ностальгию. Сожаление о том, что давно я в цирке не был. А ведь мне раньше нравилось в цирке. Правда в последний раз я там был, когда мне было лет двадцать с хвостиком, во времена моей милицейской школы. Я тогда встречался с милой девушкой Лидой из института Культуры.

Тут я поймал себя на мысли, что это не мои воспоминания. На какое-то мгновение мое сознание с сознанием Тени объединилось, и я стал чувствовать и помнить, то чувствовал и помнил он. При этом Тень никак на меня не воздействовал.

С одной стороны, мне это не понравилось. Я это я, мне чужого не надо. Но с другой стороны мир вокруг становился чуть ближе и понятнее после такого слияния. И вдруг подумал, что вероятнее всего однажды сознание Тени полностью сольется с моим. Я как хищный брат близнец поглощу его в утробе. Я почувствовал, как Тень услышал мою мысль, и она с одной стороны его напугала. Он не хотел терять свою самостоятельность. Но с другой стороны и обрадовала, ведь он уже устал так жить — жалкой Тенью, на грани сознания другого человека.

Я свернул на улицу Белинского и заехал во двор, где заглушил мотор. Выбравшись из машины, я громко хлопнул дверью, что прозвучало, словно выстрел из пушки, но это нисколько не напугало стайку детворы, которая играла на детской площадке. С портфелем в руке для солидности, я дошел до отделения милиции и вошел в дежурную часть, где предъявил дежурному свое удостоверение, после чего спросил:

— Теплов у себя?

— Максим Александрович в своем кабинете. Проходите, — сказал дежурный.

— А можешь ему позвонить. Пусть спустится. Ламанов к нему. Дело есть, — попросил я. — Скажи, тороплюсь.

Не хотелось мне при всех заниматься расспросами про фарцовщика. Дело интимное. Лучше это на нейтральной территории делать.

— Минуточку, — сказал дежурный и поднял трубку.

Теплова уговаривать не пришлось. Через минуту он уже спустился ко мне, и мы вышли на улицу.

Теплов плотный мужик моего возраста, с простым лицом крестьянина рязанской губернии, покрытым веснушками, короткие каштановые волосы, глаза карие с хитрым прищуром торговца мясом на рынке.

— Как живется тебе, Игорь Николаевич? — начал я издалека.

— Да, хорошо живется. Удивляюсь только чуть ли не каждый день. Товарищи из Московского района что-то ко мне зачастили. То год как не созванивались, не встречались, то вот сначала один, потом второй нарисовались. Прямо неделя встреч старых боевых соратников.

— И не говори, Игорек, — тяжело вздохнул я. — Жизнь то вон как замотала. Не вырвешься.

— Ну, конечно, Киндеев как дачу купил, так ему теперь не до старых друзей. Про тебя ничего не знаю, потому не говорю. Ладно, с каким вопросом пожаловал? Что надобно, старче?

— Вчера к тебе Киндеев приезжал, хлопотал за одного задержанного, — сказал я.

— Ну, было дело. Я еще удивился. Но к пареньку особых претензий нет. Если по первому разу и больше не залетит. Фарцу мы отобрали. Делу дальше хода не дали после просьбы Киндеева. Парнишку отпустили. Там говорят у него папа большая шишка. Нам самим связываться не хочется. Сам знаешь какими душными бывают партработники. — Теплов похлопал себя по карманам, словно что-то искал и спросил: — Закурить не найдется?

— Ты же знаешь, что я бросил, — сказал я на автомате.

Потом сам удивился. Оказывается, прежний Ламанов курил. А я бы попробовал ради любопытства. У нас ничего подобного курению не существовало. Алкоголя сколько угодно, а вот про курево я даже не слышал. Но теперь не могу попробовать. Нельзя ломать сложившийся образ.

— Да, точно, — расстроился Теплов. — Так чего тебе надобно?

— А надобно мне: фамилия, имя, отчество, адрес проживания и адрес места учебы вот этого отпущенного вами на свободу фарцовщика, — попросил я.

— А чего чего-то случилось? — тут же насторожился Теплов.

— Не дрейф, салага. Ничего не случилось. Но по душам хочу с этим товарищем поболтать. Маленькое дело личного характера у меня к нему есть.

— Ну, если личного, тогда можно. Ты погоди. Я схожу за сигаретами и принесу тебе нужную информацию, — пообещал Теплов.

Через пять минут он вернулся. Вышел из отделения с сигаретой в зубах, тут же ее закурил, после чего подошел ко мне и протянул тетрадный листок, на котором было написано: «Кабанов Иван Алексеевич, 1958 года рождения, место прописки: Ленинград, Большая Моховая, дом 18. Учится в ЛГУ на факультете экономики». Дальше были контактные данные декана факультета и телефон Кабанова домашний.

— Чего-то вы крутите с Киндеевым, — задумчиво произнес Теплов.

— Ладно. Крутим, — с сомнением в голосе произнес я. — Службу несем. Спасибо за помощь. Свои люди сочтемся.

Я протянул руку.

Теплов ответил на рукопожатие:

— Может, сходим в баньку. Давно в баньку не ходили. С пивом, да вениками.

— Это дело. Давайте через недельку. Я тебя на беру. Слушай, еще одно.

— Что?

— Ты Киндееву не говори, что я заезжал и Кабаковым этим интересовался.

— Кабановым.

— Да вот этим чертом.

— Хорошо. Это ваши дела. И я лезть в них не хочу. Сами разбирайтесь. Ну, пока.

Я махнул рукой и пошел к своей машине.

Итак, у меня два варианта вылова рыбы. Первый позвонить домой и назначить встречу. Но время сейчас раннее — вряд ли Кабанов отсиживается дома. Второе попытаться найти его в институте. Сейчас как раз конец сессии. Грамотные студенты все в учебе, чтобы сдать сессию и отправиться на вольную волю. Не хотелось бы мне вылавливать этого Кабанова несколько дней. Дело надо решить быстро и по возможности без шума. Я все же решил сначала позвонить домой. Вдруг мне повезет.

И мне повезло. Я звонил из телефона автомата, с Невского. С трудом нашел две копейки в кармане. Несколько длинных гудков и мне ответил молодой голос.

— Аллё!

— Позовите к трубке Ивана Алексеевича, — попросил я.

— У аппарата, — был мне ответ. В голосе появились настороженные нотки.

— Вам звонит старший лейтенант милиции Виктор Ламанов. Нам надо встретиться и поговорить по поводу вашего вчерашнего дела.

— Но мы же вчера обо всем договорились. Я же с вашим товарищем. Мы же по сумме все решили… — забормотал Кабанов.

Вот ты Киндеев прохиндей. Он оказывается с мальчонки денежку содрал за освобождение: и просьбу Водяного выполнил, и подзаработал. Молодец, товарищ офицер милиции.

— Договоренности в силе. Только надо их немного уточнить. Я буду через десять минут, на улице возле белой «Волги», — я сказал номер и повесил трубку.

Дом восемнадцать по улице Моховой был построен еще до Революции графом Николаем Ламздорфом. Его отец был воспитателем будущего императора Николая I, поэтому денежные знаки в семье имелись, и на этот капитал был построен трехэтажный доходный дом, в котором после Революции и уплотнения появились коммунальные квартиры, но некоторые из них были расселены, произведен ремонт и туда въехали представители партийной элиты. Дом хороший, в центре города, высокие потолки — чудо, а не жизнь. В одной из таких квартир и поселилось семейство Кабановых.

Интересно откуда я все это знаю. Вряд ли Тень владел такой инфой. Не похоже на него.

Когда я подъехал Иван Кабанов уже стоял на улице и озирался по сторонам. Мальчишка явно чувствовал себя не уютно, заметно нервничал. Хорошо одет, в заграничное. Чувствуется, что папочка высокого полета. Не люблю таких, кому все на блюдечке с голубой каёмкой достается, просто за то, что они родились в нужное время у нужных людей.

Я опять себя одернул. Последние мысли явно принадлежали не мне. Это были мысли Тени. Я-то сам из обеспеченной семьи. Мне бы не пришлось бороться за место под звездами, если бы я не сбежал с родной планеты со всеми отягчающими последствиями.

Я выглянул из машины и махнул Кабанову рукой. Он заметил меня, подошел и робко сел на переднее пассажирское место.

— Я вас слушаю. Зачем я вам понадобился?

— Скажи, дорогой, вот вроде ты из такой хорошей семьи. Достаток есть, уверен, что после института уже и обеспеченное будущее запланировано. Все просчитано «от» и «до». И вдруг фарца. Зачем тебе это?

Лицо Кабанова исказила гримаса злости.

— Да какая вам разница? Чего вы в душу лезете?

— Да никакой, — пожал я плечами. — Мне просто нужна вся информация о твоем руководстве. Кто? Где? Как? А главное мне нужна вся информация о Водяном.

Последнее слово я произнес жестко с нажимом. Тем самым давая парню прочувствовать, что тут самое важное.

Кабанов вжал голову в плечи, поежился. Через минуту он уже все мне спокойно рассказывал. Все что знал, а знал он немало.

На обратном пути я все размышлял о том, что рассказал мне Кабанов. Информации он дал много, но только она была хаотичной и касалась низовой прослойки структуры, которой управлял Водяной. Да-да-да в условиях советской действительности Водяной выстроил настоящую, пускай и маленькую криминальную империю. К сожалению, в последнее время советская действительность время от времени омрачалась такими плесневелыми язвами, которые порочили все былые заслуги советского народа. И именно такие люди, как я были призваны врачевать эти язвы, вытравливать их с молодого тела советской страны.

Я прямо поперхнулся от собственных высокопарных мыслей. Ишь ты каким высоким слогом я заговорил. Прямо на трибуну потянуло выступить по случаю Дня Милиции, услышать грохот оваций и принять на себя повышенные обязательства по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений. Тень что ли решил взять бразды правления в свои руки и оправдаться за годы бездействия, лени и паразитизма на теле общества.

Водяной выстроил вокруг себя структуру из теневых дельцов, которых контролировал, прикрывал, а они приносили ему деньги в конвертах, так что на шикарную жизнь хватало.

Кабанов рассказал о фарцовщиках, которые торговали возле крупных государственных торговых точек. Сам он работал на Галерее у Гостиного двора. Вместе с ним работали еще несколько студентов, через которых шел поток заграничных товаров — от глянцевых журналов и пластинок до джинсов, футболок и модных платьев. Над рядовыми торговцами стояли смотрящие, через которых поставлялся товар. А уж сами смотрящие отчитывались перед Водяным, который контролировал Галерею, как и много других точек по городу.

Водяной контролировал не только канал сбыта фарцы, но также и катраны, подпольные игровые дома, в которых отдыхали многие известные партийные и государственные люди, а также проституток, которые работали в нескольких борделях, оборудованных в частных квартирах.

Водяной вырисовывался настоящим хищным пауком, который сидел в тени, но все вокруг опутал своей паутиной. Вот и я давно попал в эту паутину и увяз по самое горло. Надо выбираться из липких нитей, только вот не представляю, как это сделать, не разрушив все вокруг.

Я не видел другого выхода, как разорвать всю эту паутину. Уничтожить ее под конец вместе с пауком, так чтобы без остатка. Трудная мне предстояла работа.

В особенности трудная, потому что я не представлял себе, как это сделать по законам советского времени. Водяной был неуязвим. Даже если я открою следствие по одному из возможных эпизодов его преступлений. Хотя я очень сомневаюсь, что мне позволят его открыть. Даже если я соберу необходимую доказательную базу. Люди из высоких кабинетов, с которыми у Водяного общие дела, сделают все, чтобы меня уничтожить, а дело развалить. Так что как не крути, везде тупик нарисовывается. Значит, действовать надо другим способом, по моим по бресладским законам, но так чтобы никто не мог меня с этим связать.

Я крутил руль, направляясь в сторону родного Московского района, размышляя над теми проблемами, которые меня окружали со всех сторон. Ведь Водяной это так, побочное явление, а главное мне надо в срок уложиться с расследованием дел костореза, профессора истории, а также закрыть дело об ограблении магазина «Спорттовары». Тут даже вздохнуть некогда, но сегодня я решил сделать вечером маленькую передышку.

Накануне вечером я пригласил Марину Ткач в кино. И теперь мои мысли сами того, не желая то и дело возвращались к предстоящему кинопросмотру. Может поэтому я и не сразу заметил, что за мной нарисовался хвост.

Я все время посматривал в зеркало заднего вида. Любой водитель обязан это делать. И через какое-то время заметил, что за мной уже давно едет синий автомобиль «Иж-Комби». Нечасто у нас можно было увидеть это детище автопрома. На базе кузова от «Москвича» автомобилестроители Ижевского автомобильного завода произвели что-то новое с интересным вместительным кузовом, в котором хорошо перевозить вещи на дачу, а также

И вот теперь у меня на хвосте висел этот автомутант и никак не хотел отставать. Я пробовал его несколько раз сбросить. Увеличивал скорость, но и он тут же наращивал. Я дважды сворачивал на соседние маленькие улочки, чтобы потом заехать во двор и по хитросплетению дворов выбраться на другую улицу. Но мой преследователь оказывался на этой улице еще раньше меня. В общем, товарищ был очень настойчивый и неутомимый. У него явно был ко мне серьезный интерес. При этом он не скрывал его, а значит хотел тем самым показать, что каждый мой шаг врагу известен, и они меня контролируют.

Я проверил одной рукой пистолет в кобуре под пиджаком, ослабил ремень, чтобы удобнее было вытащить при необходимости, и решил сыграть в свою игру.

Я как раз ехал по улице Коли Томчака. Раньше эту улицу называли Волковская. Когда-то очень давно здесь находилось большое Волковское поле и Волковская деревня, а потом город разрастаясь стал захватывать новые территории и проглотил все старые поселения и названия. И вот недавно Волковскую улицу переименовали в честь пламенного революционера Николая Томчака.

Трудился он на заводе «Симменс-Шуккерт», который после Революции стал заводом «Электросила», простым рабочим. Революционные вихри закружили молодого рабочего в своем кровавом вальсе. Томчак участвовал в штурме Зимнего дворца. К этому времени он уже был одним из руководителей Социалистического союза рабочей молодежи Московской заставы.

Но не долго ему удалось пожить при новой власти, радуясь ее достижениям. Керенский поднял мятеж и вместе с генералом Красновым двинулся на революционный Петроград. Николая Томчака назначили командиром отряда красноармейцев Московской заставы и отправили навстречу мятежникам. На станции Александровка, возле Царского села, отряд Николая Томчака попал под огонь бронепоезда мятежников. Многие молодые ребята погибли в том бою. Погиб и Николай Томчак, но память о нем осталась жить, а теперь каждый мальчишка, живущий на этой улице знал и играл в красного командира.

И то и дело во дворах этой улицы вновь встречались в неравном бою белогвардейцы генерала Краснова и красноармейцы командира Томчака. Только белогвардейцем никто из мальчишек быть не хотел, поэтому придумывались разные ухищрения и чаще всего белогвардейцы были воображаемые.

Я как раз проезжал мимо Ленинградской макаронной фабрики. Возле проходной машин почти не было. Я решил, что лучше места и не придумаешь. Пора брать ситуацию в свои руки. Я резко затормозил. Мой преследователь тоже остановился. Я выскочил из машины и бросился к «Ижу», доставая пистолет из кобуры. Надо было мне потолковать с водителем, острая такая необходимость. Зачем он меня пасет? Кто его нанял? Я не успел рассмотреть моего топтуна, как водитель «Ижа», завел мотор и резко дал по газам. Машина, взвизгнув шинами, рванула мне навстречу. Я еле успел выпрыгнуть из-под колес, больно упал, перекатился и тут же вскочил на ноги. Если бы я хоть на секунду замешкался, то меня бы сбили как старшего лейтенанта Кравцова.

Я бросился к своей машине.

«Иж» уже скрылся из виду.

Как назло, «Волга» сначала не хотел заводиться. Фыркала мотором, скрежетала где-то внутри, но не заводилась.

Наконец, я справился с ситуацией и дал по газам. Машина понеслась вперед. Теперь мне надо было догнать моего преследователя.

«Иж» я догнал относительно быстро. Все-таки машинка у меня помощнее будет. Все поменялось в одно мгновение, теперь уже я повис на хвосте у своего топтуна. Впереди меня маячил синий кузов бандитского автомобиля. Я должен был догнать его во что бы то ни стало. В конце концов наезд на представителя закона — серьезное противоправное действие. Да и клеща мне этого на хвост не просто так повесили. Я, конечно, не сомневался, что это дело рук Водяного, но как они меня нашли, как срисовали. Получается Теплов все-таки позвонил Киндееву, а тот сразу же доложил обо всем Водяному, так у меня хвост и нарисовался.

«Иж» выскочил на Московский проспект возле «Электросилы», промчался по нему и свернул на Благодатную улицу, откуда свернул во двор. Я неотступно следовал за ним. Мы летели на большой скорости по дворам. Опасное это дело. Прохожий зазевается, дети из парадной выскочат. Но водителю «Ижа» было на все плевать. Он пытался от меня оторваться.

В дальнем конце двора стояли строительные леса, и рабочие облагораживали стену дома. Что они там делали мне было не видно. «Иж» помчался на таран. Он ударил по краю лесов, сшибая их, и вся эта огромная конструкция сложилась как карточный домик и посыпалась вниз. «Иж» пролетел вперед. Палки, балки, стропила и рабочие падали на асфальт. Один рабочий зацепился за балку не обрушившейся конструкции, висел в воздухе, болтал ногами и матерился на чем свет стоит.

На дороге образовался хаос из обломков древесины и раненных людей.

Я вынужден был затормозить. Не давить же бедолаг.

«Иж» скрылся из виду.

Я упустил своего преследователя.

Но мне еще предстояло с ним встретиться.

Глава 13

Я человек опытный. Мне не привыкать к смертельным битвам, поэтому после событий сегодняшнего дня я решил не отменять свидание с Мариной. Служба как говорится службой, но и о своих интересах забывать не стоит. Живешь один раз. По крайней мере в этом мире.

Завершив работу, я заехал домой, чтобы ополоснуться и привести себя в порядок. Хоть лето и пасмурное, но идти на свидание после погони и перестрелки, себя не уважать. Приличный гражданин должен быть не только порядочным внутри, но и хорошо пахнуть снаружи.

Коммунальная квартира — интересное изобретение местной цивилизации. Здесь даже одинокий человек живет в тесной компании. Хорошо если соседи в квартире попались добрые, уютные, то тогда и жизнь протекает, как в большой и дружной семье. Бывает правда и обратное, попадется в соседи жутко вредный человек, то и жизнь окружающих он превратит в форменный кошмар.

Сколько баек и легенд ходило в народе о неуживчивых соседях. О том, как такой вредный сосед то пачку соли в суп соседу тайно насыплет, то уксуса ливанет, то дверь в туалет запрет, когда там другой сосед уединился, то тухлых яиц под дверь положит поздно ночью, так что к утру вся комната успеет провонять.

Много

Но бывали и другие коммунальные квартиры, где люди жили дружно, помогали друг другу во всем, поддерживали. На больших кухнях готовили вместе, обменивались новостями, делились горестями и проблемами, да тут же праздновали радостные события. Здесь можно было оставить детей на присмотр соседке и уйти в гости или по делам. Здесь все праздники справляли вместе, так что и похороны, и свадьбы все рядом друг с другом.

Именно такого эффекта хотели добиться советские власти, когда организовывали коммунальные квартиры, только вот не рассчитали, что строй то они строят коммунистический, справедливый, только вот не все люди к такому повороту событий готовы. Не все готовы к системной перестройке сознания и как следствия быта.

Мир обновился, перешел на новую ступеньку развития, но люди не все готовы были к такому повороту. А насильно в рай не затащишь.

Мне с соседями по коммуналке повезло. Возможно сыграло то обстоятельство, что на мне милицейские погоны, а с представителями власти никто связываться не хотел. Но я все же верил в лучшее. Мой жизненный опыт штурмовика подсказывал, что соседи мои люди порядочные, душевные, хотя каждый со своим и непростым характером. Ведь у штурмовика жизнь всегда на нерве. Гнилого человека мы всегда чувствуем на расстоянии. Ведь когда стоишь на передовой с плазмоганами, то очень важно, чтобы рядом с тобой были надежные товарищи, которые не сломаются, не испугаются, и чтобы не происходило будут стоять до последнего. Так что у меня чутье на гнилой корень, мне без него не выжить.

Соседей у меня было пятеро. Проживали они в двух комнатах.

В одной жила семья Буданцевых. Володя и Катя, муж и жена, приятные молодые люди немного за тридцать. Владимир работал инженером на Ленинградском оптико-механическом объединении «ЛОМО». Екатерина — учительница начальных классов в соседней пятьсот седьмой школе. У них была дочка Света, озорница восьми лет от роду, только-только закончила первый класс.

Родители готовились отправить ее в летний лагерь по путевке, которую Владимир получил от завода. Катя бегала по магазинам, покупая детские вещи, без которых в лагере никак. К лету ведь надо подготовить ребенка — платья, босоножки, ленточки, бантики, заколки. Столько всего нужно и эти покупки оборачиваются суматохой, которая заполняла сейчас всю нашу коммунальную квартиру.

Только Василий Иванович Буданцев, отец Владимира, сохранял спокойствие и старался упорядочить тот хаос, что творился сейчас в квартире. Был он заслуженным пенсионером, всю жизнь проработавшим на ЛОМО, так что сын можно сказать продолжал трудовую династию.

Василий Иванович был интеллигентным мужчиной за шестьдесят лет, с отменным чувством юмора и житейской мудростью, которая так нравилась прежнему Валерию Ламанову.

Во второй квартире жила пожилая женщина, та самая старушка, которая разбудила меня в первый день жизни в этом мире. Звали ее Наталья Петровна Позднеева и была она заслуженным работником медицинской службы, человеком обстоятельным, въедливым и не уживчивым. Вероятно, поэтому личная жизнь у нее не сложилась. Мужа убили в Блокаду, а сама она так и прожила остаток жизни одна. Её ворчливый характер мог только скрасить юмор Василия Ивановича, который всячески ухаживал за Натальей Петровной, стараясь не замечать ее колючий характер.

Когда я пришел, дома были только Наталья Петровна и Василий Иванович. Они колдовали на кухне. Наталья Петровна варила суп, которым будет вечером угощать всех жителей нашей квартиры. А Василий Иванович что-то писал в толстой тетрадке. Недавно к нему обратились из дирекции ЛОМО и попросил для местной стенгазеты написать цикл очерков-воспоминаний о своей работе на заводе.

— Ой, Валерий Иванович пришли. Переобувайтесь, мойте руки, скоро будем есть суп. Я наварила кислых щей из квашенной капусты. А Василий Ивнович ходил в магазин и принес свежей сметаны. Жирная такая, ложка стоит. Вкуснотища. Проходите, проходите.

— Наталья Петровна, я, к сожалению, не могу остаться. У меня маленькое мероприятие на вечер запланировано. Я же не знал, что у вас такой вкусный суп. Иначе бы я поменял все планы, — затараторил я с порога.

— И что же у вас за мероприятие, молодой человек? Позвольте полюбопытствовать, — отвлекся от своих очерков Василий Иванович.

— В киношку мы собрались с одним хорошим товарищем, — ответил я.

— И что нынче дают в кино? — спросил он.

— «Блеф» итальянскую комедию.

— Ой, это же Адриано Челентано. Прекрасный певец. Очень люблю его, — сказала Наталья Петровна. — Потом расскажите, стоит ли идти смотреть.

— Правильно, правильно. Ждем ваш обстоятельный отзыв. И если фильм стоящий, то мы с Натальей Петровной тоже сходим, — радостно заявил Василий Иванович.

— Обязательно все расскажу. Только мне бы сейчас в ванную. Ополоснуться. А то я немного опаздываю, — сказал я.

— И что? Даже чай пить не будете? — поинтересовалась Наталья Петровна.

— Ну, какой чай, Наташенька. Ты же видишь у Валеры свидание. Ему сейчас никак не до чаю, — сказал Василий Иванович.

Ванная была в полном моем распоряжении. Я сходил за полотенцем, вернулся в ванную и заперся. Я ополоснулся в душе, используя хозяйственное мыло и мочалку. Недолго думая, вымыл голову шампунем «Надежда». Лето, тепло, хоть и пасмурно. По дороге к кинотеатру голова успеет высохнуть, зато пахнуть буду положительно ароматно.

После ванной я переоделся. Надел свежую белую рубашку с коротким рукавом, пиджак, черные брюки и туфли фабрики «Скороход». У Ламанова я нашел туалетную воду с цитрусово-цветочным ароматом под названием «Зевс». Ее выпускала Ленинградская парфюмерная фабрика «Северное сияние». Я побрызгался туалетной водой, так чтобы был легкий намек, а не сильный шлейф, и накинул куртку.

Василий Иванович и Наталья Петровна пожелали мне «ни пуха, ни пера» и «семь футов под килем». Я добродушно послал их к черту и отправился на свидание.

Я не волновался, хотя это было первое мое настоящее свидание. На родной планете я, конечно, встречался с девушками, только там не было ничего интересного. Легкие мимолетные встречи. Когда я стал штурмовиком, мне уже было не до романтических отношений. И вот сейчас, когда жизнь стала относительно спокойной, я решил испробовать это новое чувство на вкус.

Машину я решил не брать. Кто знает, как пройдет свидание. Может после кинотеатра мы заглянем в кафетерий или ресторан, а там выпьем по бокалу вина.

Я, конечно, прекрасно знал, кто заказал утреннее покушение на меня. Тут к гадалке не ходи. Это дело рук Водяного. Больше никому Валера Лиманов дорогу не успел перейти. Но вот только как Водяной узнал, что Леший взбрыкнул и решил порвать все связи. Тут явно не обошлось без Киндеева. Похоже, он предупредил Водяного. Надо срочно решать что-то с Водяным. Очень сильно он мне мешает, путается под ногами. Да и с Киндеевым придется разобраться, так сказать «по закону военного времени».

Но я решил не забивать себе голову дурными мыслями перед свиданием. Сейчас нужен позитивный настрой. Я посмотрел на наручные часы «Чайка» угличского часового завода. К началу сеанса я успевал, но все-таки мне кое-чего не хватало. По дороге я зашел в цветочный магазин и купил маленький букетик фиалок. После этого отправился легким прогулочным шагом к кинотеатру «Меридиан», который находился на Ново-Измайловском проспекте. Идти было недалеко, минут двадцать. Были кинотеатры и поближе — «Дружба» и «Зенит», но только в «Меридиане» сейчас шел фильм с Челентано.

Кинотеатр «Меридиан» был построен лет десять назад по типовому проекту. Подобного рода кинотеатров по городу было много в разных районах. Двухэтажное здание с стеклянными выгнутыми панорамными окнами, похожими на киноэкраны. Большие просторные кинозалы с удобными креслами.

Я сам еще в кинотеатре не был, но Ламанов ходил регулярно на все кинопремьеры. Больше всего предпочитал кинокомедии отечественного, да зарубежного производства. Был он в этом кинотеатре и с Мариной, правда никаких подробностях о том свидании у меня не осталось. Тень не хотел делиться своим, но с интересом наблюдал за тем, как развиваются мои взаимоотношения с Мариной.

Я увидел ее издалека.

Марина стояла перед кинотеатром такая красивая и нарядная, что я даже остановился, чтобы разглядеть ее получше. Белое легкое платье, цветная косынка, наброшенная на шею, красные туфли-лодочки. Я почувствовал, как внутри меня что-то дернулось и затрепетало. Неужели космический штурмовик все-таки влюбился.

Я взял себя в руки, заставил сердце биться ровно и подошел к Марине.

— Старший лейтенант Ламанов для совместного просмотра кинофильма «Блеф» прибыл, — отрапортовал я и протянул ей букет фиалок.

Марина рассмеялась, взяла цветы и сказала:

— Вольно, лейтенант. Вы вовремя. Пора уже на сеанс. Разрешаю в кинотеатре вести себя не по уставу.

— Тогда я за билетами.

Мы поднялись по ступенькам и вошли в «Меридиан». В кассе я приобрел два билета по семьдесят копеек на популярный фильм. Кассирша сказала, что нам повезло. Билеты почти кончились. Мы вошли в кинозал и заняли свои места на одном из последних рядов. Кассирша не обманула. Зал был почти полон. Граждане всех возрастов сидели в зале и ждали фильм. Все-таки популярен у советского народа итальянский певец и актер Адриано Челентано.

Марина уставилась на экран в ожидании киночудес, а я смотрел на нее и любовался. Красивая женщина, и как только Ламанов умудрился ее прошляпить. И вот что удивительно, он явно с ней не ладил, не клеилось у него с ней. Судя по словам Ткач, вел он себя с ней не по-человечески. Однако, она все равно пошла со мной на свидание, решила дать второй шанс. Удивительные существа — эти женщины.

Вскоре свет в зале погас и на экране появился рисованный плакат с рыжей улыбающейся женщиной. Камера уехала вниз, появилась решетка набережной, две рыжие собаки, привязанные к решетке, и женские ножки, которые зашагали по набережной. Начался фильм. Незаметно действие на киноэкране захватило меня. Я перенеся во Францию в тридцатые года, где действовал знаменитый аферист Филипп Бэнг.

Я советский милиционер наблюдал за похождениями двух мошенников, которые весь фильм пытались надурить других мошенников. Время от времени зал сотрясал смех. Марина смеялась вместе со всеми, и в это время выглядела еще прекраснее и желаннее.

И я, старый штурмовик, который никогда в жизни не испытывал серьезных любовных чувств, понял, что потерял голову окончательно. В этот момент я испытал счастье, настоящее счастье, а не то что я испытывал, когда уничтожал врага. То чувство было грязным и полным злобы, а это было настоящим, светлым.

Фильм закончился. В зале загорелся свет. Люди засуетились, вставали со своих мест и потянулись на выход. Мы с Мариной тоже пошли. В фойе кинотеатра я увидел, что буфет еще не закрылся и предложил ей мороженное. Она согласилась. Кусая холодные стаканчики очень вкусного пломбира, мы вышли на улицу.

Вечер окутал город. Потеплело. Я размышлял о том, куда бы пригласить Марину. Время то еще детское, можно гулять и гулять. Не в котлетную же с пирожковой и чебуречной ее звать, но я не знал, где тут поблизости приличное кафе. На ум только «Роза ветров» приходила, но не в малинник же девушку приглашать. А Тень опять не спешил делиться информацией. Не хотелось ему, чтобы у нас с Мариной продолжался вечер. Чувствовал я его недовольное ворчание на дне сознания.

— Какой чудесный вечер. Как ты смотришь на то, чтобы немного прогуляться? — предложила Марина.

— Полностью поддерживаю, — тут же согласился я. — Куда пойдем?

— А давай прямо, куда глаза глядят.

Глядели они вперед вдоль Ново-Измайловского проспекта. Мы неспешно пошли. Пахло мокрой листвой и летом.

— А ты знаешь, как появился Ново-Измайловский проспект? — спросила Марина.

Я тут же обратился к памяти Тени, хотелось блеснуть эрудицией, но только Тень выстроил укрытие, обложился плазмоганами и никого к себе не подпускал. Пришлось признать свое поражение.

— Запланировали и построили, — сказал я.

— Так, да не так. На месте Парка Авиаторов и всех соседних жилых домов находился Корпусной аэродром. Его перед Первой Мировой войной построили. Там располагалась Первая авиационная рота, можно сказать первая в нашем государстве авиационное звено. Во время Первой Мировой на этом аэродроме проходили подготовку военные летчики. Здесь взлетали первые аэропланы, стояли ангары для дирижаблей. Этот аэродром принимал первые международные рейсы. В начале Великой Отечественной здесь находилась ремонтная база для воздушной армии, но очень быстро ее свернули, поскольку аэродром находился на переднем плане и регулярно подвергался бомбардировкам. В это

— Странно, что парк Чкаловским не назвали, — сказал я.

— Кроме Чкалова были и другие выдающиеся летчики Пилютов, Каманин, Саня Григорьев…

— Не дури мне голову, это же герой книжки «Два капитана».

— Все то ты знаешь, — рассмеялась Марина.

Я-то ничего не знал, просто Тень не удержался и встрял со своим замечанием.

— И какое это отношение имеет к Ново-Измайловскому проспекту?

— Очень прямое. Ново-Измайловский проспект это по сути бывшая взлетно-посадочная полоса самолетов. Вот тут они и взлетали. А мы сейчас находимся в самом конце этой полосы.

— Даже не знал об этом, — удивился я.

Тень похоже тоже не знал, потому что и он удивился, словно увидел голого идриса без хитинового панциря.

— А еще здесь проходили испытания самого большого четырехмоторгого цельнодеревянного самолета типа биплан. Тогда его называли «Русский витязь», а потом этот самолет получил название «Илья Муромец». Его сконструировал великий русский авиаконструктор Игорь Сикорский.

— Это не тот ли Сикорский, который слинял в Америку и там вертолеты для вражеской страны делал? — блеснул я знаниями Тени.

— Было и такое дело. Только выбора у него не было. Время было смутное. Революция. А Сикорский был чуть ли не другом царя Николая, который приезжал к нему на испытания, смотрел как летает молодой летчик. В то время разбираться бы не стали. Сразу бы к стенке «по закону военного времени». Вот он и перестраховался. Сбежал. Понять его можно. Многие в то время уехали из страны, а потом вернулись. Сам Максим Горький и Александр Куприн уезжали и вернулись.

Я решил промолчать и не обсуждать больше скользкий вопрос. Конечно, в ту пору многие поддались паники и сбежали из рождающейся в крови и страданиях Страны Советов. Много было и перегибов на местах. Потом вообще Гражданская война началась. Странное дело, во мне текли мысли, которые мне не принадлежали. Сам то я ничего про Революцию не знал, да и про Гражданскую войну тоже. Я не говорю о Великой Отечественной войне. В общем, у меня на лицо большие пробелы в теоретической части. Я не могу все время зависеть от Тени. Сегодня он есть и еще проявляет интерес к реальной жизни, а завтра уйдет на дно и заляжет в спячку. И я окажусь в дымящейся зловонной болотной клоаке, подобной той, в которой мы оказались на Транкире-4, когда могучий рой идрисов окружил нас. Я решил, что в самое ближайшее время я отправлюсь по библиотекам и прокачаю свои теоретические данные по всем направлениям. Хватит ходить на био-протезах, пора отращивать собственные конечности.

— Было время, были героические личности. Я вот думаю о том времени часто. Какая жизнь тогда была. Вот жили люди при царе, плохо жили, но была какая-то стабильность, а потом завертелось, закружилось — Революция, Гражданская. Никакой стабильности, никакой основательности. Но люди не ломались, не кричали «моя хата с краю», хотя конечно были и такие, но рвались вперед, строили новое светлое будущее. Самого себя клали целиком без остатка во имя великой цели. Это не просто люди. Это герои. А ведь эти герои были наши с тобой дедушки и бабушки, мамы и папы. Я вот все время думаю, кто мы по сравнению с ними. Какие-то изнеженные душонки, у которых есть что им надо. И это им достается не кровью и потом, а всего лишь хождением на службу и работой на совесть, — произнесла речь Марина.

— Построить дело великое. Но ведь надо потом это построенное еще и защитить, и сохранить. А ты ведь сама знаешь, как мы чуть было все не потеряли во время Великой Отечественной, но встали на защиту и выстояли. Так что наши предки могут спокойно отдыхать на заслуженной пенсии, а наша задача охранять теперь дело социалистической государственности, — сказал я строго по подсказки Тени.

Слова его верные, и, несмотря на то, что прежний Ламанов был личностью весьма сомнительной, в эти слова он верил. Только вот как это стыковалось с тем, что прежний Леший сотрудничал с бандитами, которых должен был сажать, а он им помощь оказывал.

— А я вот иногда мечтаю, как бы я оказалась в двадцатые годы. Какие приключения я могла бы испытать. Это же сколько романтики вокруг. Все такое молодое и только строится, — сказала она.

Люди этого мира такие странные и противоречивые, но при этом чистые и по большей части справедливые.

— Ты непохож на самого себя, Валера. Я вот смотрю на тебя, как будто нового человека вижу. Ты по-другому говоришь, по-другому рассуждаешь, даже смотришь на меня по-другому, — неожиданно сказала Марина.

Я похолодел, но быстро взял себя в руки. Никому в советской реальности не придет в голову возможность переноса сознания из одного тела в другое, да еще к тому же из таких разных миров — космической Бресладской Империи в Союз Советских Социалистических Республик. Скорее меня признают психически нездоровым и поместят в психическую лечебницу.

— Людям свойственно меняться, — сказал я.

Марина мне не ответила. Слишком уж простое объяснение для таких изменений. Явно мне не поверила.

— Я понимаешь проснулся некоторое время назад и думаю, зачем я живу. Как живу. И так противно стало. Вот и решил, изменить себя, изменить все вокруг, — добавил я. — Да и исправить то, что натворил раньше, если это возможно. Я могу что-то изменить, Марина, как считаешь?

Она посмотрела на меня. Какой у нее чистый и яркий взгляд. Я захлебнулся ее глазами. Я смотрел на нее и видел ответ, как она смотрит и пытается разобраться во мне, понять меня. А еще я видел, что она любит меня, и это заряжало меня такой энергией, что я готов был любые горы свернуть, любые космические пространства преодолеть, любые свершения свершить.

— Думаю, что все в твоих руках, Леший, — ответила она.

И я почувствовал, что и вправду все в моих руках. А еще в руках невидимых Кукловодов, которые все это время следили за мной.

Глава 14

Утром я проснулся по будильнику, в шесть пятнадцать. За окном серело небо, но

Я прихватил полотенце и отправился в ванную, где разделся и встал под лейку душа. Прохладная вода окатила меня и принесла наслаждение. Ополоснувшись, я выбрался из ванной, вытерся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Выглядел я бодро, хоть сейчас на доску почета — отличники боевой и политической подготовки.

Я оделся, прошел на кухню, поставил два яйца в турке и чайник на огонь, сделал себе два бутерброда с маслом и докторской колбасой, развернул вчерашнюю газету и пробежал взглядом передовицу.

«Лето — пора молочная. Зеленые 'столовые»

«Делегация из Швеции»

«Радуга над полями»

«Биток, за битком»

«Призвание служить современности»

— заголовки статей не внушали никакого интереса. Я свернул газету и положил ее на край обеденного стола.

Закипел чайник. Я сыпанул заварки прямо в кружку и залил кипятком. Яйца забулькали в турке. Я засек время на наручных часах — три минуты, когда они истекли, я слил воду, охладил яйца и переставил себе на стол.

Вот теперь можно было с чувством, с толком, с расстановкой позавтракать. На кухню вышел Василий Иванович Буданцев. Он был одет в легкие летние брюки и рубашку в клетку, расстёгнутую на груди.

— Завтракаете, молодой человек. Это очень хорошо. Завтрак — это самый главный прием пищи. Когда я воевал, нам часто не давали возможность позавтракать. И с тех поря я все больше люблю и уважаю завтрак, стараюсь никогда не пропускать.

— Так садитесь, Василий Иванович, угощайтесь, чем бог послал, — предложил я.

— Бог послал, какое удивительно хорошее и правильное выражение. Только вот давно забытое и мало употребляемое. Советская власть в сложных взаимоотношениях с божественным происхождением. До войны на церкви и бога гонения были. Во время войны наоборот вспомнили о Боге, да к нему обратились. Говорят, над Москвой на самолете икону возили, чтобы спасти город от фашистских захватчиков. А сейчас и церкви стоят, храмы открыты, священники службы служат, да при этом все как-то подпольно. Вроде есть и вроде нет.

— А вы сами в Бога верите? — спросил я, очищая яйцо.

— Верую, молодой человек. Правильно говорить верую. А что нам еще остается делать, старикам. Ведь это у вас молодых вся жизнь впереди. А у нас у стариков впереди только домовина, да светлый новый мир — потусторонний. Потому и веруем, потому что всегда хочется верить, что это все на земле не просто так. И когда все закончится, то непременно начнется что-то новое.

Василий Иванович поставил на плиту кастрюльку и стал варить овсяную кашу.

— Вот скажите мне, Валерий Иванович, мы после войны все мечтали, что однажды покончим с преступностью. Не будет больше ни воров, ни убийц. Будут только коммунисты и светлое коммунистическое будущее, которое мы вместе будем строить. На Марсе колонию обоснуем и будут там яблоневые сады с грушевыми цвести. Но со дня окончания войны прошло уже почитай тридцать четыре года, а что-то преступности меньше не становится. Как воровали, так и воруют, как убивали, так и убивают. Хотя вроде через такую страшную войну прошли, столько смертей пережили, и все равно человек у человека жизнь отнять, как хлебушка покушать. Как же так, скажите? Вы же с этим каждый день встречаетесь.

Каша сварилась. Василий Иванович аккуратно переложил ее в тарелку и сел напротив меня.

— Человек по природе хищник. А как волка не корми, он все время в лес смотрит, — ответил я.

— Не знаю. Не знаю. Все-таки мы давно уже не волки, да и не хищники. Мне кажется все от воспитания идет. Мы воспитание на откуп семьям отдали. Мамы, папы сами детей воспитывают. Бабушки, дедушки помогают, если они есть конечно. Но ведь воспитатель это такая же важная профессия, как врач, скажем, или как милиционер. Мы же сами преступников ловить не побежим. Сами у себя операции проводить не будет. Мы к специалисту бежим, жалуемся, доверяем ему. А вот как детей воспитывать то тут сами.

— А как же школа? — спросил я.

— Школа — это важный элемент воспитания, но все-таки не основной. В школе ребенок играет свою особую социальную роль, но он все-таки не до конца открывается. Не так как в семье. Все-таки самое важное из семьи идет, — задумчиво произнес Василий Иванович. — Ребенок пусть и не осознанно пытается скопировать своих родителей. Он учится у нас в повседневной жизни, как человеком быть. В школе же все больше математика, да русский язык. Там не до этого.

— И что же вы тогда предлагаете? Отобрать детей у родителей и передать в специальные интернаты, где их будут обучать профессиональные воспитатели? — возмутился я. — Я считают, что такой подход возмутителен. Мы детей воспитываем. Им любовь и родительская ласка полагается. Без нее они превратятся в бездушные машины. И тогда проблему с преступностью мы не решим, а только усугубим.

Я поймал себя на мысли, что спорить мне нравится. Ведь всегда приятно поговорить с умным, переживающим человеком, пускай и на утопические темы. Буданцев был очень эрудированной и глубокой личностью, в отличии от его сына, который вырос пускай и хорошим, но все-таки поверхностным человеком. Он ни к чему высокому не стремился. Жил простой жизнью обывателя. Разве что о даче мечтал. Он на нее копил и постоянно рассуждал о том, как будет хорошо, когда у них будет дача. До того размечтался, что уже распланировал, где и что посадит, и какой урожай будет собирать. Василий Иванович посмеивался над сыном, но ему не возражал.

— Не правильно мыслишь, Валерий Иванович, не правильно. Тут надо не детей в интернаты отправлять. А будущих родителей учить новой профессии. Прямо со знанием дела — детская и возрастная психология, медицина, физкультура. Чтобы на выходе получился настоящий воспитатель. И только таким людям разрешать заводить детей. Пусть это будут курсы, но на государственном уровне. Захотели, положим, Настя и Петя пожениться, подали в ЗАГС документы, а их не расписывают, пока они трехмесячные курсы не пройдут. А потом экзамен сдали и вперед в светлую новую жизнь с детьми и домашним уютом. И тогда не будет столько детских перекошенных судеб, а потом после этого волны преступности. Думаю,

— Сказочник вы, Василий Иванович, сказочник. Хотя, конечно, очень хочется верить в такое справедливое будущее. Но только боюсь оно не достижимо, потому что мы уже коммунизм сколько лет строим, а все никак до создания профессиональных родителей-воспитателей не дошли. Все руки не тем заняты, хотя, быть может, это одна из самых важных задач нашего общества.

Я допил чаю, тут же сполоснул кружку под краном и поставил ее на свою полку.

— Очень приятно с вами поговорить, Василий Иванович. Прямо как бальзам на душу. Но труба зовет, пора по седлам, — сказал я.

Буданцев печально улыбнулся.

— Помнится, так любил говорить мой отец. Он в Гражданскую войну у Буденного служил.

Вот так неожиданно я не только в философском диспуте поучаствовал, но и немного к живой истории прикоснулся. Это ведь для нашего поколения Буденный легендарный командарм, практически небожитель, а для Василия Ивановича живой человек, с которым был знаком его отец. Кто знает, быть может, Василий Иванович Буденного живым видел, на коленках сидел.

На сегодня у меня был запланирован визит в Большой университет. Пора было уже познакомиться с Христофором Веретенниковым, преданным учеником и по совместительству врагом профессора Якова Пульмана, а также с другими учениками и сослуживцами профессора. Пока что у меня было только две ниточки — университет и коллекционеры, и одна из них могла в итоге привести к убийце профессора, поэтому весь сегодняшний день я решил посвятить этому направлению.

Топлива как раз хватило, чтобы доехать до ближайшей бензоколонки и заправиться. И только после этого я выехал в сторону Ленинградского университета, который все называли просто Большой.

Погода в этом году не жаловала ленинградцев. Лето выдалось холодным, а я этому только радовался. Я с трудом переносил жару. В боевых костюмах штурмовиков стояли климат контроли, и температура внутри костюма поддерживалась комфортной для носителя. На военных базах и на корабле тоже всегда придерживались режима легкой прохлады. Как говорится голова в холоде, здоровье в организме. На теплые планеты мне доводилось летать, но без костюма я никогда не выходил на поверхность. Но в этом мире у меня не было ничего похожего на боевой костюм штурмовика, не было и климат контроля. В нашем следственном кабинете стояли настольные вентиляторы. Не знаю уж как они спасали от жары. А в Ленинграде время от времени выдавалось знойное, засушливое лето. Тень с ужасом вспомнил одно из таких.

До Большого университета я добрался без приключений. На улицах машин было немного. К тому же сейчас время начала отпусков, количество горожан уменьшилось по сравнению с зимним периодом. Автобусы и трамваи ходили полупустые.

Я оставил машину на улице перед входом на кафедру истории. С портфелем в руке я зашагал к дверям, когда мое внимание привлек шум. Я обернулся и увидел, что возле одного из соседних зданий стоит много машин, возле которых суетятся люди. Часть людей были одеты в костюме по моде века девятнадцатого: все эти длинные пальто, плащи и котелки с тростями, а дамы в кринолинах и накидках, и в шляпах с перьями и вуалями. Признаться, меня это все заинтересовало, и я решил подойти, узнать, что это за костюмированное представление. Как оказалось, к месту действия пройти было не так уж и легко. Откуда-то появилось несколько милиционеров в форме и остановили меня.

— Дальше прохода нет, — сказал один из них.

Выглядел он усталым и изможденным, словно всю ночь вагоны с кирпичами на Сортировке разгружал.

— Позвольте полюбопытствовать, а что там происходит? — спросил я.

— Не видишь, что ли? Кино снимают, — ответил второй милиционер постарше.

В этот момент из автобуса вышел молодой мужчина в костюме и пальто. И я тут же его узнал. Вернее, конечно, не я, а мой сиамский вынужденный близнец Тень. Он узнал актера Виталия Соломина, которого видел в телефильме «Летучая мышь», где он играл одного из друзей главного героя. Тени актер Виталий Соломин очень нравился, и он вытаращился на него, как на какую-то диковинку, на время перехватив управление телом.

— А что за кино снимают? — спросил я, пытаясь заставить себя уйти.

Я бы и хотел уйти, да вот только Тень не давал. Вцепился в воображаемый пульт управления телом и наглухо заблочил мне доступ к ногам и рукам. Признаться честно, меня это напугало. Я и не знал, что он настолько силен.

— Про Шерлока Холмса фильм снимают. Читали, наверное, в детстве рассказы про частного сыщика. Англичанин один написал еще до Революции, — ответил мне милиционер.

— Это Шерлок Холмс? — спросил я, имея ввиду Соломина.

— Не похож. Холмс курить должен как сапожник.

И тут, я прозевал этот момент, рядом с Соломиным возник другой актер Василий Ливанов, известный Тени по недавнему нашумевшему в кинопрокате фильму «Ярославна, королева Франции». Он там играл одного рыцаря и запомнился всем кинозрителям в том числе и за песни, которые правда другой актер исполнял Михаил Боярский. Но теперь никаких сомнений не было у Тени. Именно Ливанов должен был сыграть знаменитого сыщика Шерлока Холмса. У него в зубах была изогнутая трубка, которую он к тому же еще и курил. Да и выглядел он сто процентным попаданием в образ Шерлока Холмса.

Всегда завораживает, когда рядом с тобой разворачиваются киносъемки. Хочется проникнуть на съемочную площадку, побродить среди актеров, заглянуть в кинокамеру и увидеть процесс глазами оператора, постоять за спиной режиссера. Почувствовать этот рабочий процесс. Удивительное это дело перевоплощение в другого человека. Тень это завораживало, а я подумал, что мне как раз все известно изнутри. Ведь это мне благодаря неизвестно чему пришлось оказаться в чужом теле и продолжить жить за прежнего хозяина, стараясь играть его роль на совершенно незнакомых мне театральных подмостках.

Я позволил Тени еще какое-то время понаблюдать за киногруппой, после чего выхватил бразды правления телом у него из-под носа. Развернулся и направился к зданию университета. Пора было делом заниматься.

На проходной сидел старый вахтер. Он сразу попросил меня предъявить или студенческий билет, или пропуск преподавателя. Так и сказал:

— А, ну-ка корочку покажь, мил человек.

Корочку то я ему показал, только совсем не ту, что он ожидал увидеть. Красная книжечка сотрудника милиции произвела волшебное впечатление. Старик вытянулся во фрунт, как новобранец, только честь мне не отдал и тут же выразил горячее согласие сотрудничать с властями. Я спросил его, где я могу найти

Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.

— Слушаю вас внимательно, — сказал он.

Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.

— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.

— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.

— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.

Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:

— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.

Веретенников снова скривился, словно и правда увидел перед собой на столе огромного таракана.

— Почему у вас сложились такие отношения? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте.

— Яков Пантелеевич был вообще авторитарным человеком. А я посмел бросить ему вызов и участвовать в научном диспуте, который развернулся на страницах «Вестник истории». Он мне это не простил. Тема же нашего диспута целиком научная, лежит в наполеонике и вам она будет не совсем понятна и интересна.

— А чем еще увлекался покойный профессор? — спросил я.

— История была смыслом всей его жизни. История и коллекционирование. Наверное, вы уже знаете он коллекционировал фарфоровые и костяные статуэтки советской и дореволюционной эпохи. Вот собственно все что его и интересовало.

— А скажите его коллекция была ценной?

— Любая коллекция ценна, как минимум для самого коллекционера, — уклончиво ответил Веретенников.

— А все же? — настаивал я.

— Яков Пантелеевич не любил показывать и хвастаться своей коллекцией. Но по слухам несколько его изделий были очень высокой стоимости. На такие деньги можно было три «Волги» купить.

— А вы не знаете, что это за работы? — я почувствовал, что возможно появилась ниточка, которая приведет меня к преступнику.

— Поддавшись обаянию профессора, в свое время я сам много интересовался фарфором и костью, поэтому немного разбираюсь в предмете. У Якова Пантелеевича в коллекции были работы мастера Каратаева, довоенного периода. «Вий» и «Парижанка» Коростеньского фарфорового завода. Выпуск был ограниченный, а во время Великой Отечественной склад с готовой продукцией попал под бомбежку. Сохранились единичные экземпляры, поэтому они сильно дорого стоят.

— Но все же три «Волги»? Это прямо какая-то фантастика, — удивился я.

— Вот представьте себе. Коллекционеры люди с сумасшедшинкой. Они последнее готовы продать, чтобы приобрести в коллекцию нужную им вещь.

— И что есть люди, которые готовы купить эти работы за такие деньги? — с сомнением в голосе спросил я.

— Я собственно так и узнал про эти работы. Яков Пантелеевич как-то рассказал мне, что ему предлагали такие суммы за их продажу.

— А как я могу увидеть эти работы? — поинтересовался я.

— Так попросите вдову, она покажет, — удивился моему вопросу Веретенников.

— Елена Михайловна не очень разбирается в коллекции своего мужа, поэтому пока там не наведен порядок, сложно увидеть вживую, — ответил я.

— Тогда можно посмотреть по каталогам. У меня их нет, а вот в Ленинградском обществе коллекционеров имеются сто процентов. Обратитесь к ним. Они вам помогут.

— Я слышал, что профессор был изрядным ловеласом, — сказал я, переключаясь на другую тему.

— Меня никогда не интересовали его любовные похождения. Но за слабым полом он любил приударить. Это факт. В последнее время поговаривали, что у него шашни с Людочкой Кирдяевой. Наша аспирантка, подающая надежды звездочка историографии.

Я тут же записал новую фамилию в блокнот и поставил жирный восклицательный знак. С этой Людочкой надо обязательное встретиться и поговорить. Она вряд ли как-то причастна к убийству своего любовника, но может что-то даст в разговоре, какой-нибудь полезный фактик. Но самому с ней встречаться мне не хотелось. Может подослать к ней нашего Финна. Пусть очарует, обольстит. У него может лучше получиться разговорить девушку.

Я задал еще несколько малозначительных вопросов Веретенникову, попросил его в ближайшие две недели оставаться в городе на случай, если мне потребуется что-то уточнить и попрощался с ним. После этого я отправился на поиски заведующего кафедрой, Николая Степановича Безбородко, который сейчас как раз должен был закончить лекцию у четвертого курса. Об этом мне любезно рассказал Веретенников и назвал номер аудитории.

Завкафедрой я нашел быстро. Им оказался благообразный седой мужчина в очках с большими диоптриями. Он выслушал меня, оживился, озвучил слова некролога, которые я уже слышал от Веретенникова и потом как я не бился с вопросами, ничего ценного и интересного у него вытянуть не удалось. Безбородко оказался крепким орешком, не поддающимся раскалыванию. Я крутил его как мог, заходя с разных сторон, но

Дальше начались мои скитания по стенам университета в поисках тех или иных преподавателей. Двух человек я не нашел. Мне все время говорили, что только что их видели, они пошли в тринадцатую аудиторию. Прихожу в тринадцатую, там заявляют: вы что-то путаете, вам надо в тридцать третью. И каждый раз растерянные виноватые лица и слова: вы только что разминулись.

Одного преподавателя я нашел, но ничего толком узнать у него не получилось. Так что в целом посещение университета можно считать провальным, разве что разговор с Веретенников дал кое-какой результат.

Студенты исторического факультета удивительные люди. Они настолько погружены в свой предмет, что даже находясь на перерыве между парами обсуждали каждый свои исторические вопросы. Девушки все одеты просто, но со вкусом. Одежда в основном нашего производства или из стран социалистического лагеря. Молодые люди по большей части в костюмах, но без галстуков. На каждом шагу дискуссионные клубы, оживленные споры или продолжение лекции, но уже в роли преподавателя студент, кому тема близка по духу, и он знает, чем дополнить лекцию.

К студентам я решил не ходить. Пусть этим займется наш Финн. Итак, сегодня весь день без дела в отделе просидел. Он по возрасту ближе к этим ребятам, хотя и я далеко еще не старик. Но у него все равно получится лучше найти с ними общий язык.

Я вышел из университета уже далеко за полдень. Нашел ближайший телефон автомат и позвонил к нам в отдел, где попросил найти Саулова. Услышав Карима, я извинился за беспокойство и сказал, что мне нужен Макконен, и, если он рядом, пусть передаст трубку.

— Любишь ты голову морочить, — проворчал Карим, но трубку передал.

— Семен, слушай меня внимательно. Бери ноги в руки и десять копеек на метро туда и обратно, и отправляйся в Большой университет на Университетскую набережную. Факультет истории. Запиши фамилии студентов. Их надо найти и поговорить о профессоре Пульмане и его отношениях со студентами. Дело ты читал, так что действуй по обстоятельствам. Завтра мне доложишь по всей форме.

— Слушаюсь, — обрадовался Финн.

Наконец-то у него появилось настоящее дело, а не по кабинетам чаи гонять.

Я повесил трубку, посмотрел на наручные часы и решил, что у меня еще есть время заглянуть в Ленинградское общество коллекционеров. Кого-нибудь я там застану, а мне главное человек живой, а на нужные темы я его разговорю. Это же не с историками беседовать, у которых головы забиты прошедшими веками.

Я направился к машине. В это время на съемочной площадке шло какое-то действие. Горели осветительные приборы, мужчина в куртке катил перед собой камеру, а перед ним шагали две фигуры в теплых пальто и о чем-то разговаривали, оживленно жестикулируя. Шерлок Холмс и доктор Ватсон в поисках преступника, прямо как я сейчас.

Я постарался запомнить, что надо не пропустить кинопремьеру. Такие хорошие актеры и такая благодарная тема. Фильм должен получиться замечательный.

И ведь как в воду глядел. Фильм вышел на все времена.

Глава 15

Ленинградское общество коллекционеров располагалось в доме номер пятьдесят три по улице Римского-Корсакова. Типовое дореволюционное четырехэтажное здание горчичного цвета стояло на углу с Лермонтовским проспектом. Когда-то здесь находился доходный дом купца 1-ой гильдии Николая Протопопова, а после Революции появились квартиры для трудящихся, большая часть из которых стали коммунальными. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году в цокольный этаж въехало общество ленинградских коллекционеров. Оно заняло две расселенные квартиры. Места вроде было не так много, но во времена больших собраний приходило до ста тридцати людей одновременно, и все помещались.

Я вошел в парадную и позвонил в дверь, над которой висела табличка «ЛОК». Дверь мне открыл высокий плотный мужчина с седыми волосами и густой черной бородой. Он посмотрел на меня с прищуром сквозь толстые стекла очков и спросил:

— Вы кто?

Я предъявил удостоверение. Он внимательно изучил его из моих рук и сказал:

— Это к Наумову. Проходите. Он там в дальнем помещении. Спросите.

Я вошел внутрь, не понимая, почему мне надо идти именно к Наумову. Он у коллекционеров вероятно за общение с правоохранительными органами отвечал. Я прошел по указанному направлению и увидел полного мужчину средних лет с лысой головой и густыми черными усами.

— Вы Наумов? — строго спросил я, доставая из портфеля записную книжку.

— Я, — признался он и посмотрел на меня с подозрением.

— Тогда я к вам, — и предъявил удостоверение.

— И чем мы можем помочь нашей родной милиции? — спросил Наумов, изучив мои корочки.

— Скажите, вам знаком Яков Пантелеевич Пульман? — поинтересовался я.

— Конечно. Очень уважаемый человек и заядлый коллекционер. Он у нас по фарфору проходил и кости. Я-то сам занимаюсь денежными знаками. Так что совсем не моя тема. Но задавайте вопросы, посмотрим, что получится.

— Как хорошо вы знали Якова Пантелеевича?

— Ну, не сказать, чтобы очень хорошо. Но все-таки знал. Мы с ним общались в рамках нашего общества. Коллекционеры всегда общаются, не только на темы своих коллекций. Несколько раз встречались и в неформальной обстановке — в бане, да в ресторане и на приеме у Дроздовых.

— Приемы у Дроздовых это что такое? — спросил я.

— Дроздовы интеллигентная семья, которые любят приглашать к себе в гости ученых, актеров, писателей, музыкантов. Происходит общение в неформальной обстановке.

— Все выпивают, — дополнил я.

— Не без этого. До Революции подобное мероприятие называли светский раут. Сейчас мы это называем просто творческие встречи.

— И часто Пульман посещал подобные встречи?

— Меня приглашали всего дважды. И оба раза Беликов — он ведущий редактор в «Лениздате», поэтому ему всегда рады в подобных домах. Но мне кажется Яков Пантелеевич был частым гостем в доме Дроздовых. Он очень уверенно себя вел.

— А он один приходил или с супругой? — спросил я.

— Я не знаю, как выглядит его супруга, но очень сомневаюсь, что он приходил с ней. Оба раза он был с разными молодыми женщинами, — ответил Наумов.

— Подскажите, а как я могу найти Дроздовых. Если можно адрес и телефон, — попросил я.

— Ну, не знаю, это не мои друзья… — замялся Наумов.

— Тогда я вызову вас по повестке, и вы все расскажете, но

Наумов тяжело вздохнул и сказал:

— Ну, хорошо. Хорошо. Зачем так нервничать. Записывайте.

Он продиктовал мне адрес и телефон Дроздовых. Надо будет договориться с ними о встрече и узнать все об этих светских раутах, когда проходят, кто бывает поименно. Может и наклюнется, что интересное.

— Вы знаете в последнее время Яков Пантелеевич был просто одержим работами Ганза Краузе, — задумчиво произнес Наумов, словно только что неожиданно вспомнил что- то важное. — Он постоянно только о них и говорил.

— А кто это? — спросил я.

— Был такой скульптор середины этого века. Он работал в миниатюре, с костью в основном. Он жил в Германии во времена фашистов. И был очень популярен в тридцатые годы. Его работы хорошо раскупались в качестве интерьерных вещей. Любили его работы и нацистские бонзы. Говорят, у Геринга была небольшая коллекция работ Краузе. Сам же Краузе очень любил светскую жизнь, постоянно посещал все рауты и встречи. В общем, был типичным художником своего времени. А потом он пропал. В начале сороковых. Масса легенд ходила. Масса информации, но никаких точных данных. Поговаривали, что один из крупных чиновников третьего рейха взял его в творческое рабство.

— Это как? — удивился я.

— На одном из приемов Краузе сказал что-то или сделал, что могло быть расценено, как подрыв политики партии. В общем, нацист его прикрыл, но таким образом, что если Краузе откажется исполнять его просьбы, то он быстро окажется в местах не столь отдаленных. По легенде Краузе согласился, но был вынужден проследовать за нацистом к месту его службы. В один из концлагерей. Заксенхаухен, кажется. Краузе не был заключенным, но был вынужден жить на территории лагеря.

— Любопытно. И что дальше? — пока что я не понимал, какое отношение — это может иметь к смерти профессора Пульмана.

— А дальше вот что. Все работы, которые Краузе сделал до своего исчезновения с радаров светской жизни, стоят денег, но скромных. Будем говорить так, ничем выдающимся Краузе не был. Скульптор как скульптор. Один из многих. Но в концлагере по легенде Краузе создал серию изделий — статуэтки и перстни — которая получила названия «Линия смерти». И вот эти изделия являются коллекционной редкостью и стоят очень больших денег. Точно состав серии не известен. Поговаривают о пяти миниатюрах и перстне. Одна миниатюра находится в частной коллекции в США. И еще одна в Лондоне. О местонахождении остальных изделий ничего не известно. Были ли вообще эти изделия? Тут тоже вопрос. В Германии пять лет назад был издан альбом с фотографиями работ Ганза Краузе. Там упоминалось об этой коллекции, но фотографии представлены не были. Только эскизы. Яков Пантелеевич очень хотел увидеть эти работы. Во время командировки в Германию, он познакомился в Берлинской галерее с довоенными работами Краузе, и они его вдохновили. Он хотел приобрести одну из них, но немцы не хотели расставаться со своим культурным наследием. К тому же где простой советский гражданин мог бы найти такие деньги? Яков Пантелеевич был реально одержим этим Краузе. Альбом его работ из Берлина все-таки привез.

— А как давно была вся эта история? — спросил я, делая нужные мне пометки в блокноте.

— В сороковых годах, — смутился Наумов.

— Нет, я имею ввиду заинтересованность Пульмана.

— Она развивалась последние пару лет. Но вот последние несколько месяцев перешла в какую-то опасную фазу. Он просто постоянно говорил об этой «Линии смерти». Однажды он даже упомянул, что ему обещали привезти одну из работ, которая оказалась в Прибалтике.

— Но если работы никто не видел, то как он мог установить подлинность.

— Были описания работ, да и почерк мастера трудно не узнать. У него очень характерная стилистика.

— А я где-нибудь могу посмотреть его работы?

— У меня нет альбома. Он был только у Пульмана. Спросите его вдову.

Может быть, я что-то нащупал. На столе у профессора лежали книги об истории концлагерей. Особенно он интересовался Заксенхаузеном.

— Скажите, какую ценность представляет коллекция Пульмана? — спросил я.

— Для любого коллекционера конечно она представляет ценность. Коллекционеры они вообще люди особые. То, что для одних людей простая безделушка, которая и копейки не стоит в базарный день, для коллекционера может иметь сверхценность, стоящих всех денег, которыми он располагает. Но я думаю, вы интересуетесь немного другим. А именно объективной ценностью коллекции. Можно ли скажем так было убить за нее? — спросил Новиков.

— Вы совершенно правы.

— Кхм… что тут сказать. Первое что надо понимать, Пульман почти никого не подпускал к своей коллекции, так что о ее содержании мы знаем только понаслышке. И можем питаться слухами, как безденежный пьянчуга пивными испарениями в кабаке. Мы знаем только то, что коллекция была у него обширная, богатая. Как и в любой коллекции у него были предметы бросовые, представлявшие интерес только для владельца. Были дубли, задвоенные предметы. Обычно они идут в обменный фонд. Несколько таких предметов Пульман выставлял на обмен. Местонахождение некоторых экспонатов мы вычислили. Их путь привел к коллекции Пульмана.

— А почему Пульман никого не пускал к своей коллекции?

— Он очень ревностно относился к своему увлечению. Детей у него не было. Может быть предметы его коллекции заменили ему детей. А он не хотел, чтобы кто-то посторонний смотрел на них и возжелал их. У нас у коллекционеров несколько извращенный тип мышления. Не находите? Но я думаю, что он все же боялся банальной кражи. Поэтому самые ценные экспонаты хранил в сейфе. Там были миниатюры, которые оцениваются в несколько десятков тысяч рублей.

— И откуда только у скромного профессора истории такие ценности? — поинтересовался я.

Новиков тут же насторожился, внутренне собрался в тугой комок. Взгляд его стал колючим, недоверчивым. Похоже, я немного поторопился и спугнул дичь, если можно так выразиться. Надо как-то исправлять ситуацию.

— Любая коллекция собирается десятилетиями. Экспонаты где-то вымениваются, где-то покупаются. Живет, например, бабушка. У нее на полке в серванте стоят фарфоровые слоники. Для нее это безделушка. Память о том, как они с ныне покойным мужем ездили в Пицунду в отпуск и там в местном захолустном магазинчике приобрели этих слоников. А для коллекционера это изделие Рыбницкого фарфорового завода пятьдесят третьего года выпуска, редкая серия «розовый отлив». Стоимости неимоверной. Вот так и собирается коллекция. Тем более стоимость коллекции с годами растет. И если в серии

— Я вас понял. Значит, Пульман никого к своей коллекции не подпускал? — переспросил я.

— Никто из коллекционеров даже не был у него дома. Он мог принести изредка какую-то фигурку на обмен или продажу. И все. На этом кредит доверия у профессора заканчивался. Он надо сказать не очень любил мир вокруг и людей. Относился ко всем очень настороженно.

— Были ли такие коллекционеры, которые интересовались его коллекцией?

— Конечно. И много таких людей. Поговаривали, что сам Радович был не прочь приобрести экспонаты Пульмана, избранные к себе в коллекцию. Назывались конкретные изделия, но я уже точно не помню какие.

— Радович кто это? — спросил я, записывая новую фамилию к себе в записную книжку.

— Известный московский коллекционер, дипломат, мидовец. У него одна из самых обширных коллекций советского и дореволюционного фарфора. Некоторое время назад прошел слушок, что Радович сделал Пульману предложение на продажу двух или трех статуэток. Предполагалось, что они находятся у него в коллекции. Пульман отказался, но дал понять, что этими статуэтками он располагает. Цену может быть набивал. Не знаю. Но Радович не отступил. Продолжал уговаривать. Присылал своих парламентеров. На вечере у Дроздовых они пытались договориться с Пульманом.

— Вы можете назвать фамилии этих парламентеров? — спросил я.

— Спросите у Дроздовых. Они лучше знают. Меня им не представляли.

— Хорошо. Так и сделаю. И последнее — скажите, профессора могли убить за его коллекцию?

— Не удивлюсь, если именно поэтому его и убили. Вы не проверяли, есть ли пропажи в его коллекции?

— К сожалению, вдова пока не проверила еще состояние коллекции. Она в плачевном душевном состоянии, да и в коллекции не больно разбирается.

— Несколько месяцев назад Пульман сказал, что собирается составить каталог своей коллекции и уже начал работу над ним. Попробуйте найти этот каталог. Уверен, что как минимум в виде списка он существует

Я записал себе в блокнот, что надо снова навести вдову Пульман и узнать у нее все про каталог, про семейство Дроздовых и о приемах у них, а также выяснить пропало что-либо из коллекции профессора или нет. Мне все-таки казалось, что я что-то важное упускаю из вида.

Я распрощался с Новиковым и отправился к себе в отдел. Надо было составить отчеты по проделанной работе, да проанализировать вновь поступившую информацию, но по дороге я неожиданно внес корректировку в маршрут и заглянул без предварительного предупреждения к вдове Пульман. Я застал ее дома. Она очень удивилась моему визиту, видно было что ей не понравилось, что ее потревожили без предупреждения, но в дом впустила.

Я сказал ей, что заглянул на минуту и у меня есть необычная просьба.

— На рабочем столе у вашего мужа я видел книгу. Историческая работа по концлагерям. Я признаться недавно стал интересоваться этим вопросом. И очень бы хотелось ее прочитать. Книга редкая. Вы не могли бы ее одолжить на несколько дней для ознакомления. Я напишу вам расписку.

— Да берите. Мне не жалко. Я все равно в этом ничего не понимаю, да и не хочу понимать. Эта тема мне совершенно не интересна.

Вдова принесла мне книгу. Я убрал ее в портфель и поинтересовался, как обстоят дела с обследованием коллекции. Нет ли каких-то подвижек в этом направлении. Вдова сказала, что только собирается разобраться в коллекции, но все руки не доходили. Я посоветовал поискать проект каталога коллекции или уже готовый каталог. По моим данным, профессор занимался этим вопросом незадолго до своей смерти. Вдова пообещала поискать, и мы договорились, что вернемся к этому вопросу через несколько дней. Я уже уходил, но на пороге поинтересовался не знает ли она супружескую чету Дроздовых, которые по словам очевидцев устраивали у себя дома светские приемы, на которых бывал профессор Пульман. Вдова сказала, что в первый раз об этом слышит, но по ее глазам я увидел, что она что-то скрывает. Вероятно, на приемах у Дроздовых она не была, но слышала про них.

Я попрощался с вдовой и направился в отдел.

В отделе было тихо и безлюдно. Я столкнулся с Каримом Сауловым в дверях нашего кабинета. Он куда-то торопился, на вопрос:

— Где все?

Ответил:

— Лучше не спрашивай. Двойное убийство на Бассейной. Старик направил всех на выезд.

Хорошо, что меня в отделе не было. Не хватало еще новое дело получить довеском.

Саулов убежал. Я остался один в кабинете. Сел за рабочий стол, положил перед собой портфель и подумал, что не плохо было бы сейчас выпить чаю, потому что у меня с утра маковой росинки во рту не было, да и в целом мысль заманчивая. Я воткнул электрочайник в розетку, достал из своей тумбочки начатую пачку грузинского чая и насыпал себе в чашку. Дождался пока чайник вскипит и залил чай кипятком. Пока чай заваривался, я раскрыл блокнот и просмотрел свои заметки. По делу об убийстве профессора наметился прогресс, а вот с косторезом и магазином пока было все в тумане. Я решил сосредоточиться на деле профессора. Закрою одно дело, освобожу силы и навалюсь на два других. Пока же к следствию по этим двум делам я подключу Финна. Пусть трудится, нарабатывает опыт.

Я помешал ложкой чай. Сахар решил не класть. Дождался пока чаинки опустятся на дно и отхлебнул. Поморщился в недоумении, взял в руки пачку с надписью: «Грузинский чай №20» и внимательно ее осмотрел. В моем родном мире тоже был напиток со схожим названием и характеристиками, но у него был ярко выраженный терпкий вкус, а у этого с позволения сказать напитка был вкус мокрых тряпок и свежескошенного сена. И как люди могут это пить, но я все же заставил себя и сделал новый глоток, а потом еще. А потом поймал себя на мысли, не так уж плох этот чай. Он просто другой, не тот, к которому я привык.

За изучением документов я дождался возвращения Финна. Он приехал ближе к вечеру, усталый, но довольный. Уронил себя на стул напротив меня и заявил:

— Какая дивчина!

— Это ты о чем? — спросил я.

— Это я о любовнице профессора Пульмана.

— Тебе удалось установить ее личность? — удивился я проворству своего помощника.

— Не просто установить, а даже поговорить с ней.

— Рассказывай, — потребовал я.

— Ну, что тут рассказывать. Приехал я в университет, отловил

Финн показал на себе впечатлительный размер ее груди.

— Я с ней поговорил. Конечно, никакого отношения к убийству профессора она не имеет.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Потому что она простая девчонка, без каких-либо притязаний на профессора. Использовала его, как трамплин для своей карьеры. Предел мечтаний закрепиться в вузе на административной должности, чтобы получать хорошую зарплату, поменьше работать, да выйти замуж за какого-нибудь молоденького, да перспективного. В день убийства она была у профессора. Они поработали над ее курсовой. Потом она уехала, оставила его одного. Узнала о его смерти через день. Пребывает в растерянности, и я бы даже сказал в печали, потому что не знает, как ей дальше учиться. Так что для убийства у нее нет ни мотива, ни мозгов, простите за прямоту душевную.

— Хорошо. Принято. Значит так, завтра утром отправляешься вот это этому адресу. И опрашиваешь всех соседей Шведова, убитого костореза. Мне кажется, мы что-то упускаем, только вот не могу понять, что именно. Потом можешь заглянуть в «Спортовары» и пообщаться там с сотрудниками. Все досконально записать и во второй половине дня предоставить мне подробный отчет. На сегодня свободен.

Я отпустил Финна, да и сам собрался домой. Киндеев и Саулов еще не возвращались. Завтра узнаю подробности нового двойного убийства.

Я пролистал книжку по концлагерям и вернул ее назад в портфель. Почитаю на сон грядущий. Хорошее чтение, ничего не скажешь.

Я вышел из кабинета, запер его, ключи сдал в дежурке и поехал на авто домой. Заканчивался последний, как оказалось позднее, спокойный день в этом расследовании.

Глава 16

Мой первый бой. Я помню его в мельчайших деталях. Первый бой он никогда не забудется, потому что вроде бы ты информационно подготовлен к тому ужасу, в котором окажешься, знаешь, как стрелять, в кого стрелять, а главное зачем стрелять. Голова полнится инструкциями, протоколами, шаблонами действий, приказами и циркулярами, но когда ты оказываешься один на один с врагом, который лезет на тебя со всех сторон, то все эти умные документы, которые, кажется, предусматривают каждое твое движение при любом раскладе, мигом улетучиваются, оставляя после себя большое белой снежное поле растерянности. И только спустя какое-то время, если ты не поймал первое же излучение и не обуглился на месте, включаются инстинкты, и ты начинаешь действовать. Сначала неумело, как любой новобранец, несмотря на то, что ты прошел множество учебных полигонов, а потом все увереннее и увереннее, и вот уже к концу боя ты заслуживаешь первый неофициальный статус «Жарщик». За то, что зажарил пару десятков идрисов, и на тебя с уважением, как на равного смотрят боевые товарищи штурмовики.

До высшего статуса доживают не все.

Я провел в учебке полгода, и мне полагалось еще два месяца, когда неожиданно я получил распределение в «Черный батальон» в четвертую штурмовую бригаду под командованием капрала Северина. Я не успел опомниться, как меня отправили на технический склад, где я получил боевую броню и новый, все еще в смазке плазмоган, да пять до предела заряженных батарей. После этого меня тут же отвезли в расположение бригады, а уже через три часа я стоял на посадке на штурмовой корабль «Буревестник» в компании таких же новобранцев, как и я. Тогда-то я и познакомился с Тощим, Бубном, Кувалдой, Тараканом, Крысой, Лодырем и Дыроколом. Батюшка присоединился к нашей бешенной компании намного позднее. Мы тогда успели уже две высадки пройти, когда его к нам отправили. Конечно, тогда их никто не звал Тощий, Бубен, Кувалда и т.д., все эти прозвища они заслужили за годы службы. Но я уже не помню, какие у них были настоящие фамилии.

Капрал Северин оказался суровым мужиком средних лет, который встретил нас сочувствующим взглядом и фразой:«Добро пожаловать свежее мясо на жаровню». Капрал Северин погиб в том бою. Его тело так и не нашли. Идрисы разложили его на атомы. Так что мы не смогли в полной мере насладиться его командованием. После этого в нашу бригаду был назначен капрал Фунике, с которым мы дошагали до самого последнего моего боя, закончившегося моей смертью и переносом в новый мир.

Не успели мы обустроиться на борту, как «Буревестник» стартовал в неизвестном нам направлении. Я четко помню те чувства, которые испытывал, когда по палубам прошла команда на старт, и мы заняли свои места в противоперегрузочных креслах. Нас расплющило на местах, а потом, когда корабль покинул орбиту военной базы и вышел в режим свободного полета, а затем перешел в даль-прыжок, мы смогли почувствовать свободу. Перегрузки ушли, и мы покинули кресла.

Освоиться в своих каютах нам не дали, и сразу вызвали на общий сбор и построение, где капрал Северин объявил нам, что мы летим к месту соприкосновения с боевыми силами противника, где сейчас уже идет кровопролитный бой с превосходящими силами идрисов, поэтому высокое командование перегруппирует войска.

И так далее, и так далее. Я уже почти не слушал его. Я просто услышал, что впереди бой. А это значит, что мне придется идти на верную смерть с плазмоганом в руках. И в этот момент я почувствовал сильный приступ страха, граничащий с паникой.

Я чувствовал себя потерянным и обреченным. Мне хотелось себя пожалеть. Такой молодой, а так бездарно промотал свою жизнь. Хотел для себя большего, а в результате оказался в зловонной канализационной яме. Как глупо прошла жизнь.

Все эти мысли в мгновение промелькнули в моей голове. В тот момент происходил самый важный процесс в моей тогдашней жизни — ломка. Если бы я тогда сломался, то все… меня можно было бы списывать в утиль.

Я знаю, что многие из штурмовиков ломались. Пройдя все круги учебного ада, накануне самого первого своего решительного сражения они превращались в зефирных человечков, не способных ни на что. Психика ломалась под напором неизбежного. Таких отбраковывали, перемещали в больничный стационар прямо

Капрал Северин обрисовал нам вкратце положение дел на фронте. Провинциальная планета Тарвис входила в состав Бресладской империи и представляла из себя аграрную планету, где также проводилась добыча полезных ископаемых, которые использовались для изготовления топлива для двигателей звездолетов. Без этого топлива невозможны были межзвездные полеты. Конечно, Тарвис был не единственной сырьевой планетой. В нашей звездной системе их было несколько сот. Топлива на всех хватит. Только вот отдавать ее в распоряжение идрисов мы никак не могли. Империя обеспечивает безопасность всех вассалов империи.

Когда я жил на родной планете, я слышал конечно и читал в сводках новостей о том, что наша Империя ведет нескончаемую и безжалостную войну против Империи идрисов, но я никогда не интересовался этим. Ведь эта война и эти богом забытые идрисы были от меня так далеко. Наша маленькая планетка кружилась в безграничном космосе в стороне от всех вооруженных конфликтов, поэтому я и не вдавался в подробности. Но теперь я стоял, слушал сухие, без эмоциональные слова капрала Северина и никак не мог понять, что мы люди не поделили с этими разумными (а разумными ли?) насекомыми? В каких сферах пересеклись наши интересы, что мы вынуждены были взяться за оружие? Чем помешали эти богомерзкие идрисы нашему государю императору Октавиану, не помню уже какому по счету? В этот момент я также задумался, а есть ли вообще какой-то смысл в этих нескончаемых войнах? И можно ли как-то прекратить их раз и навсегда? Ведь я даже не знаю, почему я должен убивать этих идрисов. Почему мы с ними схлестнулись в ожесточенной кровавой борьбе. А господа-командиры лупцевали нас сухими строчками из официальных документов:

— вероломные захватчики

— безжалостные оккупанты

— иномирные чудовища

И я искренне недоумевал, почему я должен брать в руки оружие и идти убивать тех, кто лично мне ничего плохого не сделал. Но весь этот налет пацифистского бреда слетел с меня в мгновение, когда я увидел в опасной близости от себя этих чудовищ, а потом увидел какой лютый нечеловеческий ужас они творили с мирными гражданами, которые ничего никому не сделали, кроме разве того, что родились ни в то время и ни в том месте.

После того как капрал Северин закончил читать военные установки, грянул Имперский гимн. Мы все замерли, практически окаменели. Я старался даже не моргать. И меня в первый раз пробрал гимн, заряжая своей энергией. Я раньше слышал гимн, но не обращал на него внимания, а тут даже строчки запомнил:

Взвейтесь знамена,

Развейтесь враги.

Поступь Империи

Чеканит шаги.

До прибытия в точку выброса оставалось четыре часа. Нам дали время на отдых два часа, после чего мы обязаны были прибыть на плац для подготовки к выбросу. Мы разбрелись по своим каютам.

Я оказался в одной каютой с Тощим, Бубном и Кувалдой. С нами был еще один парнишка. Я уже не помню, как его звали. Помню только, что его сильно накрыло волной паники, и он никак не мог успокоиться. На плаце он еще держался, а тут забился в угол койки, натянул на себя одеяло, так и сидел, дрожал. Мне его было по-человечески жалко. У каждого из нас могла сломаться психика. Хорошо, что я оказался более адаптивно способным, а то иначе мне бы сидеть на койке и дрожать под одеялом. Мы пытались ему помочь. Объясняли ему, уговаривали, но все без толку. А потом откровенно забили, потому что если сам человек не хочет себе помочь, то кто мы такие, чтобы навязывать свои услуги.

Я разлегся на своей койке, подложил руки под голову и тут нащупал что-то. Оказалось, что книгу со стихами какого-то поэта. Я пролистал ее, прочитал несколько стихотворений. К примеру:

Я удивляюсь тебе, мой друг.

Ты ни черта не знаешь про жизнь,

А ведь жизнь — это старый сундук,

Что положишь в него, то и лежит.

И отложил книгу в сторону, но перед этим я увидел на первой странице подпись: рядовой Крайний А. А.

Эта книга когда-то принадлежала другому бойцу и, судя по тому, что она была такой затрепанной, была очень любима этим рядовым Крайним. Раз она осталась бесхозной на койке, то рядовой Крайний либо погиб в неравной борьбе с идрисами, или сломался и его списали с борта.

И тут я понял, что не мы первые, не мы последние. Погибнем мы, на наше место придут новобранца, как мы пришли на место рядового Крайнего. Это бесконечный круговорот войны.

Война всегда на пороге твоем, хочешь ты этого или не хочешь.

И я дал себе обещание, что если вырвусь из этой смертоубийственной карусели, то получу какую-нибудь осмысленную и полезную профессию, чтобы помогать людям.

За листанием книжки стихов рядового Крайнего, я не заметил, как задремал. Но сон мой резко прервал сигнал боевого построения. Я вскочил и вместе со своими товарищами бросился на плац. Там мы были построены, нам зачитали краткие вводные, и отправили на технический уровень, где мы влезли в свои бронники, после чего загрузились на платформу, которая отвезла нас к десантному шлюпу.

Погрузка прошла легко, без каких-либо затруднений. Только тут на погрузке мы с ребятами сообразили, что в каюте остался наш сломленный сосед. Он так и не смог перебороть свой страх. Когда мы уходили, он просто лежал под одеялом и старался не шевелиться. Больше мы его не видели. Что с ним стало, никто из нас так и не узнал. Я пробовал расспросить старших, более опытных ребят, но они советовали не забивать себе голову ненужными деталями. Вот так любой из нас мог стать ненужной деталью, когда механизм имперской военной машины провернет нас, как мясо в фарш.

Спуск выдался спокойным. Я не почувствовал, как мы вылетели из брюха звездолета, как преодолели пространство, разделяющее нас с планетой, и как приземлились.

Зажглись красные огни по стенам штурмовой капсулы, заревела сирена, откинулись посадочные трапы. Страховочные ремни кресел автоматически расстегнулись, и мы в полной боевой выкладке устремились наружу. Никакой

Я выбежал из чрева замершей штурмовой капсулы. Впереди меня маячил Тощий и Тесак и еще множество чужих спин, закованных в бронекостюмы. Мы слаженно бежали вперед по широкому полю, засаженному какими-то злаками, похожими на пшеницу, только ярко-красного цвета. Справа виднелся лес из фиолетовых и зеленых деревьев. Слева нагромождение скал бирюзового цвета, на которых паслись лохматые животные с ветвистыми рогами.

Классический идиллический пейзаж, в который мы вторглись как ослиный помет в бочку с медом. Что мы забыли на этой никому не нужной планете, на которой похоже даже люди не завелись? Какой интерес у Империи в этом прекрасном и своеобразном мире? Зачем мы здесь?

Мысли лихорадочно метались в голове, пока я летел вперед скачкообразными шагами. Усилители бронекостюма улавливали направление моего движения и подстегивали его, снимая всю основную нагрузку, как и облегчая плазмоган. Я не чувствовал его веса, словно не тридцатикилограммовую пушку на себе тащил, а пластиковую зубочистку.

Я бежал с такой легкостью и наслаждением, что на мгновение даже забыл, где я и с какой целью сюда прибыл. Пока реальность не шандарахнула меня мордой о землю.

Я не заметил, откуда прилетел черный идриский шар. Он просто словно возник из пустоты и обрушился перед волной бегущих штурмовиков. Упавший шар завертелся на месте, разбрасывая вокруг себя тысячи жужжащих стальных ос, которые устремились к бойцам. Они прожигали броню, словно картонные коробки, но не застревали внутри убитых бойцов, а вырывались наружу и летели на поиски новых жертв.

Так я в первые увидел в действии одно из самых страшных оружий идрисов. Ребята почему-то прозвали его Юла.

Новобранцы, такие как я, которые раньше никогда с ней не сталкивались сначала ударились в панику. Они стали палить по сторонам, пытаясь сжечь неуловимых ос, но это было так же бессмысленно, как забивать гвозди домашним тапком. Плазмоган оружие мощное, но не точное, бьет энергией по площадям, поэтому новобранцы вскипятили воздух вокруг, пожгли посевы, но количество смертоносных ос не убавилось. Не обошлось и без жертв. Трех бойцов новобранцы сожгли в приступе паники.

Я чуть было тоже не поддался ей, но вовремя опомнился. Я сразу понял, что из плазмогана мошек не настреляешь. Надо действовать как-то по-другому, но я не знал как. Почему в учебке нам ничего об этом не рассказывали. Рассказывали обо всем на свете, включая то, как размножаются идрисы, но о таком важном моменте, как оборона от ос-убийц сообщить забыли. Но тут в дело вступили опытные штурмовики, которые участвовали уже в нескольких высадках, и сталкивались с этой дьявольской Юлой.

Бороться с осами бесполезно. Они юркие и крохотные, но чертовски смертоносные. Если уж ужалит, то насмерть. Но можно уничтожить саму Юлу, которая по сути является центром управления и мощной зарядной станцией. Сразу несколько бойцов устремились к ней, открывая на ходу огонь из плазмоганов. Я увидел это и решил, что чем я хуже. Ребята знают, что делают. Это все же лучше, чем бежать неизвестно куда и молиться, чтобы тебя не прошила стальная оса, которой ты случайно подвернулся по пути. Мыслекомандой я активировал плазмоган, целеуловитель поймал Юлу, и я дал первый залп, а затем еще один и еще один.

Я бил без остановки и бежал навстречу черному вращающемуся шару идрисов, который окутался синим сиянием защитного поля, отражая энергию наших излучателей. Включившееся поле продолжало поддерживать работоспособность ос, но их активность заметно ослабла. Они кружились, летали вокруг, продолжали поражать штурмовиков, но видно было что они заметно ослабли. Наконец, защитное поле замерцало и лопнуло, и в то же мгновение энергия наших плазмоганов накрыла шар, и он тут же взорвался, не оставив после себя и следа.

Потеряв центр управления, стальные осы попадали на землю. Больше они не представляли для нас опасности. Много жизни унесла эта Юла, но как оказалось это было только начало. Пробный снаряд в наш окоп.

Командиры перестроили свои подразделения, и мы продолжили движение в глубь территории противника. Идрисов мы еще не видели, только проклятую Юлу, поэтому я не знал к чему готовиться. Конечно, в учебке нам показывали врага, рассказывали, как вести с ним бой, по каким схемам он воюет. Все это перемежалось лекциями об истории Бресладской Империи, о заслугах Государя Императора Октавиана Какого-то Там По Счету и другими патриотическими воззваниями. Видел я идрисов и в популярных передачах, которые транслировались по телевидению моей родной планеты, но все равно я оказался не готов к их появлению.

Они набросились на нас откуда-то сверху. Похоже их десантировали с воздушного транспорта. Куда смотрели наши орбитальщики? Почему не сбили воздухолеты идрисов в небе? Идрисы просто упали нам на головы и сразу же начали все крушить и уничтожать. Их было несколько десятков особей. Приземлившись, они тут же вступали в бой. Своими клешнями и жвалами они рвали штурмовиков на части. Тут же заплевывали их кислотой. Наша броня не выдерживала их натиска. И ведь разработчики знали, что возможности идрисов превосходят прочность наших броников, но при этом мы продолжаем получать только такие модели со складов.

Командиры кормят нас обещаниями, что новая сверхпрочная броня уже на подходе, что скоро мы получим ее и тогда жвалы и клешни идрисов будут нам не страшны, но, если верить старослужащим, этими обещаниями нас кормят уже несколько лет.

Штурмовики тут же вступили в бой, но палить из плазмоганов в условиях тесного контакта самоубийственная идея. И идриса поджаришь и пару товарищей за компанию, а еще можно ненароком и себе ногу спалить. Чего только не происходит в горячке боя, тем более при близком столкновении.

Идрисы крушили и кромсали все на своем пути. Их вроде было не так много, но в то же время они представляли серьезную угрозу для нас. Продвижение штурмовиков замедлилось, а вскоре остановилось. Мы теряли людей, которые погибали один за другим под натиском противника. Но в то же самое время многие из нас не могли ничего сделать в этом бою, потому что идрисы были где-тот там далеко. Они были в недосягаемости наших плазмоганов, да и чтобы достать тварей, надо было бить через своих. Получается, чтобы уничтожить одного идриса, я должен был сжечь с десяток своих же товарищей. Или я просто вынужден был стоять в стороне и наблюдать за ходом сражения в ожидании, когда до меня дойдет очередь. Ужасная

Я еще тогда не знал, что идрисы — это просто детский лепет по сравнению с майетами, пруганами и вольферами. Я уж не говорю про грубберов, которые из всех иномирян были самыми мерзкими, жестокими и трудно убиваемыми. И чего нашему Государю Императору не сиделось в четко очерченных границах его Империи? За каким звездоклюем он полез на сопредельные территории, где с давних времен прописались иномиряне, которым чуждо все человеческое. Ведь я так считаю, что не стоит лезть к тем, кто настолько чужд и отличается от тебя, что победить противника можно разве что только полностью его уничтожив. Совершить акт полного тотального и беспощадного геноцида. Хотя разве геноцид может быть другим?

Ведь ни один идрис, я уж не говорю про других ребят, не смириться с тем, что мы у них оттяпали часть территорий. Мы для них системный вирус, который надо устранить, вычистить до последнего представителя. Получается, что, вступив в войну с иномирянами, ты обречен вечно воевать, потому что иномиряне будут биться до уничтожения самого последнего человека. А мы вынуждены уничтожать всех идрисов подчистую. Это просто замкнутый круг, из которого нельзя выбраться по-другому. И разве можно в таком случае гордиться и восхвалять Государя Императора, который втянул нас в это вечнодвигательное действие?

Когда ты стоишь на самом краю смерти, какие только непатриотичные мысли лезут в голову.

Все новые и новые идрисы падали на наши головы, но как оказалось это еще не самое страшное. Появились новые Юлы, которые ввинчивались в ряды штурмовиков, расшвыривая вокруг все новые и новые полчища стальных ос, которые тут же атаковали нас.

Идрисы были далеко от меня, так что сразиться с ними мне не представилась возможность, но совсем рядом упала Юла, и туча смертоносных насекомых поднялась над нею и ринулась на нас. Помня свой предыдущий боевой опыт, я не стал дожидаться пока старожилы подадут мне пример и первым атаковал Юлу. Целеуловитель настроился на оружие идрисов и потоки энергии устремились к нему. Только бы мне никто не помешал. Только бы не попасть по своим, ведь вокруг такая скученность людей.

Я жарил и жарил Юлу, но только моей энергии явно не хватало. И тут мне на помощь пришли братья по оружию. Сразу трое штурмовиков вдарили по Юле. Очень быстро она перегрелась и взорвалась, вызвав осинопад.

Я тут же переключился на следующую цель. Работы вокруг было очень много. И еще одну Юлу удалось взорвать при моей помощи.

И тут удача отвернулась от меня. Я не заметил, как рядом со мной оказался идрис. Он ударил клешней мне в спину и пробил насквозь. Боль была всепоглощающая. Поток крови хлынул изо рта. Я задергался на его клешне в агонии, когда он поднимал меня над землей, а потом он сбросил меня, и я полетел под ноги собратьям.

Я умер в полете и очнулся в прозрачной капсуле. Я плавал в какой-то теплой жидкости. Так я впервые прошел процедуру «Последний шанс». Я тогда не знал, что каждый второй новоборанец погибает в первом же бою. Это закон, который еще пока никому не удалось обойти.

Впереди у меня были десяти сражений на разных планетах. Множество смертей и воскрешений. И последнее воскрешение в незнакомом и причудливом мире. Но тогда я ничего об этом не знал и даже не догадывался. Все у меня было впереди. И теперь в новом мире я не имел права на ошибку. Ведь «Последнего шанса» у меня больше не было. Я израсходовал все попытки.

Что-то дернулось внутри меня, и я очнулся от тяжелого сна, полного воспоминаний. Я сидел за рулем и летел по автостраде в неизвестном мне направлении. Как я умудрился оказаться за рулем и при этом спать? Куда я еду? Что со мной случилось до этого? Память была как чистый лист бумаги. Я стал притормаживать, собираясь прижаться к обочине и остановиться. Мне надо было разобраться во всем происходящем, но тормоза у машины не работали. И я вспомнил, что у машины крутился Киндеев. Похоже, он решил все-таки разобраться с ненадежным компаньоном. Слишком уж опасным я для него стал.

Глава 17

Утром я проснулся в холодном поту. Надо же было такому присниться. Ладно, воспоминания о моем прошлом штурмовика, к такому я уже привык. Но второй сон о том, как Киндеев расправляется со мной, произвел на меня куда большее впечатление. Как говорят мужики в отделе, может это у меня чуйка сработала, и я словил «синдром кассандры». Или мое подсознание подсказывало мне угрозу, которая нависла надо мной домокловым мечом.

Тут надо разобраться.

В любом случае Киндеев представляет для меня угрозу, как и его хозяин Водяной, и пока я не закрою этот вопрос, спать спокойно не смогу. Будут мне кошмарики сниться, изводя меня по ночам.

Тень прятался где-то на глубине сознания, боясь показываться мне на глаза. Мало ли я его тоже заражу этими сновидениями. Я-то проснуться могу, а он пребывает в пограничном состоянии. Может и не проснуться.

Я заварил себе цикорий. Кофе давно не видел в продаже. Успел уже соскучиться. Но на худой конец и цикорий подойдет. Тоже бодрит, тоже горчит. С молоком вообще разница не заметна. Выпил я кружку этого советского напитка, съел бутерброд с колбасой и направился на службу.

Я планировал с утра совершить объезд по скупщикам краденного, которые ревностно сотрудничали с правоохранительными органами. Может, кто имеет информацию об украденных из магазина «Спорттоваров» вещах. Ниточка, конечно, худая и тонкая, явно порвется, стоит за нее потянуть, но попробовать все-таки стоило. Все равно другой нет. В деле значилось, что помимо денежных средств из сейфа были украдены заграничные спортивные костюмы, тут никаких надежд на зацепку, а также видеомагнитофон из кабинета директора магазина. Также видеомагнитофон был украден из квартиры профессора. Вот этими магнитофонами я и решил заняться. Вполне возможно, что удастся выловить крупную рыбу.

Я сел в машину, повернул ключ зажигания, дождался пока прогреется мотор и медленно выехал со двора на Московский проспект. Путь мой лежал на улицу Коли Томчака к Бенни Хилому, старому перекупщику, который работал в комиссионном магазине и под этим прикрытием осуществлял скупку и продажу краденного.

Бенни, а по паспорту Борис Колычев, сотрудничал с органами последние три года, после того как его взяли на продаже набора серебряных дореволюционных ложек, которые на деле оказались украденными из квартиры доктора медицинских наук Павлова. Громкое тогда было дело, но спрятать Бенни удалось,

Я уверенно вел машину к цели. Мимо громыхали по рельсам пузатые красные трамваи, проезжали желтые автобусы, обгоняли легковые автомобили всех расцветок и модификаций отечественного автопрома. В клумбах цвели разноцветные цветы. По пешеходным тротуарам шли по свои делам и просто прогуливались счастливые люди. Толи я сегодня был в таком приподнятом настроении, толи мир мне виделся в ярких праздничных красках. Я вспоминал свой родной мир с его красками и цветами и пытался сравнивать, но не получалось. Воспоминания о прошлом ускользали от меня. Реальность полностью замещала собой все мое сознание.

За этими мыслями я не заметил, как меня подрезал уже знакомый мне «Иж. Комбо», который следил за мной, пытался на меня наехать, а потом я устроил за ним погоню, но все-таки упустил. Он вынырнул из ниоткуда, обогнал меня и стал притормаживать, заставляя меня остановиться. Я вынул пистолет из плечевой кобуры. Так на всякий случай. Ничего хорошего от этого автомобилиста я не ждал. Позади меня остановились два красных «Жигуля», в народе эти модели называли «копейка».

Я не спешил выходить из машины. Посреди бела дня возле жилых домов вряд ли мои преследователи решат устроить бойню, но на всякий случай я к ней подготовился. Проверил магазин в пистолете, да переложил в карман пиджака еще парочку, чтобы удобно было достать, и стал ждать развития событий. И они тут же последовали.

Из «Ижа» вылезли два мужика в серых брюках и рубашках с коротким рукавом. Один полез в багажник машины и стал там увлеченно копаться. Другой напряженно смотрел в мою сторону. Карман брюк у него подозрительно оттопыривался под тяжестью ствола. Но меня больше всего интересовали пассажиры «Жигулей». Именно они заказывали этот банкет, тут никаких сомнений быть не могло.

Я напряженно следил через зеркало заднего вида за «Жигулями». Хлопнули дверцы и на улицу вышли два человека. Одного из них я сразу узнал. Кто бы сомневался, Водяной — собственной персоной. Значит за тем наездом тоже он стоял. Вряд ли Ижик взял на себя смелость принятия решения.

Водяной неспешно подошел ко мне и постучал по стеклу. Я наклонился и вытащил черный штырек блокиратора двери. Водяной открыл дверцу и сел рядом со мной. Второй человек остался снаружи.

— Ну, здравствуй, Ламанов. Пришлось мне за тобой побегать. Не хочешь ты по-людски общаться, — сказал Водяной.

— Это когда ты за мной бегал то? Что-то не припомню такого, — сказал я.

— Ну вон Яша следил, чтобы тебя никто не обидел, а ты устроил за ним погоню. Чуть людей не угробил. Не хорошо, — сказал Водяной, губы его растянулись в презрительной усмешке.

— А так это была трогательная забота? Как же я мог не догадаться? — сказал я с наигранным удивлением.

— Зачем ты ездил к Кабанову? — неожиданно спросил Водяной.

— Хотел кое-что уточнить по ему знакомой теме, — уклонился я от прямого ответа.

— Что тебя интересует, спрашивай. Я могу ответить. Я в этих темах больше всех варюсь.

— В принципе мне уже все ясно и дальше не интересно копать, — сказал я.

— Ну, смотри. Если будут еще вопросы, лучше сразу ко мне приходи. Не надо тревожить Кабановых лишний раз. Люди они из другого мира.

Водяной сделал вид, что попросил меня, но на деле эту звучало как приказ.

— Ты меня только за этим остановил. Мог бы позвонить, встречу назначить, а не так посередине улицы.

— Да нет. У меня другое дело есть. Хотел с тобой без лишних ушей перетереть. На твоей земле мы открываем маленькое предприятие. Люди серьезные будут собираться. В картишки играть. Шампанское пить, икорочкой закусывать. Надо чтобы никто им не мешал хорошо проводить время.

— А я тут при чем?

— Так я же говорю, надо чтобы им никто не мешал. А ты свой человек, обещал в свое время помогать, чем можешь. Вот надо помочь. Очень надо.

Я посмотрел в голубые и при этом мертвые глаза Водяного. Недавно он поставил своему цепному псу Яше задачу убрать меня, а сейчас откатил решение назад и уже пришел ко мне с требованием. Он мог прийти к Киндееву, но не пошел. Киндеев перестал его устраивать. Или он понимает, что от меня можно ждать проблем. Убрать меня не получилось, лучше попробовать снова договориться и привязать выгодным заказом. В любом случае, ясно как божий день, Водяной от меня не отстанет, посадить его не удастся. Значит надо будет решать вопрос по-другому, по-нашему, по штурмовому.

— Ты хочешь, чтобы я на месте организовал прикрытие для вашего катрана? — прямо спросил я.

— Ты же мужик умный. Все прекрасно понимаешь. Разжевывать не надо.

— Что мне за это будет? — спросил я.

— Тариф обычный. Не обидим, — разулыбался Водяной.

Он почувствовал, что клиент сдался и готов петь и плясать под его дудку.

— В этом я не сомневаюсь, но мне нужно кое-что еще.

Водяной удивился. Он не ожидал такого поворота событий. Вероятно, поэтому и сказал:

— Интересно. Что ты хочешь?

— Недавно в нашем районе кто-то подломил магазин «Спорттовары». Взяли кассу, да кое-что из вещей. Ты вроде все должен знать, дай наводку, где этих лихачей искать?

Не знаю, что на меня нашло. Чего я решил за помощью к Водяному обратиться. Это был чистой воды экспромт, не просчитанный и может быть безрассудный. Но я должен был попробовать.

Водяной откинулся на спинку кресла и задумался. Даже глаза закрыл, словно пытался что-то вспомнить.

— Это ты что, Леший, решил меня своим стукачком заделать? — спросил он после непродолжительных раздумий.

— Зачем стукачком. Просто вопрос о взаимовыгодном сотрудничестве. Ты мне, я тебе. Все по-честному, — сказал я, выдерживая пристальный взгляд Водяного.

— Ладно. В конце концов, что мы тут теряем. «Спорттовары» подломили не наши. Залетные гастролеры. Весточка прошла, чтобы их никто не трогал. Дали им пошалить. От кого весточка, не спрашивай, не скажу. Не мое это дело, да и не твое. А вот адресочек, где эти товарищи залегли можешь записать.

— Я запомню.

— Тем лучше. Сто сорок седьмой дом по Лиговскому проспекту.

Я запомнил адрес и имена бандитов.

— По катрану будешь работать с Яшей. Это его поле ответственности. Вот с ним и зависай. Он скажет, что нужно и как сделать. Выйдет с тобой на связь в ближайшее время. Я могу быть уверен, что мы нашли с тобой общий язык? И ты больше не будешь быковать? — спросил Водяной.

— Да куда там быковать, работать надо, — ответил я.

— Ну и добре.

Водяной открыл дверцу и выбрался из машины. Он зашагал к «Жигулям». Второй мужик последовал за ним.

Пара из «Ижа» вернулась в машину, и она стартовала с места.

Встреча закончилась.

Я не спешил заводить мотор, пытался обдумать все увиденное и услышанное. Жизни моей, конечно, теперь ничего не угрожает. Водяной получил от меня заверения вассальной верности, выдал мне нужную информацию, теперь считает, что еще больше подсадил меня на крючок зависимости от себя. И надо понимать, что этот крючок никуда не денется. Чем дальше в бой, тем серьезнее укрепления. Надо выжигать эту заразу без лишних раздумий.

Я был в двух шагах от Бенни Хилого, только раздумал к нему ехать. Зачем он мне нужен, если у меня есть такая серьезная наводка на грабителей. Будем брать по свежему следу. Я завел мотор и отправился в отдел. Надо было оформить операцию по задержанию опасных преступников. Посмотрим, что скажет на это Старик. Все-таки у меня ничего кроме наводки нет. Надо бы еще покопаться, что из себя представляют Паровоз и Худой. Но оттягивать задержание нельзя, могут махнуть хвостом и уйти из города. Только их и видели.

До отдела я домчал за пятнадцать минут. Каждый раз, когда я еду по ленинградским улицам, поражаюсь малому количеству машин. Даже на моей провинциальной аграрной планете количество транспорта, личного, грузового и государственного в десятки раз превышал загруженность ленинградских дорог. Я привык к тому, что вокруг все гудит, носится, летает, ездит, маршрутизаторы выбирают и корректируют оптимальный по загруженности и скорости маршрут. Машина едет быстро, но все равно, то и дело попадает в пробки, которые образовываются из-за того, что навигаторы всем показывают одни и те же оптимальные маршруты. Нередко возникают и аварии из-за неправильных оценок ситуаций на дороге, ошибок маршрутизаторов и водителей, при чем опытность не влияет на вероятность возникновения ошибок, за которыми может последовать авария.

Другое дело в Ленинграде. Автомобилей немного, общественный транспорт по расписанию, хоть часто и переполнен, не стоит забывать о подземном метро, которое значительно разгружает ситуацию на дороге. Садись за руль и отправляйся путь, куда только душа позовет. Да и стоимость бензина марки А-76, которым питалась моя Волга, всего один семьдесят пять копеек за десять литров. Можно и покататься.

В отделе я застал Киндеева и Саулова. Карим был занят своими делами и даже голову не поднял при моем появлении, буркнул «здрст» сквозь зубы и все. Киндеев же наоборот вышел ко мне на встречу и протянул руку. Я пожал его теплую и потную ладонь и подумал, о том насколько неприятно пожимать ему руку. Странно, раньше Тень был вполне доволен дружбой и темными делишками с Киндеевым.

Киндеев смотрел на меня изучающе, но без малейшей доли подхлимажа и заискивания. Он помнил нашу с ним беседу и теперь хотел знать, что от меня стоит ждать.

— Старик у себя? — спросил я.

— У себя. Тебя спрашивал на летучке. Мы сказали, ты на выезде, — ответил Киндеев.

Саулов продолжал что-то писать в толстой тетради. Я ему был не интересен.

— Тогда я к нему. У меня появился подозреваемый по делу Спорттоваров.

— Иди ты, — удивился Киндеев. — И откуда он нарисовался, позволь полюбопытствовать.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — отрезал я детской поговоркой.

Киндееву мой тон явно не понравился, но он смолчал.

Старика я застал в его кабинете. Вкратце обрисовал ситуацию, только не стал выдавать свой источник информации. Старику вряд ли удастся объяснить, что меня связывает с известным криминальным авторитетом Водяным. Я ограничился тем, что мне известны имена тех, кто подломил магазин, и их актуальное местонахождение. Они пока залегли на дно, поэтому брать надо оперативно.

Старик, конечно, немного поупрямился. Заявил, что одной наводки для задержания маловато. Может, стоит последить за ребятами и поднабрать доказухи. Но мой аргумент, что они ребята залетные и могут легко уйти, его все-таки убедил. Старик подписал нужные документы, сказал, чтобы на дело я один не шел, а взял оперов, да еще людей для поддержки. Народ залетный, ему терять нечего. Могут быть проблемы. Да еще попросил, сильно не шуметь. Дом жилой, соседей много. Не стоит мирных граждан пугать перестрелкой.

Я распрощался с Стариком и направился к себе ребят обрадовать, что на ближайшее время я им работу нарисовал честь-по чести.

В коридоре меня встретил Киндеев.

— Слушай, Леший. Скажи, что происходит? То у тебя глухарь, за глухарем, то ты бегаешь по городу, как в задницу ужаленный, — спросил он.

— Киндеев, на работе надо работать, а не чаи гонять.

— Зачем ты ездил к Кабакову?

Вот же, сука, он и об этом знает. Все-таки на Белинского ненадежные товарищи служат. Я же просил никому не рассказывать, а все-таки слили информацию, скорее по доброте душевной. Очень не хочется верить, что за деньги и по гнилости души.

— Да какое тебе дело? Ты Кабакова отпустил. Теперь это не моя проблема.

— Она станет нашей проблемой, если Водяной узнает, — пригрозил он.

— А ты что хочешь сказать, что еще не настучал ему? — удивился я. — Так можешь не забивать себе голову. С Водяным я уже перетер. И вопросы мы все утрясли.

Киндееву не понравилось это заявление. Раньше мы всегда все вопросы с Водяным решали вдвоем, и на встречи ездили вместе, но теперь я изменил правило. Я оставил Киндеева за бортом теневой схемы. Вряд ли он это проглотит.

— Ты когда с ним встречался?

— Утром мило побеседовали, — меня уже тошнило от этого гнилого разговора. А ведь мне еще с ним на задержание идти. Надо быть поаккуратнее.

— Почему без меня? — допытывался он.

— А на фига ты нужен? У Водяного были ко мне вопросы.

Теперь нужно все время ходить, да оборачиваться. Киндеев постарается мне отомстить. А уж что из этого выйдет, будет зависеть только от меня. Надо решать с ним и как можно скорее. Не затягивать. Решать только одним путем — штурмовика, другие варианты тут не подходят. Но как же я не хотел переступать эту черту. Вполне возможно, что тут виноват Тень, который старался влиять на мои решения и поступки. У него, конечно, плохо получалось, но я к нему все равно прислушивался.

— Давай с Водяным попозже. Мы сейчас на задержание. Старик дал добро.

— Что за задержание? — переключился Киндеев.

— Подозреваемые по «Спорттоварам».

— Кто навел?

— Водяной подсказку дал, — я не стал выворачиваться и ответил прямо.

Киндеев насторожился.

— Ты же недавно девку из себя строил, говорил, что с Водяным дел иметь не будешь, а тут за советом к нему побежал? — прошипел он.

— Иди проспись. Я ни к кому за советом не бегал. Водяной сам меня нашел. А раз нам приходится сотрудничать, то пусть это будет взаимовыгодно, — твердо заявил я.

— Ну, смотри, Леший. Твое дело. Мутный ты стал какой-то. Никак я тебя не пойму.

— А тебе и понимать не надо. Делом надо заниматься. Пошли нам еще план составить надо, как мы этих печенегов в полон брать будем.

Сам не знаю, откуда у меня всплыли эти слова. Я смутно знал, кто такие печенеги, и тем более не понимал, зачем их в полон брали, то есть в плен, если по-нашему, по-бресладски.

Операцию задержания разрабатывали в походных условиях, можно сказать на коленке. В разработке участвовали я, Киндеев и Саулов, да капитан милиции Самойлов, который должен был отвечать за себя и пятерых оперативников, выделенных нам в подкрепление.

Саулов достал из шкафа карту города с специальными обозначениями, мы нашли нужный нам дом и внимательно изучили все подходы. Вход в подъезд был со двора, а в парадную с улицы. По одному сотруднику на каждый вход и по одному на улицу, вдруг подозреваемые попытаются сбежать через окна. Мы поднимаемся к квартире, один милиционер переоденется в сантехника и под предлогом затопления нижней квартиры напросится в квартиру. Когда дверь будет открыта, мы начнем операцию задержания. Применение оружия по минимуму. Рядом тихо мирно живут гражданские, не стоит их пугать стрельбищем среди бела дня.

Все время пока мы обсуждали операцию, я внимательно следил за Киндеевым. Он вел себя сдержанно, по-деловому, но видно было что какая-то заноза в душе ему явно мешает. Он не знал, что от меня ждать, да к тому же ревностно отнесся к моим контактам с Водяным. В любом случае я должен держаться настороже и желательно держать Киндеева на виду. А то стрельнет со спины, скажет бандитская пуля. Нет человека, нет проблем. Нельзя предоставлять ему такую возможность.

Прямо перед отъездом в кабинет вошел Макканян. Наш Финн только приехал с задания и готов был отчитаться по проделанной работе. Я хотел было оставить его в отделе, но Финн, узнав куда мы собираемся, отчаянно запротестовал. Заявил, что он здесь не салага какая-то и не портянка духовская, а полноценная боевая единица. Требует к себе такого же отношения, как и ко всем, а еще и уважения. У Макканена не было табельного оружия. Пока он оформил документы, сбегал подписал у Старика и сходил в арсенал, прошло с полчаса.

Я начал нервничать. Боялся, что упустим. Почему бы Водяному не сыграть на два фронта. Взять и предупредить залетных, чтобы они успели убраться до приезда милиции. И мне услугу оказал и своим руку помощи протянул. На его месте я бы так и сделал. Правда я никогда не окажусь на его месте.

Выехали в штатском на трех машинах и направились к Обводному каналу. Я за рулем, рядом посадил Киндеева, чтобы на виду был. На заднем сидении Саулов и Макканен. Всю дорогу Киндеев травил анекдоты, над которыми смеялись Карим и Финн. Я улыбался, но мне было не смешно. Старые, заплесневелые истории про похождения Штирлица и Чапаева меня мало интересовали. К тому же они почти в таком же ассортименте содержались в памяти Тени. Киндеев явно нервничал и за анекдотами пытался это скрыть.

На углу Обводного и Лиговки нарисовалась авария, которая собрала вокруг себя несколько машин. Грузовик протаранил легковую машину. «Жигуленок» от удара перевернулся и встал на крышу. Рядом стояла машина «Скорой помощи». Это нас немного задержало, но вскоре мы уже въезжали во двор нужного нам дома.

Операция по задержанию особо опасных преступников началась.

Глава 18

Каким бы ты не был идеальным тактиком, на деле все обязательно пойдет не так, как задумывалось. Сколько нам не чертили идеальных схем боя, не отрабатывали каждый шаг передвижения, количество потраченной энергии на подавления вооруженных сил противника, как только мы высаживались на поверхность планеты, все тут же шло не так. Противник оказывался не там, где нам рисовали его разведчики, нападал он не с той стороны и не теми силами, применял новое вооружение, столкнуться с которым мы были не готовы. Да и еще поле боя было начинено смертельными ловушками, которые выжигали наши ряды с устрашающей скоростью. Как оказалось, и новый мир подчинялся тем же законам непредсказуемости событий, что и мой родной.

Мы въехали во двор нужного адреса. Я заглушил мотор, и мы стали ждать, пока остальные ребята займут свои позиции. Операция должна была занять несколько минут. Как только оперативники заняли свои места, мы вышли из машины и зашагали к дому. Капитан Самойлов ждал нас у подъезда и курил. Увидев нас, он затушил сигарету.

— Второй выход на улицу закрыт. Мы проверили, — сообщил он.

— Очень хорошо. Не придется никого ловить по соседним дворам, — сказал я.

Я первым вошел в подъезд. За мной остальные. Я вытащил пистолет из кобуры и снял с предохранителя. Квартира находилась на втором этаже, поэтому мы не стали вызывать лифт, а пошли по лестнице. Дом этот был старой дореволюционной постройки, поэтому изначально лифты не были предусмотрены, но при капитальном ремонте решили модернизировать здание и построили прозрачные шахты лифта снаружи. Они смотрелись чужеродно, какими-то прозрачными гусеницами, которые прилепились к зданию.

Дойдя до нужной квартиры, мы рассредоточились по лестнице. Оперативник в спецовке сантехника встал напротив двери. Капитан Самойлов и Саулов справа, а я с Киндеевым и Финном

Когда мы планировали операцию, то с личными делами Паровоза и Худого нам ознакомиться не удалось. Я позвонил в центральный архив, там сказали только, что Паровоз и Худой сами из Мурманска. Паровоз дважды судимый за кражи, Худой имеет только одну ходку. Подробную информацию обещали прислать в ближайшие дни. Но ждать ее у нас не было времени. Соответственно мы настраивались, что наибольшую опасность для нас представляет Паровоз, как самый опытный. Кто знал, что все так обернется.

Мы стояли по обе стороны двери с оружием наготове. Главное, чтобы бандиты открыли дверь. Опер позвонил. По квартире разнесся протяжный звон колокольчика. Он позвонил снова, и только тогда мы услышали за дверью шаги. Хриплый прокуренный голос спросил:

— Чего надо?

— Так это… Сантехник я из ЖЭКа. Заявка поступила, что вы соседей заливаете, — суров заявил опер.

— Кончай туфту гнать. Никого мы не заливаем. Мы водой, тля, не пользуемся, — прохрипел голос.

— Может, трубу прорвало или в стене течь. Надо проверить, — опер открыл чемодан (с реквизитом в отделе все было в порядке, на любой случай жизни), достал потрепанный блокнот и сделал вид, что сверяется с заявкой. — Это же сорок седьмой дом? Четырнадцатая квартира? Все верно.

— Верно то верно. Только не заливаем мы никого. Ладно. Смотри сам.

В замке заскрежетал ключ. Дверь приоткрылась, и мы начали действовать. Я ухватился за дверь и рванул ее на себя, а Саулов бросился в образовавшийся дверной проем. За ним капитан Самойлов, потом я, Киндеев и опер-сантехник. Саулов точным ударом кулака в челюсть опрокинул хрипатого бандита на вешалку. Он запутался в куртках, попытался рыпнуться на Карима, но он сложил его пополам ударом в живот, а затем обрушил на затылок всю мощь своего пудового кулака. Бандит рухнул на пол. На него тотчас навалился сверху опер и стал выворачивать руки за спину. Через минуту бессмысленного сопротивления руки бандита оказались скованы наручниками. Он лежал на полу, что-то отчаянно хрипел и пузырился слюнями.

Пока Саулов с опером успокаивали Хрипатого, мы бросились в комнату, чтобы повязать второго бандита. Но на этом наше везение кончилось. Грохнул первый выстрел, и капитан Самойлов отшатнулся в сторону, зажимая прострелянное плечо. Я тотчас вскинул руку с пистолетом и выстрелил два раза вслепую. Бандит тотчас огрызнулся в ответ. Киндеев не остался в стороне и открыл огонь, но он тоже не видел противника, который засел где-то в глубине квартиры.

До революции это были отдельные апартаменты, вполне вероятно сдаваемые внаем обеспеченным гражданам. После революции, когда с прежними хозяевами было покончено, квартиру разделили на комнаты и поставили дополнительные перегородки, чтобы комнат было больше. На месте отдельной жилплощади появилась коммуналка, но сейчас о ней напоминала только перепланировка, сделавшая из просторной квартиры, отдельные маленькие клетушки, где и прятался второй бандит.

А Старик просил нас задержание провести без стрельбы и привлечения ненужного внимания. Старый романтик с розовыми очками на носу. Как же, получится тут без стрельбы? Граждане бандиты не хотят добровольно сдаваться и залезать в наручники.

Мы оказались зажаты в тесном тамбуре коридора. Дальше него нас не пускал заградительный огонь Худого. Как потом выяснилось Паровоза сразу же Саулов повязал.

В квартире играла негромко музыка. Что-то из современных шлягеров про арлекино и смех. Похоже, гастролеры культурно отдыхали, а мы своим вторжением им помешали.

Мы могли долго так перегавкиваться, пока у бандита патроны не кончаться. Вряд ли у него тут целый арсенал, но мое прошлое штурмовика психологически давило, не позволяя играть в окопную войну.

Я окинул взглядом коридор, пытаясь просчитать возможные маневры. Потом приказал:

— Мужики, прикройте.

Я совершенно забыл о своем намерении не лезть на рожон, не оставлять у себя за спиной Киндеева. Действовать осторожно и расчетливо. Я увидел цель и уверенно шел к ней. А цель у меня сейчас одна — поймать Худого.

Мужики меня послушались. Они открыли шквальный огонь в сторону комнаты, где предположительно залег бандит. Пули рвали межкомнатные двери в щепу, рикошетили от стен, били посуду в серванте, дверцы которого уже давно разлетелись на мелкие осколки. Когда наши закончили стрелять, я бросился в соседнюю комнату. успел открыть дверь, ввалиться внутрь, и тут пули разбили стекла в двери. Меня каким-то чудом не задело. Худой явно рассвирепел, но из нового укрытия я уже видел его. Он прятался в гостиной за перевернутым столом. На полу лежали две бутылки водки, из одной растекалась лужа, и осколки тарелок с ломтями колбасы и солёными огурцами.

Я прицелился и сделал пару выстрелов. Худой успел спрятаться, но он понял, что я вижу его. Сейчас либо сдастся, либо запаникует и попрет напролом. В любом случае я был к этому готов. Я сделал еще пару выстрелов. Патроны в магазине закончились. Я выщелкнул пустую, засунул руку в пиджак, достал полную и вставил в пистолет. В это время мужики соревновались в стрельбе по серванту, но Худой был вне зоны поражения.

Бандит воспользовался образовавшейся паузой и поступил так, как никто от него не ожидал. Он схватил стул и метнул его в окно, которое тут же разлетелось на мелкие осколки. Не мешкая, Худой подскочил к окну, вскинул руку с пистолетом, куда-то несколько раз выстрелил. Послышался звук бьющегося стекла, и в то же мгновение он уже был на подоконнике.

Я понимал, что мы его сейчас упустим. Я стал стрелять, а Худой уже выпрыгивал в окно.

— Прекратить огонь! — рявкнул я, вылетая из комнаты.

Я подбежал к окну, выглянул наружу и увидел, что Худой стоит на крыше кабинки лифта. Надо же до чего додумался. Он выбил окно, разнес выстрелами стенки лифтовой шахты и перепрыгнул на кабину. Худой развернулся и выпрыгнул на улицу. Навстречу ему уже бежали двое оперов в штатской. Худой сразу сообразил расклад сил. И точным выстрелом свалил одного из оперов, но второго выстрела у него не было. Пистолет сухо щелкнул. Патроны закончились. Второй опер сбил его с ног и стал яростно бить, вымещая гнев за своего погибшего товарища.

Я отпрянул от окна, утер тыльной стороной ладони, в которой был зажат пистолет, пот с лица и сказал устало:

— Кажется, взяли.

Киндеев смотрел на меня зло.

Задержанных погрузили в спецтранспорт, который подъехал как раз к окончанию операции. Их повезли к нам в отдел, где мне предстояли долгие и муторные допросы. Судя по тому сопротивлению,

Капитана Самойлова и еще одного оперативника забрала «скорая», которая вспарывая тишину сиренами устремилась к ближайшей больнице. Состояние у них было стабильное. Жизни ничего не угрожало. Но поваляться на заслуженном отдыхе под присмотром врачей ребята заслужили.

Я оставил Киндеева и Саулова в квартире. Предстоял полноценный обыск со всеми протоколами и описями, по полной форме. Квартира явно была перевалочной. Ничего серьезного из себя не представляла, но мы нашли в ней полный улов с магазина «Спорттоваров», да похоже не только с него. Судя по количеству денежных сумм и вещей, гастролеры повеселились в разных магазинах. Теперь нам предстояло провести полную ревизию и опись награбленного имущества.

Я и Финн вышли на улицу и направились к машине. До «Волги» мы дошли молча. Но стоило нам сесть в машину, как Финна прорвало. Его можно было понять. В первый раз в своей жизни он участвовал в задержании особо опасных преступников. При этом ему пришлось стрелять, да и самому стоять под огнем. Эмоции просто распирали его, раздирали его душу, и он никак не мог с ними справиться.

— Я, когда дверь открылась, запаниковал сначала. А потом как рукой сняло. Стал действовать.

— … Саулов молодец. Если бы он инициативу не перехватил, то Паровоз нас бы там всех положил… Ну, может и не всех, но изрядно бы шкуру попортил.

— А вы молодец, сразу сообразили, что Худого из коридора не достать. Если бы не вы, то мы бы так и застряли в коридоре, а он бы ушел. Положил бы во дворе всех и ушел.

Я вырулил со двора и направился к Обводному каналу. Но моего терпения хватило только до Московского проспекта. Я обернулся к Финну и сказал:

— Семен, имейте совесть. У меня дико болит голова. Вы все переварите в себе, а потом поговорим.

Финн посмотрел на меня сочувственно.

— Да, конечно. Вы ведь только что под пулями стояли. А я к вам со своими впечатлениями. Все-все. Молчу.

Остаток пути до отдела мы провели в молчании.

По прибытии в отдел я сразу пошел на доклад к Старику. Вкратце обрисовал ход проведения операции, рассказал, что преступники оказывали вооруженное сопротивление и двое наших оперативников получили ранения. На месте их лежбища были найдены большая сумма денег, а также украденные из магазина «Спорттоваров» видеомагнитофон и импортные спортивные костюмы в количестве двадцати комплектов. Помимо этих вещей в квартире преступников были обнаружены и другие товары в больших количествах. Сейчас наши сотрудники проводят обыск в квартире и составляют список всех найденных в квартире вещей. Старик меня внимательно выслушал и сказал, что результат есть, а это самое главное. Задержанных нужно срочно брать в оборот и колоть на горячем. Первые двадцать четыре часа решают все. Про дом и теплую постель можно забыть, пока преступники не запоют соловьем.

Я отправил Финна домой. На сегодня ему приключений хватит, а оперативной смекалки и опыта ему не хватит, чтобы крутить задержанных на чистосердечное признание всех смертных грехов.

К задержанным я тоже не торопился. Сперва заварил себе крепкого чая. Потом нашел в столе Киндеева пачку сигарет и зажигалку. Поджег сигарету и затянулся. Я бы сейчас не отказался от ста граммов водки, да только мне еще работать и работать. Я сделал одну затяжку, другую. Голову легко повело с непривычки. Тень тут же заворчал, что он совсем недавно бросил курить и не фиг начинать снова. Но я не обращал на него внимания. Я сделал глоток чая. Кипяток. Обжег язык. Я подул на чай и снова сделал глоток. Меня начало отпускать. Я хоть и опытный штурмовик, но в этом мире это был мой первый бой. К тому же я никогда не воевал против себе подобных. Все больше против идрисов и других разумных чужих. Я позволил себе четверть часа отдыха, после чего отправился в допросную комнату.

Допрашивали Паровоза и Худого по одиночке. Сначала я решил поработать с Паровозом. Мне показалось, что его удастся расколоть без каких-либо проблем. Однако я ошибался. Он сразу ушел в глухую несознанку. На все мои вопросы отвечал неизменно:

— Ничего не знаю, гражданин начальник. Не был, не видел, не крал. Не пришьете фуфел.

Он сидел напротив меня. Мужик средних лет, с лицом, словно рубленным топором, с злыми серыми глазами, которыми он сверлил меня. Человека с такой внешностью никогда не представишь в какой-нибудь мирной профессии. Он не может быть учителем или врачом, инженером или конструктором, продавцом или агрономом. Человек с такой внешностью с рождения запрограммирован стать разбойником с большой дороги или палачом в дремучем средневековье. Только средневековье давно закончилось, а вот люди с такой внешностью продолжают рождаться.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я.

— А чего у вас там, гражданин начальник, не записано? Плохо работаете, — спросил глумливо Паровоз.

Я сидел напротив него с открытой папкой, наполненной машинописными листами. Только они никакого отношения к задержанному не имели. Я взял первую попавшуюся папку. К сожалению, личное дело Паровоза, как и его напарника нам не успели доставить. Приходилось выкручиваться. Рядом со мной стоял магнитофон. Весь процесс допроса шел под запись. Потом нам предстояло произвести словесную расшифровку, которая вместе с кассетой будет приложена к делу.

— У нас все есть. Но я хочу услышать это от вас.

— Зовут меня Павел Сергеевич Никифоров. Кличка моя Паровоз. Получил ее по своему первому делу, когда я ограбил кассу железной дороги. Но это все есть в моем деле. Но я давно завязал с криминальным прошлым, гражданин начальник. Не понимаю, почему вы вломились ко мне. Мы с корешем хорошо отдыхали. Музыку слышали. А тут вы.

— Именно поэтому ваш товарищ решил открыть огонь по нам двоим? — спросил я.

Паровоз запнулся, посмотрел на меня зло и сказал:

— Я ничего не знаю. Я ничего не видел. Ваши ребята меня крутили. А кто там в кого стрелял, я не знаю. Я мордой в пол лежал.

— Как давно вы знакомы со своим подельником Арсением?

— С кем? — не понял Паровоз.

— С Худым, — уточнил я.

— Так это… пару месяцев назад на хазе у Дюймовочки шпилились в картишки. Я в гору пошел, а Худой до последней копейки продулся. Дело то серьезное. Он тогда и предложил мне долю в одном интересном варианте. Ну вот

— Дело серьезное — это вы про ограбление магазина «Спорттоваров»? — спросил я.

Паровоз напрягся. Он вспомнил, что недавно утверждал, что на квартире они просто собрались музыку послушать и культурно отдохнуть, а тут размяк, да вывалил все без малейшего нажима.

Все-таки насколько отсталый этот мир по сравнению с моим родным. Разве стали бы мы разговоры разговаривать с преступником. Подключили бы к его голове последнюю модель мозгоклюя и вывернули бы все его мысли наружу. Вскрыли бы его сознание, как консервную банку. Да, процесс болезненный для пациента и травмирующий. Не всякая особь сохранит рассудок после того, как с ним поработал мозгоклюй на максималках. Но ведь на то они и преступники, чтобы с ними не церемониться. Конечно, если преступление классифицируется как легкое, то и мозгоклюя включают на щадящий режим. Мы же не звери какие-то, мозги единожды оступившемуся прожаривать.

Другое дело новая реальность. Здесь для работы с преступником нужно быть хорошим психологом, чтобы найти к каждому индивидуальный подход. Влезть к нему в душу, разговорить, да еще сделать так, чтобы он не ушел обиженным. Преступник, хоть и преступник, но все же человек. Я, конечно, не говорю об убийцах, насильниках и прочих маньяках. С ними разговор должен быть короткий. В моем мире их подключали к мозгоклюю, настроенному на режим стирания. И постепенно убирали все приятные, хорошие воспоминания, оставляя только ужасы и страхи, которые пытали человека. Так преступник постепенно погружался в свой собственный ад, из которого выход был только один — смерть. Но мы его не убивали, а ссылали на каторжные планеты-спутники, где они, корчась от страха, доживали свои жизни в тяжелом труде и вечной боли.

Правда в этом мире я еще не встречался с такими существами, как маньяки и прочие нечеловеческие извращенцы. И даже не догадывался, что скоро меня включат в специальную следственную группу по поимке серийного убийцы по прозвищу Садовник. Но это было все впереди.

Сейчас же передо мной сидел человек, которого мне очень нужно было разговорить. Только вот специальных знаний и умений у меня к этому не было. Понятное дело, что после вооруженного сопротивления и тех улик, что мы нашли в квартире преступников, отпираться бессмысленно. На срок они себе уже заработали. Но мне нужно было получить имя подельника, того кто открыл им двери в магазин, предварительно отключив сигнализацию. И вот тут нужно действовать аккуратно. Паровоз не дурак, понимает, что информация дорого стоит. Попробует выторговать себе послабление режима.

— Гражданин начальник, а мне чистосердечное зачтется?

— После того сопротивления, что вы оказали? — спросил я.

Паровоз смутился и поник.

— Посмотрим, что можно сделать. В любом случае суд учтет, что вы добровольно и открыто сотрудничали с следствием.

— Хорошо. Записывайте. Худой сказал, что у него есть хороший человек, у которого есть доступ к магазинам, где можно взять хороший навар. Мы поехали в Ленинград, где Худой меня познакомил с этим человеком. Вместе мы разработали план.

Паровоз детально рассказал о том, как готовился план кражи в магазине «Спорттовары», а также еще в трех магазинах этой сети, которые находились в других районах города. Он детально поведал, как прошли кражи, где, когда, во сколько, сколько было украдено товаров и денег, куда планировалось сбыть товары и по каким ценам, кому какие доли причитались. Схема получалась интересная, а главное я теперь знал имя мозгового центра этой операции. Он фигурировал в деле о краже из магазина, проходил как один из сотрудников, дважды его вызывали на допрос и его показания были также подшиты в дело. А еще он являлся правой рукой директора магазина и знал все особенности работы магазина изнутри. Ему не составило труда спланировать ограбление и помочь в нем. Но схему обкатывали подельники на двух других магазинах. Мозг сначала не хотел рисковать своим положением, но потом жажда наживы обуяла его, и он дал добро.

Допрос Худого не принес ничего нового, лишь только подтвердил показания Паровоза. Худой добавил, что познакомился с Мозгом несколько лет назад в одном из ленинградских катранов, где любил играть в карты, прицениваясь к потенциальным клиентам. Там они сошлись в неравном карточном поединке, где Мозг полностью обчистил Худого. Потом они разговорились и дело пошло. Худой не вдавался в подробности, но у меня сложилось впечатление, что до этой серии краж Худой без Паровоза совершил по наводке Мозга еще несколько. Но эта информация мне была не доступна, а Худой не спешил себя закладывать. Так что подозрения к делу не подошьешь.

После допросов я направился на доклад к Старику. Он внимательно меня выслушал. Похвалил за рвение:

— Не узнаю вас, товарищ Ламанов. Такая поразительная продуктивность. Закрыли дело за неделю. Для вас это рекорд. Поздравляю. Мозга вашего же надо брать незамедлительно. Сейчас я выпишу вам постановление.

Тем же вечером на квартире мы взяли Мозга всей криминальной схемы — Мозгового Илью Федоровича, члена партии с шестьдесят девятого года, заслуженного работника торговли.

В операции по задержанию участвовал я, Киндеев и Саулов. Мозгового увезли в отдел. Саулов остался в квартире арестованного проводить обыск под плач его жены и испуганные всхлипы двух малолетних дочерей. По окончании обыска Саулов мог отправиться домой на заслуженный отдых.

Я же собирался поехать домой прямо сейчас. Киндеев попросил его довезти до дома. Я не стал отказывать. Мне не сложно, да к тому же не стоит злить этого мерзавца, а то обидится, мстить начнет. Как же я не просчитал его? Как же допустил такую глупую ошибку, сев с ним в одну машину без свидетелей?

Похоже два задержания подряд меня просто расслабили. В то время, как Киндеев готовился нанести решительный удар.

Глава 19

— Сиди тихо и не рыпайся. Веди машину, куда я тебе скажу. И смотри без фокусов. А то я тебя свинцом так нашпигую, что мама родная не узнает, — неожиданно прошипел Киндеев, и я почувствовал, как в правый бок мне уперся ствол пистолета.

— Ты в своем уме, Федя? Ты чего творишь? — спросил я.

У меня не было испуга. Я столько раз ходил под пули и излучения, столько раз танцевал на краю смерти, что просто привык к этому чувству опасности. Глупо, конечно, погибать вот так, тем более, когда только начал осваиваться в новом мире. Когда только начало

Где-то в глубине меня гневно зашипел Тень. Он отчаянно матерился, проклиная на чем свет стоит своего старого, но уже бывшего друга. Тень и раньше был не высокого мнения о Киндееве, теперь же он совсем не стеснялся в выражения. Тень вспомнил все случаи, когда он Киндееву жизнь спасал, да от служебного несоответствия прикрывал. И вот теперь какой монетой он ему платил. Слушать вопли и причитания Тени мне осточертело, но и деться от них я никуда не мог. Единственный способ отрубить мне голову, только вот без головы не сильно то поживешь.

Хотя с другой стороны, быть может, если я умру в этом мире, то программа «Последний шанс» сработает, и я вернусь к себе домой, где мне полагается статус ветерана со всеми вытекающими из этого привилегиями. Хотя могу и не вернуться. Если произошел системный сбой, мало ли куда меня теперь закинет. Хорошо если в прогрессивное место, где жизнь проходит по высоким стандартам и современным технологиям, а если в каменную пещеру к неандертальцам. Мне совсем не улыбалось целую жизнь, пускай возможно и короткую, ходить охотиться на мамонта, добывать огонь трением, заниматься сексом с вшивыми женщинами, то что я при этом тоже буду вшивым, совсем не утешало, да рисовать палочками наскальные рисунки.

Я решил, что хрен тебе, а не смерть Вити Ламанова. Лешие так просто не сдаются. Убивать он меня посреди улицы не будет. Привлекать внимание милиции и добровольных дружинников выстрелами он не захочет. Значит, потребует, чтобы я поехал куда-нибудь в тихое, укромное место, где и постарается меня прикончить, но я ему падле так просто не дамся.

— Значит так. Езжай в сторону Парголова. Там потом по Приозерскому шоссе к Елизаветинке. А там я скажу, куда дальше, — приказал Киндеев.

Пистолет он от моего бока убрал, но продолжал держать меня на прицеле.

— Ты чего задумал, Федя? Тебя же поймают. Все знают, что мы с тобой вместе на задержании были. Вместе выходили.

— Плевать. Никто меня не поймает. Вместе были, вместе вышли. Ты меня до дома довез и уехал. И больше я тебя не видел. На работе все посчитают, что Леший по случаю удачного завершения дела забухал. И ведь все в это поверят. Леший любит прибухнуть и раньше славился своими запоями. Так что все у меня под контролем. Не извольте беспокоиться.

— Зачем тебе меня убивать? Чем я тебе помешал? — спросил я.

— Мутный ты какой-то. Я тебя Витечка совсем не узнаю. Тебя словно подменили. Ты вроде совсем другой человек. Прежний Леший всегда первым выступал за контакты с Водяным. Планы строил, как на его деньгах поднимется, дачу построит, машину новую купит, а не эту рухлядь антикварную. И вдруг совесть у него проснулась. С чего бы, Витя? Ладно. Не хочешь сам работать, так другим не мешай. А ты решил и мне дело испортить. Витя, ты же хороший мужик был, свой в доску. А сейчас ненадежный стал. Я не могу спать спокойно, если в тебе не уверен. А мне сон очень дорог, как явление. Так что ты сам Леший виноват. Ты сам поставил меня перед выбором, либо я, либо ты.

— Федя, ты из ума выжил. Мне плевать с высокой колокольни на твои темные делишки с Водяным. Живи, как хочешь. Работай как хочешь и с кем хочешь. Я тебе мешать не буду, — пытался я воззвать к голосу его разума, но все тщетно.

Киндеев решился и больше никого и ничего слушать не хотел.

— Заткнись, падла. Рули по-тихому и молчи. Ты мне откровенно надоел.

Я умолк. Разговаривать было без толку. Я уверенно вел машину. Усталость, которая начала меня одолевать на квартире Мозгового, как рукой сняло. Я был собран, сосредоточен и отчаянно пытался найти выход из сложившегося положения. Даже проклятия и ругательства Тени меня больше не раздражали.

В машине пытаться ликвидировать Киндеева рискованно. Он успеет сделать пару выстрелов, прежде чем я ему сверну шею. Так что доедем до места казни, а там посмотрим кто окажется умнее и сильнее.

Я уверенно вел машину по ночному городу. По дороге он меня не пристрелит. Кишка тонка, а вот за городом церемониться не станет. Значит, у меня есть немного времени, чтобы подготовиться. За Парголово перед поворотом на Осиновую Рощу есть большой пост ГАИ. Можно попробовать устроить там провокацию, чтобы меня остановили, а уж при поддержке гаишников я скручу Киндеева, но что после этого с ним делать. Нельзя же его в руки родной милиции сдать. Как я объясню его поведение? С чего он вдруг решил взять меня в заложники? По закону я с ним вопрос решить не могу. Значит, гаишники тогда ненужные свидетели, столкновения с которыми надо избежать.

— Леший, вот скажи, чего тебе не жилось то спокойно? Водяной просит то одно прикрыть, то другое. Но там же ничего такого страшного. Не мокруха какая-то. Подумаешь фарца. Люди хотят одеваться по-модному, заграничному. Так ведь всегда хотели. И до Революции и после. Ничего в поведении человека не поменялось. Опять же карточные игры. Ну играют люди в карты. Что в этом такого? Скажешь много проигрывают, на деньги играют. Так не наши с тобой деньги. Там такие тузы играют, что они проигрывают, это даже очень хорошо. Можно сказать, социальная справедливость торжествует. Так чего тебе не живется то спокойно? Еще неделю назад тихо-мирно водку пил, никому не мешал. А теперь прыщ на жопе. И еще перед начальством решил выслужиться. За ум взялся. Работу исполняешь, как настоящий мент. Ишь ты.

Киндеев говорил зло с нотами обиды и разочарования. Его можно было понять. Раньше он с Ламановым был одного поля ягодка, а теперь встали по разные стороны баррикады. И в отделе только он остался середнячок, которого и выгнать жалко, и поручить что-нибудь стоящее нельзя.

— Да чего ты кипешуешь.

Я внезапно зашелся в приступе кашля. Киндеев напрягся и уставился на меня, ожидая подвоха. Тень же во всю мощь своего несуществующего голоса заголосил, призывая напасть на своего бывшего друга, и перегрызть ему глотку. Он этого не ожидает и будет легкой добычей.

Откашлявшись я продолжил.

— Держи себя в руках. Мне плевать какими делишками ты занимаешься. Чтобы мы друг другу не мешали, добейся перевода в соседний отдел. Всего делов-то. Локтями толкаться не будем.

— Леший, ты меня за кого принимаешь? Я тебе что лох какой-то?

Я не знаю, на что рассчитывал Киндеев. Даже при наличии пистолета в борьбе со мной у него не было шансов, но с другой стороны он же не знает, что под обликом его бывшего лучшего друга скрывается звездный десантник, опытный штурмовик, убивший не одну тысячу живых единиц противника. Он видит старого Ламанова, пускай и с непонятными ему отклонениями, значит старого Ламанова он как противника не рассматривает ни под каким соусом.

Пост ГАИ, двухэтажный домик из стекла и бетона, мы проехали не замеченными. Возле дороги стоял постовой с черно-белым жезлом, но он явно спал на посту, потому что не обращал внимания на движущиеся в разные стороны машины.

Я имел смутное понятие, где находится эта Елизаветинка, но, судя по тому, как уверенно приказывал мне Киндеев, он уверен, что я маршрут знаю. Тут мне пришел на помощь Тень. В условиях повышенной опасности он решил не отсиживаться в тени, а оказать посильную помощь. И тут же всплыли воспоминания, как мы ездили с Киндеевым за Елизаветинку на шашлыки. Там был лес и небольшое озеро, много комаров, грибов и ягод. Хорошее было время, полное надежд и стремлений. Мы на службе чуть меньше года. И никакого Водяного, даже в виде призрака на горизонте.

Мы ехали по Выборгскому шоссе, проехали Сертолово и повернули к Медному озеру. Я помнил, благодаря Тени, это место. Мы ездили сюда купаться пару лет назад с Мариной. Тогда у нас все было хорошо. Мы встречались и обсуждали свадьбу. Места тут красивые, правда весьма людные. Народ с палатками приезжает, отдыхает летом. Вот и сейчас возле озера стояли три машины и четыре палатки с двумя кострами, возле которых суетилась отдыхающая молодёжь. Для окончательного решения нашего вопроса место явно неподходящее. Киндеев сидел молча, и мы проехали Медное озеро.

До Елизаветинки мы не доехали. Киндеев внезапно сказал:

— Тормози и поворачивай налево.

Я сначала не заметил проселочную дорогу, по которой была проложена, заросшая травой колея. Поселков рядом не было, так что дорогой этой пользовались грибники и ягодники, которые в конце лета пасутся в лесах Ленинградской области. Но сейчас не сезон еще, так что в лесах безлюдно. Никто не помешает нам свести счеты. Тень тут же подсказал мне, что мы едем по направлению к большому болоту с финским названием Харвази. Он несколько раз тут был, даже с Мариной. На болоте в большом количестве росла клюква и брусника. Так что если знать тропки, то можно запастись на всю зиму ягодой. Главное далеко не заходить, а то болото коварное, засосет и никто не придет на помощь.

Киндеев все заранее рассчитал. Вероятно, тоже хорошо знал эти места. Решил прикончить меня, а тело бросить в болоте. Раньше августа здесь вряд ли будет нашествие собирателей, значит болото успеет без остатка поглотить мое тело. Солдаты из воинской части поблизости на болото тоже не ходят. До стрельбища далеко.

Так что место для убийства просто идеальное. Потом он на моей машине вернется в город, или доедет до ближайшей железки, бросит авто и на электричке вернётся в город. Меня признают пропавшим без вести, а его искать не будут. Потому что никто не знает, что это расчётливое, хладнокровное убийство.

Но не все так просто. Звездные штурмовики не сдаются. Солдаты его Императорского величества стальные бойцы. Элита элит. Киндеев не знает, с чем ему предстоит столкнуться.

Машину трясло. Одни сплошные камни, да колдобины. Что взять с проселочной дороги, которой к тому же не так часто пользуются. Я крепко держался за руль, хоть и подскакивал в кресле, но был устойчив. Киндеева же мотало, растягивая ремень безопасности в разные стороны. Правой рукой он вцепился в ручку над дверью, а левой продолжал целиться в меня из пистолета. Но только пистолет в его руке ходил ходуном, а сам Киндеев все больше смотрел на дорогу, а не на меня.

Я решил, что настало время действовать. Я резко ударил по тормозам. Левой рукой продолжал держаться за руль, а правой ударил по руке с пистолетом. В то же время от резкого торможения машины Киндеева мотануло вперед. Ремень безопасности не дал ему влететь лбом в лобовое стекло, но Киндеев потерял осторожность, поэтому мне удалось выбить у него из руки пистолет. Он улетел куда-то на пол салона.

— Сууука, — зашипел Киндеев от злости и испуга. Он остался безоружным и потерял инициативу.

Я ударил его в лицо, но в этот момент машина подскочила на очередном булыжнике. Я уткнулся головой в мягкую крышу авто и вцепился в руль, который зажил своей жизнью, пытаясь сбросить нас с дороги в объятье ближайшего дерева. Машина вильнула вправо и влево, и слетела с дороги в кусты. Мне повезло, что я уже тормозил и на пути не повстречалось дерево, но я при этом больно ударился о руль. В глазах потемнело. Киндеев времени даром не терял. Он воспользовался моим помутнением, отстегнулся, и на очередной выбоине, открыл дверь и вывалился наружу. Автомобиль замер между деревьями в траве.

Я отстегнул ремень безопасности, открыл водительскую дверь и вывалился наружу. Грудь болела, но терпимо. Я надеялся, что ничего себе не поломал. Я вытащил из плечевой кобуры пистолет и замер за машиной, которая светила фонарями вперед.

Я еще не успел привыкнуть к тому, что в Ленинграде в это время года ночью светло почти как днем. Если бы сейчас был август, то вокруг стояла бы такая темень, что никаких шансов найти противника. Он затеряется в лесу и тут либо выйдет к ближайшему поселку, либо его загрызут волки. Тень подсказывал, что в этих лесах диких зверей полно. Есть кабаны, лисы, медведи, лоси и, конечно же, волчьи стаи. Но сейчас был июнь, пусть и холодный, пасмурный. Вокруг лежали молочные сумерки, в которых я хорошо все видел вокруг себя.

Я выглянул из-за капота и чуть было не словил пулю. Грохнул выстрел, но Киндеев промазал. Одно я теперь знал точно, он никуда не побежал, решил все-таки разобраться со мной окончательно. Он где-то рядом, засел в кустах, злой, напуганный и вооруженный. Откуда у него пистолет? Неужели в такой суматохе и на нервняке, выпрыгивая из машины, он сумел найти свой пистолет? Или у него был еще один ствол?

Киндеева я не видел, и даже еще не установил направление, откуда он стреляет, но не отсиживаться

Все-таки есть и существенное отличие этой пулевой дуэли от привычного мне штурмового боя. Здесь на мне нет защиты и любое попадание приведет в лучшем случае к ранению, а в худшем отправит меня на новый виток перерождения. В родном мире на мне была броня, напичканная датчиками всевозможных систем, и даже прямое попадание излучений идриса не могли меня остановить. Повредили бы броню, да и все. А броня, что броня, она застрахована и это всего лишь вопрос денежного расхода Империи. Конечно, если идрис заплюет меня своей кислотой, окатит меня со всех сторон, да еще и поджарит из всех имеющихся жаровен, то тут ни одна броня не спасет. Но на этот случай у нас имелся проект «Последний шанс». Здесь же я не имел право на ошибку. Если Киндеев сделает во мне дырку, она окажется смертельной. Так что-либо он, либо я.

Я резко выглянул из-за капота, сделал несколько выстрелов, и нырнул назад в укрытие. При этом я старался засечь откуда раздастся выстрелы. А они не заставили себя долго ждать. Киндеев пальнул два раза, на этот раз уже более точнее. Первая пуля ударила в капот с другой стороны машины, вторая прошла выше и впилась в дерево, неподалеку от меня. Я на корточках прошуршал к заднему колесу, выглянул и выстрелил еще два раза на этот раз уже более прицельно. Я целил туда, откуда мне показалось стрелял Киндеев. Я снова спрятался.

Интересно, сколько у него патронов. У меня еще запасной магазин есть в кармане пиджака, но и его не хватит, если так пикироваться. Надо с этим заканчивать.

Две пули просвистели у меня над головой, сшибая ветки деревьев.

И я решил действовать резко. Киндеев явно не ожидает такой наглости. Он думает, что загнал меня, и я теперь носа не покажу. Я резко вскочил и стреляя на ходу бросился к леску, где я думал засел мой враг. Конечно, я не побежал как лось на гоне под пули. Я ворвался в лес чуть в стороне, но тем самым поменял свою диспозицию и сократил расстояние с Киндеевым. Он стрелял по мне, но я двигался слишком быстро для его пуль.

Я увидел его. Он сидел за деревом и менял магазин, и я выстрелил два раза. Первая пуля пришла ему в плечо, заставив выронить пистолет. Вторая ударила в правый бок. Но я не останавливался. Я шел на него и стрелял. Я не испытывал при этом никакой ненависти, которую я обычно испытывал к идрисам. Я не злорадствовал и не испытывал торжество от того, что победил врага. Я чувствовал глубокую усталость, как от хорошо сделанной работы. Только вот это еще только половина дела, вторая половина обезвредить Водяного и его прислужников.

Киндеев затих возле дерева. Я перестал стрелять. С него хватит. Мертвее он точно не станет.

Я обратился к Тени, пытаясь понять, что он чувствует, но Тень снова ушел на дно, никак на меня не реагируя.

Киндеев сидел, привалившись спиной к дереву, и смотрел безучастно на пасмурное белоночное небо. Из уголка рта текла тоненькая струйка крови.

Можно ли было поступить по-другому? Как-то избежать его смерти? Сдать его в милицию? Я много раз обдумывал эти вопросы и понимал, что у меня не было другого выхода. В тех жестких рамках, что я находился, я мог поступить только так.

Я сел перед ним на корточки. Поднял с земли пистолет, взвесил на ладони и убрал его в карман пиджака, после чего спрятал свой в кобуру. Я закрыл глаза бывшему другу. Теперь мне предстояло самое тяжелое. Нужно было довезти тело до болота, а там дальше концы в воду. Из Киндеева текла кровь, и я не мог не перепачкаться сам и не перепачкать багажник машины, а мне еще возвращаться домой. Значит, надо быть аккуратным, а потом мне предстоят банно-прачечные процедуры в багажнике. Я стащил с Киндеева куртку, постарался прикрыть раны, затем поднял его на руки и понес к машине.

Глава 20

Возвращаясь в город, я все время думал об убитом костерезе Шведове. И ни разу о убитом мной Киндееве, словно я перевернул страницу книги, которая мгновенно вылетела у меня из головы, как малоинтересная. Другое дело косторез. Я чувствовал, что что-то упускаю в его смерти. К тому же я разобрался с делом о краже из магазина «Спорттоваров», по делу профессора Пульмана есть обнадеживающие наметки, а вот с косторезом глухо, как в противоидрисовом бункере. К нему на квартиру я отправил Финна. Надо завтра утром подробно его расспросить, прочитать протоколы допросов. Сравнить с предыдущими протоколами. Человек не может умереть насильственной смертью, сидя в закрытой комнате. Мы явно упускаем какую-то деталь.

До дома я добрался без осложнений. На пункте ГАИ при въезде в город на меня не обратили внимания. Багажник я по возможности оттер, используя воду из болота и траву. Но в сумерках я мог много чего упустить. Беглый осмотр своего внешнего вида признан был удовлетворительным. Пара пятнышек, которые могут быть чем угодно. Но гаишники они же те же милиционеры, только дорожные. У них чуйка тоже работает. Они могут и разглядеть то, чего им видеть не положено. Так что проехал мимо и хорошо. Меньше проблем на мою голову.

Машину оставил во дворе. Решил, что завтра с утра я устрою ей придирчивый осмотр с помывкой. Сам пошел домой. Дверь была заперта на внутреннюю щеколду. Я посмотрел на часы. Начало первого. Ночь уже вовсю, а кому-то вставать в пять часов. И зачем только на щеколду дверь запирают. Боятся квартирной кражи, так моя милиция меня бережет. Кто полезет в квартиру к милиционеру наживу искать. Я позвонил в дверной звонок. Ночной свидетель, это плохо, но не спать же на лестничной клетке.

Дверь открыла соседка Наталья Петровна и тут же заворчала:

— Ходют на ночь глядя. О людях других не думаю. А у нас может бессонница. Только заснула. А тут вскакивая, да двери вам открывай. Я вам что прислуга, двери открывать.

— Наталья Петровна, я с задания. Зачем вы дверь то изнутри заперли? Я же часто поздно возвращаюсь. У меня рабочий день ненормированный.

— А как не запирать? Сами знаете, какое у нас время беспокойное. То тут украли, то тут забрались. Сами в органах работаете, а такую глупость несете.

Я вошел в квартиру.

— Ну, что вы, Наталья

— Не забудьте запереть дверь на щеколду изнутри, и свет в туалете погасите, давеча не погасили, — развернулась и зашаркала старушечьей походкой к себе в комнату Наталья Петровна.

Я закрыл входную дверь, задвинул дополнительную щеколду и прошел в комнату, не раздеваясь. Там я включил свет, встал перед зеркалом и внимательно себя осмотрел. Следов крови или уличной грязи я не увидел. Но в любом случае надо отнести вещи в химчистку. Прямо с утра. Я переоделся в домашнее и отправился в ванную. Хорошо, что в столь позднее время на ванную комнату никто не претендовал. Я тщательно помылся с мочалкой, так что кожа стала скрипеть. Вытерся насухо полотенцем, обмотал им же торс и вышел на кухню. Согрел себе чайник, настрогал бутербродов и отправился к себе в берлогу ужинать. Я был чертовски голоден. Вспомнил, что у меня на столе где-то стояла кастрюлька с вчерашними макаронами. Я нашел ее, понюхал, вроде не испортилось. Телевизор включать не стал. В этой реальности средства развлечения по ночам не работают. Правительство страны считает, что ночью граждане должны спать и восстанавливаться после трудового дня, а не развлекаться.

Во время еды я размышлял и планировал свои дальнейшие действия. С Водяным надо решать вопросы прямо завтра. Как только он обнаружит, что Киндеев исчез, у него появятся вопросы, и он начнет действовать. Надо его опередить. С утра я заеду в отдел, поговорю с Финном по делу костореза, а дальше в поля на вольные хлеба. С косторезом тоже надо было определяться. Лейтенанта Кравцова сбила машина после того, как он посетил мясоперерабатывающий завод и покопался в эскизах. Но я там тоже был, и на меня никто не наезжал. Вернее, попытка наезда была, но не по этому делу. Значит, дело не в эскизах, или не только в эскизах. Я решил определиться с этим вопросом после общения с Финном. Посмотрим, что ему удалось накопать. У парня незамутнённый взгляд. Он может увидеть то, что я не заметил.

Я отхлебнул чаю и обжегся. Надо признаться, мне повезло. Я изначально попал не в очень удачный расклад, и мне удалось из него выбраться. Я никогда с криминальным миром связан не был. Мне это претит. И сейчас с ним связываться не хочу. Мир, в котором я оказался, был выстроен на общих законах социальной справедливости. Мой мир был устроен по-другому. На принципах общей выживаемости, конкурентности и имперскости. Новый мир мне нравился больше. Да в нем не было еще много чего из научно-технических изобретений, но ведь это все дело поправимое. Дайте время, и советские граждане в космос полетят. Да, кто знает, может и правда удастся установить Эру Справедливости, о которой рассуждал Василий Иванович.

С этими мыслями я лег спать и спал без сновидений.

Я приехал в отдел раньше всех. Чувствовал себя бодрым и воодушевленным. Первым делом я хотел поговорить с Финном и выяснить у него, что удалось раздобыть нового. Я расположился за рабочим столом с делом «Спорттоваров» и стал заполнять необходимые бумаги. Дело нужно было готовить к передаче в прокуратуру. Пусть они готовят его для суда. У меня полно работы и не сомневаюсь, что Старик подкинет мне еще потенциальных висяков, чтобы проверить меня на прочность. Может снаряд случайно по противнику попал, заблудился так сказать по дороге.

Дверь кабинета открылась и быстрым шагом вошел Саулов. Скинул куртку на вешалку и плюхнулся на свое рабочее место.

— Чего Киндеева еще нет? — спросил он.

— И тебе доброе утро, Карим, — ответил я.

— Какое оно доброе. Мы до четырех утра обыск делали, да все старательно конспектировали. Вот не представляешь, чертовски хочется выпить, так устал. А у нас тут конь не валялся. Так что Киндеева то еще нет?

— Не было. Тебе он зачем? — спросил я.

— Да мы договаривались, что он мне поможет в одном деле. Все документы по-вчерашнему, да какой там, сегодняшнему обыску у тебя на столе, что с хаты воров, что с квартиры наводчика. Своди вместе и отправляй ласточкой, господам прокурорам. А мне еще надо с убийством в борделе на Варшавской разобраться. Чего-то у меня тут не клеиться.

Саулов погрузился в изучение документов. При этом он что-то бормотал, но я его уже не слушал.

В дверях показался Финн. Выглядел он отдохнувшим, посвежевшим, как выглядит типичный стажер, которого не впрягают в полный объем работ, стараясь не спугнуть важную птицу. А то загрузится по полной, сломается на первом же деле, а потом разочарование в профессии и уход в рабочие на завод. Назад, так сказать, к станку, поэтому мы и практиковали постепенное вживание в роль.

— Доброе утро, Семен. Какие у тебя трудовые подвиги? Чем похвастаться можешь? — атаковал я его вопросами с порога.

Времени у меня было совсем мало. Надо выудить информацию и срочно ехать к «Розе ветров», где обычно в это время заседает Водяной. План был прост, как две копейки. Отследить его до берлоги и либо завалить по дороге, либо непосредственно на лежбище. Я конечно понимал, что Водяной один никуда не поедет. Его повсюду будут сопровождать верные драбанты. Слово то какое мудрёное обнаружилось в моей памяти. Нет чтобы просто сказать телохранители. Так что я понимал, что сражение мне предстояло тяжелое, но я к нему был готов. В бой рвался, аж все дымилось.

— Это вы о чем, Виктор Иванович? — радостно чему-то улыбаясь спросил Финн.

— Ну вот ты меня уже начал расстраивать. Я же тебя в коммуналку к Шведову посылал. Докладывай о результатах. С кем поговорил, что накопал.

— Так вы про коммуналку, — спохватился Финн. — Это я вам сейчас доложу. Соседи конечно у убитого еще те прохиндеи.

Финн достал из портфеля блокнот и стал рассказывать о своем посещении коммунальной квартиры. Я закрыл глаза, чтобы лучше впитывалась информация, да и просто глаза захотелось закрыть и стал слушать.

В коммунальной квартире вместе со Шведовым проживало три семьи. Все это я знал и так, безо всякого Финна. Семьи среднего достатка, рабочего класса. Одна женщина учительница истории средних классов из соседней школы. Ничего интересного. Про Шведова все отзывались по-разному, но это мы уже тоже слышали. И тут одна деталь меня все-таки царапнула. В предыдущих отчетах ничего об этом не было,

— По поводу его трезвости тут подтвердили все жители коммуналки. Они его видели тоже.

— Есть его описание? — спросил я.

— Ну я уже говорил высокий. Смуглолицый, словно загорелый, но это его природный цвет кожи. Черные густые усы, подбородок гладко выбрит. Волосы зачесаны налево. Глаза серые, словно шкура мышиная. Голос тихий, вкрадчивый. Соседи его сказали, что они со Шведовым какие-то работы обсуждали. Дверь часто была приоткрыта. Шведов вообще не любил закрытые двери.

Меня не покидало ощущение, что человека со схожим описанием я уже где-то видел вживую. Одно могу сказать точно, не на мясном заводе. Там такие типажи не водилась.

— Семен, поручаю тебе составить фоторобот этого хмыря. Чувствую я, что это нам может помочь. Я сейчас по делам…

— По каким таким делам? — неожиданно заинтересовался Саулов.

— Тебе то какое дело? Чего я должен перед тобой отчитываться?

— Положим, что не должен. Только тебе по вчерашним арестам еще писать и писать сочинения, а ты на променад намылился. Старик спрашивать будет, что я ему скажу?

— То и скажешь, что у меня помимо спорттоваров еще два убийства висят. Воры никуда не денутся, они уже сидят в камере, а по городу где-то двое убийц разгуливают, — резко заявил я.

— Ладно. Киндеев приедет, как-нибудь вдвоем отбрехаемся, — сказал Саулов и снова погрузился в бумаги.

Зря, он, конечно, на Киндеева надеется. Киндеев ненадежный помощник в последнее время.

— Короче, я уехал. К вечеру, чтобы фоторобот был.

С этими словами я вышел из кабинета.

По дороге к кафе «Розе ветров» я сделал одну остановку возле киоска «Союзпечати». Купил свежий номер «Известий» и журнал «Техника молодежи» майский выпуск с русским мужиком на ходулях на фоне Эйфелевой башни на обложке. Кто знает, сколько мне предстоит просидеть в засаде. Не могу же я просто бездельно сидеть. Вызову подозрения у бдительных граждан. Человек должен работать, а не сидеть в своей машине. А так газету-журнал почитываю, делом занят.

Я припарковался напротив кафе. Возле «Розе ветров» стоял уже знакомый мне «ИЖ» и «Волга», в которой ездил Водяной. Я вытащил из кармана пистолет Киндеева, выщелкнул магазин. Он был пустой. Я вставил свой запасной магазин, полный патронов. Работать я буду из пистолета Киндеева и оставлю его на месте преступления. Пусть следствие думает, что опер сошел с ума от бессмысленности борьбы с организованной преступностью и прикончил криминального авторитета вместе с его свитой. После чего ударился в бега. Конечно, Киндеева объявят во всесоюзный розыск, но так и не найдут, если только болото не осушат. Хотя могут быть варианты. Какой-нибудь особо внимательный ягодник случайно наткнется на что-нибудь и вытащит мертвеца из болота. Нет, тут я, конечно, уже ударяюсь в дикие фантазии. Болото отдает свои секреты только археологам, когда они предметно копают в каком-то месте.

Я сидел в засаде три с половиной часа. Прочитал всю газету от передовицы до последней строчки. Потом переключился на журнал. Сначала прочитал фантастический рассказ Андрея Михаловского «Давным-давно», после чего вернулся к первой странице и стал читать статьи по порядку.

Я сначала не понял, что такое фантастический рассказ. Но тут мне помог Тень. Он подсказал, что это рассказ о возможном будущем или об альтернативном прошлом. Чистой воды выдумка, литературная сказка для взрослых. Удовлетворившись таким объяснением, я с интересом прочитал рассказ о том, как историк из будущего отправился в прошлое, чтобы своими глазами увидеть битву при Чудском озере. Только я не понял, в чем тут фантастика, если я из другого мира смог переместиться в тело советского гражданина, то почему какой-то историк не может проделать тоже самое только во времени. Тень подсказал, что в советской реальности технология таких перемещений не изобретена и считается фантастической.

Я как раз начал читать статью космонавта Леонова «Зачем человеку космос?», когда из кафе вышли двое серьезных мужиков, с виду охранников, осмотрелись по сторонам, после чего один вернулся в кафе и через минуту уже вышел вместе с Водяным и еще одним товарищем в сером костюме. Охранники сели в «ИЖ», а Водяной с другом сели в «Волгу». При чем друг сел за руль. Через минуту оба автомобиля тронулись с места и направились по Московскому проспекту в сторону Парка Победы.

Я завел мотор и поехал в противоположную сторону. Мне нужно было срочно развернуться и не потерять их из виду. Я справился с этим, но сильно отстал, хорошо, что не выпустил врага из виду. Я прибавил скорости, чтобы сократить нашу дистанцию.

Водяной доехал до парка свернул на улицу Бассейную, затем налево на проспект Юрия Гагарина и по Кузнецовской улице вернулся на Московский проспект. Он просто обогнул Парк Победы, чтобы развернуться и направиться в сторону аэропорта. Все это время я не отставал от него, но и не выделялся, чтобы меня не заметили.

Наша дорога заняла сорок минут и закончилась в частном секторе на окраине города Пушкин. Мы оказались в настоящей деревне с бревенчатыми домами и высокими заборами, окруженными лесом. В домах горел свет, так что деревня населенная. Есть люди, надо быть аккуратным, чтобы не привлечь к себе внимание.

Водяной доехал до окраины деревни и остановился возле серого дощатого забора. «ИЖ» остановился рядом. Охранники вышли из машины и открыли ворота. После чего машины заехали внутрь. Ворота тут же закрылись.

Я заглушил мотор за несколько домов до точки назначения и наблюдал за их передвижениями со стороны. Теперь я снова завел мотор и проехал мимо дома Водяного. Я выехал из деревни, заехал в ближайший лес, где и оставил машину. В деревню я вернулся пешком, стараясь никому не попадаться на глаза.

Идти через ворота — занятие глупое и смертельно опасное. Пальнуть не успею, как положат меня на месте. Я решил обойти дом по периметру и найти уязвимое место, через которое я смогу проникнуть к противнику на территорию. Как я и предполагал такое

В тот момент я даже и не подумал, что вдруг у Водяного есть семья, и он к жене с детишками приехал. Хорошо, что так не вышло. У Водяного вся семья — это его подручные. Но я подумал об этом после того, как операция закончилась. А что, если бы все-таки войдя в дом, я застал бы его в кругу семьи. Чтобы я стал делать? Вот это серьезный вопрос. Я не смог бы убить ни в чем не повинных людей. Я же не зверь какой-то. Мне пришлось бы отступить, и тогда партия разыгрывалась бы дальше по другим правилам.

Я аккуратно заглянул в окно, чтобы оценить расклад сил. Это было рискованно, но я должен был сориентироваться, как мне действовать. Водяной сидел за столом с мужиком в сером костюме. Перед ними стояла бутылка водки, два граненных стакана и блюдо с толсто нарезанными кусками копченой колбасы и перьями зеленого лука. Телохранителей видно не было. Похоже, они были в другой комнате или курили на крыльце.

Крадущимся шагом я обогнул дом и дошел до крыльца. На нем никого не было. Я осторожно поднялся по старым гнилым ступенькам с облупившейся бурой краской, взялся за ручку двери, но не ничего не успел сделать, как дверь сама стала открываться. Прямо передо мной возник один из телохранителей с беломориной в зубах. В его глазах появилось удивление с искорками злости, но он ничего не успел сделать. Я выстрелил два раза ему в живот. Он выронил папиросину изо рта, зашипел и упал в коридоре. За ним оказалось шел второй телохранитель. Вот же мне повезло, сразу двух бандитов укокошить. Я сделал два выстрела в грудь второму бандиту. Он схватился в падении за вешалку и вместе с ней рухнул на пол. Грохот стоял знатный. Водяной теперь предупрежден о моем визите.

— Что там за херня? — раздался из комнаты крик.

Я решительно вошел в комнату, готовый стрелять на поражение, но чуть было сам не схлопотал пулю. Громыхнул выстрел. Пуля ударила слева в дверной косяк на уровне головы. Я моментально сориентировался и отпрыгнул влево под прикрытие вещевого шкафа. Тут же два прогремело два новых выстрела, и пули прошили пространство, где я недавно находился.

— Что это за гость к нам нежданный пожаловал? — раздался насмешливый голос Водяного. — Вася, ты кого-нибудь ждал?

— Нет, — раздался голос мужика в сером.

— И я не ждал. А вот завалился нежданный гость и помешал нам культурно отдыхать. Чего тебе надо мил человек?

Водяной тянул время. Без шума решить с ним вопрос не удалось. Уже полдеревни, наверное, слышало выстрелы и местную милицию оповестили о перестрелке. Скоро здесь появятся мои коллеги. Воевать с ними я не собираюсь. Но не на это рассчитывал Водяной. Может рядом с его логовом стояли домики с верными соратниками, которые только и ждут команды, чтобы неожиданно явиться на защиту своего хозяина. Я рассчитывал на легкое устранение двух-четырех человек, но никак не на полноценное сражение с армией противника. У меня на это просто нет физического ресурса. Не пальцем же отстреливаться. Значит, надо срочно заканчивать операцию. Вариант тактического отступления я не рассматривал, как пораженческий.

В переговоры с противником я не вступаю принципиально. Какой смысл разговаривать с смертниками. Пока они пытаются прощупать почву пустопорожней болтовней, я буду действовать.

Водяной с Васей засели за перевернутым столом. Они быстро сориентировались и создали себе укрытие. Мы можем долго и безуспешно перестреливаться, но у меня нет времени. Я выглянул из-за шкафа, сделал несколько выстрелов, но вместо того чтобы вернуться в укрытие, прыгнул вперед, тут же упал на колени и снова начал стрелять, когда из-за стола выглянул Василий. Он стрелял по укрытию, где меня уже не было, поэтому был хорошей мишенью. Одну пулю он получил в плечо. Вторая ударила в голову. Больше он меня не побеспокоит. Водяной тоже высунулся, но успел спрятаться, увидев, что случилось с его напарником.

— Какая же ты сука! Невежливо вот так врываться и портить людям жизнь, — проорал он.

И куда только делся несгибаемый, крутой авторитет Водяной. Вместо него я слышал испуганного мальчика.

Я встал во весь рост и направился к укрытию, держа его на прицеле. Водяной дернулся было, но я тут же загнал его назад выстрелом. Я резко подался в сторону, заглядывая в укрытие и стреляя на ходу. Водяной ничего не успел сделать в ответ. Первая же пуля угодила ему в голову.

Я тут же свинтил глушитель, сунул его в карман куртки и направился на улицу. В таких домах всегда есть два выхода. Я вышел через поленницу, где и бросил пистолет Киндеева, словно он у меня случайно выпал, потом проторенной тропой через дыру в заборе я покинул территорию Водяного и бросился к лесу. Позади меня слышались встревоженные голоса людей и хлопанье дверей. Я благополучно добежал до леса и направился к своей машине. Я нашел ее легко, сел за руль, завел мотор и направился дальше в сторону Красного Села, где развернулся и уже другой дорогой поехал назад в город.

Я возвращался в город с чувством выполненного долга. Преступники были наказаны, пускай и не по законам советского государства, а по законам военного времени и вселенской справедливости. Почему военного времени? Потому что я военный, давал присягу, штурмовиком участвовал в боевых действиях, где и пал смертью храбрых. Но в моем мире смерть не означает прекращение контракта. Так что и сейчас я в строю и готов к любым необходимым военным действиям. Я считал себя разведчиком, засланным в тыл к потенциальному союзнику, а тут в тылу сплошные вредители. Вот я их и устранил и устранять буду и впредь. Если мне суждено остаться жить в этом мире, то я сделаю все, чтобы мое новое родное государство процветало, а все вредители были выявлены и уничтожены.

Бандиты они самые настоящие вредители и есть. Найдя ошибку в системном коде, они атакуют слабое место, выстраивают на нем собственный код и создают надстройку.

Я еще совсем мало пробыл в этом мире, но я уже столкнулся с этими паразитами кода. Я не могу оценить степень поражения системы, но мне кажется, что она близка к критической. А значит надо засучивать рукава и жечь всех паразитов, как проклятых идрисов.

Сейчас я возвращался в отдел. Теперь, когда главные помехи устранены, я должен заняться своими непосредственными обязанностями. Найти убийцу костореза, убийцу профессора Пульмана и убийцу старшего лейтенанта Кравцова, последнее преступление связано с одним из двух предыдущих напрямую. И тогда можно двигаться дальше, но что-то мне подсказывало, что, закрыв эти дела, на меня тут же свалятся новые.

В отделе меня ждал Финн с фотороботами. Он откровенно скучал, пил чай и при этом лениво листал Уголовный кодекс. Одного взгляда на фоторобот мне хватило, чтобы узнать изображенного на ней человека. Я видел его уже в магазине «Спорттоваров» в кабинете директора Мышанского Игната Львовича.

Глава 21

Оснований для задержания Геннадия Ивановича Шибаева, заместителя директора магазина «Спорттоваров», опознанного мной по фотороботу, у меня было мало. Подумаешь его видели несколько раз в квартире костореза Шведова. Мало ли кто к кому в гости ходит. У нас в советском государстве свобода передвижения и проживания, только не стоит забывать оформлять прописку в паспортном столе своевременно. За свою богатую событиями жизнь я много насмотрелся, но в такие совпадения, как сейчас я никогда не поверю. Человек, проходящий свидетелем по одному делу, вдруг оказывается хорошим знакомым убитого из другого уголовного дела. Разве такое возможно?

Я решил разобраться с этим вопросом завтра. Как говорится утро вечером мудренее. К тому же если Шибаев имеет какое-то отношение к убийству Шведова, он не знает и даже не догадывается, что милиция уже встала на его след. А если я сейчас начну суетиться, то только дров наломаю, спугну подозрительного человечка, заляжет он на дно, а там попробуй его поищи. Страна у нас большая, есть где затаиться испуганному человеку.

Я поблагодарил Финна за проделанную работу и отпустил домой. Сам же тоже стал собираться. Появилась мысль заглянуть на этаж выше к Марине и пригласить ее прогуляться, только вот сил на прогулки у меня не было, поэтому я решил сначала с делами разобраться, а потом личную жизнь устраивать.

Я поехал домой. Времени было полно, и я решил заняться делом, которое давно откладывал. Я нашел книгу, которую забрал у вдовы Пульман и приступил к ее изучению.

Книга Льва Брусникина «Жизнь вокруг смерти» оказалось нелегким чтением. Я несколько раз брался за нее и отступал. Если бы не служебная необходимость, я бы никогда не стал читать такую книгу. История о том, как одни люди создали лагеря смерти для других людей, которых в лагеря отправляли не за то, что они совершили какое-то преступление, а за то, что были не такие как первые. В моем родном мире рядом друг с другом проживало большое количество разных видов и типов людей, которые отличались не только по цвету кожи или размерам черепа, но и по количеству конечностей, пальцев на руках, наличию рогов, антенн и других дополнительных телесных деталей. И в моем мире войн по расовому признаку не было никогда. Или память об этом давно стерлась за давностью лет. Но мне все же пришлось читать эту книгу, чтобы представить себе, чем интересовался профессор Пульман и как это может быть связано с его смертью.

Я открыл главу, посвященную лагерю Заксенхаузен. Остальные концентрационные лагеря меня не интересовали, а им в книге было уделено много места. Заксенхаузен был образцово-показательным лагерем, в котором готовили сотрудников для других лагерей. Основали его в тридцать шестом году, и он был одним из первых лагерей подобного типа в Германии. Заключенные здесь были, как и везде разные от политзаключенных, до евреев, гомосексуалистов и военнопленных. Именно сюда перевели Якова Джугашвили, сына Сталина, и он погиб при попытке побега. По крайней мере, такая версия событий существовала.

Помимо газовых камер, виселиц и медицинских лабораторий, обязательных деталей любого фашистского лагеря, меня удивила трасса для испытания обуви. Можно сказать, особый изысканный вид пыток. Вокруг плаца с виселицей лежала дорога с разными покрытиями, по которым особо провинившихся заключенных заставляли в хромовых сапогах на несколько размеров меньше бегать по двадцать — тридцать километров с тяжелыми рюкзаками за спиной. Люди бегали по кругу в течении целого дня. Ноги стирались в кровь до кости. На испытания отправлялись нарушители лагерной дисциплины, и люди, которые особо не нравились начальству.

Заключенные Заксенхаузена трудились на разных производствах, но одним из основных заказчиков рабочей силы — завод Хайнкель, который производил бомбардировщики. При этом были случае, когда из-за неправильно собранных деталей, бомбардировщики терпели крушения. Также на территории лагеря была создана настоящая фабрика по производству фальшивых денег — долларов и фунтов стерлингов, которые потом переправлялись на территорию Британии и США с целью подрыва экономик стран-союзников.

Заксенхаузен прекратил свое существование незадолго до конца капитуляции Германии. Всех заключенных фашисты построили в колонны и отправили в «поход смерти». Они собирались перебросить заключенных к Балтийскому морю, где потом затопить. Но войска союзников порушили все планы фашистов.

Вот в таком страшном месте трудился скульптор Ганз Краузе.

Я отложил книгу в сторону. После всего прочитанного захотелось откупорить бутылку водки и как следует напиться. Страшное время, страшные люди, даже по моим иномирянским меркам.

На глаза мне попалась папка с эскизами Шведова. Я решил еще раз просмотреть их. Все равно по делу Пульмана у меня пока ни одной толковой мысли не было. Я раскрыл папку и стал просматривать эскизы, пока не наткнулся на эскиз перстня с черепом. Мне он показался смутно знакомым. Недавно я видел что-то очень похожее. Я стал листать эскизы дальше, но все время думал об этом черепе. Я пытался вспомнить, где же я его видел, но в голове после событий последних дней была звенящая пустота. Даже Тень не подавал признаков жизни. Я уже свыкся с его вечным ворчливым присутствием, так что его молчание меня сильно напрягало.

Я пролистал эскизы, затем снова стал листать их сначала и остановился на перстне с черепом. Я вытащил листок с эскизом и положил поверх всех. Взгляд мой

Я встал из-за стола, подошел к окну, выглянул на улицу. По Московскому проспекту бежал поздний ночной трамвай, светились окна в доме напротив. Простые советские граждане жили своей жизнью и не подозревал о всем том дерьме, что творилось вокруг них.

Я вернулся к столу и уставился на перстень. Вырисовывалась интересная цепочка. Заместитель директора магазина Шибаев, проходящий по делу о краже в магазине, был частым гостем в доме костореза Шведова, который рисовал эскизы перстня — копии работы немецкого скульптора Ганза Краузе из концлагеря Заксенхауза, которым очень интересовался убитый профессор Пульман. Все три моих дела были связаны общими персонажами и в этом не было никакого совпадения. Это была закономерность. Похоже, я наткнулся на ту ниточку, потянув за которую смогу распутать все дела одновременно. Быть может лейтенант Кравцов тоже наткнулся на это совпадение, поэтому его и убили.

Надо было проверить мою догадку, а для этого мне надо было увидеть каталог Краузе, но ломиться в гости к вдове Пульман сейчас было поздно, поэтому я решил отложить это дело на завтра. Заодно надо навестить семью Дроздовых и узнать все р приемах, которые они устраивали, а также об их гостях.

Я разделся, забрался в постель и тут же заснул. Провалился в черный омут небытия, где даже ни одного идриса не было.

* * *

Утром первым делом я навестил вдову Пульман и одолжил у нее на время альбом работ Ганза Краузе. Альбом был на немецком языке с параллельным переводом на английский, но меня это не смущало. Меня в первую очередь интересовали картинки. К тому же как выяснилось, Тень немного шпрехал на немецком. Так что содержание статей в каталоге в общих чертах я мог разобрать.

Елена Михайловна не хотела расставаться с альбомом, но я сказал, что могу вернуться с ордером, поскольку каталог проходит по делу об убийстве ее мужа. Так же она сообщила, что начала приводить в порядок коллекцию профессора и составлять список экспонатов, которые сверяла со списком, составленным самим Пульманом. По первому впечатлению не хватало нескольких статуэток. Она передала мне листок с названиями экспонатов, датами выпуска и предварительной оценочной стоимостью по советским каталогам.

Пропажа статуэток меня не удивила. Я уже давно предполагал, что убийство так или иначе связано с коллекцией Пульмана. Только пока мне не понятен был перстень Краузе, о котором мечтал профессор, и который был представлен в эскизах костореза Шведова. Я чувствовал, что он является связующим звеном между двумя этими убийствами (тут уже никаких сомнений быть не могло, что они связаны), а также ключом к раскрытию обоих преступлений.

Я нашел в каталоге сохранившийся эскиз перстня Краузе из концлагерной серии «Цепь жизни». И тут же сравнил с эскизом костореза. Совпадение практически сто процентное. Тут либо Шведов являлся реинкарнацией Краузе, который так и сгинул в концлагерном омуте, либо он видел само изделие или его изображение в каталоге и попытался воссоздать перстень. Эта версия представлялась наиболее правдоподобной.

Этими сравнениями я занимался прямо в машине возле дома вдовы Пульман. Я испытывал сильное нервное возбуждение, чувствуя, что встал на верный след. От этого возбуждения даже Тень очнулся и выглянул из своего укрытия. Не знаю уж почему он так долго прятался от меня. Возможно это связано с тем, что я застрелил Киндеева. Проснулись дружеские чувства и все такое прочее, но я почему-то сильно в этом сомневался. Тень в последнее время считал Киндеева мерзавцем, достойным геены огненной, чтобы это ни значило. К тому же он знал, что я победил Киндеева в честном поединке. В то время как он был готов убить меня безоружного в тихом укромном местечке, чтобы и следа никто не нашел.

Покончив с изучением каталог, я отправился к семейству Дроздовых. О встрече с ними я договорился накануне вечером. Проживали они в четырех комнатной квартире на Московском проспекте на третьем этаже в доме с видом на Фонтанку, недалеко от площади Мира, которая до Революции называлась Сенной и где если верить русскому классику Некрасову били женщин кнутом на потеху толпе.

Дроздовы — Дмитрий Олегович и его жена Ольга — оказались интеллигентной семейной парой за сорок лет, которые интересовались живописью, театром, современной эстрадой и интересной литературой, поэтому и собирали они вокруг себя людей со схожими интересами. Их приемы, которые проходили один, редко два раза в месяц можно было назвать «Клуб по интересам». Ничего предосудительного в этом не было. Только собирались люди там не с улицы, а весьма влиятельные и заслуженные в городе. Но и это можно было понять. Подобное притягивается подобным.

Профессора Пульмана Дроздовы прекрасно помнили. Яков Пантелеевич был частым гостем в их доме. Приходил всегда с молоденькими девушками, лет на тридцать себя младше, оставлял их развлекаться, а сам играл в карты, участвовал в околокультурных диспутах. Вокруг него всегда собирались люди, чтобы послушать его лекции обо всем на свете, хотя чаще всего по истории, да поспорить по интересным вопросам.

Я показал фоторобот Геннадия Шибаева, но Дроздовы его не узнали. Он никогда не бывал у них дома, иначе «такую бы бандитскую рожу они обязательно бы запомнили», как выразился Дмитрий Олегович. Тогда я начал расспрашивать его о гостях, кто бывал, когда, с какой периодичностью. Дмитрий Олегович сначала начал перечислять, потом запутался, попросил у меня прощения за свою память и тут же предложил выпить кофе и посмотреть фотографии, так ему будет легче вспомнить. Оказалось, что Дроздовы завели традицию фотографировать своих гостей и собрали два толстых альбома за несколько лет. Я очень обрадовался этому и с радостью согласился посмотреть альбомы.

Ольга прикатила раскладную двухъярусную тележку под коричневое дерево с чашками и кофейником, розеткой с вареньем и чайными ложечками. Она разлила кофе по чашкам и села напротив нас. Мы с Дмитрием Олеговичем расположились на диване и стали смотреть фотографии.

Кого там только не было: директор Эрмитажа Борис Пиотровский, главный режиссер Ленинградского драматического театра Георгий Товстоногов, актеры Кирилл Лавров, Андрей Миронов, Михаил Ширвиндт, Владимир Высоцкий и многие другие. Не альбом с фотографиями, а прямо мемориальная доска почета. Были тут и фотографии профессора Якова Пульмана, а рядом с ним я с удивлением узнал директора магазина «Спорттоваров» Мышанского Игната Львовича. Увидев эту фотографию, я потерял интерес к остальным

В голове крутилось тысяча мыслей: Шабаев — Мышанский — Шведов — Пульман. Все они были связаны воедино, а значит и убийства эти должны быть объединены. Шабаев общался со Шведовым, но при этом в общении с Пульманом замечен не был. При этом Мышанский встречался с Пульманом. Я расспросил Дмитрия Олеговича о интересующей меня персоне, и оказалось, что он очень хорошо знает Мышанского, потому что Игнат Львович является его подчиненным и весьма перспективным сотрудником, у которого большие возможности роста по карьерной лестнице. Дроздов рассказал, что Мышанский часто бывал у него в гостях и любил общаться с покойным профессором. Какие у них там общие темы для разговоров были, Дмитрий Олегович не знал и никогда не интересовался. Общее правило «Клуба по интересам» не проявлять лишнее любопытство и не лезть в дела гостей.

Итак, я получил подтверждение связи Мышанского и Пульмана. Я вспомнил, что коллега Пульмана Христофор Трегубов говорил, что на встречах у Дроздова с профессором встречался человек по поручению какой-то большой шишки из Москвы. Он проявлял интерес к коллекции Пульмана, к определённым экспонатам. Хотел купить, через своего человека предлагал солидные деньги, но профессор проявил несговорчивость. Не это ли мотив к убийству профессора?

Я расспросил Дроздова о контактах профессора с гостями из столицы, и он вспомнил, что несколько раз принимал у себя партийного чиновника из Москвы Романа Федоровича Седова. Он работал под руководством Сергея Радовича, крупного дельца из МИДа. Картинка из множества разрозненных элементов складывалась в единое целое. Конечно, никакой доказательной базы на Мышанского и Шабаева у меня не было. Только одни догадки, но оснований для допросов точно были. Так что настала пора мне поговорить по душам с этими милами людьми от советской торговли.

Я попрощался с Дроздовыми и вышел на улицу. Я чувствовал какой-то небывалый подъем духа и прилив энергии. Кажется, это по-научному называлось эйфория. Я был в двух шагах от раскрытия двух убийств. Даже Тень почувствовал мой настрой и выполз из своего схрона. Я почувствовал насколько он ослаб, но Тень тут же подключился к моей преизбыточной энергии и стал ею питаться, восстанавливая свои силы.

Надо было успокоиться и спланировать свои дальнейшие действия.

Необходимо поговорить по душам с Мышанским, но только так чтобы не спугнуть. А то затихарится и потом пойди его раскачай на чистосердечную исповедь. Я решил, что начать надо с Шибаева. Он явно действовал по поручениям Мышанского. Если удастся взять его за рога и разговорить, то можно получить показания на Мышанского и раскрутить всю преступную схему. Только действовать надо аккуратно, не привлекая внимания. Значит, буду работать один без привлечения коллег милиционеров. Даже Финна подключать не буду. Я чувствовал, что дело опасное, поэтому стажера лучше держать на расстоянии.

Я отправился в магазин «Спорттовары». По дороге заглянул в отдел, отметился у коллег, чтобы не потеряли меня. В отделе меня встретил Саулов:

— Ты часом Киндеева не видел? Второй день уже пропал куда-то, не появляется.

— Нет, не видел после задержания, — ответил я.

Хорошо, что в этом мире нет технологии сканирования разума, а то если пропустить меня через мозгоклюя, то можно много чего удивительного узнать, в том числе и про судьбу Киндеева.

— Жена его приходила.

— Людка?

— Ну, она конечно же. Кто же еще. У него вроде другой жены не было. Короче, Киндеев не появлялся дома с задержания. Она в панике. Общалась со Стариком. Он обещал во всем разобраться и мужа ее найти. Заявление пока не принимал, потому что еще три дня не прошло. Но розыск уже начал. Приказал, когда ты появишься, срочно к нему.

— Да блин у меня дел по горло, — застонал внутренне я.

— Ну, я-то что. Иди это Старику скажи.

Я направился к начальству. В коридоре я столкнулся с Мариной. Лейтенант Ткач остановила меня.

— Ты куда пропал, Витя? Совсем забыл обо мне.

— Да ничего я не забыл. Просто делами завалило. Дышать нечем, — попытался я оправдаться.

— Так дела они всегда будут, а жизнь мимо пальцев утекает, — сказала она.

— Дай мне пару дней, я все разгребу и поедем мы с тобой в Павловский парк гулять и мороженое есть, — предложил я.

Маринка внимательно посмотрела на меня и улыбнулась:

— Договорились. Только смотри, Витя, не подведи.

У Старика я долго не задержался. Он расспрашивал меня о Киндееве. Когда я видел его в последний раз? Какие у меня с ним в последнее время отношения? Заметил ли я какие-то изменения в его поведении? Ключевое слово во всех вопросах было — «последние». До это Киндеев ни у кого никаких подозрений не вызывал. Был на хорошем счету, а тут пропал, мерзавец такой. Я отвечал, что после отпуска меня так завертела работа, что на личное общение времени совсем не оставалось. Ничего я за Киндеевым подозрительного не замечал, потому что общался мало, опять же в следствие нехватки времени. Видел в день после задержания воров по делу магазина «Спорттовары», довез его до ближайшего метро. Он сказал, что поедет домой. Я предложил его отвезти, но от отказался. Подозреваю, что у него были какие-то другие планы.

Старик меня выслушал. Ответы его устроили, и он меня отпустил.

В отделе мне делать больше было нечего, и я отправился на свидание с Шибаевым, даже не подозревая, чем оно для меня обернется.

Глава 22

Я сидел в машине напротив магазина «Спорттоваров» и размышлял о том, как действовать дальше. Шибаева допрашивать при всех в магазине, спугнуть Мышанского. В том, что они работали вдвоем не оставалось никаких сомнений. Выследить его и взять на нейтральной территории для серьезного разговора, пожалуй, единственный реальный вариант. Не вызывать же его в отдел для допроса. К тому же не явится он, а сделает ноги. Ищи его потом по всему Союзу. Остановился я на втором варианте, за неимением лучшего. Были бы у меня сто процентные доказательства, тогда по полной программе подключил бы оперов, но пока что у меня косвенные доказательства и картина мира, выстроенная на одних догадках.

Я сидел в машине и читал свежий номер газеты «Правда». Передовица пестрела заголовками:

«Летний ритм ударной вахты. Дневник всесоюзного соревнования»

«Партийное руководство прессой»

«С официальным прибытием. Прибытие премьер-министра Индии в Москву»

«В дружественной обстановке. Речь Л. И. Брежнева»

и ответная приветственная

Статьи в газете были скупыми и посвящены в основном трудовым подвигам трудового народа, но что еще можно было ожидать от главной газеты Советской страны, в которой труд на благо всего народа был объявлен главной ценностью и самоцелью. Герои трудового месяца: животноводы, токари, нефтяники, швеи и монтажники отчитывались о своих производственных подвигах. Была тут даже статья «Интервью с отстающими. Проглядели инициативу», в которой рассказывалось о шахте «Торецкая» объединения «Артемуголь», которая еще недавно была на хорошем счету, а за последнее время резко снизила темпы добычи угля.

Признаться честно, мне это читать было не очень интересно. Я был бесконечно далеко от монтажников и тем более нефтяников, как и большинство ленинградцев, но, несмотря на это, газета пользовалась популярностью. Ее раскупали быстро, а большая часть тиража уходила по подписке. Приятно было утром спуститься к почтовому ящику и вытащить из него свежий хрустящий и пахнущий типографской краской газету. Значит, люди гордятся достижениями своих сограждан и им правда интересно то, что происходит в экономическом поле страны.

В моем мире тоже средства массовой информации любили писать и показывать репортажи про военные и экономические достижения Бресладской империи и личные трудовые заслуги Его Величества Государя Императора, но мы в основном пролистывали эти новости, чтобы перейти к развлекательным программам. Утомленные рабочими буднями, люди хотят развлекаться и разгружать разум от эмоциональной и информационной трудовой нагрузки. В Советской стране, мне так казалось, люди же сделаны из стали. Они вовлечены в жизнь страны каждую минуту своей жизни. Оставалось только им завидовать, но я был уверен, что и меня накроет этой вовлеченностью. Дайте только пожить здесь подольше.

Пока я разглядывал газету, продолжая следить за входом в магазин. До конца рабочего дня было еще далеко. Сидеть часа четыре в машине, тут никакой газеты не хватит. Я очень надеялся, что Шибаев проявится раньше. И я не обманулся в своих надеждах. Шибаев вышел из магазина спустя сорок с небольшим минут моего скучания с газетой. Он осмотрелся по сторонам, странно почему он это делает, неужели что-то подозревает, и направился к красному Жигуленку первой модели, в простонародье именуемой «копейкой». Он завел машину, прогрел мотор и отъехал от магазина. Я незаметно сел ему на хвост. Старался двигаться на расстоянии, на глаза не попадаться.

Шибаев ехал размеренно, не гнал, правила дорожного движения соблюдал. Чувствовалось, что он уверен в себе, не дергает машину, а значит не нервничает. Стало быть, даже не догадывается, что он на крючке у родной милиции. Это мне на руку, облегчит проведение оперативных действий.

Подозреваемый ехал в сторону центра. Возле завода «Электросила» свернул на улицу Решетникова, по которой доехал до проспекта Юрия Гагарина. А дальше я даже не знаю, что произошло. Вроде улица малолюдная, машин мало, но я остановился на красном светофоре, а Шибаев успел проскочить. И пока я стоял и ждал зеленого света на повороте, красный Жигуленок Шибаева куда-то испарился. Может, конечно под землю провалился или в Парк Победы заехал, или наоборот вернулся по Бассейной на Московский проспект. Вариантов маршрутов много.

Я остановился возле входа в Парк Победы и от злости чуть зубами не заскрипел. Как я мог так проколоться на ровном месте, когда ничто и не угрожало. Я даже ударил несколько раз по рулю, словно он был в чем-то виноват. Теперь мне остается только гадать, Шибаев меня заметил и поэтому пошел в отрыв, или это просто какое-то глупое стечение обстоятельств, и я по самонадеянности его потерял. Расслабился и тут случилось приключение.

Сердце бешено колотилось в груди. Тень выглянул из своего укрытия и не смог сдержаться от сардонического хохота. Была бы возможность, задушил бы его с превеликим удовольствием. Ему хорошо смеяться, а мне что теперь делать. Хорошо продуманный план, разлетелся вдребезги. У меня был домашний адрес Шибаева и больше никаких зацепок, кроме магазина. Так что надо попробовать его проверить по месту жительства. Если же там ничего не выгорит, то придется начинать все сначала. Идти в магазин. Если Шибаев все-таки заляжет на дно, то буду брать Мышанского и крутить его до полного раскола.

Шибаев жил в девятиэтажке на углу Купчинской улицы и улицы Ярослава Гашека. Я направился прямо к нему. Въехав во двор, я сразу увидел знакомый красный Жигуленок, припаркованный возле детской площадки. Значит, Шибаев приехал домой и это прямо посередине рабочего дня. Интересные у них в магазине распорядки. На них нормы советской трудовой дисциплины разве не действуют?

Я остановил машину в другой стороне двора и заглушил мотор. Что мне теперь делать? Идти к нему на адрес? Шибаев живет в отдельной однокомнатной квартире. Или ждать его возле дома и брать, когда он вернется к машине. Я предположил, что Шабаев приехал домой на обед. Пообедает и поедет назад на работу.

Долго я не раздумывал. Проверил пистолет, магазин полный, и вышел из машины. Неспешным шагом человека, вернувшегося домой после трудовой смены, я шел по двору к нужной мне парадной. На детской площадке веселилась ребятня под присмотром строгих бабушек, которые расселись на скамейках и увлеченно обсуждали что-то. Детишки же разбились на группы. Девочки прыгали через резиночку, а мальчишки играли в Гагарина, залезая на детскую горку, выполненную в виде ракеты.

Я вошел в парадную и поднялся на третий этаж. Нашел нужную мне квартиру и позвонил. Левую руку с пистолетом я держал в кармане, готовый как мне казалось к любым неожиданностям, но сильного удара в затылок я не мог предвидеть. Я покачнулся, потерял равновесие. Кто-то подхватил меня, открыл дверь и втолкнул внутрь. Я влетел в квартиру и растянулся на полу в коридоре.

Ну как я мог так грубо проколоться. Шибаев ждал меня только не на хате, а снаружи. В голове звенели колокола, да растекались звоном по всему телу. Получается, Шабаев срисовал меня, теперь устранит меня и будет рваться из города. А кроме меня никто о Шабаеве и Мышанском не знает. Я даже никаких записей не оставил для своего потенциального наследника.

Резко хлопнула дверь и грубый голос заявил:

— Ну, чего тебе, менятара, на месте не сидится. Чего тебе больше всех надо?

Я никак не мог прийти в себя. Я словно был тут, но в то же время тело мне не подчинялось. Тень почувствовал мою слабину и тут же устремился к власти. Он вырвался из своего убежища и постарался взять тело под свой контроль. Я чувствовал, как поднимаюсь с пола,

Я театрально застонал, постарался добавить в голос побольше боли и трагедии, завалился на левый бок, так чтобы он не заметил спрятанную руку в кармане. Я увидел Шабаева. Он стоял в коридоре и собирался нанести новый удар. Он просто забьет меня ногами, а когда я потеряю сознание, перережет мне горло. Затем распилит в ванной комнате на части и вынесет по кускам из квартиры. Только не на того Шабаев напал. Я все же звездный штурмовик, а не какой-то простой советский обыватель. Он заносил ногу для нового удара, но я его опередил. Я выстрелил из кармана. Возможности прицелиться у меня не было, и пуля угодила в живот Шабаева. Он вытаращился удивленно на меня, схватился за живот, опрокинулся назад и сполз по входной двери на пол.

Я мысленно выругался. Тень снова выглянул из убежища, увидел все и тут же спрятался. Но я все же уловил его злорадный хохот. Потешался надо мной.

Шабаев тяжело дышал ртом. Лоб его усеяли бисеринки пота.

Я с трудом встал на ноги. Голова раскалывалась. Пальто дымилось. Я похлопал по карману, чтобы затушить.

— Ну, что какие у тебя еще претензии ко мне? — спросил я, понимая всю глупость моего вопроса.

— Сука… сука… ты меня подстрелил… — выдохнул Шабаев.

— Да не боись, если до койки больничной вовремя доедешь, то жить будешь.

— Скорую… скорую звони, — в глазах у Шабаева плескался ужас.

— Успеется. Ты лучше мне расскажи, кто убил профессора Пульмана и скульптора Шведова. Расскажешь чистосердечно, признаешься о всем, я тебе ангелов в белах халатах вызову.

— Мышанский это… Мышанский… у него были дела с Пульманом. Он хотел статуэтки какие-то получить и продать налево… а Пульман, сука, не соглашался… Мышанский решил его на крючок поймать… Шведов ему этот крючок изготовил…

Я услышал то, что хотел. Теперь Шабаев у меня свидетелем проходить будет, а свидетели нужны живые. Я подошел к тумбочке с телефоном, снял трубку и набрал номер скорой помощи. Я представился и вызвал врачей. После этого нагнулся к Шабаеву, чтобы посмотреть весь уровень беды. Сквозь его пальцы текла кровь. Шабаев часто дышал и зажимал рану руками. Я приподнял его за плечи и передвинул в сторону, чтобы не мешал входную дверь открыть. В этот момент в дверь застучали.

Я выглянул в глазок. На лестничной площадке топтались двое милиционеров в форме. Выстрел наделал шума. Бдительные граждане вызвали сотрудников, и из ближайшего опорного прибежал участковый. Можно не сомневаться, что к ним сейчас уже едет подкрепление. Но они не могли упустить потенциального преступника. Я достал удостоверение и через дверь представился. Только после этого открыл дверь. Не хватало еще, чтобы во мне дырок от испуга наделали.

Пока лейтенанты Кондрашов и Трябин выслушали меня, успели доехать врачи. От Тени я слышал, что тут скорая не сильно то торопится к больным, но после моего вызова они прилетели быстро. Тень еще тот брехливый пес. Когда Шабаева выносили на носилках, он был еще жив. Врач сказал, что шансы есть. Я посоветовал ему сделать все, чтобы шансы только росли и превратились в сто процентные. Очень уж нужен нам живым Шабаев.

После этого я позвонил в отдел. Трубку поднял Саулов. Я рассказал ему обо всем и приказал подготовить группу задержания.

Мышанского надо было брать незамедлительно.

Голова раскалывалась. Сейчас бы приложить что-нибудь холодное к затылку, где набухала шишка, выпить пару таблеток цитрамона, да вздремнуть бы пару часиков, но времени на саможалость у меня не было. Если Шабаев не вернется в магазин после обеденного перерыва, или куда он там ездил, Мышанский забеспокоится.

Я вернулся в отдел, где меня уже встречал Саулов:

— Что за спешка такая?

— Цитрамон есть? — спросил я.

— Где-то было, — растерянно ответил Саулов и стал шарить в ящиках письменного стола. Наконец он нашел облатку, выдавил мне две таблетки, которые я незамедлительно проглотил, запив холодным чаем.

Я рассказал ему о своей «дружеской» встрече с Шабаевым и о своих подозрениях относительно Мышанского. Саулов выслушал меня, присвистнул от удивления и сказал:

— Ни хрена себе схема. Ты уверен?

— Полностью. Оперативная группа готова к задержанию?

— Я договорился со Стариком, но чисто под нашу с тобой ответственность. Подробностей то я не знал, — словно извиняясь, сказал Саулов.

— Тогда по коням. Надо брать товарища тепленьким. Тогда удастся его разговорить, — сказал я.

— У тебя толком мало чего есть. Только показания Шабаева, и то не зафиксированные. Шабаев выкарабкается?

— Да там все не так плохо. Я ему мягкие ткани прострелил. Думаю, все будет в порядке. Но позвони в больничку на всякий случай, — забеспокоился я.

Саулов снял трубку телефона и набрал номер ближайшей больницы. Он поинтересовался поступал ли пациент с огнестрелом, выслушал ответ и повесил трубку.

— Жить будет.

— Пошли в больницу пару человек, чтобы Шабаев деру не дал.

Саулов снова снял трубку и отдал распоряжение выставить пост охраны в больнице, чтобы подозреваемый не скрылся.

Дверь кабинета открылась, и вошел Финн.

— А что у вас тут за шум и гам? — спросил он.

Я вкратце ввел его в курс дела. Глаза у стажера загорелись от желания действовать.

Наконец, мы выдвинулись из отдела в сторону магазина «Спорттоваров». Как и в прошлый раз ехали на нескольких машинах. Я с Сауловым и Финном на «Волге». Остальные опера на ГАЗике. Для задержания нам дали трех хорошо вооруженных сотрудников под командованием уже знакомого капитана Самойлова. Доехали мы быстро, остановились напротив магазина. Я в сопровождении Финна и Саулова направился в магазин. Остальные остались снаружи. Я посчитал, что этого достаточно. Если Мышанский попробует скрыться, то снаружи его остановят.

В магазине нас встретили две незнакомые продавщицы и Галина Ивановна. Я потребовал проводить меня к директору. Она попыталась возразить что-то невразумительное, но я не стал ее слушать, прошел мимо и направился к кабинету директора. Финн остался улаживать все формальности с взорвавшейся от возмущения Галиной Ивановной.

Я решительно вошел в кабинет директора. Мышанский сидел за рабочим столом и что-то писал. Не поднимая головы, он резко спросил:

— Игнат Львович Мышанский, вы обвиняетесь в убийстве Сергея Шведова и профессора Якова Пульмана, — я решил сразу бить козырями. Плевать что у меня нет никаких доказательств, но главное напугать, посеять панику в голове подозреваемого. Тогда он сам все расскажет, а доказательства, которых мне не хватает, сам принесет и добровольно сдаст.

Мышанский не ожидал такого поворота событий. Он даже вскочил со стула, уставился на нас, тут же узнал меня и силы покинули его. Из него словно все кости вынули. Он обмяк и растекся на стуле, выставил локти на стол и уронил на ладони голову.

— Я так и знал. Так и знал. Это не могло выгореть. Никак не могло.

Он еще что-то причитал, но времени выслушивать эти несвязанные бормотания у меня не было. Нужно было выдергивать клиента из привычной ему обстановки и закреплять успех.

Я объявил Мышанскому, что он задержан и должен следовать за нами. Я посоветовал не оказывать сопротивления, потому что это бессмысленно. В наших руках Шабаев, и он уже вовсю дает признательные показания. Мышанский и не собирался сопротивляться. На такое у него не было сил. Я смотрел на него и не верил, что этот человек был способен кого-то убить. У него на это просто не хватило бы силы духа. Украсть что-то, наладить сбыт левого товара цеховиков, это он мог, но хладнокровно или в порыве ярости отнять жизнь у человека, это просто невозможно.

Мышанский не сопротивлялся. Он покорно встал из-за стола и пошел вместе с нами. На вопросы и возмущения Галины Ивановны он не сказал ни слова. Девочки продавщицы провожали его изумленными взглядами с нотками осуждения. Нет никаких сомнений, что этот позорный исход директора станет темой для сплетен на ближайшие пару месяцев.

Я этого совсем не ожидал, но по прибытии в отделение Мышанский начал петь чистосердечное, а мы только успевай записывать. Он рассказал обо всем и сдал Шабаева со всеми потрохами. Теперь у нас была полная доказательная база.

Глава 23

На стуле передо мной сидел Мышанский Игнат Львович. Только выглядел он уже не таким важным и холеным, каким я его запомнил во время предыдущей встречи. Лицо серое, глаза потухшие, ссадина на правой скуле и отчего-то красное левое ухо, которое он время от времени потирал руками, закованными в наручники.

— Хотел бы я сказать вам, что рад вас видеть, Игнат Львович, но это будет не совсем правда. Я был бы рад, если бы мы никогда не оказались в подобной ситуации. Но мы оказались здесь по вашей вине, — сказал я, наблюдая за реакцией бывшего директора магазина.

Я мог бы устроить ему жесткий прессинг, и он все равно бы раскололся. Дал бы признательные показания, но я решил зайти с другой стороны. Попробовать сыграть в старого приятеля, который пытается разобраться во всем происходящем, пытаясь найти хоть какое-то оправдание содеянному. То есть просто поговорить по-человечески. Мышанский, конечно, еще тот мерзавец. Ведь именно он придумал всю криминальную схему, в результате которой были убиты три ни в чем не повинных человека. Но я хотел понять, разобраться в нем, как он дошел до такого решения.

— Поймали, Виктор Иванович, поймали. Чего тут говорить-то, — тихо произнес Мышанский.

— Я вот не понимаю, Игнат Львович. Вы же человек обеспеченный, при хорошей должности. Прошли такой долгий путь карьерного роста от украинской земли до невских берегов. Чего вам не хватало? — спросил я.

Я правда пытался в этом разобраться. Любой другой на моем месте сразу бы взял быка за рога и закрыл бы дело. Формальный допрос, занесение в протокол подробностей, а дальше дело в прокуратуру, пусть все нитки связывают воедино и готовят дело в суд. Доказательств хватает. Но я реально не понимал, как человек, у которого есть все, что ему нужно для счастливой и сытой жизни, решился на преступление. Ведь такие люди как Мышанский являются теми паразитами системного кода, которые разъедают его изнутри. Я собирался бороться с ними, а для этого я должен был разобраться в их психологии, чтобы придумать антипаразитную систему.

— Вы же понимаете, что директор магазина не мой потолок. Я мог бы министерством торговли заведовать. Но так уж получилось, что в моей карьере случилась неприятность. Споткнулся я. Не так посмотрел, не то сказал. И вместо управления торговли Ленинграда, меня назначили директором маленького рядового магазина. А это не мой уровень. И вот сижу я в этом болоте год, другой, хожу на приемы к важным людям, смотрю на эти сытые успешные лица, более успешные чем я, и такая меня злость на весь мир обуяла, что мочи нет. Засела такая большая жесткая заноза в моем сердце и жжет, жжет, колет. Ничего не могу с собой поделать. Тогда-то я и познакомился с профессором Яковом Пульманом.

Мышанский посмотрел на меня и потер руками в наручниках ухо.

— На приеме у Дроздовых? — уточнил я.

— Да. Там.

— А Дроздовы эти, что за люди такие, что приемы устраивают, и к ним столько важных людей приходят? Актеры, профессора, — спросил я.

— Дроздов первый заместитель главы торгового управления Ленинграда. У него всегда собирались большие, шумные компании. На этих званных приемах завязывались полезные знакомства, можно было договориться с нужными людьми. Да и просто бывать в этой компании очень престижно. Я не пропускал ни единого приема. Хотел войти в доверие к Дроздову, чтобы он вернул меня в обойму. Только Дмитрий Олегович в гости то к себе звал, мило общался, шутил, в общем делал вид, что готов во всем мне помочь, да только на словах все и оставалось. А тут появился профессор этот в компании яркой такой девушки. Говорили, что это его студентка была. Ходили они, веселились, развлекались. Пульман с Дроздовым и другими тузами водочку пил, а краля его с актерами и музыкантами. В богему игралась. Понятное дело партию в карты там регулярно расписывали, но каталам в дом путь был заказан. Не то что в катранах этих богомерзких.

— И как ты узнал про коллекцию Пульмана?

— Да все просто. Мне об этом рассказали. На прием пришел невзрачный такой мужик. Назвался Седовым, какой-то чиновник из Москвы по партийной линии. Я тогда этому внимания не придал. Но пришел он с четкой целью встретиться с профессором. Он потом еще несколько раз

— Как давно это было? — спросил я.

— Год назад. Седов несколько месяцев ходил на приемы к Дроздовам, профессора обхаживал. Но у него ничего не получалось. Профессор был как кремень, как комсомолец на допросе у фашистов. Тогда я решил, что в этой мутной водичке есть вариант и для меня. Я тогда подошел к Седову. В общем слово за слово, мне удалось его разговорить. Он рассказал, что приехал по поручению важного человека. Тогда я еще не знал какого. Потом мне стало известно, что это известный коллекционер из Москвы Сергей Радович, большая шишка, мидовец. Седов сказал, что Пульман ни в какую не соглашается продать ему три своих статуэтки, которые представляют интерес для Радовича. В общем, после приема мы тогда поехали ко мне, на старую квартиру, где крепко выпили и договорились. Седов сказал, что ему все равно каким путем попадут к нему необходимые ему изделия. Я тогда пока не понимал, как мне провернуть это дело.

— Вы именно тогда решили убить профессора? — спросил я.

— Нет, — вскинулся Мышанский. — Я вообще никого не собирался убивать. Я и не убивал никого. Это вообще все случайно получилось. Но вам лучше, как именно получилось, спросить Шибаева. Генка Шибаев мой помощник, я думаю вы знаете, кто это. В общем, это все на его совести.

— К этому вопросу вернемся потом. Давай дальше, по порядку, — прервал я его жалкие лепетания.

— В общем, я решил, что мне удастся договориться с профессором. Не знаю уж почему я так решил. Седову не удалось, а мне удастся. Седов уехал назад в Москву. Сказал вернется через пару месяцев. А я начал разрабатывать план покупки статуэток. Первым делом я решил сдружиться с профессором. Конечно, где я, а где профессор. Какая тут у нас может быть дружба, интересы у нас разные, тем для разговоров общих нет. Я тогда намекнул Дроздову, что не прочь был бы познакомится с профессором. И он нас свел. В общем, мы стали общаться. По первому делу никакого конечно контакта не получилось. Но потом, когда профессор узнал, кто я и где работаю, у него стали возникать разные вопросы и желания. Я один раз помог ему кое-что достать, потом еще раз. В общем, нарисовалась у нас если не дружба, то тесные деловые контакты. Потом мы оказались за одним карточным столом. Профессор был заядлым игроком, только не очень удачливым. В общем он пару раз проигрался. Я ему помог с деньгами. Он потом все вернул. Из благодарности или просто по доброте душевной он стал приглашать меня в гости, пока жена его бывала в отъездах. Так что она меня не видела. Тогда-то он и показал мне часть своей коллекции. Прихвастнуть решил. Пульман очень уважал дорогой армянский коньяк. Его то мы и распивали. Я приносил всегда. Во время одной из таких посиделок он рассказал мне о работах Ганза Краузе. Был такой скульптор, миниатюрист, специалист по кости вовремя фашисткой гегемонии в Германии. Ну, я думаю вам это уже известно. Он показал мне каталог работ Краузе, а также одну безделушку, которая была у него в коллекции. Девочка пастушка из кости. Ничего на мой взгляд интересного. Пульман сказал, что это как раз работы обычные, а вот в цене работы, которые сделал скульптор в концлагере Заксенхаузене, где он трудился под патронажем какой-то большой фашисткой шишки. В каталоге были зарисовки, эскизы коллекции. Там перстни, кулоны, серьги разные. Пульман сказал, что это все изделия из одной серии, но они все в частных коллекциях, и практически не известно, где они находятся. Стоят огромных денег. И он бы был счастлив заполучить хотя бы одну вещичку из этой серии. Я запомнил название этой серии «Цепь жизни». В общем, удивился тогда причудливому названию. Тогда у меня родилась одна идея, которую я потом и реализовал.

— Косторез Шведов, — сказал я.

— Точно. Я с ним познакомился несколько лет назад. Ему нужна была рыболовецкая резиновая лодка с мотором. Тогда на нее очередь была. Я помог ему достать лодку в обход живой очереди. А он время от времени мне подкидывал мяса, напрямую с предприятия. В общем, полезные люди всегда друг другу полезны. Во время следующих посиделок Пульмана, я попросил посмотреть еще раз каталог и сфотографировал перстень, пока профессор не видел. Потом я пришел к Шведову с частным заказом. Он по мотивам моей картинки разные эскизы свои нарисовал и приступил к изготовлению. Я предположил, что смогу заинтересовать этой «Цепью жизни» Пульмана. И так между делом рассказал, что могу достать перстень Краузе из той самой коллекции. У Пульмана глаза загорелись. Он так удивился. Откуда мол, это же такая тайна и редкость.

Мышинский разговорился, шмыгал носом и слюнями пузырился.

— Пульман готов был любые деньги отвалить за этот перстень. Тогда я ему и предложил поменять перстень на нужные Радовичу статуэтки. Пульман даже не заподозрил ничего. Так ему хотелось перстень заполучить. В общем Шведов вырезал этот перстень, сделал все красиво и очень в стилистике этого Краузе.

— И как в этой схеме нарисовался Шибаев? — спросил я.

— Шибаев меня возил везде. В общем как водитель личный выступал. У него прошлое такое темное, но я ему доверял. Статуэтки то фарфоровые, хрупкие, но тяжелые и их три. Я взял его с собой к профессору, чтобы он мне помог их донести. Сделка то честная предполагалась. Когда профессор перстень увидел, он обрадовался, как не в себя. Крутил его так и так, даже выставил статуэтки. Шибаев начал их паковать. И все уже было хорошо, как вдруг Пульман заявил, что перстень поддельный. Я возмутился. Как так. В общем, я же не знал, что перстень тот оригинальный из человеческой кости был вырезан. Потому и серия называлась «Цепь жизни».

— Из чего? — удивился я.

— Из костей человека. В концлагере этого добра завались было. Из зубов абажуры делали. Но это так себе ширпотреб. А тут искусство, перстень. Как уж Пульман отличил человеческую кость от

В общем все пошло не по плану. Шибаев меня сразу в оборот взял. Потребовал свою долю. Он тут же распределил наши дальнейшие роли. Я должен был отвезти статуэтки Седову в Москву, а он подчистит следы, чтобы никто не догадался.

— Это он убил Шведова? — уточнил я.

— Да. Он на следующий день поехал к Шведову. Я об этом не знал. Он с ним в общем разобрался. Потом мне сказал, что следы заметал. Никто не должен был выйти на костореза. Шведов тогда как раз в запое был, так что должны были подумать, что он просто кони двинул по синему делу. Но у Шабаева что-то пошло не так, и он наследил.

— Как ему удалось не заметно войти и выйти из квартиры Шведова? В коммунальной квартире сложно остаться не замеченным, но у него как-то получилось, — спросил я.

— Не знаю. Он сказал, что его никто не видел. Вроде бабка там шебуршилась, но у нее свои дела были, да и подслеповата она. Я с Шведовым встречался на стороне, но пару раз бывал у него дома. Пришлось. Так она меня тоже не видела. Щурилась, смотрела, а не видела.

— И что было дальше?

— Я съездил в Москву, передал статуэтки Седову, получил с него деньги и вернулся. Шибаеву я выдал положенную ему долю. И вроде все, никаких проблем. К нам не должно было ничего привести.

— Но тут ограбили ваш магазин. И к вам пришел лейтенант Кравцов, — добавил я.

— Да это было какое-то трагическое совпадение. Кто бы мог подумать, что в его руках окажется все три дела — и Шведова, и профессора, и магазина. Кравцов это очень въедливым оказался. Приходил расспрашивал все. Шабаев сразу занервничал. Он решил за ним проследить. Кравцов нашел эскизы наших изделий. Во время допроса Шибаев увидел в его папке знакомые листочки. При должной наблюдательности и логическом складе ума, можно сопоставить эти эскизы с каталогом у профессора. В общем, он решил этот вопрос закрыть по-своему и переехал лейтенанта. А дальше к нам пришли вы и все завертелось. Шабаев хотел и вас того… переехать, а я его отговаривал. Нельзя же всех милиционеров в нашем городе машиной переехать. Дело все равно не закроют. Будут новые опера. Рано или поздно они выйдут на наш след. Я в этом не сомневался. Шибаев сказал, что ничего такого не будет. Менты народ тупой. Хрен они до нас докопаются.

— В это время вы решили, что надо менять образ жизни. Правильно я понимаю? — спросил я.

— Да, я решил удариться в бега. Я не сомневался, что вы выйдете на мой след. То, что должно было быть простым обменом, обернулось кровавым убийством. Но я в нем не был виноват, хотя наше советское правосудие посчитает по-другому. И я решил сбежать. Сначала в Чернигов, к знакомым, а потом по обстоятельствам. Я ведь почему вам так все рассказываю, душу изливаю, потому что хочу, чтобы вы поняли и записали куда надо, что я не преступник. Я не хотел ничего этого. Я собирался просто поменять статуэтки. Да, на поддельный перстень, что тоже преступление, понимаю, но все же не убийство. Так что так и запишите, крови на мне нет.

— Как же нет. Как бы вы тут не крутились у меня на стуле, но по любому выходит, что вы соучастник. Ведь вы не остановили Шабаева. Когда совершилось преступление, не пришли в милицию с чистосердечным признанием. Если бы после убийства профессора, вы бы пришли и все изложили письменно на бумаге, то тогда бы и Шведов был бы жив, и Кравцов тоже. Так что не крутитесь, Игнат Львович, не стройте вы из себя невинную овечку.

Мышанский посмотрел на меня тоскливо и опустил глаза. Больше ему сказать было нечего. Я встал из-за стола, выглянул в коридор и позвал Финна, который сидел на подоконнике и листал вчерашнюю газету.

— Отведи задержанного в камеру, — попросил я.

Финн тут же соскочил с подоконника, свернул газету, засунул ее в карман и вошел в кабинет. Он поднял Мышанского со стула и вывел из кабинета.

Я сел за стол, взял в руки папку с делом, взвесил в руках и бросил на место.

Разговор с Мышанским оставил после себя гадостное послевкусие. Шибаев убийца, подонок каких поискать, да вот только он простой и прямой, такой какой есть, а Мышанский прикидывается невинной овечкой, а на деле еще тот хищник, готовый в любой момент загрызть кого надо ради обогащения. Интересно, в далеком семнадцатом году люди кровь свою проливали, чтобы построить справедливое трудовое государство. Все, кто был не согласен с такой постановкой вопроса, либо погибли, либо уехали из страны. Тогда откуда возникли вот такие вот люди как Мышанский, Шабаев, Водяной или Киндеев? Ведь в советском справедливом государстве таким людям не должно быть место. Значит, тут дело не в государственном строе, а в человеке. Люди такой породы как Мышанский, они от природы такие и их не переделать.

Дверь в кабинет открылась и показался Финн.

— Я это… отвел его. Там Старик тебя к себе зовет.

Я поднялся и вышел из кабинета.

Когда я вошел в кабинет высокого начальства, Старик стоял у окна, заложив руки за спину.

— Вызывали, Лев Петрович.

— Да, Валерий Иванович, проходите.

Старик обернулся. Выглядел он довольным, словно только что получил повышение по службе.

— Слышал я, что вы раскрыли четыре дела. При чем в короткие сроки. Признаться честно, не ожидал я такого служебного рвения. Приятно удивлен. Присаживайтесь, докладывайте.

Старик сел в свое кресло. Я опустился на стул справа от него, положил руки перед собой на

— Удивительное дело. И как только этот Мышанский додумался до такой схемы. Перстни резать. Мог просто украсть, но нет, подошел творчески к этому вопросу.

— Вы им восхищаетесь? — удивился я.

— Как бы мы хотели или нет, преступник — это призвание. Они существовали во все времена и во всех народах. Мы должны с ними бороться, но изучать преступников, их методы и подходы наша основная задача. Так что я им не восхищаюсь, но беру на заметку. С таким подходом я еще пока не сталкивался. Ладно. Вы молодцы, Валерий Иванович. Я признаться честно, не узнаю вас. Благодарю за проделанную работу.

— Спасибо, Лев Петрович. Служу Советскому Союзу, — неожиданно вырвалось у меня.

— У меня вот еще какое дело к тебе. Помнится, некоторое время назад ты докладывал про убийство девушки в области. Тело вы мол нашли с Киндеевым.

— Да было дело. Там местные милиционеры дело взяли, — ответил я.

— В общем не все так просто с тем делом. Тобой интересовались из Главного управления. Два дня назад. А сегодня звонили. Они уже в курсе твоих трудовых подвигов. В общем, тебя вызывают в Главк. Но не прямо сейчас. Два дня на погулять я тебе выторговал.

— Зачем вызывают? — поинтересовался я.

— Там тебе скажут. Я конечно, не должен тебе это говорит. В общем, девушка та не единственная убитая. В городе есть еще убитые по схожему почерку. Собрана оперативная группа для расследования этой серии убийств.

— У нас маньяк? — удивился я.

— Маньяк это на загнивающем западе, там у капиталистов проклятых. А у нас просто серия убийств. Высокое начальство приняло решение включить тебя в состав оперативной группы. Будешь вместе со всеми убийцу этого ловить.

Я вспомнил мертвую девушку на берегу озера и цветок, торчащий из открытой раны. Я уже и забыл об этом событии. Дело конечно интересное и быть может это мой шанс для ступеньки вверх по карьерной лестнице. Я почувствовал прилив азарта.

— Тогда я поехал.

— Документы на тебя уже оформлены. И в Главк отправлены. Езжай, Валерий Иванович, и не забывай о нас.

Старик поднялся, вышел из-за стола, подошел ко мне и протянул руку. Я пожал его крепкую мозолистую ладонь и вышел из кабинета.

Меня ждало Главное управление и новое интересное дело.

Эпилог

Я видел врага, и он меня видел, только достать не мог. Прямо напротив меня в паре сотен шагов раскачивался из стороны в сторону средних габаритов идрис, неизвестной мне до этого модификации. Больше всего он походил на земного богомола, которого Тень видел в книжках по биологии еще в школе. Плотное брюхо с хищным жалом, выгнутая колесом грудь, две пары многосуставчатых лап с клешнями, задние длинные лапы причудливо изогнутые, готовые к прыжку, большая вытянутая голова с двумя острыми рогами, хищными жвалами и фасеточными глазами. И все тело затянуто хитиновым коричневым панцирем с красными разводами. Идрис дрожал от нетерпения, готовый к атаке с воздуха. Из его пасти капала слюна, прожигающая дырки в асфальте.

Я остолбенел от увиденного. Откуда эта тварь взялась на улице Бассейной? Как это возможно? Неужели произошел прорыв пространственно-временного континуума и идрисы вторглись в нашу реальность. И скоро Советское государство, а затем и весь мир рухнет под натиском их голодного безжалостного роя. Этого просто не могло быть, потому что ну не бывает такой неудачливости в обитаемой галактике.

Я осторожно направился навстречу к идрису. Аккуратно стараясь не привлекать к себе внимания достал из плечевой кобуры пистолет и снял с предохранителя. В моей голове не было четкого плана. Я понятия не знал, что мне делать и как реагировать на появление идриса. Одно я знал точно, я должен убедиться в реальности этого космического хищника. Может он мне сейчас видится, а в реальности это мирный гражданин в сером пальто и шляпе вышел в магазин за кефиром. А я сейчас ему голову снесу выстрелом из пистолета. За такое меня орденом «За заслуги перед Отечеством» не наградят, даже поощрительная грамота за успехи в милицейской службе мне не светит. Посадят лет на десять в лучшем случае, если не подведут под высшую меру социальной защиты. Оперативник обезумел, стал стрелять по гражданским.

Идрис не обращал на меня внимания. Он стоял на месте и раскачивался из стороны в сторону, словно замерший на месте телевизионный кадр. В советских телевизорах нельзя было изображение на паузу поставить, а в моем родном мире чего только с записями не вытворяли. Можно было даже себя в качестве главного действующего лица в любой кинофильм загрузить, и потом любоваться долгими звёздными вечерами.

Я не знал, что мне делать. Если идрис окажется настоящим, устраивать побоище на улице? Как потом перед командованием отчитаться. Увидел инопланетное существо, решил оказать ему соответствующий теплый прием и из всех стволов зажарил гостя. Но и пройти мимо, сделав вид, что я ничего не видел, не мог. Я знаю, что творят идрисы в людских поселениях. Я видел эту кровь и разрушения. Я не мог допустить это в своем новом доме. Моя Советская Родина не станет новой идрисовой кормушкой.

В тот момент я даже не подумал, что если идрис попал каким-то образом в Ленинград, то это значит, что меня забросило не так уж далеко от родного мира. Теоретически появилась возможность, пускай и призрачная, вернуться к прежней жизни в Бресладской империи.

Я был в опасной близости от идриса. Он стоял напротив меня и раскачивался, готовясь к атакующему прыжку, но при этом он словно не видел меня. Я даже не чувствовал его запаха, а воняет эта тварь жутко специфично. В наших бронекостюмах встроены фильтры, которые отсекают все посторонние запахи, но одно из наилюбимейших развлечений штурмовиков — отключать на время блокирующие фильтры, чтобы почувствовать всю вонь бойни по полной программе. Так что любой из нашей космической братии знает, как воняет идрис. А вот от этого объекта ничем не пахло, словно его тут не было вживую, а это всего лишь транслируемая картинка. В пользу этой версии говорил тот факт, что тварь до сих пор меня не замечала. Идрис по природе своей кровожадный хищник. Я для него добыча, ходячий кусок мяса, единственное предназначение которого оказаться в его

Я подошел на опасное расстояние. Мой разум просто кричал об опасности, палил из всех орудий сигналы тревоги. Быть может, игнорирование идриса — это новая тактика охоты, а я как безмозглый мотылек сам лечу на огонек.

И самое интересное на улице ни одной живой души. Понятное дело, что сейчас разгар рабочего дня, и я бы тоже сидел в своем кабинете в отделе или за рулем «Волги», но на меня по случаю успешного раскрытия дел наградили двумя дополнительными выходными, чтобы я выспался, пришел в себя, да сил набрался. После всех событий требовалось пройти ускоренное физическое и эмоциональное восстановление, и я утром отправился в магазин за свежим пивом. И тут такая встреча.

Из двора появилась молодая парочка: девушка с детской коляской красного цвета, и молодой человек в джинсах, с пышными волосами и густыми усами. Они шли, весело о чем-то разговаривая, прямо на идриса, и не видели его.

Я хотел закричать, чтобы предупредить их, но словно голос потерял. Я мог издавать только странные хрипы, похожие на сухой кашель астматика. Вот он реальный кошмар наяву. Сейчас идрис разорвет их на части, младенца не пожалеет. Но девушка вкатила коляску в идриса, и сами они прошли сквозь него. Идрис как дрожал в приступе атаки, так и дрожал. Мало того, что он оказался бесплотным, так они его еще к тому же не видели.

Я опустил пистолет в карман куртки и аккуратно снял с предохранителя. Неуверенным шагом, напряжение от неожиданной встречи меня еще не отпустило, я подошел к идрису. Эта страшная смертоносная тварь была всего лишь проекцией, которую откуда-то транслировали, при чем по всей видимости прямо мне в мозг.

Тень выглянул из своего укрытия, увидел идриса и тут же нырнул назад в безопасное укрытие. С этим соседством надо тоже что-то решать. Он уже попытался перехватить управление во время моей слабости, значит повторит этот фокус снова. Я не мог этого допустить. Но сейчас мне надо разобраться с идрисом.

Я подошел на опасное расстояние, протянул руку, и она прошла сквозь идриса. Я сделал несколько шагов вперед и тоже прошел сквозь него.

Я осмотрелся по сторонам. Где-то рядом должен был находиться оператор наведения или автоматическая система трансляции. Но с первого взгляда я ничего подобного не увидел. Никого подозрительного вокруг не было. Конечно, можно было предположить, что трансляция идет с большого расстояния, но это казалось маловероятным. Слишком точное наведение, к тому же прицельно на мой разум.

Я задрал голову и посмотрел на небо. Я долго всматривался в хмурое серое ленинградское небо, пока не увидел серый летающий объект. Если не приглядываться, то можно было принять его за одинокую птицу, но он не был птицей. Это была искусственная леталка, с которой неизвестный недоброжелатель облучал меня.

Я хотел было достать пистолет, прицелиться и сбить эту леталку. Только открывать стрельбу по небу посреди рабочего дня это в лучшем случае дождаться наряда милиции и уехать в дурку, лечить расстроенное сознание. Мало кто поверить в видимого только мне идриса, в перенос сознания из иномирья в советскую реальность. Так что я решил не обращать на идриса внимания и продолжить свой путь. В конце концов пиво себя не купит и не выпьет.

Я дошел до магазина, взял шесть бутылок «Жигулевского», две вяленные воблы и пошехонского сыра. По дороге к дому я размышлял над тем, кто организовал мне трансляцию этого идриса, и чтобы это вообще обозначало. Идрис неспешно двигался вслед за мной, соблюдая почтительную дистанцию в несколько метров. Значит и леталка парила у меня над головой.

Я все-таки решил, что обязательно пристрелю ее. Только зайду в какое-нибудь уютное безлюдное место, и там завалю тварь летающую. Не хватало мне еще, чтобы идрис меня теперь вечно преследовал, пускай и не настоящий, а транслируемый. Ложишься спать, просыпаешься в три ночи, а у тебя в комнате идрис возле окна раскачивается в предвкушении атаки.

Я вошел в парадную, поднялся на свой этаж, открыл дверь и аккуратно прошел к себе, стараясь не греметь бутылками. Мало ли что там соседи себе удумают. Конечно, с человеком в погонах связываться не будут, но ворчать и перемывать косточки вполне себе пожалуйста.

Я заперся у себя в комнате, выставил бутылки на стол и сел на диван.

Появление идриса в моей голове в первую очередь означало, что в этом мире есть кто-то еще с моей далекой космической Родины. Второе, этот кто-то сюда попал с современными технологиями и использовал их. Значит, это не мой путь врастания в эту реальность. Пришелец прибыл в своем реальном физическом теле. Получается, если я его найду, то смогу отсюда улететь назад на Родину. Только вот хочу ли я этого, вот в чем вопрос. Этого я еще пока не понял, как не понял и то, какие цели преследует мой сородич и зачем решил попугать меня виртуальным идрисом.

Вопросов море, как бы в них не утонуть.

Я дотянулся до стола, взял бутылку пива и нож, которым аккуратно откупорил бутылку. Я сделал первый глоток и увидел замершего в прыжке возле окна идриса. Вот же тварь этот пришелец, пива попить спокойно не дает. И зачем ему сдалось меня запугивать? Что он вообще от меня хочет?

— Слышь ты, родственник, — сказал я голосом приятеля-забулдыги Афони. — Хочешь встретиться, поговорить, давай приходи в гости. Я открыт к общению. Если принимаешь приглашение, убирай тварь эту.

Идрис продолжал стоять, как будто меня не услышал.

Я даже подумал, что пришелец проигнорировал мое приглашение и будет запугивать меня до конца, но тут изображение идриса задрожало и пропало.

Пришелец принял приглашение. Интересно, чем все это обернется.

Жить становилось все веселее и веселее. Я уже и не говорю, что впереди меня ждала новая интересная работа в особой следственной группе в Главке.

От автора

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пришелец в СССР