Принц и его Тень

Принц и его Тень

Принц Филипп, юный правитель Релингена, так и не решивший пока, называться ему Валуа или сразу Габсбургом, покинул Бар-сюр-Орнен в смешанных чувствах. Нельзя сказать, будто месяц, проведенный вместе с бабушкой, дали ему больше, чем годы учебы в Лоше, однако юноша осознавал, что сейчас он куда более готов управлять Релингеном, чем год назад. Будучи не по годам смышленым, Филипп понимал, что вряд ли когда-либо еще сможет на целый месяц задержаться в Барруа. А, вполне возможно, это «когда-нибудь» превратиться в холодное «никогда».

Мысль об этом тревожила и навевала легкую грусть. Однако осознание того, что отныне он полноправный правитель пусть небольшого, но самостоятельного государства, уже совсем взрослый и самостоятельный, пьянило и кружило голову. Правда, не настолько, чтобы забывать последние наставления принцессы Блуасской: «Главное — не ставить кого-либо из друзей или родственников выше остальных и не приближать их слишком близко. У государей нет друзей, а есть лишь подданные. Вы очень молоды, Филипп, вы будете грустить по дому, и естественно, что у вас появиться искушение разделить эту грусть с кем-то, кто будет достаточно любезен и умен, чтобы завоевать ваше сердце».

Филипп Релинген вполне понимал, что имеет в виду бабушка: граф де Бретей — ближайший друг его отца и, если верить принцессе Блуасской, тяжкий крест его семьи одновременно. Человек, променявший дружбу и родственные узы на возможность стоять у стремени дядюшки Франсуа, свежеиспеченного монарха. Юноша не роптал на судьбу, сделавшую его взрослым за каких-то несколько месяцев, но то, что эту судьбу в числе прочих проводников госпожи Фортуны, звали «Александр де Бретей», вызывало у юного принца легкое раздражение.

Принцесса Блуасская стояла на крепостной стене, пока кортеж не скрылся из виду, и думала, что прошло уже больше двадцати лет, как она вот так же провожала из дома единственного сына, и ничего не изменилось. Впереди была такая же неизвестность, и помоги Всевышний ее близким не утонуть в бурном потоке политических интриг, с легкостью разрушающих судьбы, троны и государства…

К счастью, Филипп был слишком юн, чтобы разделять тревоги бабушки — и потому он всего лишь грустил из-за разлуки и радовался новой жизни.

Принцесса Блуасская вернулась в свои покои. Сын отправил ей внука, сопроводив того довольно сумбурным письмом, в котором просил мать предупредить в Филиппе проявления слабости и упаси Боже в память о нём злоупотреблять в своем правлении справедливостью и благородством.

Мишель, как всегда, ошибался. Да, Филипп действительно считал, что должен быть справедливым и благородным государем, заботящимся о своих подданных, но достигать своих целей он намеревался железной волей и железной рукой.

Хоть бы мальчик не был таким идеальным… А, главное, чтобы не встретил на пути своего «шевалье де Бретея».

Молитвы принцессы Блуасской были услышаны.

Въезд юного принца в Релинген сопровождался тем, чем обычно сопровождается появление любимого правителя. Истосковавшиеся по истинному государю селяне и горожане кидали под ноги лошадям охапки цветов, несли навстречу юному принцу все, чем богаты ремесленные цеха. Юные девушки, наряженные в лучшие одежды, пели радостные песни и водили хороводы вокруг праздничной кавалькады.

Первые проявления искренней радости поданных радовали Филиппа, однако, когда славословия и подношения повторялись вновь и вновь, в шестой деревне и третьем городе, его высочество решил, что с него хватит. Карл вполне разделял чувства молодого господина, тем более прекрасно знал и другой Релинген. Не парадный, приукрашенный и заваленный цветами, но невежественный, нищий, разбойный, питающийся темными страстями и суевериями. Чем быстрее юный правитель примет страну под свою руку и узнает, что не все в его княжестве так благостно и благополучно, тем лучше. А, значит, надо быстрее закончить с церемониями и заняться делом. Ночевка же в каждой встречной деревушке этому явно не способствовала. Так что, пока релингенские дворяне и почтенные горожане досматривали последние сны, Филипп Релинген и Карл Кюнеберг отправились в путь.

К полудню Карл скомандовал привал. Филипп искренне радовался будущему удивлению сопровождающих, потерявших принца, но командир его отряда не разделял веселого настроения юноши. Карл мрачно размышлял о том, что его мысли о темной стороне Релингена сбываются как-то уж слишком быстро. Его высочество и его люди не заметили двух заброшенных деревушек, где Карл намеревался дать отдых людям и лошадям. Хвала Всевышнему, третья деревня на их пути не выглядела заброшенной — над домами вились дымы, лаяли собаки, орали петухи, а у речной запруды им встретилось небольшое стадо овец.

Несмотря на идиллический вид, деревня оказалась внезапно и странно безлюдной. Никто не бежал навстречу кавалькаде, не было девушек с цветами и добрых поселян с хлебами в руках и гусями в корзинах. Не было даже босоногих мальчишек, уж точно никогда не упускающих возможность поглазеть на нарядных всадников, попутно получив пару мелких монет. Карл уже вообразил было, что жители деревни стали жертвой заразы и надо скорее убираться из проклятого края, но вовремя сообразил, что не видел на въезде в деревню чумного камня или иного страшного предупреждения. Да и безмятежный вид пастушка на краю деревни развеял мимолетные сомнения.

Жители нашлись на центральной площади. Филипп Релинген досадливо подумал было, что в деревне каким-то образом прознали о приближении государя, и их вновь встретят цветы, дары и хороводы. Однако добрые поселяне собрались на площади не ради своего правителя.

Несколько мгновений понадобилось Филиппу, чтобы понять зловещий смысл собрания. Высокий костер и столб не оставляли сомнений, в том, что должно было произойти на площади.

Филипп нахмурился и тронул коня. Вершить правосудие, не одобренное государем, при наличии и в присутствии этого самого государя, было верхом дерзости. Если бы такое произошло до того, как правитель княжества ступил на землю Релингена — это было бы простительно. Но такого дерзкого посягательства на свои привилегии молодой человек стерпеть не мог.

Карл понял своего господина без слов. Когда толпа опустилась перед юным принцем на колени, пришел черед выяснить, что же все-таки случилось. Заплетающимся то ли от страха, то ли от почтения голосом староста сообщил, что добрые подданные его высочества собрались здесь, чтобы лично наблюдать, как будет совершаться правосудие в отношении колдуна, виновного в недороде, падеже скота, а также в том, что у старостовой дочки аккурат накануне свадьбы перекосило лицо.

Филипп, будучи не только добрым католиком, но и весьма образованным человеком, к тому же сыном своего отца, не верил в ведьм и колдунов. Нет, конечно, он не раз встречался с тем, что того или иного человека обвиняли в попытках навести чары или сотворить еще что-то подобное, но во всех известных ему случая это было не более чем поводом отправить человека на эшафот, не затрудняя себя какими либо объяснениями для простонародья.

Увидев «колдуна», принц тем более пришел в замешательство. Виновником «страшных преступлений» оказался мальчишка, примерно одним с ним лет. Невообразимо грязный, еле державшийся на ногах — признание далось всем заинтересованным сторонам явно нелегко. Ярко-рыжие волосы и блестящие синие глаза, казалось, принадлежали другому человеку.

— Он рыжий, — тихо проговорил Карл.

Филипп недоуменно взглянул на офицера.

— Сельские недоумки считают, что это знак колдуна, — со вздохом добавил верный дворянин.

Филипп молчал. Павшая от старости корова, холодная весна и простудившая зуб дочка старосты никаким образом не могли быть результатом каких-либо зловредных действий человека. А для Князя Тьмы это было слишком мелко.

— Я сам разберусь в этом деле, — Филипп осознавал, что рано или поздно ему придется заниматься делами правосудия, и это было не самой приятной стороной правления. Но начать жизнь в Релингене с публичной казни он посчитал дурным знаком. Тем более, казнить человека по такому вздорному обвинению…

Женщина с черным от горя лицом бросилась под копыта. Филипп удержал коня.

— Пусть его испытают водой, мой господин, пусть его бросят в воду!

Филипп молчал несколько мгновений, потом кивнул.

Да, женщина появилась кстати. Лишать парня жизни не хотелось, но и доказывать что-то здесь и сейчас этим темным людям тоже было сложно и не с руки. А так — мальчишка будет избавлен от мучений, его мать от страданий, и он приобретет репутацию справедливого государя.

Мальчишка не сопротивлялся. Он дрожал, но не плакал. Его ждала легкая смерть и христианское погребение, а семью — очищение от подозрений и позора. Это было справедливо и милостиво. Мальчишка был благодарен принцу. Он молча рухнул в воду и камнем пошел ко дну.

И все-таки мой принц еще очень юн, с сожалением подумал Карл, когда услышал:

— Довольно, он тонет, испытание пройдено, вытаскивайте!

Женщина подползла на коленях к лежащему в беспамятстве утопленнику. Она не смела прикасаться к своему сыну, а только смотрела на него, как будто не могла поверить в случившееся.

Карл поднес к лицу мальчишки латную рукавицу — слабое дыхание показало, что смертник еще жив.

— Но преступник признался, — неожиданно вылез вперед староста. Он уже подсчитал, какую долю от имущества семьи рыжего поступит в его доход — и тут такая неприятность.

Карл вздохнул и поднял руку. Кажется, пришло время преподать всем урок, как должно вести себя в присутствии принца. Филипп не стал вмешиваться и останавливать своих людей. Хорошо его правосудие или дурно, но никто не смеет перечить его воле. Легкий ропот, сопровождавший слова старосты, мгновенно стих, и толпа вновь опустилась на колени.

«Скажи Всевышнему о своих желаниях…» — подумал юноша. Однако слово прозвучало, и он должен дать ответ.

Филипп заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я обращусь за разъяснением в церковный суд. Если преступник оскорбил церковное право ложным доносом, ему будет назначено покаяние в монастыре строгого устава.

Благодарственные крики, славословия и исполненный бесконечной благодарности взор несчастной матери — вот и все, что запомнил юный принц Релинген, не дав себе труда узнать название злосчастной деревни.

Мальчишка пролежал в бреду два дня и две ночи. В беспамятстве он то звал матушку, то твердил о своей невиновности, то умолял задушить его перед костром.

— Если выживет, вам придется отправить его в Лош или в Барруа, мой принц, — Карл только головой покачал в ответ на желание Филиппа взять найденыша в услужение. — Цвет волос вы никуда не денете, еще и сами попадете под глупый навет.

Филипп вздохнул. Карл был прав, несомненно и явно прав. Но вот так расставаться с человеком, которому спас жизнь, ужасно не хотелось.

А на третий день случилось чудо. Во-первых, спасенный пришел в себя. Во-вторых, рыжий цвет волос в одночасье сменился на снежно-белый.

И то и другое Филипп посчитал за добрый знак свыше и с чистой совестью поручил юношу заботам Карла. Поручил и забыл. Слишком много дел набралось в Релингене, слишком много забот пало на его плечи. И когда спустя три месяца Карл привел в его кабинет высокого и статного молодого человека, даже не понял сначала, кто это.

«Это Лео», — Карл представил своего ученика, но, смерть Христова, Филипп не смог припомнить среди своих людей пажа с таким именем. И только увидев седые волосы, рассыпавшиеся по плечам юноши, махнувшего беретом прямо у его колен, вспомнил свой въезд в Релинген.

Детей у Карла не было. По крайней мере, таких, о которых ему было бы известно. Дети ее высочества были его сеньорами. Лео же стал для офицера и учеником, и воспитанником. И потому как только молодой человек оправился от болезни, Карл, следуя привычкам, почерпнутым от принца Георга, проэкзаменовал спасенного и нашёл, что его таланты, несомненно, должен служить спасшему Лео принцу. А юноша, благодарный принцу до того, что без раздумий отдал бы за Филиппа Релингена жизнь, занимался до изнеможения, и придирчивый Карл скоро смог представить дело рук своих господину. Заодно Карл выяснил, что родители Людвига Леопольда не были ни крестьянами, ни горожанами, а происходили из старинного рода рыцарей-слуг, потерявших в ходе усобиц и болезней семью своего господина и пришедших к крестьянскому труду.

Так что Лео вполне имел право по воле принца носить шпагу и военный колет и следовать всюду за Филиппом Релингеном. Тем более, что, разбогатев, отец Лео отправил того в Кельнский университет.

Лео не знал другой доблести, кроме бесконечной верности своему сеньору, а пройдя через пытки и смерть, довольно равнодушно относился к ценности жизни, равно своей и чужой. Если бы не пытливый ум и природная сообразительность, он, возможно, и стал бы простым орудием в руках молодого правителя Релингена. Но свободно владея латынью и греческим, трудно оставаться всего лишь шпагой или стилетом. Так Лео не стал ни другом принца, ни слугой, а сделался его тенью. Тенью ненавязчивой, способной поддержать разговор, выслушать, почтительно дать совет, а при необходимости решить проблему ударом кинжала или военным рейдом. А еще Лео никогда не улыбался и не смеялся на людях. Только Филипп знал, что его Тень прекрасно умеет это делать, но одарять чужих своими чувствами Лео считал ниже своего достоинства. Принцесса Блуасская могла быть довольной. Лео успешно осваивал все премудрости управления, ратного дела и даже читал книги из разных областей знаний — только бы принести больше пользы своему принцу, и при этом никаким образом не покушался на право дружить с Филиппом Релингеном.

…Двое молодых людей, чья экипировка контрастировала со скромным одеянием, смотрели сверху на маленькую деревушку, притаившуюся среди холмов. Каменная церковь, ухоженные поля, стада овец, крепкий мост, перекинувшийся через небольшую речку — все дышало покоем и говорило о достатке. Деревья ещё не оделись листвой, воздух был прозрачен и свеж, но весеннее солнце грело жарко.

— О чем ты думаешь?

Юноша со снежно-белыми волосами пожал плечами:

— Здесь красиво и тихо. Хорошее место, чтобы встретить старость, ваше высочество.

Филипп Релинген усмехнулся. Род занятий Лео предполагал что угодно, кроме смерти от старости, но его Тень умела шутить и знала, когда шутки уместны.

— И тебе не хочется спалить здесь все дотла?

Лео вдохнул настоянный на луговых травах воздух.

— Как я могу покушаться на ваше достояние, мой господин?

Филипп не был мстителен — государи не мстят. Но его Тень до сих пор ежилась при виде огня и воды и мучилась ночными кошмарами. Тень много сделала для него. И теперь настало время благодарности.

— Я дарю тебе все это, — Филипп обвел рукой деревню, стада, пашни, даже реку с мостиком. Все это, и жизни тех, кто здесь живет.

Лео еще раз вздохнул. Прошлая жизнь, прошлые страдания, прошлые отношения — все осталось в прошлом. Все-таки его принц читает слишком много испанских романов… или французских… или — тьфу на них! — литвинских...

— Я благодарю моего господина за щедрый дар, но, право слово, обижаться на этих крестьян, все равно, что досадовать на бегущее стадо овец. Отвечают ли овцы за то, что кто-то встал перед несущимся стадом? — Лео подумал, что высказался достаточно красиво и витиевато, чтобы это понравилось Филиппу. И оказался прав.

— Пожалуй, я соглашусь с тобой, друг мой, — довольно кивнул Филипп. Лео не обольщался обращением — принц Релинген давно называл его этим словом, всего лишь выделяя среди остальных, как первого из своих слуг, — но я не отказываюсь от своих слов и рад сделать тебе подарок.

Правильно было спешиться и с почтительным поклоном благодарить принца, но Филипп жестом остановил свою Тень, так что Лео смог всего лишь наклониться к шее лошади.

Кажется, пришло время по-настоящему обременить принца своей просьбой.

— Мой господин, одна женщина в этой деревне была добра ко мне, и я почтительно прошу разрешить ей удалиться в монастырь.

Лео еще раз сделал попытку спешиться, и вновь Филипп остановил его. Все-таки бабушка была права — иметь Тень куда полезнее и лучше, чем отягощать себя друзьями. В конце концов, у него и так довольно близких родственников.

— Конечно, я дам разрешение, — размеренно и спокойно, как будто, не хотел только что спалить деревушку дотла, отозвался Филипп. — Вы сами хотите передать мою волю этой женщине? — добавил он.

Лео вскинул голову.

— Никто в этом мире не сделал для меня больше, чем вы, мой господин. Что касается той женщины, ваше участие в ее судьбе — уже высшая награда, и я поеду к ней, только если вы прикажете мне это сделать.

Филипп улыбнулся. Лео был умен, умен и предан. Все-таки благородные поступки и защита слабых — это очень и очень правильно.

— Похвально, что вы так заботитесь о своей кормилице, мой друг, но вы правы — посылать дворянина у меня на службе к крестьянке, пусть и хорошего происхождения, несправедливо по отношению к такому человеку…

…Не старая еще статная монахиня оглядела просторную светлую келью, вынула из походного сундучка свои немногие вещи — два подсвечника, деревянную плошку и чашку, потертый детский башмачок. С удивлением обнаружила на узком ложе туго набитый деньгами кошелек. Ни вышивки, ни метки. Обернулась, чтобы отдать чужое богатство приведшей ее юной труднице. Та замахала руками и замотала головой: «Это ваше, матушка».

Монахиня еще раз огляделась. Гобелен со сценами жития святых над кроватью, коврик, толстая связка свечей, станок для вышивания, ящик с шелковыми, золотыми и серебряными нитями и бисером, сундук доверху набитый одеждой, обувью, зимними вещами и серебряной посудой. Трудница в услужении. Такое могло бы принадлежать знатной даме или, на худой конец, богатой купеческой вдове, но не скромной вязальщице.

Женщина подумала, что, возможно, произошла ошибка, и надо будет непременно поговорить об этом с матерью-настоятельницей. А деньги… Деньги нужно будет отдать. Тем, кому эти деньги нужнее, чем ей. Всевышний не раз являл ей свою милость, и, главное, она могла молиться за своего сына и ходить среди людей, не прячась по темным закоулкам.

Монахиня вытряхнула монеты. Одна монета застряла на дне кошелька, и монахиня потянула ее из узкого мешочка. Кроме монеты в кошелке лежало еще что-то, завернутое в грязный кусочек небеленого полотна. Перевязанный ниткой седой локон. И буква «L» на холсте. Несчастная мать, получившая, наконец, весточку от своего сына, опустилась, почти упала на колени перед распятием. Милость Всевышнего не знает границ — слова благодарственной молитвы полились с ее уст и слезы хлынули из глаз…

Все когда-нибудь заканчивается. Прочитав все известные ей молитвы и выплакав, наконец, давно сдерживаемые слезы, монахиня еще раз пересчитала монеты.

Ее келья была роскошна, подаренная одежда выглядела добротно и богато, сам монастырь не казался на первый взгляд сильно нуждающимся. Однако роскошь и богатство ее жилища, крепость монастырских стен могли обмануть кого угодно, но не принявшую недавно постриг насельницу. Изнуренный вид монахинь, с утра до ночи вынужденных трудиться на огородах и службах ввиду отсутствия трудников, оборванные и вечно голодные дети, каждое утро приходившие к монастырским воротам в надежде получить кусочек хлеба, преждевременно постаревшие женщины из окрестных селений и их угрюмые мужья — все носило черты упадка некогда богатого монастырского хозяйства.

Монахиня поняла, о чем она станет говорить с матушкой настоятельницей.

Не зря поколения ее предков верно служили управляющими крепкого баронского поместья. Лишь бы Всевышний дал ей здоровье и силы отблагодарить Его за милость, принеся в этот край достаток и процветание.

Благие намерения не всегда приводят к дурным последствиям, а чаще всего, подкрепленные волей и достаточными средствами, и плоды дают благие. И потому уже к Рождеству матушка Доротея смогла, наконец, воспользоваться подарком неизвестного благодетеля.

Хотя, конечно, ее вышивальный набор был верхом расточительства. Жаль, мать настоятельница не разделяла сожалений монахини и на все лады расхваливала неизвестного дарителя, каждый месяц присылавшего такие щедрые подарки.

Матушка Доротея с кротким вздохом натянула на станок неоконченную вышивку.

Ну, как убедить настоятельницу уделять больше внимания вязанию, а не вышивке?

Бесспорно, вышивка — это красиво, да роскошные подарки высокопоставленным прелатам и мирским владыкам привлекают внимание к монастырю. Да и сама она, скользя вернувшими себе гибкость пальцами по шелку и бархату, понимала, что ничто не дарит ей такого удовольствия, как возможность воплощать в вышивках яркие цветы, спелые плоды и диковинных животных. Однако грешно получать удовольствие, ввиду стольких дел. К тому же продажа на ярмарке носков, варежек и шапок, а также узорчатых платков самой тонкой вязки не только приносит доход, но и привлекает к стенам монастыря новых поселян. Шерсти становится все больше, ее нужно кому-то обрабатывать, нужны новые пастухи, стригали, пряхи и вязальщики.

При мысли о ярмарке на душе матушки Доротеи потеплело. Ведь именно она убедила настоятельницу завезти со своей бывшей родины овец и коз, усадить местных вечно голодных женщин и детей за пряжу, а мужчин за вязание. И вот, всего год прошел, а у стен монастыря уже открылся известный на всю округу шерстяной торг. А уж в будущем году гостей непременно станет больше. Стада овец и коз на изумрудных холмах окончательно умиротворили монахиню, и она, наконец, начала размечать новый рисунок. Вот если бы ей удалось еще одно смелое мечтание…

Мать настоятельница в то же самое время также с удовольствием оглядывала монастырские угодья. Труды матушки Доротеи, несомненно, улучшили состояние монастырских дел. Уход за ягнятами и козлятами намного больше способствовал смирению плоти у молодых послушниц и монахинь, нежели непрерывные бдения, а возможность каждый день есть мясную похлебку привлекала новых монастырских стражников. Конечно, лишних денег на содержание стражи у матушки настоятельницы не было, так что профессиональных солдат среди монастырских стражников было всего ничего. Однако для поддержания порядка в окрестностях монастыря вполне хватало крепких сельских парней, которые за возможность каждый день есть досыта и не думать об одежде и крыше над головой готовы были махать дубинками от рассвета до заката, усмиряя буйные головы. Для разбойников посерьезнее на заднем дворе жили огромные псы, готовые защищать как овец и коз, так и других насельников обители от незваных гостей.

И все-таки матушка Доротея при всех ее талантах не могла понять самые простые вещи, — с грустью подумала настоятельница. Взять, к примеру, эту вышивку, брошенную на середине французской графиней. Что монастырь преподнесет в дар его преосвященству князю-архиепископу, когда его светлость посетит монастырь? А ведь на встречу с дядюшкой непременно пожалует молодой правитель Релингена. И не один, а вместе с молодыми дворянами из своей свиты. И на торжественное богослужение тогда уж точно явятся все окрестные юнкеры со своими дочками на выданье. А еще купцы, ремесленники и богатые крестьяне в надежде продать свои товары подороже. Об их ярмарке узнают в самых дальних краях княжества. Да и благородных воспитанниц должно прибавиться.

Но ведь не будешь дарить принцу или епископу чулки или варежки? А молодые дворяне и юные барышни… Что они будут покупать — вышитые платки, галуны, кошельки и перчатки или вязаные шарфы и шапки?

Нет, матушка Доротея, несомненно, хорошо умела вести хозяйство, но совершенно не могла мыслить дальше монастырских врат. Впрочем, разве не для грандиозных замыслов Всевышний поставил ее на эту должность? Решено, надо будет усадить всех девушек, способных держать в руках иголку, за вышивку и дать матушке Доротее послушание — следить за вышивальщицами.

Разметив рисунок, матушка Доротея по-доброму позавидовала мастерству неизвестной трудницы и уже с удовольствием сделала первый стежок, не догадывалась, какие тучи сгущаются над ее головой.

Матушка Альбертина могла быть довольна собой. Не зря она отослала вышитые покровы князю-архиепископу. Владыка Меца лично решил посетить их скромную обитель. Естественно, с разрешения и в сопровождении молодого правителя Релингена.

Нарядные шатры у стен монастыря, нарядные фрау и фройляйн, их отцы, озабоченные приглашением «любимого племянника» или «сына старинного друга» пропустить чарочку-другую, купцы и ремесленники, наперебой предлагающие молодом людям лучшие товары, ярмарочные развлечения для менее взыскательной публики — все это грело сердце и душу матери настоятельницы. Читая про себя бесконечные «Pater Noster», она даже закрыла глаза на собачьи бои, твердо запретив, однако, проводить это ужасное действо в виду монастырских стен. Тем более что монастырские стражники, украсившие себя по случаю праздника одинаковыми вышитыми кушаками с символами спасения, на корню пресекали выходки загулявших повес и заазартившихся зрителей.

Даже в своих самых смелых мечтах матушка Альбертина не могла вообразить, что ее ярмарка будет столь популярна, а релингенский двор задержится здесь на несколько дней.

Однако если бы матушка Альбертина могла узнать мысли Филиппа Релингена, она бы весьма удивилась. Молодой принц сразу решил, что в этом благословенном месте стоит задержаться по крайней мере на несколько дней. Во-первых, хотя Филипп и не показывал свои чувства на людях, он не был мизантропом и искренне радовался, когда его верные подданные могли радоваться и веселиться. Тем более, когда празднества не стоили казне ни гроша. Во-вторых, ему было очень любопытно, как обычный монастырь за такой малый срок сумел прийти к достатку и процветанию — для него, как правителя, это было намного более интересно, чем возможность от души потанцевать и от сердца помолиться.

К тому же можно было приглядеться к здешним девицам. Филипп был твердо намерен рано или поздно — лучше рано, конечно — подыскать своей Тени достойную жену. Его отец, при всей сыновьей почтительности к нему, на взгляд Филиппа не был достаточно внимателен к верным ему людям. Те, кто верно служат, достойны всяческих наград, в том числе и жены с хорошим приданым, и будущих детей, которых уже без всяких сомнений можно будет принять на службу ко двору. Однако связывать семейными узами свою Тень со сколь-нибудь влиятельным семейством было бы опрометчиво. Жажда власти, даже эфемерная, могла свернуть с пути истинного даже самого верного человека — так зачем подвергать ненужному искушению своего ближнего, тем более такого преданного как Лео. Нет, конечно, его Тени нужна была юная фрау из хорошей, но не очень знатной семьи, желательно без большого количества родственников, с хорошим приданым, милым личиком, веселым нравом и хозяйственной натурой. Очевидно, что найти все эти достоинства это в одной особе было весьма затруднительно, но молодой правитель Релингена не боялся трудностей.

Торжественная месса, проводимая князем-архиепископом, должна была стать вершиной торжеств. А поднесенные почтенному прелату и юному принцу после ее окончания расшитые шелком и золотом покровы были достойным завершением праздника Веры.

Оглядев доставшийся ему подарок, Филипп Релинген удивленно хмыкнул и попросил представить ему вышивальщицу. Настоятельница поспешно подозвала матушку Доротею — принцу явно понравился подарок и, несомненно, их монастырь ждет щедрое подношение.

Но если матушка Альбертина ожидала обычных для таких случаев слов благодарности и обещания вклада, она ошиблась.

— Вы сами выбирали рисунок для вышивки, матушка? — мягко спросил молодой принц, не желая испугать монахиню и тем самым лишить себя возможности утолить любопытство.

Лео, оглядывавшийся до этого все время по сторонам в поисках возможной угрозы для жизни своего господина, наконец-то соизволил взглянуть на то, что оказалось у него прямо под носом. И понял причину такого внимания принца. Мало что могло удивить правителя Релингена, но вышитый в захолустном монастыре плененный единорог — сумел. Ни матушка Альбертина, по слухам, правящая монастырем едва ли с момента конфирмации, ни тем более эта матушка Доротея — явно не знатная дама, никогда бы сами не выбрали такую вышивку в подарок принцу, если бы знали ее тайный смысл.

Матушка Альбертина усиленно пыталась намекнуть матушке Доротеи признать авторство чудесной вышивки, но вышивальщица не собиралась присваивать чужие заслуги.

— Прошу простить меня, мой господин, но я лишь закончила работу одной знатной дамы, некогда искавшей убежище в нашем монастыре.

Матушка Альбертина гневно нахмурилась. Дуреха-простолюдинка все испортила — теперь прощай надежда на милость принца и новые доходы.

— А знаете ли вы, что на вашем подарке изображена аллегория счастливого брака?

Филипп был доволен, что монахиня не солгала — никто, знающий язык символов и аллегорий, не посмел бы поднести такой подарок, иначе как на свадьбу. Монахини, несомненно, имели право указывать земным правителям, но обычно это были монастыри, под началом достаточно близких родственниц вразумляемых.

Матушка Доротея сперва покраснела, потом побледнела. Настоятельница прижала руки к груди, стараясь унять бешено колотящееся сердце. В повисшей тишине было слышно только жужжание пчел, да стрекотание кузнечиков.

Но Филипп не собирался ни сердиться на монахинь, ни смущать их верх меры. Что взять с невинных женщин, желавших как можно лучше угодить своему повелителю! Да, кстати, и о подарке для матушки можно было больше не ломать голову — он точно помнил, что последней вышивки из «Охоты на единорога» в лошском замке не было.

— Думаю, ее высочество, моя матушка будет рада вашей работе — у нее как раз не хватает этой вышивки, — милостиво произнес правитель Релингена, — и раз вы сумели угодить вашему принцу, будет справедливым и мне внести дар вашему монастырю.

— Мы могли бы делать здесь отличное сукно, — матушка Доротея и сама не поняла, как святотатственные слова сорвались с ее губ — виной, несомненно, было недавнее переживание, невольно выдавшее ее сокровенные мысли.

Возмущенный ропот пронесся по толпе, а Филипп вновь озадаченно хмыкнул. Расценив это как призыв к тишине, окружающие благоразумно замолчали. Матушка Альбертина подумала, что сейчас лишится чувств. Правитель Релингена, ожидавший просьбы дать золота и серебра для украшения статуй святой Девы и святых, задумался.

Видимо, эта матушка Доротея и была тем добрым ангелом, поспособствовавшим здешнему процветанию.

Филипп развеселился. Золочение и серебрение статуй дело, несомненно, благое, но суконное производство больше отвечает интересам Релингена, а в особенности его армии. Матушка, а более того бабушка явно показали, на что способна рачительная хозяйка.

— Я подумаю, как это устроить, — тем же милостивым тоном отозвался принц, — и все-таки хочу сделать вам подарок. — Филипп снял с пояса вязку кипарисовых бусин, перемежающихся жемчугом: — Эти четки освятил Его Святейшество.

Подобных святых предметов у правителя Релингена было довольно много — матушка некогда собрала целый реликварий ему в дорогу, однако для релингенского монастыря это был не просто ценный дар, но невероятное подношение.

Погруженный в свои мысли, идеи и размышления молодой принц не заметил, как услышав голос монахини, его Тень сперва замерла, а потом впилась взором в лицо женщины, почти полностью скрытое монашеским убором.

Пока Филипп раздумывал, каким образом передать монахине четки, не нарушив приличий, Лео с почтительным поклоном принял из рук своего господина драгоценный дар, благоговейно прислонил его ко лбу, и, намотав на руку плащ, с таким же поклоном, не поднимая взора на монастырскую насельницу, передал четки монахине. Обсуждать, осуждать или размышлять над правильностью или неправильностью поступка Тени его высочества желающих среди присутствующих не было, да и монахиня уж точно годилась молодому человеку в матери.

Матушка Доротея с трудом не поддалась искушению коснуться седых волос дворянина из свиты принца, а тот все-таки не удержался, чтобы не поднять взгляд. И, испугавшись своего порыва, тотчас перевел взор, заставив покраснеть монастырскую воспитанницу, подносившую вышивку.

Хотя вечером мать настоятельница высказала матушке Доротее все, что думает о ее поведении, но уже к заутрене сменила гнев на милость. Больше беспокойства вызвала юная Ангелика, которая хоть и краснела, но бесконечно расспрашивала матушку Доротею, отчего дворянин из свиты принца так внимательно на нее смотрел.

Матушка Доротея не могла, да даже если бы и могла, не хотела никому говорить, кому в действительности предназначался знакомый взгляд синих глаз, так что, ласково попеняв девушке на легкомысленность, заметила, что молодые люди имеют обыкновение заглядываться на миленьких барышень.

Сердце юной фройляйн Ангелики колотилось, голова кружилась, руки леденели, а лицо горело. Она и сама не могла бы сказать, что с ней случилось, но вызванный в спешке доктор не нашел в ее здоровье ничего дурного, распорядившись тем не менее на всякий случай сделать кровопускание.

Поведение Тени давно перестали быть предметом обсуждения в свите правителя Релингена, и все-таки одного человека молодому дворянину удивить удалось. И это был не кто иной, как его высочество. С удивлением передав четки юноше, Филипп с не меньшим удивлением заметил пристальный взгляд молодого человека, обращенный на спутницу пожилой монахини. К счастью для Лео, Филипп и вообразить не мог, на кого так пристально засмотрелась его Тень.

Свершилось, наконец! Его совершенный наперсник хоть в чем-то перестал отличаться от остальных молодых людей, имеющих обыкновение заглядываться на миленьких барышень.

Кажется, Филипп понял, что за знак был ему послан свыше в виде вышивки с плененным единорогом. Отдав нужные распоряжения, молодой правитель Релингена понял, что не зря прожил день.

Если девица отвечает его требованиям хотя бы вполовину, он устроит счастье своей Тени!

Честь и право

Филипп Релинген задумчиво смотрел на причудливые тени, отбрасываемые пламенем камина. За каких-то пару месяцев он настолько привык к постоянному присутствию Лео, что стал воспринимать его действительно как свою тень. И все-таки в этом было что-то неправильное. В положении Лео при нем было что-то не то, что-то тревожащее юного принца. Положение…

Он тотчас после представления дал Лео офицерский патент, приравняв его к другим благородным молодым людям из своей свиты. Имя Лео фон Виссен — также не вызывало никаких вопросов относительно происхождения. Но и Филипп, и Лео знали правду — Лео был представителем древнего рода, однако его род давно утратил дворянские привилегии.

С этим надо было что-то делать.

Филипп был истинным сыном своего отца, без меры гордившимся своим происхождением, но, тем не менее, признающим, что происхождение – это еще не все. Среди самых благородных по происхождению людей встречались отъявленные негодяи, но и на мусорной куче могли произрастать прекрасные цветы. Должен ли смотритель сада оставить дивное растение среди мусора, или он должен аккуратно выкопать его и перенести на достойную его почву?

Филипп не сомневался, что сумеет превратить Релинген в подобие райского сада, но райский сад нуждается в достойных растениях. А если он хочет справиться с Бретеем, то ему, несомненно, понадобится помощь крестного. Испанские гранды, да и простые идальго были помешаны на благородстве крови. Так что даже тени сомнений в благородном происхождении его Тени не должно было возникнуть. Решение пришло почти мгновенно, и Филипп в очередной раз убедился, что его встреча с Лео была божьим знамением.

Карл фон Кюнеберг, наместник княжества и вернейший из подданых Релингенов явился тот час.

Филипп не стал ходить вокруг да около.

— Что вы скажете мне о Лео?

Карл удивился. Вроде бы он достаточно занимался с найденышем, чтобы его принц был чем-то недоволен.

— Мой принц, Лео в чем-то провинился?

Филипп махнул рукой:

— Да нет же, просто все считают его вашим племянником или каким-нибудь другим родственником.

Карл улыбнулся. Филипп захотел протереть глаза.

— Если это вас тревожит, мой государь — не беспокойтесь. Этот молодой человек официально мой воспитанник, и я бы гордился таким племянником. Меня это ничуть не задевает.

Первая часть дела была сделана. Филипп выдохнул и решил перейти к главному.

— Скажи, Карл, а у тебя есть наследники?

Когда это было необходимо, Карл прекрасно умел претворяться слепым, глухим и немым. И даже слегка… хм… туповатым. Но не в этот раз. Он уже понял, к чему клонит его принц, и готов был согласиться с тем, что это было бы наилучшим и для Филиппа, и для Лео, и даже для него. Он мог выдрессировать для принца надежного слугу, готового без раздумий умереть за своего господина. Но как-то сам собой тот стал чем-то большим для юного государя, и Карл не мог не признать, что надежный советник у трона куда нужнее юному государь, чем натасканный волкодав.

— Мой государь, увы, весь мой род выкосила оспа, так что не могу назвать того, кто унаследует мое баронство, — пояснил Карл.

Филипп хмыкнул.

— Тем более, барон. Вы — наместник. Вы должны быть ответственны перед Релингеном. Почему бы вам не усыновить какого-нибудь благородного сироту?

Карл поклонился.

— Мой принц, боюсь, моя служба не даст мне возможности воспитывать ребенка достойно вашей заботы.

Филипп покачал головой.

— Но у меня есть воспитанник, ваше высочество, — продолжил верный дворянин. — Юноша вполне достойный и благородный, если говорить о его поведении.

Филипп поднялся и посмотрел прямо в лицо пожилого барона.

— Но тогда, что же вам мешает усыновить этого юношу, чтобы он достойно продолжил ваш род?

Карл смутился.

— Ваше высочество, этот молодой человек, насколько мне известно, хорошего происхождения, но я не видел его дворянских грамот.

Филипп с облегчением выдохнул.

— И что с того? Подкидыши неизвестно чьих родителей получают благородные имена, а здесь вы говорите о каких-то бумагах… Если бы дворянские грамоты высекали в камне, можно было бы упрекнуть даже ребенка за их утрату. Но можно ли судить дитя, за то, что оно не сохранило пергаментное свидетельство своего происхождения?

Теперь уже выдохнул Карл.

— Ваше высочество, тогда могу я просить поддержать мою просьбу усыновить моего воспитанника Леопольда Лодвейка фон Виссена?

Уже на следующий день принц Релинген с удовольствием рассматривал составленный им лично и утвержденный по всей форме документ, согласно которому Леопольд Лодвейк фон Виссен фон Кюнеберг становился законным и полноправным сыном и наследником барона Карла фон Кюнеберга. Оставалось поставить об это в известность Лео.

К удивлению принца, его верная тень не стала падать на колени с выражением глубочайшей благодарности. Внимательно прочитав документ, Лео с совершенно озадаченным выражением лица вернул бумагу принцу.

— А это… законно?

Филипп решил, что ослышался. Его Лео усомнился в том, что его государь все делает по правилам?!

Если бы заговорила копия греческой статуи, когда-то подаренная ему отцом, Филипп не испытал бы большего удивления.

— Ваше высочество, простите меня, но вы должны быть примером для подданных в соблюдении закона. Я не посмею принять такой знак вашего расположения.

Филлип поборол искушение выругаться — он был очень воспитанным принцем.

— А что незаконного, сударь, можно разглядеть в этой обычной грамоте? — ледяным тоном осведомился он у стоящего перед ним юноши.

Лео побледнел. Он никогда раньше не спорил со своим государем, но здесь было дело принципа.

— Моя мать еще жива, мой принц, и я не откажусь от своего родства, даже ради десяти таких грамот, даже если я рискну навсегда потерять ваше расположение. В мыслях у меня никогда не было хотя бы на день оставить службу у вас для любых родственников, но это родство перед Богом, а не перед людьми.

Филипп не ждал такой пылкой речи от молодого человека, но не мог не признать, что зерно истины в его словах есть. Но не более того. Филипп улыбнулся. Он предвидел такой вопрос, так что ответ не замедлил себя ждать.

— Если ты, Лео, сможешь привести мне женщину по имени Матильда фон Виссен, я подумаю над твоим вопросом, — твердо, но уже не так холодно и резко ответил Филипп.

Лео не мог не признать, что его господин одержал безоговорочную победу в этом юридическом поединке. Матильда фон Виссен умерла для этого мира, приняв постриг.

Таким образом, никаких препятствий между Лео и его дворянской грамотой не стояло. К документу прилагалась фамильная шпага фон Кюнебергов, несколько старомодная и тяжеловатая, но, тем не менее, ясно показавшая, что у древнего рода появился наследник.

Впрочем, удивительным новое положение было только для Лео, потому что большинство релингенских придворных давно смекнуло, что немолодой наместник неспроста приставил на службу к принцу своего племянника.

Прятки и догонялки

Себастьен Мало понравился Тени принца Релингена — молодому барону Кюнебергу — с первого взгляда.

Он так напоминал манерами и речью приемного отца и так не походил на вечно всем недовольного, хмурого и холодного фон Виссена, что Лео тотчас распорядился приготовить для господина полковника лучшие гостевые комнаты в княжеском замке.

Да, его высочество был отчего-то раздражен полученным ранее письмом отца, но, судя по рассказам батюшки, принц Георг был человеком выдающимся, и, значит, размолвка с таким отцом не может длиться долго. Возможно, первый гонец по случайности просто обогнал полковника Мало, привезшего по его словам не только письмо, но и подарки юному принцу по случаю дня рождения. На зимней дороге такое бывает часто. Принц, конечно, был расстроен, получив простую бумагу вместо поздравления, но скорое появление доверенного человека отца Филиппа все ставило на свои места. Да, несомненно, произошло недоразумение, и следовало как можно скорее его разрешить.

Жаль, отец уехал в Мец и не сможет встретиться со старым товарищем…

Филипп приветствовал полковника с приязнью ледяной скульптуры. На внесенные за ним подарки даже не глянул, а протянутое с почтительным поклоном письмо…

Лео и сам не понял, как метнулся за пакетом к камину, сунул руку прямо в горящие угли… С его-то страхами… Да он только недавно вновь стал смотреть на огонь без содрогания! Пришлось ради принца — без каленого железа истины от разных мерзавцев не добиться, а ради своего спасителя Лео и не на такое был готов. Как выяснилось, и самому в огонь сунуться.

Филипп, даром что принц, ничуть не изнежен, и как только успел? Дернул Тень изо всех сил, так что тот едва не упал. Занявшийся манжет прижал рукой в перчатке.

Обошлось! Выпалил яростно:

— Лео, не сметь жизнью рисковать из-за всякого дерьма, — и так же резко, выругавшись грязно, приказал Мало: «Убирайся».

— Вот тебе ответ! Благодари Бога, что мой Лео из-за тебя не пострадал!

И, видимо, столько ярости и гнева было в словах мальчишки, что даже видавшему виды Мало и в голову не пришло пытаться что-то возразить.

К счастью рука молодого капитана не пострадала, зато вот уши изрядно. Проведший два года в университете и не отличавшийся там монашеским поведением Кюнеберг и подумать не мог, что его принц может так витиевато, затейливо и долго ругаться. Вызванный спешно лекарь, нашедший лишь небольшой ожог, наложил повязку с мазью и спешно откланялся — кажется, вид взбешенного Филиппа ему не слишком понравился.

А Филипп взял со стола кувшинчик с вином, кубок, вытряхнул карандаши из серебряного стакана, сам налил вино для них обоих и велел Лео пить, попутно приказав «шкуру спустить» с болванов и растяп, ставящих ему только один стакан для вина.

Да, на обыкновенно сдержанного Филиппа это было совершенно не похоже.

Всегда умеренный в еде и питье и сверх меры почтительный к его высочеству, приемный сын наместника был настолько ошарашен происходящим, что и сидел покорно в присутствии господина, и даже вино пил неразбавленным, и лишь робко заметил, что все-таки послание от его высочества отца…

Филипп оставил кубок, скривился, будто от зубной боли, поднялся, а на попытку Лео встать бросил властно:

— Сиди здесь.

Слова «сиди» и «здесь» были произнесены одинаковым тоном и опровержения и уж тем более протеста не предполагали.

Филипп вернулся из спальни пару минут спустя, ещё раз поморщившись, сунул Лео письмо на бланке с изящной виньеткой. Герб вверху листа и подпись внизу сомнения в авторстве не оставляли. Обрамление листа было изящным, а вот содержание…

Лео при чтении жесткой отповеди отца сыну хотелось одновременно зажмуриться и опуститься на колени, и только резкое, хлесткое, будто удар плети «Читай!» заставило его пройти через этот кошмар до конца.

Слезы на глазах верной Тени лучше всяких слов сказали надменному принцу о чувствах верного человека, и он впервые заключил спасенного им юношу в объятья.

— Не рискуй больше никогда! Не хочу, чтобы ты тоже пострадал от Бретея.

Рассказ Филиппа был подобен вспышке молнии, осветившей разверзшуюся перед юношей пропасть. Завоевав блестящим умом и льстивыми речами доверие отца юного принца, Бретей вынудил того отправить юношу в ссылку, сделав его совершеннолетним в те лета, когда обыкновенно взрослыми становятся лишь осиротевшие монархи, окруженные роем родственников и советников. А все для того, чтобы заставить неопытного правителя раскрыть ему объятья и заключить губительный и позорный для Релингена брачный союз.

— Но я, конечно, не стану этого делать, — с уверенностью и твердостью, какой не всегда встретишь и в более зрелом муже, возгласил Филипп. И добавил уже шепотом: — Только вот я боюсь… Лео, боюсь, понимаешь? Арман… он ведь младше, он рядом с отцом, и если я… если со мной…

Тень Филиппа хоть и был столь же юн, как его государь, но образован и умен был не по годам и сразу понял, что хотел сказать его спаситель, и заговорил горячо и пылко, что скорее умрет, чем допустит, чтобы с головы его высочества хоть волос упал, и все-таки опустился на колени…

Юный правитель Релингена положил руку ему на голову. А потом неожиданно для Лео взял свою шпагу, обнажил клинок и жестом велел юноше не шевелиться. Коснулся сталью плеча, подтверждая возведение наследника барона в рыцарское достоинство, и было это благородно и возвышенно. А потом, велев тому подняться, с неожиданным спокойствием заметил, что не Лео надобно жизнь отдавать, а их врагам и недругам.

А у молодого барона сердце кровью обливалось от мыслей, сколько бессонных ночей провел его принц над этим письмом, и как тяжело ему было от того, что разделить свою боль он не может ни с кем.

— Поэтому я не хочу более читать от него писем, — продолжил меж тем Филипп. — Но знаешь, — уже обычным для себя тоном добавил молодой правитель, — я был неправ, что прогнал Мало. Найди его и скажи, что я вспылил, скажем, от приступа гемикрании*. Приведи его, устрой, как должно, а я пока напишу письмо его высочеству консорту. Не стоит раскрываться перед Бретеем.

«И в этом Филипп тоже прав, — размышлял Лео, собираясь в путь, нагонять полковника Мало. — С такой змеёй, как этот граф де Бретей, нужно быть настороже и не пренебрегать уловками и хитростями. Как аукнется, так и откликнется».

Со слов стражи, полковник Мало только выехал за ворота, так сразу бросил коня в карьер. А вот догонять офицера принца Блуа пришлось даже не рысью — дорогу стало развозить от горячего солнца. А в полдень и вовсе остановились в деревне. Злись, не злись, а следовало ждать, пока солнце сядет и вновь подморозит.

Слава Богу, хоть весенней метели не ожидалось, да и лошадей не перековали.

Двинулись в путь, как небо заволокло, и опять заминка: потянулись навстречу санки с людьми, с товарами — в Релиненген, на ярмарку. В другой бы раз Лео только порадовался итогу своих трудов, а тут опять стой и злись, пропуская обозы. И не в том дело, что очень им хотелось путь уступать, просто из колеи груженым все равно не вылезти.

И все-таки нагнали полковника уже к вечеру. Хозяин постоялого двора подтвердил: да, остановился такой. Да Лео и сам понял, что такие кони под седлом у простых дворян не ходят. Трактирщик тотчас вызывался вести его милость к господину путешественнику.

Лео решил подозрений и лишних разговоров не вызывать, постучал вежливо, не дождавшись ответа, велел все-таки отпереть, надеялся ещё, что Мало перебрал лишнего, да не слышит стук…

Напрасно. В лучшей комнате гостиницы не было никого.

Оружие, одежда — все лежало, будто ждало хозяина…

Поиски в гостинице и вокруг результата не дали, а хозяин клялся и божился, что разбойников у них отродясь не было. Лео опыта в розысках не имел, людей опытных у него с собой не было, и будь он действительного отпрыском почтенного и древнего рода, сама мысль о необходимости перетряхивать вещи полковника ему и в голову не пришла бы. Но в студенчестве что только ему не приходилось делать!

Через час поисков стало понятно, что в комнате осталось не все. Не было плаща, шляпы, а перья валялись под кроватью, да и огнива тоже не было. Лео понял, что денег можно уже не искать, и опять ругнулся. Судя по всему, Мало сбежал и наверняка был среди тех, кто встретился им вечером на пути… в столицу!

Беспокойство за Филиппа, да что там беспокойство — страх, заставило молодого капитана поднять людей в ночь. Луна стояла высоко, светила ярко, а волки… что волки? Оружие проверить и вперед!

В Релинген молодой барон Кюнеберг добрался как раз к открытию городских ворот — по замерзшей дороге, да без людей пронеслись стрелой. И опять никого…

Лично на ворота встал, такого строгого допроса для прибывающих на ярмарку сроду здесь не было. Но ни одного чужака Лео не узрел. Купцы, крестьяне, горожане из мелких городков — ярмарка по случаю поста богатой быть не обещалась. Корзинщик с бельмастой лошадкой, впряженной в сани — он эту лошадь ещё по осени приметил: кривая, но крепкая. В домашней скотине Лео разбирался, стадо овец у них было, да лошадей отец бывало на передержку брал… Вот ведь незадача, воспоминания нахлынули не вовремя…

Ненужные мысли Лео прогнал, с прежним пристрастием выспрашивая незнакомых людей. А потом прямо от ворот рванул к замку. И опять пусто! Офицеры из Барруа свое дело знали —доложились, что ничего подозрительного не нашли.

Филипп, против ожидания Лео, даже не удивился, только рукой махнул.

— Мало был браво и шпионом на службе отца, когда мы с тобой еще детские платья носили, — и прозвучало это так, будто они с юным принцем с младенчества воспитывались вместе, и Лео об этой стороне жизни понравившегося ему накануне полковника должен быть осведомлен. — Если он скрылся, найти его будет трудно. Не бойся, Лео, я беречься стану — я же понимаю, что Мало обычный наемник, пусть и прослужил отцу полтора десятка лет и обязан ему всем. И ежели его не только отец, но и Бретей подослал, не стану я противиться тому, что ты удвоишь караулы. И пока не разузнаешь ничего про Мало, приемы вести тоже не буду.

Вещи и коня полковника в замок Хаузен доставили вечером вместе с перепуганным насмерть трактирщиком, который от одного взгляда на лицо юного Кюнеберга стал молить его просто повесить… Да, был грешок по молодости — сбывал краденое, ну, в смысле, вопросов на странные продажи от постояльцев не задавал, а утаил-то с перепугу, что на дыбу потащат, но как его высочество вернулся — ни-ни. И все, все без пытки скажет, пусть его милость о чем угодно спрашивает.

Лео сперва в досаде на свои безуспешные поиски возьми и ляпни, что, мол, пусть скажет, сколько раз в неделю тот жену имеет, так трактирщик аж разрыдался и сказал, что за блуд в пост тоже готов покаяние принести, только пусть уж на церковный суд его не отдают.

Ну, и что с таким делать?!

Понятно стало, что гостинник не лжет, и даже к серьезному допросу тянуть его смысла нет.

Пока хозяин о милости молил, Лео мрачно размышлял, что вот теперь ещё и все постоялые дворы надо проверить на предмет связи с разбойниками — надо ж как дело обернулось!

Вешать? Так на место одного плута другой придет…

Нет уж, приятель, сейчас тебя назад вернут, а ежели полковник к тебе явится за вещами, задержишь его байками, да моим людям знак подашь – четырех человек у тебя оставлю. В смысле «все-таки можно, чтобы просто повесили»?! Опять ты за свое! Ладно, хорошо, скажешь потом, чтобы тебя вздернули! Тьфу! Вот болван! Пять ударов кнутом получишь, и… отлепите кто-нибудь это от меня!

Хозяин обнял сапоги молодого барона так, что тот действительно шага ступить бы не мог, не оттолкнув трактирщика со всей силы, а потом Лео подумал, что совершенно ему это не нравится… Или все-таки он начал находить удовольствие в том, что решал, кому жить, а кому умирать?

Отогнал от себя дурные мысли. Он нужен своему принцу, чтобы вершить правосудие и служить Релингену! Причем здесь его чувства-то?

И все-таки впервые за последние месяцы подумал, что миловать тоже хорошо, слышать не проклятья, а восхваления себе. И тут же испугался своим мыслям, своей внезапной радости.

Как это он будет получать удовольствие от своих трудов?! Он служит его высочеству Филиппу Релингену, и его служение — это не радость, а долг и труд. Это Филиппа должны восхвалять. Это Филиппа должны благодарить за милосердие. Это за Филиппа должны возносить молитвы. А он, Леопольд Кюнеберг, продолжит традиции, завещанные отцом — верно служить Релингенам. Единственный человек, от которого ему нужна похвала — это его принц!

А все остальные?

Пусть склонятся перед волей наместника и трудятся на благо княжества, открывая рот только для Божьей молитвы и хвалы его высочеству. А этот трактирщик будет жить не от того, что обещал детям и внукам заповедать молиться о его здоровье и не от горячих слов благодарности. Этот будет жить от того, что может быть полезен и сейчас, и потом. Гостиница на бойком месте стоит, вот пусть и рассказывает Тени принца о своих постояльцах, да между делом выведывает, не злоумышляет ли кто чего. Да смотри, не возведи напраслину на человека, я ведь проверю, и ежели что — на колесо пойдешь. Dixi!

А ещё Лео подумал, что стоит все-таки отговорить его высочество от мысли об общей амнистии. Ну и что, что отец так советует! Отец тоже не всегда бывает правым. Милость должна иметь вину и имя. Благодарнее станут!

…Молодой барон искал пропавшего полковника целую неделю. Уже, кажется, каждого торговца на рынке узнал, каждого нищего по его приказу к допросу привели, даже такую мысль, что мог полковник переодеться бродягой, юноша допустил!

Мало как сквозь землю, провалился, будто птица вольная упорхнул. Летучие листки тоже ничего не дали. В надежде на награду, на милость, да просто от разбойников настрадавшись, люди сами шли к Тени принца. Шли со страхом и трепетом, уходили с надеждой и удивлением. Юный барон выслушивал каждого. Жаловался вечерами Филиппу на глупцов и болванов. Принц посмеивался:

— Не найдешь ты Мало, Лео, не найдешь. Я мешать тебе не стану, но давай хоть об заклад побьемся.

Отчего-то Филиппа эта история стала вдруг забавлять. Ну, вот что веселого в том, что тут где-то совсем рядом наемник-браво бродит?!

А юный принц вдруг разговор начал о том, что подарки бы отцовские все-таки разобрать, вдруг что-то там будет полезное, что Мало найти поможет.

Ага, как же! Лео, конечно, своего принца поддержал горячо в его желании. Только подумал, что как раз подарки не помогут ничуть. Но ведь страсть как любопытно, что принцы своим сыновьям на день рождения дарят!

Подарки Филипп поделил поровну. Половину себе, половину Тени. Вернее, Лео больше досталось. Трубки с увеличительным стеклами достались обоим, серебряный бокал со вставками красного стекла Филипп оставил себе, а такой же торжественно вручил Лео и тут же отобрал, поставив рядом со своим в кабинете — хватит, мол, из карандашницы пить! Зато безделка с цветными стекляшками досталась Тени принца: смотришь, крутишь — и узоры из цветных стеклышек появляются!

— Чудная вещь… Ни у кого такой нет! Вернее, у меня уже есть одна… Забыл что ли отец, что дарил уже?..

Принес, сравнил — у них узоры разные, надо же цвета-то как подобраны… И снова Филиппу взгрустнулось. Он покрутил еще обе безделушки и вдруг сказал совершенно по-взрослому, что если Мало Лео не отыщет, письма отцу он писать не станет. Вдруг полковник и вправду как-то сгинул? И расстроился от такой мысли. Все-таки с младенчества Мало знал…

А Лео поклялся, что за эту грусть отыщет Мало живого или мертвого. И ежели живого, и он действительно шпионит, да ещё и на Бретея, лучше бы ему в таком случае и вправду сгинуть.

И все-таки ему это удалось. Ну, почти удалось… По крайней мере, печаль своего принца развеять… Все-таки не сгинул! Все-таки остался и шпионил, как последний мерзавец!

К концу недели к его ногам упал корзинщик, ну, тот, который с бельмастой лошадкой… То есть не тот, что на рынке нынче торгует, а настоящий. Да кто же подумать мог, господин? Опять за свое — «помиловать»?! Ну, уж нет, хватит! Всех разбойников теперь миловать?!

Лео и сам не понял, отчего взбесился так. То ли от того, что полковник всю неделю у него под носом был, то ли от того, что тому опять улизнуть удалось. Цедя каждое слово сквозь зубы, сообщил, что семью мерзавца он все-таки пощадит, а вот ты, мразь, на колесо пойдешь! Чтобы другим неповадно было со шпионами и наемниками-браво связываться.

О своих розысках Филиппу Лео все поведал в подробностях. Правда, к сожалению, допрос с пристрастием ничего нового не дал. Логова у разбойника в Релингене подготовлено — хвала Небесам! — не было. А Филипп вдруг нахмурился и начал говорить о справедливости и соразмерности наказания.

— Он же корзины продал до того, как ты Мало в розыск объявил.

Лео опустил голову покаянно. Да, в гневе оплошал. Вынес приговор, дела не разобрав.

Но Филипп гневаться не стал. Сказал, что отменять приговор не будет...

— … Он сказал, что отменять приговор не будет, — Себастьен Мало в дорожной одежде с бокалом вина в руке сидел перед камином в хозяйском кабинете Лошского замка, отчитываясь за свою экспедицию.

Он уже сообщил Жоржу-Мишелю о сожженном письме и о юном и ретивом советнике принца, о котором говорят, понизив голос. Сын Карла Кюнеберга…

— Нет, я не смог дождаться старшего барона. Откуда взялся мальчишка? Говорят, то ли бастард, то ли племянник. Ваше высочество, простите, все, что мог, я сделал, но уж больно близко этот Кюнеберг ко мне подобрался…

Принц Блуа сидел, нахмурившись. То, что он слышал, было ему не по нраву, и дело было не только в сожженном письме — в юности он, бывало, вел себя не лучше.

Но одно дело, когда ты сам ведешь себя как капризный и вздорный принц, а другое, когда твои сын и крестник как с цепи срываются, и один вдруг обнаружил себя сыном короля, а другой — суверенным государем, а то и другое совсем не ко времени. Шею бы не свернули себе в этой скачке жеребчиков.

А ещё этот мальчишка, приемный сын Карла. Неужели он дурно влияет на Филиппа? А сам будто воочию наблюдал последнюю сцену, виденную Себастьеном. Тот стоял у самого помоста, специально сооруженным возле эшафота. Как заметил полковник, помост не разбирали, лишь застилали тканью в присутствии принца.

Никому, конечно, и в голову не пришло, что самый разыскиваемый «преступник» Релингена настолько преисполнится наглости, что будет стоять чуть ли не у ног принца. Несколько монет мальчишке-горожанину всегда обеспечат лучшие места у эшафота — это Мало знал еще с детства, да и сам когда-то зарабатывал тем же. И теперь он не только прекрасно все видел, но и слышал разговор принца и его Тени.

Телега появилась из переулка под улюлюканье толпы, палач вынужден был поддерживать, пребывающего почти в беспамятстве осужденного. Да, он не был разбойником или браво, и вовсе не думал, что за свою промашку отправится на колесо. Телега слегка замедлила ход, давая каждому на площади полюбоваться пойманным разбойником и кинуть ему в лицо дохлую крысу или гнилую репу, и Мало подумал уже, что все, хватит, вот сейчас он выйдет перед трибуной и заявит о себе. Что — на колесо его отправят? Да, жизнь корзинщика была ничтожна с точки зрения любого дворянина, но Себастьен рассудил иначе и уже шагнул было к помосту, но тут услышал голос Филиппа. Будто ленивый слегка, совсем не похожий на обычный его энергичный тон в бытность обучения военному делу.

— Брось, Лео, он сбежит, если жив, да если так, пусть катится ко всем чертям.

Голос Тени прозвучал с легким немецким акцентом:

— Я везде расставил стражу, ваше высочество…

— Филипп, — перебил принц.

— Филипп, — покорно продолжил юноша. — И когда я его найду, уж точно выясню, по чьему приказу он тут. Только до приезда отца нам нужно дела уладить. Боюсь, как бы он не расстроился от таких вестей.

— Тогда прикажи листовки вернуть, — уже иным, приказным тоном отозвался Филипп и… усмехнулся что ли? — Да не пугай, как обыкновенно, вели по два пфеннинга за листовку дать — как раз на кружку пива или пряник хватит.

Что ответил на это Тень, Мало не разобрал, зато слова о себе услыхал отчетливо:

— Полковник Мало состоит на службе его высочества и старинный друг моего отца, ваше высочество, как мне обойтись с ним во время следствия? Охотой-то он вряд ли что-то расскажет.

Если бы речь шла не об его жизни и смерти, Мало бы даже порадовался серьезности тона молодого офицера и его ревностью в делах, но при следующих словах юного принца понял, что не то, что выходить из укрытия ему никак нельзя, но и из Релингена нужно убираться как можно скорее и тайно. Жаль бедолагу корзинщика, но…

— Не ограничивай себя в средствах, Лео, — без всякой мягкости и лени в голосе, резко и жестко ответил Филипп. — Я… мы должны знать, кто его подослал и кому он служит, и сделай это до возвращения отца… в смысле Карла.

Ответа на слова принца не требовалось. И молодые люди заговорили об осужденном.

— А чего он на ногах не держится, Лео? — голос Филиппа был более удивленным, чем сердитым. — Ты его и после моего помилования палачу отдал?

Тон Тени был спокоен и сдержан:

— Конечно же нет, ваше высочество, просто боится встречи с мастером.

— Ты ему о помиловании не сказал? — еще более удивленно проговорил Филипп.

— Милосердие и благодать должны исходить от моего принца, — тон Тени был спокоен и размерен. — Лучше помиловать преступника на эшафоте, ваше высочество, пусть испытает страх, а потом проникнется вашим милосердием. А знай он о милости, не испытал бы трепета перед правосудием — ни он, ни другие простецы.

По всей вероятности, молодой Кюнеберг показал на толпу:

— Трепета перед правосудием и благоговения перед властью вашего высочества, — пояснил молодой человек.

Себастьен перевел дух, а принц Блуа подумал, что этот Лео не так уж прост.

А потом Филипп велел Тени идти и самому говорить о милости к осужденному, «а то твоим именем скоро детей начнут пугать».

Себастьен смотрел во все глаза и слушал во все уши.

После услышанного и увиденного, от «милости» хорошего он уже не ждал, и вправду, сам корзинщик после наказания на ногах не стоял, а мусор от добрых релингенцев полетел в забитого в колодки бедолагу с удвоенной силой.

Неприметный горожанин в сером суконном плаще собрался уже выскользнуть из толпы, незамеченный никем, не опознанный теми двумя, что с десяток дней о нем только и думали, и остановился.

Дохлая крыса шмякнулась о нагрудник сына наместника со смачным чваком, и тут же на всей заполненной народом небольшой площади повисла звенящая тишина.

Принц Блуа подумал, что юнец получил, что заслужил, вот только… Он и сам не понял, отчего ему было так важно, чтобы сын был милостив.

— Нет, ваше высочество, принц Филипп не вспылил, да и тот юнец был сдержан.

Молодой барон жестом велел остолбеневшему от перепуга горожанину подойти ближе, указав на крысу, спросил — его ли это «павшее животное».

Кажется, провинившийся и с жизнью уже простился, а молодой Кюнеберг всего лишь велел внести штраф магистратам за падеж скота и мастеру за захоронение падали.

А… сколько внести? Ну, так как за корову, приятель. А ты чего хотел? Смотри, какая жирная и упитанная. Впрочем, ежели считаешь, что не падаль, можешь ее съесть прямо тут.

Горожанин позеленел и уверил «господина наместника», что все заплатит, а Лео Кюнеберг, небрежно кивнув палачу, велел освободить наказанного и даже кинул тому монетку. Жест этот был Себастьену вполне понятен, как и дальнейшее действо — палач поместил корзинщика в тележку, пристроил рядом крысу и направил тележку прямо на расступающуюся перед ним толпу.

А Лео Кюнеберг вернулся к Филиппу, и, судя по всему, обоим юнцам от истории с крысой стало весело. По крайней мере, сдерживались они с трудом, а еще несколько молодых офицеров почти покатывались от хохота, наперебой пересказывая Кюнебергу то, что он и так видел — и оторопь болвана, и его робкую просьбу уменьшить штраф, и то, как тот ещё больше перепугался от мысли, что при всех тут придется есть крысу.

От похвалы принца его Тень явно был счастлив, а Филипп ещё раз напомнил о необходимости быть милостивым, со строгостью в голосе произнес: «Видишь сам, как это здорово», и, все-таки не выдержав, прыснул. Особенно на серьезные слова Лео, что не сомневается в том, что то была корова, только маленькая.

Горожане ещё раз приветствовали принца и его свиту с умилением и восторгом, на взгляд Мало, совершенно излишним и обстоятельствам никак не соответствующим.

Себастьен стоял и смотрел на эту сцену, где цена жизни человека — двоих человек — была определена лишь капризом двух юнцов, и думал, что Филипп изменился… Нет, он не оспаривал необходимость суровых мер в отношении преступников, по себе знал, что горбатого могила исправит, но здесь на его глазах творилась явная несправедливость.

— Филипп изменился, да, Себастьен?

Жорж-Мишель стоял у окна в задумчивости. Ему хотелось верить, что изменения случились от того, что слишком тяжелое бремя легло на плечи юного правителя, и все-таки он не мог избавиться от мысли, что это и было истинной натурой Филиппа, подавляемой ранее воспитанием и контролем. А вот нынче, не сдерживаемая ничем, она могла причинить вред и ему, и Релингену.

— Ты ведь знаешь его, Себастьен, ты учил его. Он изменился, или…

Себастьен рассказал ещё о трех днях, проведенных в Релингене, о разговорах на рыночной площади, и слова полковника заставляли принца больше и больше хмуриться. За восторгом людей, почувствовавших, наконец, «твердую руку», он видел излишнюю жесткость, временами превращающуюся в жестокость, не сдерживаемую жизненным опытом и состраданием людей зрелых.

Значит, Релингеном управляют двое мальчишек, — подвел итог принц Блуа. Насчет Карла он уже понял все. Филиппу тот смотрел в рот, а от приемного сына был в восторге, какой всегда испытывает немолодой отец, по отношению к, наконец, повзрослевшему и идеальному с его точки зрения отпрыску.

Жорж-Мишель слушал рассказ Себастьена, размышлял о веселящихся у подножия эшафота юнцах, о довольных потехой горожанах, вожаком которых был его первенец, и думал, думал, думал о том, где и в чем он ошибся в воспитании Филиппа и что нужно сделать, чтобы это исправить, и не допустить таких ошибок впредь.

Ни он, ни Себастьен, конечно, и знать не могли, что случилось, когда Филипп и Лео вернулись в Хаузен…

…Они заговорили почти одновременно.

— Государь, простите!

— Это дурно, Лео, не делай так больше…

Тень принца лишь ненадолго разделил всеобщее веселье, а потом он почувствовал что-то, что-то странное, мысль о том, что он поступил дурно, не давала покоя, тревожила, будто сбитая плохо пригнанным ремнем кожа, и он подумал, что это, верно, от того, что он не послушал Филиппа. Тот ведь ясно выразил свою волю — помиловать корзинщика. «Помиловать», значит, «помиловать», а не избить кнутом до полусмерти. Филипп его самолюбие пощадил — приговор отменять не стал. Помощник наместника Релингена не может ошибаться. Всего лишь своей волей помиловал разбойника. По-ми-ло-вал! Какой же я болван… И Филипп, конечно, прав, ну какой это разбойник… Ничего подозрительного в том, что офицер купил корзины, не было — его же люди корзины для руды по всему Релингену скупают. Лицо опалило жаром, и едва дверь кабинет отделила принца и его Тень от остальных, Лео заговорил горячо и скоро:

— Государь, простите!

Филипп Релинген, молодой правитель княжества, конечно, и своим людям нашел приветливые слова, и простецов удостоил улыбкой и милостивым взмахом руки, и все-таки сделал он это через силу, а не от души. Хорошо, что Лео не велел наказывать того, с крысой, плохо было бы второй раз за день идти против свой Тени, да, наверное, он все-таки из-за этого излишне взволнован.

И все-таки, хорошо, что Лео объяснил свой жестокий приговор необходимостью суровых мер. Филипп был со своей Тенью согласен — нечего с разбойниками церемониться.

Что же в сегодняшнем деле неправильное?

Отцу бы не понравилось, неожиданно подумал он, и эта мысль обдала жаром, заставила покраснеть светлокожего мальчишку до самых корней волос. Веселящаяся толпа и его люди всем довольные, и он тоже… Что — он тоже чуть не рассмеялся у подножия эшафота?! Это он-то, верховный судья, обязанный быть строгим и беспристрастным. Жар разгорался все сильнее и не унимался, и он только Всевышнего возблагодарил, что все подумают, будто это от ветра.

А потом подумал с ожесточением, что это Мало во всем виноват, и тут же отбросил эту мысль, как недостойную государя. А потом опять подумал об отце, вот как так может быть?! Образец правителя — и поддался на уловки негодяя!

Жар все не сходил, и на этот раз стыдно было уже за отца и его слабость, и — хвала Всевышнему! — что у него есть Тень, верный и преданный Лео, с которым можно разделить свою боль. И отцу надо написать — не стоит возбуждать в Бретее подозрительность. Не признался себе, что просто хочет увидеть в ответ письмо, написанное знакомым летящим почерком, но успокоился.

А Лео он научит быть не только суровым и решительным правителем, но и милостивым, и справедливым, отец много говорил с ним о долге государя, пришло время и его Тени выслушать эти слова. И как бы начать, чтобы не обидеть свою Тень? Пожалуй, стоит заговорить мягко:

— Это дурно, Лео, не делай так больше…

… Жорж-Мишель оглянулся на восток, будто хотел взглядом дотянуться до далекого Релингена. Его сын, его первенец остался один на один со своими проблемами, заботами и государственными делами, и, кажется даже о бабушке, с которой можно бы посоветоваться, забыл!

В Релинген нужно было ехать самому, несмотря на сожженное сыном письмо — тревога отца за первенца перевесила гордость принца.

Приняв это решение, но, не придумав, как это осуществить в его положении, его высочество уже отвернулся было от окна, как раз в тот момент как во двор замка въехал верховой в цветах Релингена, ведя в поводу коня Мало.

Кажется, Филипп все-таки прислал ему письмо.

____________________

* Другое название мигрени.

Как устроить счастье Тени

— Женишься! Dixi! Слушать ничего не хочу! — юный принц стоял напротив своей Тени с видом человека, готового незамедлительно ввязаться в драку при любом намеке на противоречие.

Когда Филипп говорил что-либо столь категорично, спорить с ним было бесполезно.

Он успел выяснить, что девица, на которую всю службу пялился Лео, хвала Всевышнему, сирота, спасибо Господу, благородного происхождения и, как сказала мать настоятельница, не имеет склонности приобщиться к сонму невест Христовых, потому до сих пор пребывает в трудницах, но… занята исключительно разбором ниток и вышиванием при приорессе.

Только двоюродный дедушка все испортил, отказавшись венчать его… его Тень и эту девицу. Она, видите ли, внучка заговорщика Метлаха и его, Филиппа, дальняя кузина.

Внучка заговорщика… Ну что за ерунда! Этот Метлах сам умер, а его дальняя родня и по совместительству наследники носа из своего имения не высовывают. Кузина… У него таких «кузин» пол Европы наберется, и что теперь — Лео, как Карлу, до седых волос в холостяках ходить?!

Всем этим он уже успел поделиться со своей Тенью, нажаловаться на его преосвященство епископа Лодвейка и получить от Тени очень ценное для себя мнение, что к словам двоюродного деда стоит прислушаться, и, коль скоро его высочеству угодно женить юного барона Кюнеберга, то стоит перевести взор на какую-нибудь милую дочку сельского юнкера.

Филипп взвился и выдал ту самую замечательную фразу, после которой спорить с государем было себе дороже. А, вернее сказать, дороже это встанет Релингену или тому, кто на свое несчастье первым вызовет недовольство принца.

А еще Лео почувствовал себя виноватым. Филипп так о нем заботится — даже с епископом поругался, а он и вправду ведет себя неблагодарно. Юный наместник Релингена опустился на колени и покаянно склонил голову, хотя Филипп когда-то категорично потребовал этого не делать…

Принц, против обыкновения, возражать не стал, хмыкнул и произнес наставительно:

— То-то! Все вы мои подданные, и как я решил, так и будет.

Добавил уже мягче:

— Ну, вот, опять ты меня не слушаешь, говорил же — не смей на колени вставать передо мной!

Махнул рукой в сторону табурета и сам присел в кресло.

— Bene… Других возражений, кроме повторения той ерунды, которую несет мой престарелый дядюшка, у тебя нет?

Лео отрицательно мотнул головой. Филипп прошел по кабинету взад-вперед.

— Ты что про Метлахов знаешь?

Тень Релингена выучил наизусть родословные всех дворянских родов Релингена, благо давнишняя оспа основательно проредила их ряды.

— Метлахи… старый граф безвылазно сидит в имении со своими сыновьями… А ты, Филипп, еще когда говорил, что очень благодарен графу и его сыновьям за «охрану границ»…

«Ну и сидите там», — добавил про себя Тень Релингена каких-то полгода назад, но не стал делиться мыслями с принцем.

Филипп довольно кивнул:

— Точно, у него еще все лицо в оспинах, как головка сыра в дырках. И хорошо, лучше будешь выглядеть по пути к алтарю. И, кстати, у него, кажется, есть сыновья. Не хочешь взять их к себе на службу?

Лео развел руками: Филипп уже все решил, кажется.

— Думаю, пара верных людей из старой знати Релингена в Хаузене не помешает.

Повинуясь кивку принца, юноша наполнил кубки.

— Тогда за будущую баронессу Кюнеберг! И за скорейшее появление у меня крестника, — уже совершенно довольным тоном произнес Филипп и привычно хлопнул Лео по плечу.

Граф Метлах, спешно вызванный из ссылки, то ли почетной то ли настоящей, не колебался ни на миг, пообещав немедленно выделить «дорогой племяннице» приданое. Племянница обходилась действительно дорого, но возвращение сыновей и его самого ко двору того стоило, а племянницу все равно надо было как-то пристраивать.

Ангелика Метлах, уже и не чаявшая, что станет хотя бы послушницей, не то что монахиней, как во сне выслушала длинную речь матушки настоятельницы о том, что, конечно, та скорбит, что ее подопечная так и не нашла в себе призвания войти в сонм невест Христовых… «А кто меня туда звал-то?» — подумала девушка. …Но надеется, что она станет достойной женой и матерью и не посрамит репутацию воспитавшей ее обители, проявив перед своим супругом и господином все добродетели покорной жены.

Супруга графа Метлаха, напротив, выразила сожаление, что «любимая племянница» не сподобится святой жизни на этом свете, но ее долг перед семьей требует от Ангелики отказаться от сладостной мечты об обетах безбрачия и посвятить свою жизнь супругу и господину… и немного своим кузенам, если на то будет дозволение его милости. А в награду за столь верное следование долгу, супруг, несомненно, позволит жене вышивать покровы и молиться сколько душе угодно, не во вред, разумеется, ее другим обязанностям.

И только матушке приорессе юная Ангелика открыла сердце и поделилась одолевающими ее страхами. А матушка гладила рыдавшую трудницу по голове и думала, что за полтора года привязалась к ласковой и разумной девушке, с детства с кротостью принимавшей свое положение кухонной служанки и только недавно открывшей для себя мир пялиц, иголок и шелковых нитей.

— Ах, матушка, — твердила впервые в жизни плачущая девушка. — Ах, матушка, как же вы будете тут без меня? И за кого меня только выдадут? И зачем это все?.. Ведь и вклада на постриг за мной уже не осталось. Ах, если бы это был тот синеглазый офицер… Ведь это грешно, матушка, так говорить, я ведь не знаю своего будущего мужа, а думаю о постороннем мужчине, — Ангелика покраснела. — Нет, матушка, вы не думайте, я выкину эти мысли из головы, но право, если бы это был он… Я бы все, все для него делала! Одежду бы штопала и шила, и дом прибирала, и еду готовила... И за овечками ухаживала, и шерсть пряла!

Матушка приоресса грустно улыбнулась. Несмотря на возраст, Ангелика была сущим ребенком и даже не поняла, что одеяние ее сына уже говорило о том, что ничего тяжелее иголки его будущей жене поднимать не придется. И вовсе не для того, чтобы штопать, а чтобы вышивать шелком по шелку. Ее «лисенок» был хорошим сыном, но станет ли он для этого ребенка хорошим мужем?

И, спохватившись, утешила свою воспитанницу, что по словам матушки-настоятельницы именно этот юноша с синими глазами как раз и просил ее руки.

Выслушала положенные слова о том, что Ангелика с ума сойдет от счастья, что она уже вот сейчас лишится чувств и ….

Матушка приоресса уже строгим голосом прервала поток излияний будущей невестки.

— Но он не простой офицер, дитя мое, так что если вы хотите стать ему достойно женой, вам многому придется научиться!

Девушка упала на колени, благословляя свою наставницу. Матушка приоресса подняла девушку с колен и все тем же строгим тоном велела ей запалить свечи.

Рукописное «Наставление для молодой хозяйки», доставшееся ей от бабушки и матушки и дополненное ей самой, наконец, дождалось своего часа.

Да, они были министериалами, но ее сын стал правой рукой правителя Релингена, и Ангелике, хочет она того или нет, придется из милой простушки превратиться даже не просто в управляющую имением, а в благородную даму. И, зная своего сына, будущая свекровь понимала, что на это волшебное превращение у них не так уж много времени.

У них в Испании…

«Мужчины не плачут. Мужчины ненавидят молча», — Лео привычно проверил экипировку, коротко приказал заменить шпагу — роскошную парадную шпагу на старый надежный клинок, подаренный приемным отцом — прикосновение к стали вернуло ощущение жизни, легко вскочил в седло.

«Проклятый Бретей! Придет время — и он заплатит за все. И за родителей его господина, и за этот «праздник веры»!»

Бросил коня в галоп — вдоль извилистого берега реки, выше в горы, подальше от пропахшего дымом костров Вальядолида.

Испания встретила молодого принца Релингена как любимого сына. Благоволение короля к крестнику, награды и почести, сыплющиеся не только на молодого правителя, но и на его свиту — все это было необычно и непривычно для небольшого и сдержанного в развлечениях релингенского двора, но Филипп махнул рукой и позволил себе и своей свите погрузиться в атмосферу роскоши дворца Санта-Крус. Искусные работы лучших оружейников Толедо, фламандские кружева, шелк и бархат — спустя пару дней юный правитель Релингена и его свита ничем не отличались от придворных короля Филиппа.

Тем более, что испанский наследник Релингена знал в совершенстве — из уважения к крестному, а те, кто хотели ему служить, выучили чужой язык поневоле. Трудно не выучить язык, на котором твой господин говорит не меньше двух дней в неделю.

Филипп проводил многие часы с королем Испании, после которых Лео столь же долго разбирал документы, вникая в хитросплетения испанских законов.

Еще нужно было смириться с тем, что его повелитель вернется в Релинген один. «Один» не в смысле «без спутников» — свита молодого правителя больше напоминала небольшую, но хорошо обученную армию. «Один» — в смысле «без Лео». Молодой релингенский дворянин должен был остаться на службе в испанской армии.

«Бретей», — веско сказал Филипп в конце их тяжелого разговора, сообщая юноше свою волю.

«Бретей» — только ради будущей победы над Бретеем Лео согласился оставить своего государя без присмотра.

А в один из дней Филипп неожиданно сообщил своей Тени, что у них будет серьезный разговор. Что может быть серьезнее того, что принц вернется в Релинген без него?

Как только они остались одни, Филипп жестом указал Лео на табурет:

— Сядь! Сядь и слушай внимательно.

Молодой дворянин принца попытался было протестовать — не дело слуге сидеть, когда господин стоит, — но Филипп не обратил на это никакого внимания. Выдохнул, будто ушат холодной воды на себя опрокинул и резко, слишком резко для своей обычной манеры выпалил:

— Они хотят устроить праздник Веры… в нашу… в мою честь.

Осознав, что Лео ничего не понял, жестко и размеренно добавил:

— Праздник веры — аутодафе...

Лео побледнел.

Тени принца довольно приходилось и убивать, и вершить правосудие — тайное или явное, и не позволять мольбам и просьбам занимать свое сердце. Но ни разу за время его службы пламя костра не вздымалось над Релингеном. Филипп вполне понимал чувства Лео и не настаивал, даже если речь шла об отравителях. И вот здесь, в Испании огненное действо должно было принять форму роскошного представления в честь крестника короля.

Аньес выросла в Испании. Жорж-Мишель, несмотря на свое внешнее легкомыслие повидавший достаточно зла, не считал, что костер много хуже оспы или антонова огня. Филипп, их сын, вообще не задумывался о том, насколько это хорошо или дурно, как не задумывался над тем, хорош или дурен дождь или палящее солнце — это просто было в мире, в котором он жил, и одним из правителей, которого он должен был стать. Пока не встретил Лео. Именно тогда он впервые задумался о том, насколько верно и правильно отправлять людей на костер по вздорным обвинениям. Если человек изменник и предатель — плаха и топор палача его награда. Но выворачивать дело так, будто он посягает на Святую Церковь?

Молодые люди молчали. О чем размышлял Лео, Филипп старался не думать.

Наконец Тень заговорила:

— Они будут просить о милосердии…

Филипп молча кивнул.

— Они будут кричать от боли, — Лео прикусил кулак.

Филипп опять кивнул.

— Я знаю, как это бывает…

Лео понял, почему Филипп приказал ему сесть.

Вопли толпы, искаженное ужасом лицо матери, треск поленьев, запах дыма, бесконечная боль, желание, чтобы все это скорее закончилось, так или иначе, и дикий страх перед огнем, уже испытанном им в руках палача.

— Возможно, Бог не оставит их, и они задохнуться раньше, чем сгорят, —Филипп положил руку на плечо своего молодого советника.

— И я не смогу это пропустить… — выдохнул Лео.

Филипп отпустил руку.

— Нет! — опять резко и категорично, как будто топор упал на плаху. — Нет!

Лео и сам понимал, что он не может не пойти на это «представление» и пока был только благодарен своему государю — и за предупреждение, и за то, что Филипп, его господин, понимает его боль.

— Бретей! Помни, мы должны избавить от него моих родителей, —внушительно добавил Филипп. — И нам не обойтись без помощи крестного. Так что …

Филипп не стал продолжать, да и нужды не было. Бретей, этот злой гений Релингенов, опутавший их своим влиянием, был серьезным противником, против которого требовался сильный и надежный союзник. А то, что этот союзник из жестокой казни делает театральное представление — что ж... Придется сжать зубы и терпеть — когда-нибудь Бретей заплатит за все!

И Лео выдержал. Чтобы не думать о том, что происходит на площади, он украдкой разглядывал людей, с которыми вежливо раскланивался в переходах дворца. Кажется, их ничуть не трогало то, что происходило внизу. Вернее сказать, большинство разговоров вертелось вокруг того, насколько его величество ценит своего крестника, вспоминали о близком родстве юного принца с королем Филиппом, те, кто постарше, умилялись ревностью молодого принца в делах веры, несомненно, унаследованной им от донны Инесс, вдовствующей инфанты. Кто-то обсуждал пари, кто-то любовные приключения — решительно эти люди в действительности воспринимали аутодафе как первый акт завтрашнего театрального представления.

Одна совсем юная девушка так отчаянно молила о милосердии, что Лео решил, что больше не выдержит. Филипп обернулся к своей Тени: «Бретей», — беззвучно произнес он, махнув рукой, прерывая любой протест.

Крестник короля Филиппа ясно дал понять, что еретики не заслуживают снисхождения.

«Донья Инесс вырастила достойного сына», — с отеческой теплотой подумал его католическое величество.

«Бретей» — сжал зубы релингенский дворянин.

— Вот дуреха, — со злой усмешкой обратился к Лео юноша, одетый с вызывающей роскошью, — переоделась служанкой и решила сбежать с возлюбленным.

Лео внимательно посмотрел на собеседника: юноша, примерно одним с ним лет.

— Сбежала от жениха ради какого-то нищего идальго, — губы молодого человека кривились, и Лео вдруг понял, что юноша готов разрыдаться. Еще он понял, от кого сбежала несчастная «дуреха», и понял, отчего юноша заговорил с ним, чужаком.

И все-таки в голове не укладывалось, как можно было отправить на костер невесту — пусть и падшую.

— Ничего, теперь она за все заплатит, — юноша расценил молчание Лео, как согласие к продолжению разговора. — А этот мерзавец пусть смотрит, как его Лаура превращается в пепел, — ярость исказила красивое лицо молодого испанца, и Лео подумал, что неплохо будет скрестить с этим незадачливым женихом шпагу где-то на задворках дворца Санта-Крус… Но не сейчас, позже.

Испанец жадно смотрел, как языки пламени обвивают тело несчастной девушки, и Лео понял, что еще миг — и он не выдержит! «Помни, ради чего ты здесь, — повторил он себе. — Ради Бретея!»

Молчание знак согласия. Испанец понял, что нашел в своем собеседнике родственную душу.

— Но я не понимаю… — прервал молчание Лео. — Какая связь между побегом и ересью?

Испанец оторвался от зрелища казни:

— Она переоделась служанкой, а это противоречит замыслу Божьему, возвысившему ее над чернью — искажение образа Всевышнего, — с готовностью разъяснил он родственной душе.

Лео сжал руку в кулак.

— И так будет с каждым, кто покусится на честь моей семьи! — добавил молодой испанец. — А гнусного соблазнителя я найду и отправлю на колесо. Его и его сообщников!

Мстительность молодого испанца не знала границ.

Лео хотелось только одного — бежать куда глаза глядят, чтобы забыть искаженное болью лицо девушки, искаженное яростью лицо ее жениха, чтобы выветрить из одежды и волос преследовавший его запах. К счастью, король Испании пригласил юного принца на аудиенцию, и Лео смог покинуть Вальядолид.

Он пустил коня в галоп вдоль речки по гористой дороге, ветер бил в лицо, унося запах дыма, и вдруг Лео с удивлением ощутил, что лицо стало мокрым от слез.

Это ветер, несомненно, ветер…

Лео остановился, а потом пустил коня шагом. Уступы, заросшие лесом, пение птиц — все вокруг возвращало душе покой...

— Стой, негодяй, — в первый момент Лео даже не понял, что гневный окрик относится к нему. Во второй момент он уже рванул навстречу одному из нападавших пистолет.

Выстрел, а более другого вид лежащего неподвижно тела, заставил разбойников отшатнуться. Молодой человек усмехнулся. Его молитвы были услышаны. Он хотел убить какого-нибудь мерзавца и убил. Хорошая схватка должна была стереть из памяти запах дыма и предсмертные крики. Один, два… пятеро. Пятеро оборванцев, вооруженных чем попало, и их главарь. Пик и аркебуз ни у кого из разбойников не было, так что… Лео усмехнулся еще раз.

Второй выстрел… Не очень хорошо стрелять в человека в упор, но длинный тесак в руке ближайшего бандита не оставил ему шансов. Четверо… Нет, трое… Еще один разбойник решил удрать.

— Трус! — гневно выпалил главарь. — Бери шпагу и сражайся! Сначала я прикончу его друга, а потом и убийцу!

Лео начал что-то подозревать. Похоже, это и был возлюбленный погибшей Лауры. И его собеседник был прав, когда уверял, будто молодой человек непременно будет на площади. Скорее всего, он не стал дожидаться окончания «праздника».

— Я убью тебя, — продолжал идальго, размахивая шпагой.

Лео понял, что чем раньше убьет обезумевшего юнца, тем быстрее сможет продолжить свой путь, куда глаза глядят.

Он легко спешился, хлопнул коня по крупу, отсылая его подальше — рисковать жизнью благородного животного не хотелось.

Как Лео и думал, оборванцы скорее мешали друг другу, чем представляли серьезную угрозу. Несчастный возлюбленный попытался было подбодрить своих наемников возгласами вроде «бей или коли!», но это не помогло.

Релингенский дворянин решил не убивать нападавших, справедливо рассудив, что, лишившись главаря, они, скорее всего, разбегутся. И потому вскоре оставил бандитов лежать на земле и осматривать раны.

Оказалось, что молодой человек не просто наблюдал за поединком, но и оценивал своего соперника. Пара неприятных сюрпризов и укол в руку заставили Лео отнестись к противнику всерьез. И все-таки советник принца Релингена владел шпагой лучше. Оружие испанца отлетело в сторону, и он замер, ощутив прикосновение клинка к груди.

Топот копыт.

— Не убивайте его, — тон одновременно приказной и просящий.

Лео подумал, что день заканчивается не так, как ему бы хотелось. Опустил шпагу. Десяток солдат во главе с мстительным юношей были весомым аргументом.

«Это их дела, — подумал Лео, — я не буду вмешиваться в их дела и ссориться с влиятельными испанскими грандами. Ради моего принца я не должен в это вмешиваться».

Голос юного гранда оторвал Лео от его размышлений:

— Вы не ранены? — к удивлению Лео, в голосе испанского дворянина звучали неподдельные тревога и участие.

Лео мотнул головой — царапина.

— Я так и знал, что ты не посмеешь явиться сам, — яростно выкрикнул плененный идальго, — что ты пошлешь кого-нибудь из своих друзей на встречу со мной! Ты… Ты…

— Заткните ему рот, — столь же яростно отозвался его соперник. — Ты заплатишь за мою потерю, негодяй!

«Это их дело, — повторил про себя Лео, — их, а не мое…» И все же... Ни один из молодых людей не был достоин сострадания, но одного из них ждали пытки и колесо.

«Это не мое дело, — повторил про себя Лео, — но кто-то же должен проявить милосердие, о котором молила несчастная Лаура».

Незаметный жест, незаметный удар — стилет вошел точно. Болезненный вздох и удивленный взгляд молодого идальго. Благодарный кивок.

Кровь раненого смешалась с его собственной. Никто ничего не заметил.

Лео решил, что обязательно закажет благодарственный молебен или даже два. Неизвестный ему идальго не переживет эту ночь. Он смог выполнить просьбу казненной и при этом не навредить своему господину.

Оставалось сесть в седло пойманного солдатами коня и проехать вдоль реки, выбросив из головы все мысли и воспоминания.

Тень и его принцы

— И во что ты вляпался на этот раз? А, главное, как? — притворно суровый тон молодого правителя Релингена не мог ввести в заблуждение верную Тень, и все же он не совсем понимал, что имеет в виду его государь. Филипп явно пребывал в прекрасном расположении духа, впервые после праздника в его честь

Лео подхватил настроение господина и деланно развел руками, всем видом показывая, что не вполне понимает слова юного принца.

Филипп продолжил монолог, но и он не слишком прояснил дело:

— Вообрази! Сначала молодой принц поджидает меня в приемной короля, бросается ко мне с таким видом, будто я его любимый старший брат, и что-то говорит о том, как дворянин из моей свиты спас его жизнь и честь, и он просит моего разрешения представить этого дворянина отцу. Потом его отец назначает мне встречу, осыпает похвалами, будто я девица на выданье, превозносит героическое поведение моего дворянина, и, выяснив его происхождение, просит, понимаешь ли — просит меня не препятствовать дружбе его мальчика с этим дворянином. И что ты на это скажешь?

Лео помедлил. Он точно ни во что не «вляпывался», кроме короткой стычки между двумя безумными юнцами, но коль скоро после стычки ему удалось убраться восвояси, никаких последствий это иметь не могло.

И вот теперь его решили осчастливить дружбой? Похоже на то. Юный гранд оказался неприлично навязчив и прилипчив, и Лео понял, что на будущее пребывание в этой благословенной стране ему придется запастись терпением и почаще поминать в молитвах Всевышнего, выслушивая очередные бредни.

Молодой гранд нашел его на следующий день после «праздника Веры» — прямо перед театральным представлением и занял место рядом. Глаза юноши были мокрыми от слез, а во время спектакля, он, уже ничего не стесняясь, разрыдался. Впрочем, над историей двух возлюбленных, бежавших от родительской воли и постылого жениха, рыдали все. В итоге два любящих сердца соединились, получили прощение от родных и короля и стали жить долго и счастливо. Лео ошеломленно смотрел на умиленных и просветленных зрителей, и ему хотелось протереть глаза, прочистить уши и вытряхнуть из памяти воспоминания о том, что произошло накануне.

После окончания спектакля, юный вельможа, совершенно по-детски дернул его за рукав и торжественно произнес:

— Позвольте пожать вашу руку, мой друг, вы так геройски встали на защиту моей чести, что я не могу не отблагодарить вас! Но мне бы хотелось знать ваше благородное имя.

Лео ничего не оставалось, как назваться. Услышанное в отчет имя ничего ему не говорило, но, молодой дворянин принца Релингена на всякий случай учтиво склонил голову.

Покончив с обязательным представлением, молодой человек вновь заговорил о волновавшей его истории:

— Господь покарал нечестивца! Представьте себе, мой друг, этот негодяй внезапно умер без покаяния! Воистину, Всевышний велик! Я думал отдать мерзавца в руки правосудия, но Он указал нам величие Своего суда перед судом земным.

Лео предпочел ничего не говорить о Всевышнем, памятуя, от чего умер узник, и вновь ограничился кивком.

— Знаете, — меж тем продолжил юный испанец, — я вот подумал, что если Господь оказался так милостив ко мне, может быть, когда-нибудь он сжалится и над моей Лаурой? Вот!

Юноша торжественно ткнул в нос Лео какой-то мешочек.

— Это ее прах! Его собрали ночью. Я положил ее прах сюда и всегда буду носить этот мешочек у своего сердца. А когда я умру, его похоронят вместе со мной, так что хотя бы ее частичка будет лежать в освященной земле. Правда, я хорошо придумал?

Лео молчал. Увиденное и услышанное настолько сдвинуло его картину мира, что он опять не нашелся с ответом. Воодушевленный согласным молчанием, молодой испанец продолжил свою страстную речь:

— Не осуждайте, меня, друг мой, прошу, вы же помните, какой она была?

На этот раз Лео пожалел, что не может тотчас воспарить в небеса или провалиться сквозь землю. Мало того, что вся эта история в его глазах была совершеннейшей дикостью, еще не хватало, чтобы этот вздорный, но влиятельный юнец, перепутавший дворянина с исповедником, решил, будто тот его осуждает.

— Что вы, это очень благородно и возвышенно с вашей стороны, простить того, кто причинил боль, — Лео пролистывал все романы, которые любил читать его государь, и нужная строчка сама всплыла в памяти.

Обрадовавшись, что его поступок вызвал одобрение друга, а поведение назвали благородным и возвышенным, собеседник Лео вежливо откланялся и легким шагом, едва не вприпрыжку поспешил по своим делам.

Но, видимо, Лео зря надеялся так скоро отвязаться от нового знакомства.

— А что вы ему сказали о моем происхождении? — вяло поинтересовался молодой человек у принца, сообразив, что нравится ему это или нет, но «дружба» с молодым грандом была как раз той ступенькой, которая поможет приблизиться к высшей испанской знати, и его принц тоже это понимает. А без поддержки вельмож как еще они смогут справиться с Бретеем?

— Что Кюнеберги ведут происхождение от Карла Великого, — фыркнул Филипп.

Лео тяжко вздохнул, но спорить не стал. Кюнеберги действительно происходили от Карла Великого.

— Так что рано ты обрадовался, что избавился от необходимости заботиться о принце, — хмыкнул Филипп, — придется теперь опекать еще одного.

Лео подавил желание схватиться за голову. «Бретей» — мысленно напомнил он. Ради будущего торжества над этим исчадием Преисподней ему придется выслушивать исповеди испорченного, вздорного мальчишки и потакать его капризам.

К удивлению Лео, юный принц оказался вовсе не таким, каким показался в начале знакомства. Примерный дворянин — благородный и щедрый к друзьям, справедливый к врагам, а еще храбрый до безрассудства, готовый рисковать жизнью, где можно и еще чаще где нельзя.

Единственное, что омрачало в глазах Лео их дружбу, была необходимость постоянно выслушивать сетования товарища о том, каким неземным существом была прекрасная Лаура, погибшая по вине проклятого мерзавца. Лео благоразумно молчал о том, что если бы не мстительность друга и влияние его отца, падшая невеста вполне могла отделаться не слишком строгим церковным покаянием.

Только во время осады, когда они делили последнюю щепотку пороха и последнюю корку хлеба и желали подороже продать свои жизни, Лео понял, что никогда не поймет этих испанцев. Юный вельможа, едва державшийся на ногах, в очередной раз со слезами на глазах потребовал от Лео клятву непременно похоронить его вместе с прахом возлюбленной.

После снятия осады и очередного разговора с отцом юноши, Лео, неожиданно для себя брякнул, что молодому принцу давно пора жениться, а не забивать голову ерундой, чем нашел полное понимание со стороны старшего принца, уже заждавшегося наследников. И все же он и представить не мог, к чему способны привести пара между делом сказанных слов.

Парадная роскошь королевской резиденции вызывала у Лео такие же чувства, как и потрепанная ветрами походная палатка — равнодушие. Разницы не было никакой.

Последний глоток вина, черствый сухарь, поделенный ровно пополам, последняя щепоть пороха, последняя исповедь… Изобилие благословенного юга, взятые на шпагу сокровища, почести и торжества… Какая разница?

После снятия осады у них хватило еще воли и гордости встретить освободившую их армию почти прямо стоящими посреди главной площади города. Пленные в цепях, вражеские стяги под копытами лошадей — жаль, что это не стяги Бретея — лицо принца, нашедшего взглядом сына… Юноша с трудом оторвался от поддерживающей его руки друга, горделиво выпрямился и поклонился. Лео оперся на свою шпагу. Голод не чувствовался — только слегка кружилась голова и смертельно хотелось спать.

Потом были чьи-то руки, глоток мясного отвара, горячее вино, чей-то резкий голос, запретивший кормить недавних осажденных хлебом и мясом. Несколько дней пролетели как миг. Молодость, опьянение от победы и отдых сделали свое дело. С удивлением Лео подумал, что оборона крепости и голод пошли его юному другу на пользу — исчезла юношеская округлость щек, черты лица приобрели резкость и решительность, жесты стали сдержанны и скупы. Мальчик превратился в мужчину?

Да, сейчас, как же!

С прежней непосредственность друг взахлеб рассказывал, какие почести их ждут в столице, какие театральные представления они увидят, каких быков отобрали для корриды, сколько торжественных богослужений они посетят, и как будет радоваться прекрасная Лаура, когда, наконец, сможет покинуть Чистилище и сподобиться садов Эдема.

Да, в один из последних дней осады, когда хлеба уже не осталось, да и вода была на исходе, молодому гранду явилась его погибшая невеста. В лучах света и сиянии белых одежд она совершенно ясно дала понять бывшему жениху, что его молитвы достигли цели.

Лео, некогда мечтавший убить юношу за его поступок, пред лицом неизбежной смерти не решился сказать, что видения вполне могли возникнуть от голода, жажды и усталости, после же триумфального возвращения говорить об это стало и вовсе бессмысленно.

А потом Лео объявили, что их католическое величество даст аудиенцию своим верным слугам.

Аудиенция обернулась грандиозным приемом. Принц, обожавший единственного сына и получивший законный повод гордиться наследником, превзошел самого себя. Весь облик королевского дворца кричал о том, что они находятся если и не в центре мира, то весьма близко к этому центру. Горделивые гранды, не кланявшиеся и не снимавшие шляп даже в присутствии короля, разряженные в пух и прах высокородные кабальеро, увешанные драгоценностями дамы — король Филипп умел показать себя истинным властителем.

И, все-таки Лео предпочел бы сейчас отражать атаки итальянских головорезов, немецких ландскнехтов или швейцарских наемников где-нибудь на границе с Италийскими землями или во Франции, чем оказаться здесь и в итоге лицезреть очередное представление с людьми в санбенито.

«Бретей», — привычно повторил он, обрывая ненужные мысли и сдергивая шляпу в присутствии короля. Странный обычай. Некоторые из присутствующих, включая его друга, так и остались с покрытыми головами, кто-то с готовностью надевал шляпу после нескольких слов его величества. Лео тоже удостоился милостивых слов и жеста монарха. Он так бы и не понял значения этого жеста, если бы не толчок под ребра и шипенье в ухо: «Шляпу надень, а то уже все смотрят».

Лео решил было, что ослышался и обманулся в чувствах — дурных манер за сыном принца не водилось, но распорядитель приема поспешил на выручку, твердо велев «его светлости» надеть шляпу, правильно расценив растерянность молодого человека нежданной милостью.

И все же если бы кто-то мог читать мысли релингенского дворянина, он бы весьма удивился. Лео уже почти год пробыл в прекрасной Испании и вполне понимал значение теперешнего действия. Король дал ему высший титул и только что сделал грандом королевства. Вот только было ли это признаком расположения? Ведь Лео был подданным принца Филиппа, а не короля Филиппа. Не означало ли это, что король Испании считает Релинген своей провинцией? Отказаться от милости его католического величества? Это было невозможно. И все же — что скажет на это принц Релинген?

Лео покидал дворец в смятении. Он подробно описал все своему государю, не забыв поставить условную метку о том, что такое положение дел его тревожит. Зато юный сын министра был счастлив. Теперь его другу не нужно было кланяться каждому встречному кабальеро, он мог разместить на двери дома свой герб, а, главное, ему теперь не было нужды стоять без головного убора ни перед ним, ни перед его друзьями, ни даже перед его отцом.

— Я же не мог допустить этого, — твердил юный гранд, попутно заявляя, что Лео непременно нужно обновить все, на чем можно разместить родовой герб. — Нет, но вообразите, мой друг, конечно, вы снимаете шляпу перед королем. Но дальше вы стоите с непокрытой головой перед десятком других людей, среди которых наверняка есть и те, кто не ведет свой род от Карла Великого. Это противно моей чести! Это вообще против чести, в конце-то концов!

Лео улыбнулся бы этому замечанию о чести, но сейчас не мог не признать, что избавление от Бретея может очень дорого обойтись Релингену, который король Испании уже, кажется, начинает считать жемчужиной своей короны.

«Проклятый Бретей! — в который раз подумал Лео. — Нет, не будет у меня покоя, пока я не избавлю семейство сеньора от этого злого гения».

К удивлению Лео, Филипп не возмутился, и не разделил его сомнений, и даже напомнил про своего деда — адмирала испанского флота. Лео мог бы возразить, что за прошедшие полсотни лет Испания и Релинген сильно изменились, но не стал, пообещав себе разобраться с этим в более подходящее время.

Пока что очередной сюрприз подготовил его непутевый друг — дуэль! Где, когда и почему — больше всего на свете Лео хотелось схватить молодого гранда за шкирку и слегка встряхнуть, возвращая хотя бы крупицы здравого смысла. Однако лишаться собственного здравого смысла ради гипотетических способностей приятеля было непростительной оплошностью, и потому Лео ограничился тем, что организовал дуэль юного принца по собственным правилам.

Таким образом вечером немногие оставшиеся во дворце Санта-Круз вельможи могли наблюдать, как два молодых дворянина что-то горячо обсуждали, стоя у открытого окна. Речь шла о недавнем поединке, где младший из собеседников, хоть и получил небольшую рану, все же сумел отстоять свою честь. Поскольку поединки были официально запрещены королем Филиппом, принц и министр не стал подходить ближе, чтобы своим появлением не смущать обожаемого сына. Лео сделал вид, будто не заметил маневра отца своего друга.

Еще один человек с благосклонной улыбкой наблюдал за этой трогательной сценой, стоя за занавесом и оставаясь невидимым для молодых людей. Ему хотелось разделить это чувство умиления с кем-нибудь, и лучшим «кем-нибудь» был отец одного из юношей.

Исповедник его католического величества и первый министр не могли не встретиться.

— Сколь приятно наблюдать за такой трогательной дружбой двух принцев, — мягким голосом обратился прелат к гранду Испании.

Министр слегка склонил голову: кажется, кардинал думал о том же, что и он.

— Несомненно, ваше преосвященство, я искренне благодарен Всевышнему, который в минуту тягчайших испытаний привел моему сыну друга, достойного его положения и талантов.

Разговор требовал продолжения, но уже не в галерее, а в кабинете министра.

— Донна Инес показала себя истинной дочерью Испании, — голос почтенного прелата был полон восхищения, смешанного с сочувствием.

— Да, — немедленно отозвался министр, — к сожалению, ее консорт не оправдал наших надежд. Более того, именно он возвысил этого Бретея, место которого на костре!

— Но все же ее высочество не забыла о своем долге перед Испанией, в отличие от этого недостойного потомка Валуа и Лорренов, — с готовностью подхватил мысль собеседника исповедник короля. — Иначе чем иным можно объяснить желание юного Релингена и его брата покончить с этим негодяем Бретеем? Воспитать достойно не только своего сына, но и бастарда консорта — она великая женщина!

Министр согласно кивнул. Отмстить неверному супругу, воспитав его сына так, чтобы тот низверг власть предателя и сокрушил его любимца — на это была способна только та, в чьих жилах текла кровь императора. Хочешь сокрушить врага — воспитай его детей!

— Вы тоже заметили, как держится этот юноша? Он даже перед вами не склонил головы. Со стороны любого это следовало бы расценить как величайшую дерзость.

Министр помедлил, усмехнулся:

— Королевская кровь при должном воспитании не может не заявить о себе.

Прелат кивнул.

— Значит, вы пришли к тому же выводу, что и я.

— А что тут думать? — тот час отозвался министр. — Как только юный Релинген впервые здесь заговорил с ним — тот час стало ясно, что это никакой не капитан на службе. А как он держится, как говорит!..

— Как образован! — подхватил прелат.

— А манеры… Да они неразличимы, их сходство несомненно, — продолжил принц. — И, кстати, никто и никогда не видел, чтобы этот юный дворянин поклонился своему принцу или слушал его, опустив голову. Да он даже головной убор в его присутствии ни разу не снял!

— А это имя… Кюнеберг, — задумчиво проговорил священнослужитель.

— Да, Кюнеберг… — повторил министр. — Это же охранник ее высочества, — вспомнил он. Мозаика сложилась, и вельможа едва не хлопнул себя по лбу. — Конечно, кому как не своему верному кабальеро ее высочество могла поручить такое деликатное дело.

— Что ж, нам нужно использовать подарок вдовствующей инфанты, — прелат был полностью согласен с принцем. — Драгоценный камень должен быть огранен и заключен в достойную оправу, а для этого нужно показать юноше, что Испания может дать ему то, в чем отказал собственный отец. И, конечно, отдать ему Бретея. А потом… потом судьбу консорта Релингена должен решить его старший сын. Оба его старших сына.

Правда и справедливость

Леопольд Кюнеберг слушал отеческие наставления министра короля Филиппа с полнейшим вниманием.

— Вы, да вы, мой мальчик, должны стать голосом его католического величества!

— Ваше высочество, прошу почтительно…

Принц махнул рукой.

— Ваша задача — как представителя его католического величества доставить эту ноту королю Генриху. Вы сумеете достойно представить наше королевство.

Лео понимал замысел своего наставника — послать к христианнейшему королю юнца, такого же, какими окружил себя христианнейший король, вручив ему полномочия, какие обыкновенно дают людям зрелым и заслуженным. Едва заметная улыбка скользнула по губам молодого человека, и принц не преминул отметить это.

— Мы еще поставим Низинные Земли на колени, а пока будет неплохо поставить на место французов. Я только опасаюсь, что среди дворян французского короля найдутся горячие головы, которые захотят оспорить ваш статус посла.

Лео еще раз улыбнулся:

— Ваше высочество, может не волноваться об этом, я непременно стану заказывать заупокойные мессы за каждого, кто хотя бы допустит мысль о возможности оскорбить посольство.

Принц рассмеялся. Он никогда не смеялся в присутствии кого бы то ни было, но юный дворянин из Релингена, как его любимый воспитанник, имел право наблюдать его чувства.

— У вас будет довольно еще возможностей обнажить шпагу, когда вы вернетесь — ваш принц просил дать вам полк, и, клянусь честью, вы будете хорошим полковником! Но я не стану печалиться, если вы насадите на свою шпагу пару французских каплунов.

— Теперь о вашей миссии, — принц сделался серьезным, — вам следует передать корону лично в руки вдовствующей инфанты. Консорт Релингена должен понять, где его место!

— Мой принц, но мой государь говорил о своем отце…

Нетерпеливым жестом принц оборвал речь молодого человека.

— Его католическое величество не мог разбить сердце своего крестника, но вы-то, если хотите защитить своего… — принц чуть не сказал «брата», но вовремя остановился, — сеньора, вы должны отчетливо понимать — этот мерзавец и мятежник Бретей вынудил отца пойти против сына. Лишить сына своего благоволения, выслать — без всяких на то оснований! А что потом? Вы умный человек, Леопольд, вы не можете не понимать, что потом. Этот Бретей выдаст свою дочь замуж за младшего брата вашего принца — ну что сделает мальчишка? Потом он избавится от старшего из братьев, а, возможно, и от консорта, и будет единоличным правителем Релингена!

Лео выслушал речь своего покровителя молча, но все же решился на вопрос:

— Ваше высочество, а какой прок Бретею в Релингене?

Вопрос, конечно, был достаточно дерзким, но несколько месяцев назад принц ясно дал понять, что готов отвечать на любые вопросы Тени Филиппа Релингена.

— Дитя мое, но это же очевидно! — выразительно воздел руку принц. — Это исчадие Преисподней использует людей Релингена для войны с его католическим величеством. Мужчины Релингена станут пушечным мясом, а поля Релингена полями сражений… шахматным полем и фигурками в руках Бретея! Вы ведь не желаете этого?

Лео сжал кулаки.

— Вы, вы, Кюнеберг, ясно должны дать понять Релингену, что отныне он не сможет навредить сыну вдовствующей инфанты и отдать чужое достояние недостойному предателю.

Министр короля Филиппа ободряюще похлопал молодого дворянина по плечу:

— Мы сокрушим Бретея. Вы спасете крестника его величества и ее высочество! Вы спасете Релинген!

А потом были заемные письма для Гиза, которые нужно было тайно отдать главе Лиги, и еще некоторые устные пожелания первого министра его католического величества из тех, что нельзя доверять бумаге. Министр с удовольствием смотрел на абсолютно бесстрастное выражение лица молодого человека, державшего в руках целое состояние и переживавшего лишь за то, как бы удачнее выполнить миссию.

«Интересно, а что ты сделаешь, когда поймешь, что стал очень богатым человеком, юный принц?» — подумал министр, вручая юноше еще одно заемное письмо уже лично для него — «на дорожные расходы».

— У вас будет время познакомиться со своими владениями, а пока я приказал управляющему подготовить отчет.

Когда дверь за Лео захлопнулась, испанский принц подошел к окну. Его сын нетерпеливо поджидал своего друга по дворе, бросая взгляды на окно отцовского кабинета с явным выражением досады. Потом он увидел как Лео стремительно, совсем не подобающе для гранда Испании, сбежал со ступенек, и юные принцы с чувством пожали друг другу руки, а потом и вовсе отправились в город в обнимку. Его высочество даже позволил себе легкую улыбку. Несколько дней на столичные развлечения у Кюнеберга было, да и его сыну веселье не помешает, тем более в компании достойного друга и товарища.

И все-таки, положение Леопольда Кюнеберга волновало его высочество. Он присел за стол и задумался. Юный герцог должен был провести во Франции два, а то и три месяца. Конечно, этого было крайне мало, чтобы Леопольд Кюнеберг осознал и принял свое новое положение.

Да, юноша из Релингена учился быстро, но есть вещи, которые, к сожалению, невозможно научиться по книгам. Например, как должен вести себя воспитанник его католического величества, которого король Испании, пусть и негласно, назначил своим новым приемным сыном, как когда-то младшего Эгмонта. Разочаровывать Филиппа было самоубийственно. И теперь у него было всего три месяца, чтобы воспитать из релингенского дворянина настоящего испанского принца, а у Лео Кюнеберга было те же три месяца, чтобы им стать.

Его высочество оглядел кабинет, взгляд его упал на распятие на стене.

Конечно!

Его воспитанник, живший с рождения в одном из славнейших домов Испании и получивший то же воспитание, что и его сын, непременно справится с такой задачей. Ведь в дипломатической миссии посланнику короля Филиппа понадобиться секретарь?

В своем воспитаннике принц не сомневался — разве не он придумал ту самую замечательную формулу, позволившую осудить изменницу за святотатство?

Жаль, конечно, что блестящую карьеру юноши придется прервать, да еще объясняться с архиепископом Толедо, почему тот должен расстаться с таким замечательным помощником. Но ради блага Испании каждый из них должен идти на жертвы. Сейчас благо Испании заключалось в воспитании королевского воспитанника. Он справится с этим. Король получит своего идеального принца!

…Наутро Лео с потрясением осознал, что получил весьма доходные владения в Кастилии — испанской короне конфискованные земли были не нужны и они легко достались новому фавориту его католического величества. Управляющий, довольный обретением сеньора, обещал к возвращению своего герцога дать уже более подробный отчет о его состоянии.

Еще несколько дней спустя к Лео заявился его друг под руку с каким-то юношей со шпагой на поясе и письменным прибором в руках. Юный вельможа с гордостью, с какой обычно люди хвастают породистыми питомцами, сообщил Лео, что у него отныне будет личный секретарь. Несколько ошалевший от свалившихся на него благ, свежеиспеченный герцог собрался было вежливо, но твердо отказать другу и его протеже, но не тут-то было. Выяснилось, что деньги Матео нужны для получения степени магистра в университете, но от друга детства он деньги брать не хочет, желая заработать на обучение самому. И, конечно, к поискам работы для «товарища детских игр» совершенно необходимо было привлечь герцога и гранда Испании, чтобы порадовать неожиданно свалившимся на его голову «Матео» другого герцога и гранда.

— Тебе же понадобится в путешествии не только доброе перо, но и верная шпага, — пресек возражения Лео юный принц. — А то я своего отца не знаю — одно дипломатическое поручение и пяток тайных миссий.

Лео подумал было сперва, что к нему решили приставить соглядатая, но к своей чести тотчас отказался от этой мысли. Если этот идальго, как его… Матео… действительно был другом детства принца, оба должны были испытывать неловкость, когда из друзей один стал господином, а другой слугой. Гордость юноши была понятна и заслуживала уважения, пусть он и воспользовался привилегией бывшей дружбы, чтобы стать секретарем гранда Испании. И, да, друг был прав — в дальней дороге добрый спутник и его верная шпага дорого стоят.

Матео не обманул ожиданий Лео. Секретарь был почтителен со своим сеньором и в меру дерзок с остальными, за словом в карман не лез, и тем, кому посчастливилось общаться Матео, довольно часто приходилось ломать голову над тем, проявили к ним вежливость или они оказались жертвой насмешки. Уже через десяток дней Лео понял, что слова «обращайтесь к моему секретарю» избавляют от массы ненужных разговоров и докучливых людей.

Сперва Матео несколько волновался за своего герцога, отпуская того на поединки, но, понаблюдав несколько боев, успокоился. Еще он оказался довольно толковым юношей, сходу переведя на латынь какой-то греческий текст, подсунутый ему Лео. Молодой герцог удивился лишь после того, как Матео попросил разрешения разобрать оружие, которое его сеньор намеревался взять в дорогу. Дерзкий юнец вовсе не казался человеком, настолько разбиравшимся в оружии, чтобы готовить его к путешествию. Матео придирчиво осмотрел клинки и пистолеты, забраковал все, кроме отцовского оружия, и то, присовокупив, что шпага Лео явно ковалась для человека ростом несколько выше ее нового владельца. С легкой улыбкой переломил один из богато украшенных клинков, сопроводив это действо словом «дерьмо». Это был первый раз, когда юноша выругался, и Лео понял, что к мнению секретаря все же стоит прислушаться.

— И что мне со всем этим делать?

Матео задумчиво повертел в руках обломки.

— Если мой герцог будет в настроение совершить небольшую прогулку, я постараюсь познакомить вашу светлость с лучшим оружейником Толедо. Но я ничего не обещаю.

Лео Кюнеберг понял, что за год жизни в империи он так и не научился понимать испанцев. Ревностно охраняющие свою честь и дворянское достоинство, они тем не менее были готовы признать благородство за любым, умеющим ловко управляться со шпагой или навахой, крестьяне могли подать жалобу самому королю, а городские коммуны были столь же независимы в принятии решений, как и в его родном Релингене. И при этом — разлитый в воздухе страх перед возможным обвинением: в ереси, в измене, в святотатстве… Поводом могло быть что угодно — то же письмо королю, написанное, по мнению корреспондента, недостаточно почтительно, наличие в дальних предках времен короля Альфонсо крещенного мавра или иудея, шуточное или нет переодевание, как в случае с несчастной Лаурой, подозрение в продаже оружия или коня еретикам…

И вот теперь он, гранд Испании, как милости должен ожидать разрешения «лучшего оружейника Толедо» познакомиться с ним. Опять-таки, к чести Лео, тот прекрасно понимал, что шпага — не просто душа и честь дворянина, но и его жизнь, а в случае с полководцем это еще и жизнь его армии. Человек, отвечающий за душу, честь и жизнь дворянина, может позволить себе роскошь ставить себя вровень с самыми благородными людьми.

Так что в ответ на слова Матео герцог Кюнеберг только коротко приказал собираться.

«Лучший оружейник Толедо» оказался крепким и жилистым стариком. Он милостиво согласился принять воспитанника принца и «сеньора Матео».

В ответ на просьбу молодого человека выковать две шпаги — одну для сражений, другую для поединков, укоризненно покачал головой. Они бы еще за три дня до отъезда приехали! Заставил Лео показать, как тот держит клинок. Нахмурился. Обернулся к Матео:

— А твой сеньор уверен, что должен драться сам? Он не хочет поручить это тебе?

Лео понял, что пора возмущаться, но Матео успел возмутиться первым:

— Да мой сеньор отлично владеет шпагой!

Уже набравший воздух для гневной речи, Лео Кюнеберг резко выдохнул — он не знал, что сказать. Разговор между старым мастером и юным идальго был за пределами его понимания. Его секретарь и этот ремесленник оценивают способности молодого герцога держать в руке шпагу. Сказать Филиппу — не поверит!

К удивлению Лео, старый мастер взял с подставки шпагу, и, как положено, отсалютовал ему, приглашая к бою.

Матео кивнул.

— Мой герцог достоин лучшего клинка во всей Испании и мой герцог его получит!

Сперва Лео решил, что не станет сражаться с этим пожилым человеком в полную силу. В конце концов, у стариков бывают причуды, и если за возможность получить отличное оружие ему придется обменяться парой ударов с простолюдином — что ж, быть по сему! Уже через несколько мгновений ученик своего отца и главный задира кельнского университета понял, что ошибся. «Простолюдин» владел оружием куда лучше его приемного отца. Так что Лео даже не удивился, внезапно оказавшись перед старым мастером без оружия. Оказавшись без оружия второй раз, Лео понял, что хотел бы взять несколько уроков у этого человека. Его рубашка промокла насквозь, рука, державшая клинок, онемела, но он бы счастлив!

— Не чувствуете руку, — подтвердил ощущения своего противника старый мастер. — Этот клинок вам не подходит. В долгом бою вы не сможете им сражаться.

Он еще раз осмотрел шпагу:

— Моя работа. Я ковал этот клинок для дворянина из свиты инфанты Релинген. Он жив?

Лео показалось или в голосе старого мастера и правда прозвучало волнение? И отчего-то с таким же волнением молодой человек ответил:

— Это мой отец, он жив, но болен.

Старый оружейник кивнул.

— Когда увидите, передайте ему, что старик Матео из Толедо его помнит.

Лео удивился в очередной раз. Этот простолюдин совершенно не сомневался, что герцог и гранд Испании непременно передаст привет от него приемному отцу. Впрочем, от такого учителя фехтования привет передать было можно.

Секретарь герцога тревожился, как юная дева перед помолвкой, но не решался задать вопрос, считает ли старый мастер его герцога достойным нового оружия. Оружейник разрешил его сомнения, сообщив, что, по его мнению, гранду Испании вовсе не требуется скрещивать свой клинок со всяким сбродом, когда у него есть, кому поручить такую неблагодарную миссию. Но если «юноше» так уж хочется вставать с рассветом и тащиться неведомо куда, он, так и быть, изготовит для него подходящую шпагу — только вот украшать оружие будет некогда, да он бы и не советовал —нарушится баланс. И, естественно, оружие для сражений он тоже сделает, а вот старый клинок лучше повесить в спальне, как напоминание об отцовском благословении.

Потом мастер заставил молодого человека пройтись, пробежаться, сесть верхом, спрыгнуть с коня, обмерил его как заправский портной и сообщил, что клинки будут готовы через десять дней. На слова Матео, что им нужно выезжать через неделю, непреклонно заявил, что пару дней они легко нагонят в дороге. А еще добавил, чтобы секретарь все-таки приглядывал за своим сеньором — на всякий случай.

К удивлению Лео, он понял, что обзавелся не только парой надежных клинков и толковым секретарем, но и телохранителем моложе себя на пару лет. Причем и его юный принц, и этот мастер, кажется, считали так вполне искренне. Ему! Нужен! Охранник! Немыслимо…

Нет, так дело не пойдет! Он должен быть лучшим. И, что — придется брать уроки? У Матео что ли? Друг в ответ на это совершенно нелепое с точки зрения Лео предположение лишь согласно кивнул. Мир сошел с ума!

Но брать уроки фехтования для молодого герцога была не судьба — пришли новые книги, и их непременно нужно было прочесть за то время, что он готовился к поездке. Дуэли дуэлями, удовольствия удовольствиями, но более важным сейчас были наставления по военному делу.

Потому что Бретей не дерется на дуэлях. Против Бретея нужна армия!

Посол, девы и бездельники

Посла его католического величества, герцога, гранда, полковника и кавалера Сантьяго в Париже не раздражало почти ничего. Ну, кроме наглых парижских мальчишек, ободранных парижских собак, дурного оружия (Матео подтвердит!), безвкусного кружева и уродливых одеяний (по крайней мере, Матео так сказал) и слишком почтительных придворных, которые при словах «посол его католического величества» дружно делали вид, будто носят свои шпаги исключительно для украшения.

Матео занимался какими-то совершенно скучными делами, как и положено секретарю — встречался с какими-то людьми, где-то шлялся от заката до заката и, по всему видно, не у подружки время проводил, хотя и о мелких радостях тоже не забывал, а через пару недель и вовсе сообщил ему о каких-то совершенно неотложных делах в Турени, Анжу, Мэне, Иль-де-Франсе, которые они… они, как посольство, непременно должны решить, и радостно свалил, отдав его на растерзание Парижу.

Ага, на растерзание… Друзей у него здесь не было, и завести их не представлялось ни малейшей возможности. И как Тассис это только выносит?

Врагов он тоже никак не мог завести, а, главное, вот уже месяц, как он здесь, но у него до сих пор нет подружки. А он не Матео, чтобы довольствоваться услужливой прислугой Тассиса. Он герцог и гранд, и у него должно быть настоящее приключение, иначе что потом рассказывать Федерико?!

Вот так он рассуждал, шагая по Лувру после королевской аудиенции и со скуки прикидывал, как бы стал брать этот кошмар. План обороны королевской резиденции он накидал за каких-то пару дней, как только изучил дворец подробно, а вот насчет штурма… Да, тут тысяч десять надо для осады, — с досадой подумал он, а еще решил попросить у Тассиса добыть планы Лувра: воевать, так воевать… Тьфу! И зачем мне это? Этак я скоро и на Бастилию замахнусь! Глупо! Для штурма Бастилии нужно было под сотню пушек, а о калибре этих пушек молодой полковник боялся даже думать.

Шел бы он так и шел по своим делам, размышляя о своих планах, и вдруг остановился. Вернее, тело замерло раньше, чем он даже что-либо успел понять. Впрочем, в шелке, бархате и кружеве он оставался тем же волком, хищником, везде ищущим добычу и избегающим ловушек.

Однако здесь опасности для него не было. Непонятно, что было. Вернее, понятно — рыжеволосая девица, одетая, как и все здесь, безвкусно и пышно, тихо всхлипывала в углу, стараясь быть как можно незаметнее. С ее-то копной рыжих волос! Стоп! Рыжих?!

Лео Кюнеберг никому бы не признался в своем нежном и почти трепетном отношении к людям с разной степенью рыжеватости. Да и сам толком не мог бы разъяснить, почему так происходит, но вот здесь эта нежность вполне могла быть объяснена: девица была изящна, как мраморная статуэтка во дворце его друга, волосы милашки цветом были ярче, чем сладкая морковка, да и глаза в обрамлении пушистых ресниц сверкали как звезды. Несколько подкачал красный и распухший носик, но это легко можно было поправить несколькими страстными поцелуями.

Кажется, одну проблему он решил. Такая красотка не должна плакать. Такая красотка не должна плакать в одиночестве. Да рыжие вообще не должны плакать!

Торопливо представившись, его светлость нежно взял плачущую рыжую за запястье и, не теряя времени даром, произнес на языке Ронсара то, что обычно говорят молодые люди понравившейся им девушке: «К тебе или ко мне?».

Девица соизволила оторваться от своей печали и уставилась на герцога таким взглядом, что даже он почувствовал смущение.

«Нецелованная что ли?» — приключение обещало быть ещё более интересным, а из-за редкого трофея стоило сдержать свой пыл, тем более прислуга у Тассиса действительно услужливая. Жаль только за своими сражениями он не научился изящно беседовать с дамами — и где сейчас Федерико? В Испании с этим было бы просто: три-четыре дуэли, парочка отправленных к праотцам недотеп — и слова уже не нужны! Но здесь даже самые драчливые забияки вот уже месяц, как сговорившись, обходили его стороной. Задачка…

— Милашка, я всего лишь предложил проводить тебя до твоей комнаты, где твои служанки? Или ты заблудилась? Не бойся. Сейчас мы отыщем твое сопровождение, — он нес полную чепуху и понимал, что несет полную чепуху, но ничего более умного придумать не мог. Зато эта позорная чушь окончательно вывела девицу из тоскливого состояния.

Рыжая поведала, что ее «друг» уехал, а на сколько не сказал, и брат тоже уехал вместе с ним, и неизвестно, когда они вернутся, и он написал всего раз, а теперь все ее дразнят…

Осознав, что близкие девицы отправились не на войну, а в путешествие по монастырям Иль-де-Франса — сопровождать королевского бастарда — Лео поморщился. Все же жаль, что не на войну — был бы шанс запросто избавиться от «друга», а то эта глупышка, видно, собралась хранить ему верность. Впрочем, проводить ее все равно стоит. Во-первых, девушка согласилась на это с легкостью и даже в руку ему вцепилась, и отлеплять ее было смешно. Во-вторых, у нее наверняка найдется пара подружек не столь строгих нравов. Подумал с неожиданной для себя злостью: вот точно дуреха нецелованная! Ну, с чего она взяла, что он выполнит свое обещание, а не задерет ей юбку на ближайшем сундуке?

И со стыдом понял, что как раз этого она, кажется, и опасается, но не от него. Вспыхнул, еще раз буркнул, что в полном ее распоряжении… Ну, должна же быть у этой рыжей какая-нибудь целованная подружка!

Явление седоволосого юноши и рыжей девчонки в коридоре Лувра не могло пройти незамеченным. Да что там говорить! Кажется, не были никого, кто бы не уставился на необычную парочку. Девушку будто раздевали жадные взгляды, и Лео почувствовал злость. Да какого… Они что — животные? Не успел приятель уехать и уже все — его красотка добыча любого. А потом злости стало ещё больше, потому что он услышал насмешки.

Придворные хлыщи, не то что пороха не нюхавшие, а просто давшие себе труд родиться в знатных семьях, со смехом желали рыжей весело провести время и узнать, наконец, что такое иметь настоящего мужчину в постели, а не мальчишку.

Лео подумал, что проводив девицу, он непременно разберется с шутниками, и вот это было здорово! Он вдруг ощутил то, по чему сам, не понимая, тосковал последние несколько месяцев — атмосферу сражения, предвкушение схватки. А потом чувства хлынули потоком незамутненной ничем ненависти, потом что он услышал имя «Шато-Тьери» и вспомнил о рыжей подружке брата своего Филиппа. Только и успел досадливо подумать — ну, и правда ведь мальчишка, кто ж такую красотку просто так оставляет?! — как его кулак уже впечатался в ближайшую наглую рожу, а потом и ещё в одну.

Не ожидавшие такого коварства от испанского посла шутники в первый миг опешили, во-второй решили ввязаться в драку.

А вот это они зря, — с мрачной радостью подумал Лео, — коридор здесь узкий, размахивать шпагой неудобно, зато перстни на его руке были лишь чуть полегче, чем металл латной рукавицы.

Эх, кажется, драка откладывается… Стража и разряженный с кричащей роскошью юнец, чем-то похожий на Федерико, появились почти одновременно. Узнав от герцога, что тот по случайности оказался кузеном Шато-Тьери и всего-то собирался проводить «кузину» в ее покои, юнец решил дело в два счета: скороговоркой представился как «Клодежуез», столь же скоро сообщил, что тотчас идет к нему в секунданты, отослал стражу, а болванам велел ждать их с другом за рвами Лувра. Сейчас только Кюнеберг девушку проводит, а он завещание напишет… Ха-ха-ха, шутка. Я же Жуайез!

События неслись как табун андалузцев по полю, но миссию свою герцог все-таки решил завершить.

К счастью, у Марисоль — вот и познакомились! — действительно нашлась подружка, уж она-то не будет изображать из себя недотрогу?

Что, неужели?! Ладно… Если ты девица… Ладно, не бойся, герцог Кюнеберг никогда женщин силой не брал!

Но милые дамы, не могу же я идти на дуэль настолько во всеоружии! Хоть служанку какую-нибудь позовите… Ладно… А говорили, при французском дворе все просто… Но если она тоже девица — подарю ей кошелек с золотом!

Софи сдержала смешок. Вид герцога был жуть как уморителен и просил он так трогательно… Этот герой, который собирался нынче же пойти и убить за Марисоль двоих бездельников — вот как такому отказать?

— Что вы, мой господин, вы так решительно пошли на штурм, когда моя крепость готова была сдаться без боя, что я просто растерялась, — с лукавой улыбкой, от которой на щеках подружки Марисоль появились ямочки, поддразнила юношу Софи. Но томить не стала, сама потянула завязки одеяния.

Молодой человек, услышав понятные для себя слова про штурм, крепости и битвы пробурчал, что для долгой осады времени у него нет, эти два бездельника за рвами Лувра сами на шпагу не насадятся…

— Нет, нет, крошка, это абсолютно для меня безопасно, я просто хочу преподать кое-кому урок, а когда я вернусь, мы продолжим с твоего разрешения, да ещё вели послать в трактир за нормальной едой, а то твои персики и пара печенек… В общем, я не наелся, ты уж прости…

Софи слушала речи своего нового аманта, заливаясь краской. Ну, где ей, привыкшей к витиеватым аллегориям королевского бастарда, было понять, что не слишком искушенный в куртуазной болтовне Кюнеберг имел в виду просто персики, просто печеньки, а уж про то, что он голоден, выпалил и вовсе без затей, и речь шла просто о еде.

«Боже, какой мужчина! И хоть на пару месяцев, а мой. Главное только восторг свой герцогу не показать, пусть помучается, постарается завоевать мое сердце, и да, надо сказать все-таки, как меня зовут, а то ведь на обратном пути могут и перехватить».

— Вы их убьете, ваша светлость?

— Лео, можешь звать меня «Лео», — снисходительно бросил молодой человек, с радостным предвкушением хорошей драчки пристегивая шпагу. — А это уж как ты скажешь, милашка, как решишь, так и будет.

Софи подняла на кавалера изумленный взгляд — ее впервые спрашивали, что она хочет.

И Софи задумалась…

Олух и врач

Он ушел в свою комнату, зажмурил глаза и заткнул уши. Не помогло. Что толку бежать от самого себя, если все равно знаешь, что твоя жена умирает родами, а твой ребенок не родится? Что толку бежать от себя и затыкать уши, если крики роженицы разносятся по всему дому, так что даже прислуга разбежалась…

Когда повитуха робко предложила позвать священника, Лео Кюнеберг только кивнул.

Он знал, что женщины умирают родами, но представлять себе Ангелику, страдающую от нестерпимой боли, было невыносимо. Он уже смирился с тем, что его юная жена умрет, и теперь мог только молить Всевышнего, чтобы это произошло как можно скорее.

— Господин, может быть, за моим братом послать? Он, конечно, еще не практиковал и в гости приехал, — какая-то девушка, видимо, горничная его Ангелики, робко заглянула в комнату хозяина. Лео непонимающе посмотрел на почти девочку с лицом, усыпанным веснушками. — Мой брат Эрик — он врач.

Думать, почему никто не послал за врачом, но все почему-то вспомнили о священнике, было некогда. Впрочем, чем здесь поможет врач? А чем не поможет?

Молодой хозяин снова безнадежно кивнул.

Результатом его кивков было одновременное появление в дверях почтенного священника средних лет и сухопарого, совсем еще молодого человека, представившегося коротко — Эрик Вернер, MD. Между двумя почтенными людьми — врачом и пастырем — возник спор, кто войдет первым. В результате в дверь протиснулись оба одновременно. Священник был решителен, а доктор напорист.

Ошарашенный этим напором и оглушенный криками страдающей роженицы, Лео молча наблюдал, как в прихожей его дома становится тесно.

— Где умирающая?

— Где роженица? — одновременно произнесли представители науки и милосердия.

Лео махнул рукой вглубь коридора — кажется там…

Пройти в коридор одновременно у священника и MD вновь не получилось.

Лео, наконец, пришел в себя. Слово «роженица» понравилось ему больше, чем «умирающая», и он вновь кивнул, приглашая за собой врача. Врач решительно отодвинул священника, пробормотав что-то вроде «После меня, дядюшка», и стремительно зашагал вперед. Заглянул в спальню, выругался «Олухи деревенские» и «Тьма египетская», после чего схватил Лео за руку и втащил внутрь.

В ужасе юноша понял, что его жена оставалась в комнате совсем одна. Повитуха, видимо, посчитав, что приглашением святого отца она сделала для роженицы достаточно, куда-то делась. Лео было безумно стыдно и безумно страшно. В какой-то миг он даже подумал, что сейчас потеряет сознание, и вдруг понял, что его вновь куда-то тянут и что-то требовательно говорят.

— Держи ей руки и ее держи, чтобы вообще не дергалась.

Доктор ощупывал живот его Ангелики бережно и аккуратно, не обращая, казалось никакого внимания на то, что это благородная дама. А потом он вытянул руку и… Лео от возмущения едва не схватился за ножик для перерезания пуповины.

Врач, казалось, не обратил ни малейшего внимания на этот жест.

— Да держи ты, беда мне с этими сельскими юнкерами! Сейчас поворот Паре делать будем!

Что такое «поворот Паре», и в чем он должен помочь его Ангелике, Лео не понимал. Но если этот странный MD спасет его жену и сына, а у него будет сын — Лео не сомневался, он был готов наплевать на «олуха», «сельского юнкера» и даже на то, куда этот врач засовывает руку.

Лео изо всех сил старался не рухнуть без чувств, время тянулось бесконечно, но, наконец, в спальне раздался крик ребенка. Ангелика была жива!

Священник, предусмотрительно оставшийся в доме, все-таки дождался своей очереди, и коль скоро ему не удалось причастить и соборовать умирающую, с радостью согласился окрестить младенца. Молодой врач был бледен, пальцы его дрожали, одежда была запачкана кровью, руки он бесцеремонно вытер о полог. И выдохнул, наконец:

— Ну, хоть кто-то согласился!

Лео онемел.

— Ты что — первый раз это делал?!

— Угу, отсталые вы мои! — сердито произнес врач. — Надо же с кого-то начинать...

Лео в полном упадке сил опустился на пол. Его жену, герцогиню, о чем Ангелика пока еще не знала, пользовал какой-то свежевыпущенный из университета врач, который даже роды еще ни разу в жизни не принимал! И спас ее, что удивительно...

Оглядев ошалевшего от избытка чувств отца, Эрик Вернер, MD, столь же сердитым тоном оповестил собравшихся, что гонорар он брать не будет, потому что разрешение на практику пока не получил, но не откажется от пары гусей, а лучше — поросенка, чтобы было чем восстановить силы. И только слова священника о том, что им срочно нужен крестный, вывели молодого герцога из состояния задумчивой меланхолии. Лео вскочил с места и схватил доктора за край одежды:

— Куда?!

Вспомнив, что молодой отец был не очень доволен тем, каким образом MD спасал его жену, Эрик Вернер решительно выдернул свой плащ из руки герцога. Но это ему не помогло! Когда Лео принимал какое-то решение, решение обычно выполнялось. И доктор медицины очень скоро понял, что сопротивляться хозяину дома бесполезно.

— Крестным будешь! — решительно объявил герцог. — Как там тебя… Эрик, что ли…

MD пришел проведать родильницу на следующий день. Новоиспеченные родители были счастливы, как все молодые идиоты, о чем господин Вернер незамедлительно сообщил Лео, продолжавшему пребывать в каком-то странном состоянии — он даже на «молодых идиотов» от человека едва старше себя не ответил. Врач напомнил про гусей и поросенка и решительно отказался принимать золото: «А то я не заработаю! Лучше жене оставь, раз так повезло нажиться!»

Филипп обещал окрестить сына Лео лично, как только ребенок и его мать окрепнут достаточно для пути в Хаузен, а молодого герцога опять ждала Испания, или Италия, или Фландрия — как получится. Турок уже разбили. Он договорился с Филиппом, что тот пришлет на выучку людей из Релингена — нужно же было им создавать свою армию. А сам задумался. Сами собой в памяти всплыли строки про врачей из «Илиады».

Результатом размышлений Лео стало приглашение Эрика Вернера, MD, на службу. Не имевший влиятельных родственников и связей, талантливый доктор уже два месяца перебивался случайными заработками, но упрямо отвергал деньги.

А вот на службу военным врачом он согласился, раз уж здесь, в родном Релингене, его не ценят. В пути Лео отмалчивался, а MD был немногословен. Для него точно найдется место там, где служит Лео?

Армия находилась в том же состоянии, в каком Лео ее оставил — то есть в полном порядке.

Молодой врач, казалось, тоже оценил место, где он будет работать, то есть служить. Здесь наверняка найдутся старшие и опытные товарищи, которые помогут ему совершенствоваться в избранном виде искусств, — подумал он.

— Ваша светлость, — почтительные поклоны.

Эрик Вернер закрутил головой, силясь понять, к кому обращаются эти блестящие офицеры. С удивлением вдруг понял, что к его весьма просто одетому спутнику.

— Диего, — повинуясь его жесту, один из капитанов, чуть старше, чем он сам, подошел ближе. — Это Эрик фон Вернер, доктор медицины, главный врач нашей армии. Позаботься о нем!

Много крови, много песен для прелестных льется дам…

— Ну, и что ты тут расселся! — друг был по обыкновению настойчив, напорист и бесцеремонен.

Изысканные манеры благородного кастильского дона чаще всего не пробирались дальше передней дома его светлости герцога Кюнеберга.

Лео оторвался от "Изысканий и изобретений, относящихся к артиллерии", отложил перо и бумагу и уставился на молодого принца в полном недоумении.

Вроде бы все, что нужно было сделать по приезде в Испанию, он сделал — перед министром отчитался, на королевской аудиенции побывал, обещанное Эгмонтом кошмарное зрелище посетил — ну почему за него все решают, чего он хочет, а чего — нет! Театральное представление с непременными любовными приключениями, песнями под гитару и поединками посмотрел. На королевский бал он тоже сходил и даже слегка позавидовал пленному Нассау, который мог весь вечер подпирать стенку в гордом одиночестве.

От призывных взоров благородных дам кружилась голова, друг шепотом называл какие-то имена, и он понял, что танцы его раздражают почти также, как некоторые другие любимые праздники испанской знати. Внезапно одна дама в зале привлекла его внимание строгим нарядом, суровым выражением лица, и, к счастью для него, полным отсутствием внимания к его персоне.

Благородная испанка показалась молодому герою идеальной партнершей для танцев. С некоторым смущением и, кажется даже, робостью, она позволила пригласить себя на очередной танец. После танца он узнал, что его партнерша — вдова и впервые после траура появилась при дворе. Подумав, что со стороны почтенной, хоть и очень молодой вдовы манящие взгляды ему не грозят, герой компании во Фландрии пригласил вдову на второй танец.

В конце бала Лео вздохнул. Последний танец так и быть, придется дарить какой-нибудь вертихвостке с томным взглядом темных глаз. И внезапно увидел, что что-то идет не так. Строгая вдова, с которой он уже танцевал, стояла одна одинешенька, более того, казалось, вокруг нее образовалась пустота, и благородные доны и кабальеро нарочито обходили место, где стояла молодая вдова. Она стояла, опираясь на руку подруги или родственницы, и имела вид столь печальный и несчастный, что сердце молодого человека не выдержало, и третий танец тоже достался грустной донне.

На выходе из зала путь герцогу преградили двое кабальеро, которые непременно отчего-то желали получить от него удовлетворение.

Лео устал, ему хотелось спать, а также пить и есть — неизвестно чего больше, так что он хотел было решить дело прямо здесь и сейчас, но здесь и сейчас для поединка было слишком много свидетелей. Он попытался было назначить для дуэли ближайший день, но герцога решительно остановил его же секретарь, который, открыв свой блокнот, справедливо указал дуэлянту, что в указанное его светлостью время, он уже обещался быть в другом месте. История повторилась с еще одним кабальеро, а потом к нему подошло сразу трое благородных испанцев. Махнув рукой, Лео поручил искателей приключений своему секретарю, любезно пояснив, что его Матео непременно известит каждого о месте и времени их рандеву.

Хвала Всевышнему, Матео знал свое дело и очень быстро нашел в его расписании на ближайшую неделю несколько вариантов, устраивающих всех.

Так что, вернувшись домой, секретарь и его герцог, наконец смогли заняться любимыми делами — Матео разбирать оружие, а Лео погрузиться в чтение.

Не тут-то было. Явился юный принц, по обыкновению схватил со стола горсть орехов и по обыкновению гордо выпалил:

— Вот, смотри!

Под «вот смотри», могло скрываться что угодно: от новой книги или приказа о каком-нибудь деликатном поручении, до новой шкатулки для праха Лауры или какого-нибудь экзотического фрукта.

На этот раз «вот, смотри» оказалось исписанным жутким почерком с помарками листком. Еще «вот смотри» сопровождалось возгласом: «Ну и что ты тут расселся?!».

Выяснилось, что уже несколько часов как весь двор и Вальдодид гадают, когда же прекрасная крепость, в смысле вдова — сдастся на милость победителя и, кажется, на этот счет заключилось уже с десяток пари. Так что теперь от Лео требовалось одеться, взять гитару и отправиться к дому вдовы, дабы произвести все действия, необходимые для сгорающего от неземной страсти кабальеро. А именно, передать возлюбленной мадригал, спеть песню под гитару, скрестить шпагу с незадачливым соперником, а, затем, поднявшись по веревке на балкон, покорить, наконец, эту неприступную на первый взгляд крепость.

В полном ошалении молодой герцог стал разбирать коряво написанные строки, растянувшиеся на целый лист:

Стрелой амура пораженный,

Свое израненное сердце

И жизнь за вас отдать готовый

За взгляд хотя бы не суровый.

Я на коленях перед вами

Малить вас буду непрестанно

О зжальтесь, зжальтесь донна …

— Это что?!

Юный принц абсолютно не выглядел смущенным.

— Нравится? Я решил, что тебе некогда будет, вот и написал…

«Ужасно», — подумал про себя Лео.

Принц протянул Лео перо и бумагу, умудрившись поставить кляксу прямо на свое творение. Лео вздохнул и пробежал взглядом вирши:

— «Амур» пишется с большой буквы, «молить» через «о», а «сжальтесь» начинается с «эс».

Принц пожал плечами:

— Не будь занудой, есть же Матео — отдашь ему, он все исправит!

Объяснить юноше, что никакая «донна А.» ему не нужна, и он просто хочет спать, было невозможно. Лео принялся за труд.

Друг посмотрел на переписанный текст и укоризненно покачал головой:

— Ну кто так пишет! Она решит, что письмо переписывал секретарь!

Принц подумал, ляпнул на письмо пару клякс, плеснул немного воды и сверху добавил вино. Довольно оглядел дело рук своих:

— Вот теперь нормально… Сразу видно, что ты страдал и даже плакал. Если она не обрыдается, значит, у нее сердце из камня! Кстати, о камне… Матео, камень найди и кончай шпагу полировать, пошли петь!

Конечно, как человек, некогда подаривший Лео радость общения с еще одним своим товарищем детских игр, юный принц частенько обращался к секретарю герцога по-свойски, но здесь Лео с удивление увидел, что Матео вполне разделяет воодушевление своего прежнего сеньора. Пока Лео, находясь в том состоянии, которое обыкновенно случается с контуженными, безропотно дал себя переодеть, юный принц, нахмурившись, изучал список будущих поединков:

— Вот этих четверых убивать нельзя — это ее кузены, ее брат и ее деверь. А вот этих двух охотников за приданым — можешь спокойно оправить к праотцам. Будут знать, как покушаться на то, что принадлежит тебе!

Лео дернулся, заслужив укоризненный взгляд камердинера, едва не порвавшего завязку.

Что значит «принадлежащее ему»? Эти двое же вроде как собирались предложить вдове руку и сердце. А он сам-то ведь женат и не может… Тьфу пропасть… то есть Испания!

— Ох уж эти провинциальные кабальеро, не понимают, что должны уступить первенство потомку Карла Великого. И что за урон был бы для них, подожди они пару месяцев, пока вдовушка тебе не надоест! Вот пусть и сдохнут, если показали себя такими болванами, а я к тебе в секунданты пойду — хотя для них это уж очень большая честь, — юный принц болтал, не переставая, не утруждая себя необходимостью следить за манерами и языком.

Лео чувствовал, что краснеет, и решил прервать поток красноречия своего друга единственно возможным способом — выйдя на улицу. Но и на улице друг не переставал довольно громко вещать о цели их миссии, так что Лео с тоской понял, что весь город, наверняка в курсе его галантных похождений:

— Боже, ну и влип!

— А чего стесняться? — недоуменно пожал плечами принц. — Как будто мы что-то плохое делаем…

Ну, конечно, что плохого могут делать пятеро вооруженных шпагами и гитарой мужчин в масках, недвусмысленно заявляющих о намерении штурмовать с помощью веревочной лестницы балкон, если хозяйка дома будет настолько бесчувственной, что не откроет дверь в ответ на пылкое признание в любви.

Матео довольно ловко запустил обмотанный письмом булыжник в звякнувшее над балконом стекло, а потом его друг подкрутил колки гитары и затянул во весь голос душевную песню, потребовав, чтобы Лео подпевал, и даже появление стражи его не остановило. Только закончив куплет, юный принц соизволил что-то буркнуть капитану — вроде бы указание, в каком именно направлении должен двигаться патруль, чтобы не мешать благородным донам наслаждаться летней ночью. Начальник патруля постучал в дверь и сообщил выглянувшей прислуге, что кто-то разбил у них окно, так что не мешало бы проверить, что там. На этом миссию по охране порядка капитан посчитал выполненной и удалился дальше охранять покой добрых жителей столицы.

В окне над балконом показался свет свечи, потом из окна выглянула головка в чепце — давешняя прислуга, а юный принц оттащил Лео под балкон — приличия ж надо соблюдать!

Они постояли под балконом еще немного. Друг Лео был настроен решительно.

— Еще немного подождем, если дверь не откроют, через балкон полезешь. Ждем пока. Не, ну ты что — совсем во Фландрии одичал? Ей же раздеться надо, одеться, причесаться там, лечь красиво!

Лео вздохнул:

— А вдруг она не хочет со мной? То есть меня видеть не хочет?

Даже в свете луны было видно удивление на лице юного принца:

— Как это — не хочет? Ты во Фландрии победы одерживал? Одерживал! Танцы с ней танцевал? Танцевал! Стихи писал, песню пел, на дуэлях драться будешь — да еще бы она посмела на такую страсть не ответить! Такое отвергнуть — да это ж надо полной дурой быть! Тогда после сегодняшней ночи ее сразу же и бросишь! Пусть вдовушку провинциалы утешают!

К счастью для Лео, который понял, что никогда не поймет испанских принцев, дверь в особняк приоткрылась и служанка, выглянув и убедившись, что все в порядке и влюбленный герцог и его друзья, как и положено, терпеливо ждут под балконом, призывно махнула рукой.

Как и предсказывал принц, благородная донна встретила герцога в спальне, в домашнем наряде, украшенном золотой вышивкой и кружевом, с распущенными волосами и смущенная донельзя.

— Мне сказали, что я буду полной дурой, если не буду к вам благосклонна, — с неожиданной грустью промолвила юная вдова, и Лео стало стыдно. Он представил на месте этой женщины свою Ангелику, вспомнил отвязные слова и манеры своего друга… Что может противопоставить слабая женщина пятерым мужчинам? Еще он подумал, что брат и прочие родственники вдовы не очень-то хотят ссориться с любимцем короля и сыном министра из-за его, как все считают, прихоти.

«Роман бы что ли какой-нибудь вспомнился», — с неожиданно нахлынувшей тоской подумал молодой человек.

— Если вы отвергнете меня, мое сердце будет разбито, — вздохнул Лео, сообразив, что выбрал самую дурацкую фразу из всех возможных.

Вдова также вздохнула и попросила погасить свечи.

Друг и их свита ждали влюбленного гранда на улице. Они, равно как и весь город, могли вполне гордиться молодым герцогом, доказавшим, что тот может одерживать победы не только на поле брани.

И все-таки Лео был не вполне доволен собой. На прощанье юная вдова очень просила его не убивать на дуэли Алонсо, который точно женится на ней «если что». Алонсо, конечно, можно было бы не убивать, если бы Лео не заметил вечером на колете молодого человека, вызывавшего его на поединок, точно такой же бант, какой сам только что получил от благородной донны.

P.S.

Герцог Кюнеберг был не в восторге от стихов друга и потому переписал их, основательно поправив — чтобы не пугать вдову. Вот что прочла юная донна:

Поражен стрелой Амура

Я в израненное сердце.

Как Петрарке от Лауры

Никуда от вас не деться.

Пусть герой на поле бранном —

Я пред вами только пленник,

Что о милосердье молит,

Опустившись на колени.

Сжальтесь, донна, надо мною,

Лишь окиньте только взглядом.

Можно ли еще кого-то

Мне представить с вами рядом?

Холодность острей кинжала,

Сердце без брони открыто.

Вы, прекрасная Минерва,

Победитель в этой битве!

Пусть для всех я победитель,

Но склоняюсь перед вами.

Мне свое откройте сердце,

Сжальтесь над моим страданьем!

Хитрости и победы

Молодой испанский командующий хмуро оглядел лежащие перед ним карты.

Фламандские перебежчики спутали все его планы, а их слова внесли разлад среди командиров. Где Юстин разместит свои пушки? С какой стороны они смогут подойти к немецким наемникам бастарда Нассау безопасно? Где их будут ждать? А, может, Юстин решит ударить первым?

Лео Кюнеберг понимал, что и для него, и для фламандского принца это сражение будет первым в качестве командующих, и за ними обоими пристально наблюдают и друзья, и враги. Нет, эта битва вовсе не решала исход кампании, победа в битве была скорее символичной, нежели переломной, но получить этот символ, этот приз жаждали и фламандцы, и испанцы.

Он отослал своих офицеров. Еще раз сам лично расспросил испуганных донельзя местных жителей, не глядя высыпал перед ними золотые монеты — по одной за каждое произнесенное слово. Он даже не стал испытывать судьбу, задавая прямо вопросы о войске Юстина. Охотно за деньги секретов своих они не откроют, а чего наплетут от боли и с перепугу — так и вовсе не разберешь.

Дороги, мосты, берега каналов и рек, а что спрашивать? Болото оно болото и есть, еще дамбы и плотины и ближайшие деревни.

Он размышлял, как бы сам попытался подобраться скрытно к их лагерю, и по всему выходило, что таких путей было два, и на один из них и указывали перебежчики… Как говорили и о том, что Юстин уже выдвинулся, чтобы их атаковать. И даже показали, как при этом зайти Юстину в тыл.

Трое фламандцев предают за деньги своего принца…

В это не верилось. Не верилось совсем, а вот его офицеры, кажется, не разделяли сомнений своего герцога. Они были слишком высокого мнения о себе и слишком низкого о «фламандских собаках» и «немецких ублюдках».

А Лео Кюнеберг, герцог и гранд Испании и барон Релингена задумчиво коснулся шрамов на плече и подумал, что его мятежные соотечественники не имеют привычки брать испанское золото и исключения только подтверждают правило. Даже эти крестьяне взяли награду только после угрозы. А поверить в то, что солдаты Нассау предадут его ради наград, он никак не мог. Год войны во Фландрии убедил его в этом.

Конечно, если бы эти люди говорили, что их ведет месть, как его командующего, он бы, возможно, поверил. Но не в корысть! Впрочем, у него есть те, кто может и должен будет получить правдивые ответы на его вопросы. Матео должен уже вернуться.

Будто услышав его мысли, секретарь скользнул внутрь палатки и на немой вопрос только отрицательно качнул головой: «Мой герцог, они твердят одно и то же».

Ничего не прояснилось!

Да, конечно, его офицеры не посмеют оспорить его решение, но выполнять приказ будут с настроением «мальчишка решил изобразить из себя командующего»... И, тогда, даже если правым окажется он, с этих напыщенных кабальеро станется упустить самую верную победу. А он не может проиграть Юстину. Он должен сделать так, чтобы офицеры под его началом раз и навсегда уяснили свое место, а также поняли, что он место маркиза Рубе занял по праву.

Решение пришло мгновенно, и он подумал, что и Рубе, и Филипп, и его наставник непременно отправили бы его за эти фокусы под арест, и даже безбашенный друг, скорее всего, покрутил бы пальцем у виска. Нет, его друг, которого прихоть отца занесла в горы Арагона, точно не стал бы настолько глупо и безрассудно рисковать своей жизнью. Все-таки он стал старше и умнее. И все же — зачем будет нужна жизнь, если я проиграю эту битву, и те, кто был против моего назначения, восторжествуют? Зачем мне жизнь, если у меня не будет армии, и я не смогу помочь Филиппу сокрушить Бретея?

Лео Кюнеберг оглядел себя — простая кожаная куртка, оружие без украшений — спасибо старому мастеру. В таком виде он ничуть не отличается от наемника, ищущего, кому продать свою шпагу. Да, Матео высказал ему все, что непременно высказали бы те, о ком он только что подумал. Но Матео, в отличие от этих людей, не мог запретить ему выполнить задуманное.

У Лео Кюнеберга было полдня и целая ночь, чтобы провести разведку, а Матео позаботится, чтобы об его отлучке никто не узнал.

Пузатая лошадка никак не хотела переходить на рысь без краюшки хлеба и вела себя так, будто была не обычной обозной лошадью, а андалузкой чистейших кровей. Впрочем, сменив гнев на милость, она показалась достаточно резвой для молодого немецкого наемника, ищущего себе то ли приключений, то ли заработка.

Заработка не случилось, зато приключения нашлись уже через пару часов. Убегать и отстреливаться испанский командир не стал — словить пулю в спину было позорно, а попасть на виселицу просто за поездку на толстой лошадке с парой пистолетов и шпагой он не опасался.

На оклик на фламандском Лео благоразумно ответил по-немецки. Мало ли кого можно встретить на военных дорогах.

Командир разъезда перешел на тот же язык, спросив путника, какого лешего он тут шляется и на чьей он стороне. Ответ у Лео был готов: лично он на стороне своего флага, да того, с кем подписал контракт.

— Лис, ты! — командир патруля внезапно сдвинул шляпу на затылок и натянул повод.

— Жердь! — выдохнул Лео, узнавая университетского приятеля.

Они крепко пожали друг другу руки, но после первого радостного мгновенья встречи Жердь нахмурился. Неподалеку стояли испанцы, и его приятель ехал именно с той стороны. Правда, ехал он посреди дороги, не таясь, и не пробираясь тайком, как лазутчик, но все равно это было подозрительно.

А Лео и дальше скрывать ничего не стал. Ну да, отпахал свое у Рубе, а их молодому командиру он служить не собирается, да и служба у испанцев не мёд… Вот, добрались почти до границ Религена, он и решил свалить, а что? Наймется купцов охранять или тех, кто налоги собирает сопровождать.

На предложение старого знакомца присоединиться к ним, только рукой махнул: отвоевался, хватит, надоело!

Лео изо всех сил старался не выдать своего интереса к расположению лагеря Юстина — передовые разъезды могли находиться где угодно — а вот спрятать небольшую армию, было хоть и сложно, но не невозможно.

Впрочем, Лео решил, что лазутчики или перебежчики фламандцев все-таки должны ему помочь: он готов рассказать своему приятелю кое-что интересное про испанцев, а, возможно, и важное для командиров фламандцев. Не ради денег, наград или чина, нет! Какое впечатление производят его шрамы, Лео знал.

Даже видавшие виды вояки охнули, когда он расшнуровал куртку и стянул с себя рубашку прямо среди дороги. Вновь зашнуровывая завязки и затягивая ремешки, он подумал, что сказал бы его друг, узнав, что герцог и гранд Испании ведет себя будто актер из спектакля или какой-то поденщик, разыгрывая представление перед безродной солдатней. Впрочем, когда он узнает правду и одержит победу, щадить мятежников и их пособников точно не станет. А его друг будет доволен известием о победе и о его решительности.

Лис рассказал Жерди о перебежчиках, и тот, нахмурившись, все-таки потребовал от университетского приятеля проехать с ними до лагеря. Известие, доставленное испанским дезертиром, было слишком важным, чтобы отмахнуться от него, и Лео оглянуться не успел, как оказался в палатке командующего вражеской армией. Он впервые видел Юстина Нассау и надо же —стоит от него на расстоянии вытянутой руки.

Лео Кюнеберг не солгал фламандскому принцу, сообщив, что офицеры на службе молодого командира испанцев верят перебежчикам. Он не солгал, что перебежчики повторили свои слова даже под пыткой. Он только не сказал, что Лис из Кёльна и есть тот самый молодой командующий испанцев. Впрочем, его об это никто не спрашивал, а Жердь, впечатленный шрамами на теле своего друга, неожиданно пылко заявил, что Лис верный человек, хороший товарищ и если уж дает слово, то непременно его держит.

Потом Юстин Нассау неожиданно заговорил по латыни, обращаясь к своему заместителю, что, кажется, их хитрость удалась, и испанцы теперь истово верят в ложь, донесенную до них жертвой фламандских героев, и осекся, сообразив вдруг, что и капитан «Жердь», и его друг точно знают латынь. Но Жердь вновь горячо и пылко поклялся своей жизнью и честью, что за Людвига Виссена он ручается, как за родного брата.

Потом Лис и Жердь пили дурное на вкус вино и не менее мерзкое на вкус пиво. Лео подливал приятелю отвратительно пойло, сам лишь подносил кружку к губам, но Жердь, воодушевленный благодарностью принца, этого, к счастью, не замечал.

Жердь мучительно долго не пьянел, ночь отсчитывала час за часом, и Лео подумал, что он опять в тупике, в таком же, как и утром, потому что убивать капитана фламандцев было никак нельзя, не раскрыв собственную диверсию, и облегченно выдохнул, когда Жердь, наконец, свалился с ног. Солдатам своего приятеля он сказал, что отправляется по поручению командующего, патрулям на выезде из лагеря, что его послал с поручением капитан. Лис он и есть Лис.

Наутро он сообщил о своем плане офицерам так резко и категорично, как если бы приказ отдавал лично его наставник Рубе, и, как и тот, пригрозил виселицей любому, кто посмеет ослушаться или проявить трусость в бою. Возражения не принимались.

Потом была победа, и герцог Кюнеберг неожиданно для себя дал Юстину Нассау уйти. Ни у кого не повернулся язык упрекнуть победителя в этой мелкой оплошности, а Лео даже на исповеди не признался бы, что просто не смог взять в плен или убить человека, который еще пару дней назад жал ему руку и горячо благодарил за храбрость и добрые вести.

Жердь не нашелся ни среди раненых, ни среди немногих пленных, судьбу которых он решил отдать тем, кто их захватил.

Армия, его армия ликовала. Командиры после того, как он поступил наперекор данным их разведки и оказался правым, и одержал победу, смотрели с опасливым уважением и славили его военное искусство.

И хотя раненая нога болела, он все-таки объехал лагерь и получил свои приветствия и похвалы. Солдаты делили добычу, хирурги пользовали раненых, священники соборовали умирающих, крестьяне из ближайшей деревушки собирали тела — все было так, как обычно бывало после сражений, но впервые это была его и только его победа.

Ощущение было странным — ликование и пустота одновременно. А еще к ликованию примешивалось саднящее чувство неправильности вот этой самой одержанной им победы. Что же получается — Жердь и Нассау доверились ему, а он, вроде как, их предал?

Вздор, возразил он сам себе. Юстин первым подослал к нему лазутчиков, а он всего лишь отплатил фламандскому принцу той же монетой. Лазутчики… Что делать с мнимыми перебежчиками, решать нужно было ему. Но слова святого отца выбора не оставляли.

И с внезапно нахлынувшей тоской Лео Кюнеберг подумал, что он, командующий армией, герцог и гранд Испании, победитель, человек, имеющий власть над жизнью и смертью любого в его армии, не может проявить милосердие к неизвестным фламандским героям.

Может быть, боль от раны поможет не думать об этом…

Брюссель и Гент

Лео Кюнеберг встретил своего принца на полдороге к Брюсселю.

Им хотелось броситься друг другу в объятья, задать сотни вопросов и получить сотни ответов, но в виду нескольких десятков глаз, молодые вельможи всего лишь церемонно раскланялись.

Дорога лентой вилась вдоль изумрудных лугов, полуденный зной спал, и легкий ветер колыхал разноцветные вымпелы, неся долгожданную прохладу. Стрекот кузнечиков и птичьи трели раздавались вокруг; от сверкающих то там, то тут небольших прудов раздавалось звонкое лягушачье пение. Облака, подобные огромным снежным вершинам, неспешно проплывали в небесной лазури, отбрасывая на поля под ними причудливые тени, и лошади молодых людей, подчиняясь невысказанному приказу, невольно перешли на шаг, давая всадникам вдоволь насладиться беззаботной негой ясного летнего дня.

За тот год, что они не виделись, и Филипп, и его Тень из юношей окончательно превратились в молодых, привлекательных, уверенных в себе молодых мужчин.

Роскошью одежд молодой принц, несомненно, затмевал свою Тень, но человек сведущий несомненно обратил бы внимание на россыпь изумрудов на пряжке шляпы Кюнеберга, золотое тиснение на шедеврах мастеров Кордовы и изысканное плетение кружев лучших мастериц Брюсселя и Брабанта. То, что для кого-нибудь другого являлось целым состоянием, требующим надежного укрытия и замков, для молодого герцога казалось обычными предметами повседневной одежды и обихода.

За очередным поворотом Филипп Релинген остановился как вкопанный. Военный лагерь, раскинувшийся между двух холмов у небольшой речки, потряс его воображение. Вымпел Релингена возвышался над остальными флажкам, располагаясь лишь ненамного ниже королевского штандарта Испании, говорящего о том, что это ставка личного представителя его католического величества.

— Ничего себе, — почти присвистнул молодой принц, оглядывая ровные ряды палаток. — Но, Лео, это не полк… Не один полк! Это же…

Лео Кюнеберг довольно кивнул.

— Армия, мой принц, армия, которая вам нужна. Неплохой приз для вас и наших «волков Барруа».

Спутники молодых вельмож слегка отстали, чтобы не мешать разговору принца и его Тени, так что Филипп вполне мог показать свое удивление.

— Все просто, — хмыкнул молодой герцог. — Его величество никак не позволял его сиятельству Рубе получить выкуп за Тюренна и уйти на покой, пока тот не подготовит себе преемника. А наши гранды, знаешь ли, не очень торопятся менять бархат и шелк на кожу и сукно, а вот мне это по душе. Так что вместо полка я сразу получил целую армию.

Филипп несколько недоверчиво качнул головой.

— Ну-у, не совсем сразу, — Лео решил чуть унять похвальбу. — Почти год прослужил как заместитель командующего, а потом пришлось повоевать уже самому.

Несколько мгновений они ехали молча, и Филипп подумал, что его Тень был вполне доволен собой, и повод для довольства у Лео был. Может, наемники Юстина Нассау были и не самыми лучшими воинами в Европе, но простачками и новичками они точно не были, и легкой победу над ними никто бы не назвал.

— А потом маркиз так обрадовался, что может, наконец, взять свой выкуп, что отвалил мне пятую часть, — прервал краткое молчание молодой полководец короля Филиппа, назвав своему принцу внушительную сумму. Филипп Релинген подумал, как все-таки хорошо, когда, наконец, можешь принимать подарки от своей Тени, не испытывая неловкости от их стоимости.

Тем временем Лео продолжал радовать сеньора. Обученный чистокровный боевой конь в дорогом уборе и пистолеты от лучших итальянских мастеров — это, конечно, прекрасно, но настоящий дар его Тени действительно превзошел самые смелые мечты юного принца. Они почти подъехали к палатке командующего и вымпел Релингена действительно гордо красовался рядом с королевским штандартом… Неужели?

Лео Кюнеберг снова довольно кивнул:

— Да, здесь не только мои испанцы — половина войска твоя, Филипп. Пришлось повозиться, чтобы сделать из нашей деревенщины людей, но оно того стоило.

Принц понял, что его Тень имел в виду, когда написал, что у него есть еще один подарок для молодого государя, но за этим подарком придется приехать лично.

— Свои полки я заберу с собой, а остальные поедут в Релинген, и — прах меня возьми! — если из каждого из них не получится хороший командир.

В палатке герцога они, наконец, смогли быть самими собой.

— Знаешь, у тебя такой вид, будто ты собираешься штурмом брать Брюссель.

Филипп Релинген освободился от жесткого воротника и сам налил себе воды. Опустился на табурет.

Лео остался стоять — они были не в Вальядолиде, он был подданным Релингена, и нужно было получить разрешение. Принц Релинген недоуменно взглянул на свою Тень, махнул рукой: «Ты что, сдурел»?

Лео Кюнеберг занял место напротив своего принца:

— Мой принц, зачем брать то, что само готово упасть в руки? Смерть Христова! Да этот город похож на ветреную француженку, которая, может и отвернется с притворной суровостью, но лишь для того, чтобы можно было лучше оценить ее стать.

— Ты совсем одичал, Кюнеберг! О городе ты говоришь, как о женщине, о женщине — как о лошади.

Молодой герцог рассмеялся:

— Мой принц, во дворцах простому дворянину такого не получить!

Филипп еще раз едва не присвистнул, разглядев скрывавшуюся под плащом новенькую орденскую ленту.

Релинген не завидовал своей Тени — он был независимым государем, и достаточно было намека, чтобы любой из католических королей увешал его орденами как рождественское дерево мишурой, но зачем претендовать на то, что дается за воинскую доблесть? Он ведь не итальянский комедиант и не какой-нибудь выскочка.

Так что Филипп Релинген с искренней радостью поздравил свою Тень и предложил выпить за такое замечательное событие, попутно попеняв Лео на его скромность.

Когда с расспросами и поздравления было покончено, Филипп Релинген посерьезнел.

— Говорят, Бретей будет на переговорах, а я его… почти не помню, — завершил принц, словно хотел сказать что-то совсем другое.

Лео Кюнеберг в волнении вскочил:

— И ты молчишь об этом и говоришь о всяких пустяках?!

Филипп хмыкнул:

— Ты и твои дела для меня важнее и интереснее этого.

Лео развел руками?

— Я важнее Бретея? Государь, у вас все в порядке?

Любой на месте Лео, приди ему в голову так запросто обратиться к молодому принцу, поплатился бы за свою дерзость, но Тень принца на то и была Тенью, чтобы иметь привилегию говорить со своим принцем запросто.

— Вообще неизвестно, приехал ли Бретей! Вообрази, у них хватило наглости привести с собой войско, и в их лагерь просто так не проникнуть. Так что даже если Бретей здесь, он сейчас для нас недосягаем.

— Значит, все-таки переговоры? — задумчиво произнес молодой военачальник, меряя шагами свою палатку.

Филипп Релинген пожал плечами:

— Нам не помешает этот мир. Сам понимаешь, подготовка Армады, колонии, французы и итальянцы…

— Да, а еще товары Низинных земель и Фландрии. Ремесленники хотят производить, купцы хотят торговать. Мы можем обеспечить безопасность того и другого.

Филипп потянулся:

— Ты говоришь, как министр! Слушай, а давай я сделаю тебя наместником Релингена? После смерти твоего отца никто лучше тебя не разберется с делами государства.

Лео рассмеялся:

— Пощадите, мой принц, мое дело и радость — война, а не разбирательства между гильдиями.

Филипп ткнул Тень в плечо:

— Ну, да, ты будешь развлекаться, щеголять орденами и собирать улыбки дам, а я, твой несчастный принц, должен буду разбираться в финансах и писать законы?! Решено, ты — наместник Релингена! И не смей отлынивать!

Филипп Релинген благожелательно смотрел на свою Тень. По всему было видно, что, несмотря на шутливый отказ, он доволен признанием со стороны Филиппа его заслуг и достоинств. И предложением своего принца он тоже доволен. Трудно говорить и действовать именем государя, основываясь только на добром его к тебе отношении. Лео должен официально получить должность и полномочия отца.

Внезапно молодой герцог хлопнул себя по лбу:

— Вы убьете меня мой принц, но ваши слова про Бретея совсем сбили меня с толку — у меня ведь послание от его величества!

Филипп Релинген вовсе не собирался упрекать свою Тень — пройти маршем со своим полком через полмира, разбить лагерь в чистом поле, да еще и думать о Бретее — тут у кого хочешь голова пойдет кругом.

Кюнеберг слишком долго возился с завязками куртки.

— А что в письме ты знаешь?

Лео кивнул:

— Догадываюсь, и вам понравится подарок, мой принц.

Филипп Релинген в нетерпении сорвал печать и теперь действительно присвистнул:

— А Эгмонт знает?

Лео продолжал возиться с непослушными завязками, возвращая куртке первоначальный вид.

— Теперь наверняка знает, я еще утром написал, чтобы он приехал за своим письмом.

Филипп выдохнул:

— И ты заставил штатгальтера ехать к тебе из Брюсселя?

Лео в удивлении взглянул на Филиппа:

— А что здесь такого? Лагерь сам себя не развернет, а письмо его католического величества не будет бегать за наместником одного из его владений.

Принц Релинген с интересом посмотрел на свою Тень. За последние несколько лет, что они виделись лишь мельком, а больше переписывались, Лео Кюнеберг очень изменился. Теперь ни у кого не могло возникнуть и тени сомнений относительно его положения. Он выглядел как принц и говорил, как принц, как высший сановник Империи, над которой никогда не заходит солнце. Филипп Релинген мог быть доволен собой — в деле с Бретеем ему не нужен был слуга, слепо исполняющий приказы господина, ему нужен был кто-то равный ему, способный стать спина к спине в их благородной борьбе.

— И все-таки мне бы не хотелось, чтобы Эгмонт обиделся — он мой друг, — задумчиво произнес Филипп, размышляя, не слишком ли Лео был резок с новоиспеченным штатгальтером.

— Ваше высочество, — Лео склонил голову перед принцем, так что тот вновь махнул рукой, — у государей не может быть друзей. У них могут быть только интересы и подданные.

— А еще Тень, — развел руками молодой принц, подивившись, насколько точно его Тень скопировал интонацию бабушки Блуа, напутствовавшей так когда-то своего внука.

— Я всегда буду вашей Тенью, государь, — Лео вновь склонил голову, на миг превратившись из испанского гранда в старательного мальчишку-пажа.

— Не смеши меня, — Филипп уже устал махать руками и рассмеялся. — Ну и сказал же ты! Но мне все равно не хотелось бы, чтобы Эгмонт затаил обиду.

— Знаете, что говорят в Вальядолиде, мой принц? — Лео вмиг сделался серьезным и даже обвел взглядом стены палатки, будто стараясь найти на стенах отпечаток разговоров в центре столицы Испании. — Говорят, что Эгмонт слишком вознесся, и не мешает немного сбить с него спесь. А что может быть лучше для этого, чем отдать вам пять провинций и Гент?

Филипп Релинген прошелся по палатке, мягко ступая по персидскому ковру. Лео явно говорил не от себя, так что Эгмонту оставалось только склониться перед волей его католического величества, впрочем, как и Филиппу Релингену.

— Только не говори мне, что ты навязал мне Гент!

Лео вздохнул.

— Твоя затея, значит, — Филипп знал о положении своей Тени в свите первого министра его католического величества и два плюс два в уме складывать умел.

— Мой принц, Гент — это логово Бретея. И заняв Гент, мы отберем у Бретея то, что ему дорого и то, что он поклялся защищать. А Эгмонт хочет просто стереть этот город с лица земли, потому что очень на него обижен. И — кровь Господня! — он еще будет просить у вас Гент в обмен на пару провинций.

Филипп остановился:

— А ты очень изменился, Лео, может и по поводу меня в Вальядолиде что-то говорят?

Молодой герцог замолчал, будто человек, наткнувшийся на неизвестно каким манером выросшую перед ним стену. Встал с табурета. Подошел к Филиппу. И неожиданно опустился перед ним на колени:

— Мой государь, мой принц, — горячо заговорил он, уже не небрежным тоном, каким только что обсуждал графа Эгмонта, — если я был дерзок, простите, я готов понести любое наказание, но все что я делаю, я делаю ради вас, вашего Релингена и сокрушения Бретея!

Филипп Релинген едва не натолкнувшийся на свою Тень, выругался.

— С ума сошел! Чуть не уронил меня — смеху бы было! Встань и не дури, я хотел сказать, что ты изменился в лучшую сторону, и Бог с ним, с Эгмонтом, пусть дуется, если дурак.

— Или мятежник… — добавил Лео Кюнеберг, поднимаясь и охнув. — Ой, нога!

Филипп подхватил свою Тень и помог тому усесться на табурет:

— И ты не сказал мне про рану, — упрекнул он молодого герцога.

Тот отмахнулся:

— Почти затянулась, если б не наш марш, забыл бы уже.

Филипп взял табурет и сел рядом.

— Эгмонт больше всего на свете боится даже этого слова — «мятежник», так что ты прав, он не будет на меня дуться.

— И потом вы сможете отдать ему гентских магистратов — пусть делает с ними, что хочет, — добавил Лео, вновь поморщившись и растирая раненое место.

— Да, — согласился Филипп, — это будет подарок достойный нашей дружбы… но…

— Что вас смущает мой принц?

— А как тогда мы будем вести дела в этом городе?

Лео вздохнул. Его принц временами был ужасно непонятлив.

— Ну, и кто из нас «одичал»? Филипп, ты же не собираешься делать Гент столицей. Брюссель для этой цели подходит куда больше. Ты должен покорить Брюссель, а Гент следует просто отобрать у Бретея и показать, кто настоящий хозяин этого города. Говорят, этот оплот еретиков — самое скучное место во всех Низинных землях. Слушай, нет ничего зазорного в том, чтобы пофлиртовать с очаровательной кокеткой, но очаровывать торговку рыбой — уволь. Она должна быть счастлива уже тем, что хоть какой-то человек благородной крови решил задрать ей юбку! Я возьму для тебя Гент и приведу его к повиновению, а потом ты лично бросишь факел в дом Бретея — в ожидании того, как отправить на костер его самого. Вот и все!

Лео все тер раненую ногу, и Филипп встревожился:

— И зачем нужно было меня встречать? Передохнул бы!

Лео помотал головой:

— Вы мой принц и мои люди должны это четко понимать. Понимать, кому они служат!

Филипп покаянно опустил голову: и что он там себе надумал? Это был Лео, его правая рука, его Тень, давший с ним клятву на крови сокрушить проклятого Бретея, а он был так невнимателен!

— Но как ты будешь участвовать в переговорах?

Лео закончил растирать ногу и вытянул ее, фиксируя в удобном положении.

— Если ехать только до Брюсселя — все будет в порядке. Вчера был долгий переход, да и сегодня на ногах весь день. Любопытно, приехал ли Бретей? Его флага никто не видел.

Филипп кивнул.

— Говорят, что охраной командует Готье де Шатнуа, его правая рука… вряд ли он приперся сам по себе. А штандарт может быть в их лагере и нам его не видно.

Лео с удовольствием встал, прошел по палатке. Нога больше не болела, и ее не сводило судорогой.

— Сын принца на службе выскочки… Мне его убить, мой принц?

Филипп помедлил.

— Шатнуа всего лишь пешка, несмотря на его происхождение. Убьешь одного, найдется другой. Потом… он все же кузен отца, неизвестно как дело повернется.

Лео Кюнеберг выразительно постучал себя по лбу.

— Кузен вашего отца на побегушках у Бретея! Да он напрашивается на несколько дюймов стали.

Филипп махнул рукой.

— На твое усмотрение, как хочешь, так и поступай! Меня больше волнуют переговоры. Может, конечно, крестному этот мир не так уж и нужен, но для Релингена перемирие лет на пять будет кстати.

Лео Кюнеберг кивнул:

— Значит, переговоры должны пройти на наших условиях, чтобы они просили этот мир у нас, и, желательно на коленях, а не мы бы предлагали им перемирие по их плану. Жаль, Бретея нельзя убить здесь.

Филипп Релинген взял со столика документы: предложение Испании, предложения Генеральных Штатов…

— Да, ты прав, Бретея нельзя убивать в Брюсселе. Брюсселю это не понравится, а я не хочу разочаровывать свою будущую столицу.

…Первый день переговоров ничего не принес. Проклятый Бретей явился лично и к тому же имел наглость выглядеть как принц и вести себя как принц. Тявкнувшего вдогонку своему господину гентского магистрата Лео запомнил, пообещав себе, что вот этого конкретного мерзавца Эгмонт не получит!

А на второй день Бретей показал, наконец, свое истинное лицо.

Дворец, выделенный Брюсселем своему будущему государю на время переговоров, ничуть не уступал лучшим творениям испанских архитекторов, но правителю Релингена и его верной Тени было не до прекрасных интерьеров.

Филипп Релинген ходил по парадному залу из стороны в сторону. Лео скинул шляпу на пол, небрежно швырнул перчатки, рванул завязки куртки. Ему не хватало воздуха:

— Мерзавец! Каков мерзавец этот Бретей! Его ничто не прошибает, он такое говорил!..

Молодой герцог схватил с изящного столика кувшин с водой работы муранских мастеров, едва не выронил его, мгновенье подержал произведение стеклодувного искусства в руках и решительно опрокинул себе на голову. Филипп отскочил в сторону, чтобы не попасть под внезапный водопад.

— Чума тебя побери, Лео!

Он никогда не видел свою Тень в таком волнении.

Лео Кюнеберг в удивлении огляделся, аккуратно поставил кувшин на пол. В зале не было никого, только он и Филипп. Слуги деликатно удалились, не желая мешать молодому герцогу принимать ванну. Полотенце подать было некому. Филипп в раздражении потер рукав — часть воды все-таки попало на великолепные брюссельские кружева.

— И ты был совершенно прав, когда вывел этого мерзавца на чистую воду! Бретей страшный человек, он всю страну готов принести в жертву своему честолюбию.

Филипп Релинген подумал, что вытирать голову краем затканного золотом занавеса не слишком удобно, но другой свободной и сухой ткани под рукой у его Тени не было.

— И что нам делать? — Лео Кюнеберг был рад, что они отправились на эти переговоры вдвоем. По одиночке с Бретеем было не справиться.

Лео как-то некстати вспомнил подлое письмо, присланное мерзавцем умирающему барону — нестерпимо горькое свидетельство предательства отца и абсолютно самодовольное предложение ему предать своего принца. Строчки впечатались в память как огненные письмена:

«Сударь, искренне сожалею о болезни вашего отца и о том, что мы не успели заключить договор между нашими государствами, однако предложение Низинных Земель о дружбе и взаимной помощи по-прежнему остается в силе.

С надеждой на скорый ответ,

искренне ваш Александр де Бретей».

Принц Релинген с удивлением наблюдал за замешательством своего обычно решительного советника

— Нам нужно спасти Релинген и Низинные земли, если получится, — Филипп, наконец, справился с волнением, решительно переставил кувшин на стол и отослал слуг за сменной одеждой. — И все-таки согласовать этот мирный договор.

Вечер обещал быть долгим и нудным, но спустя несколько часов им удалось составить «приемлемый» текст.

Уже потом, перечитывая весь текст, Лео неожиданно вспомнил про Эгмонта. Филипп махнул рукой.

— Ему нужен только Гент, на крайний случай — его магистраты.

— Гент, — протянул задумчиво Лео. — Слушай, а тебе не кажется, что именно гентские фанатики надоумили Бретея на те страшные вещи, о которых он вещал?

Филипп Релинген выругался:

— Если так, то этот город не заслуживает снисхождения, понимаешь, о чем я…

Лео Кюнеберг кивнул:

— Мой принц, ради вас я готов на все, а для Бретея и Гента я сделаю исключение из своих правил.

И все-таки Бретею нужен был этот мир. Так что спустя три дня Брюссель приветствовал молодых принцев, принесших мир.

Еще через пару недель собранный и подтянутый герцог Кюнеберг отчитывался о переговорах в Испании.

По-отечески улыбнувшись, пожилой вельможа протянул молодому человеку документ, утверждающий его в качестве Наместника Гента и пяти провинций:

— Ваш принц, несомненно, утвердит вас в этой должности, но одобрение его католического величества сделает это неоспоримым. Не благодарите, вы блестяще провели сложные переговоры и заслужили награду. Еще пара лет, пока мы соберем для вас армию, и ваш титул будет не только выписан на бумаге.

Лео взял документ.

— Но, ваше высочество, мы дали слово на семь лет!

Принц вздохнул: молодо-зелено, ничего — научится.

— Мой мальчик, этот договор не более чем прикрытие, чтобы мы смогли спокойно перевооружиться и собрать войска. Слово, данное еретикам, ничего не стоит. А потом мы уничтожим их силы. И в Низинных Землях воцарится мир. А если нет… Что ж, вы прекрасно сказали: «Низинные Земли будут либо испанскими, либо безлюдными»!

Лео Кюнеберг, герцог и гранд Испании вышел из кабинета министра, сжимая в руках бумагу, дающую ему неограниченную власть над тысячами людей. И все же — прекрасная Фландрия, превратившаяся в безжизненное болото, ведь это было сказано не всерьез, правда?

Победы и поражения, наказания и награды

Рыцарь, герцог, гранд и магистр ордена Сантьяго Леопольд Кюнеберг стоял посредине только что раскинутой палатки, устремив взгляд туда, где находился лагерь французов.

Небо стремительно затягивалось тучами, и он отстраненно подумал, что, должно быть, ночью опять пойдет дождь. Дождь — это хорошо. Небо должно оплакать верных сынов Испании, ценой своей жизни остановивших проклятого врага. У Диего даже могилы не будет!

Леопольд Кюнеберг, командир испанской армии, вернее того, что от нее осталось, в который раз спрашивал себя, как такое могло произойти? Как вообще могла случиться такая нелепость? Как они могли потерпеть поражение?!

Да, они не смогли пройти через Фландрию и сесть на корабли. Да, Бретей выдавил их из Нидерландов. Да, Бретей пошел за ними в желании растоптать. Но Фарнезе все же поймал его в ловушку и по всему должен был уничтожить!

Так что за безумие нашло на Филиппа Эгмонта, в свирепой атаке пронесшегося через свою же армию и без разбора уничтожавшего любого на своем пути «к мерзавцу Бретею»?

«Бретей передал какую-то книгу…»

Младший Эгмонт с рыданиями рассказал, как его старший брат просто обезумел, прочитав книгу Бретея. Ламораль рвался в бой, он хотел умереть, сражаясь, со шпагой в руках и вот уже несколько часов надоедал молодому командующему этой просьбой. Надо было плюнуть, махнуть рукой и отпустить юношу в безнадежную атаку, но это было проще сказать, чем сделать. Во всем испанском лагере вряд ли нашелся бы конь, который сумел бы донести молодого графа до французских позиций.

Еще утром, ясным и безоблачным, будущее испанской победы представлялось неоспоримым и ясным, как зарождавшийся день. Трехкратное преимущество должно было свести на нет более выгодную позицию, занятую Бретеем.

А потом обезумел Эгмонт. Бретей воспользовался этим, и началась бойня. Кюнеберг вовремя распознал опасность окружения и скомандовал отход. Впервые в жизни он отступил во время сражения. Лео Кюнеберг не был трусом. Но прочитав о множестве сражений, проиграв их мысленно, он не раз дивился тому, как можно было губить целые армии и отдавать противнику безоговорочную победу, когда нужно было всего лишь организованно отойти на более удобную позицию, закрепиться там, собраться с силами и ударить по ликующему врагу. Ему удалось донести эту мысль до своих капитанов. Тем, кто при каждом удобном и неудобном случае восклицал «испанская пехота умирает, но не отступает», он не препятствовал ходить в самые жестокие штурмы и самоубийственные атаки. Выжившие подчинялись безоговорочно. Здравомыслящим он рисовал карты и схемы, увлекая их идеями контрнаступления и последующих побед.

Лео Кюнеберг оказался прав. Можно сколько угодно твердить себе, как почетно умереть за родину, но паника заразна, и бегущее к обрыву стадо способно не только свалиться в пропасть, но увлечь за собой любого, случайно оказавшегося на пути.

Стадо обратилось в бегство.

Его капитаны держали строй.

А потом они начали организованный отход. Кто-то преодолел страх и панику и присоединился к его людям. И капитаны Эгмонта в итоге проявили больше здравомыслия, чем их погибший командир. Бегущее стадо пришлось уничтожить. У Диего не будет могилы. Эгмонт бился в рыданиях. Лео рывком поднял юношу с ковра, с силой тряхнул его за плечи:

— Я верну тебе его, — Лео сам удивился своим словам. Но чему было удивляться!.. Стыд, боль, осознание катастрофы не давали сидеть на месте, ему хотелось ходить по палатке взад-вперед, а, лучше вскочить на коня и умчаться в вечерние сумерки. Но эта радость была ему недоступна. Впрочем, нет, доступна…

А потом надо было найти катафалки, отослать известие его католическому величеству и позаботиться о том, чтобы его гонец опередил остальных…

Молодой герцог мрачно размышлял о том, что будь у его армии… у остатков армии достаточно пуль, пороха и ядер, они, пусть и с трудом, но разбили бы тот разношерстный сброд, что собрался под знамена Бретея, даже если тот стал новым воплощением Ганнибала.

Но воевать было нечем. Утешало лишь то, что у противника тоже не было ядер, пороха и пуль. Две армии могли, конечно, сойтись в жестокой рукопашной сече, и, возможно, так было бы лучше для всех. Но ему нужно было исполнить клятву и предать земле тела своего друга и своего командира. Оставалось совершить последний марш и с честью вернуть погибших домой. Там его, несомненно, ждали эшафот и меч палача, но он был к этому готов.

А ведь Бретей действительно не Ганнибал, и, дав лошадям отдых, он точно пойдет на Париж. Прости, Филипп, но с Бретеем тебе придется сражаться одному…

— Наворотили вы, Кюнеберг, — выслушав доклад, принц не собирался щадить чувства молодого герцога. — Надеюсь, этих мерзавцев, сдавшихся в плен, вы приказали расстрелять перед строем?

Лео стоял перед своим наставником, как провинившийся школяр.

— Они умерли от ран, ваше высочество, — скрывая волнение, солгал молодой человек.

— Тем более, — принц был непреклонен. — Если они и так были обречены, вы обязаны были показать всем, что испанская пехота не сдается, вы показали слабость, а для правителя это недопустимо!

— Я готов… — Лео Кюнеберг потянул было руку, чтобы снять шляпу, но принц резким жестом остановил попытку молодого человека покаяться.

— Я знаю, к чему вы готовы, Кюнеберг! — недовольно проговорил он. — Вы готовы с одним знаменем пойти в атаку, вы готовы взойти на эшафот, только вот мне вы в качестве мертвого тела не нужны! И нашей Испании вы в это виде не нужны! Довольно Эгмонта и Фарнезе! А его величество раздражен, и у его величества есть советники кроме меня. В Новый Свет вас что ли отправить на пару лет… Хватит!

Лео Кюнеберг пытался еще что-то сказать, но не успел.

— Идите к себе и ждите. Я пришлю за вами… И, кстати, как добрый христианин…

Молодой герцог поклонился:

— Я понял, ваше высочество.

Потом был монастырь… Монастырь Матео… дона Матео, как оказалось! И только потом ему все же сообщили, что его примет король.

Его католическое величество был холоден и собран. Вальядолид погрузился в пышный траур, и поведение короля как нельзя лучше подходило к этому роскошному проявлению горя.

— Вы привезли нам нашего племянника, и вы достойны награды. Просите!

Лео Кюнеберг впервые за несколько лет стоял перед королем Испании с непокрытой головой.

— Я не должен был выходить из боя, где погиб мой командующий. Единственное мое желание — это погибнуть с оружием в руке во славу вашего величества.

Напряженная тишина. Ему дадут погибнуть с честью… или все-таки эшафот?

— Мы ценим вашу самоотверженность, и это достойно благородной крови, что течет в ваших жилах, герцог, — король говорил медленно, как будто обдумывал каждое сказанное слово, показывая всем, что принимает решение здесь и сейчас. — Но то, о чем вы сказали, это не просьба, а долг каждого из наших подданных. Так что вы хотите лично для себя?

Молодой герцог поклонился его католическому величеству:

— Мое самое большое желание, ваше величество, это уничтожить Бретея и сжечь его логово!

Министр едва заметно кивнул и слегка улыбнулся. Молодой принц был безупречен.

— Это все? — Филипп II жестом приказал молодому человеку вернуть его головной убор на место. — К сожалению, мы можем выполнить лишь одну вашу просьбу — вы можете взять Гент. Что касается Бретея… Жаль, что он избегнул нашего правосудия, но его падение после его триумфа послужит уроком всем, кто злоумышляет против нашей короны. Мы ценим то, что вы были готовы выдержать наш гнев и наше правосудие для сокрушения этого исчадия Преисподней. В награду за это мы разрешаем вам использовать вашу армию… Кстати, Кюнеберг, единственный город, в котором вам будет позволено остановиться с вашей армией, будет Гент. После взятия Гента мы будем готовы выслушать ваш доклад.

Лео Кюнеберг вышел из кабинета короля, сдерживаясь изо всех сил. Пары дней отдыха было недостаточно, он не знал, что имел в виду король, говоря о падении Бретея. Он понимал только одно — его наказали и наградили одновременно, и теперь только от него и его везения зависело, превратится ли наказание в награду или наоборот.

Он остался ждать в приемной министра.

— Везучий молодой осел! — принц впервые в жизни разговаривал с ним таким тоном. — Бретей арестован за тайные переговоры с испанцами и за подкуп. Во Франции его ждет эшафот. Король так обрадовался, что мне удалось убедить его величество, что это твоих рук дело и изначально было хитрым планом по уничтожению Бретея!

Лео молчал. Он не мог подобрать слова. Они ускользали раньше, чем он мог облечь в них свои мысли… А мысли… мысли разлетались, подобно испуганным птицам, и он никак не мог привести свои чувства и разум в порядок.

Принц приказал принести вина. Поднял бокал за победу. Лео машинально отпил, отсалютовав перед этим своим кубком.

— Да, ваши переговоры и ваше золото, Кюнеберг, — подтвердил принц.

Лео молчал. Его враг твердо шел к власти, но на этом пути он проявлял благородство, и, вот теперь, оказывается, за благородный поступок его ждет эшафот. Смерть за милость к врагам и службу своему королю. Молодой человек уже чуть подзабыл о том, что его благородные поступки едва не привели к схожему результату.

«Это я подвел Бретея под обвинение… Но разве моим самым сокровенным желанием не было увидеть его казнь?».

— Кюнеберг, вы меня слышите? — голос принца вернул молодого человека из мира грез в кабинет Вальядолида. Впрочем, принц, вполне понимая чувства своего воспитанника, лишь снисходительно покачал головой. — Вы должны взять Гент любой ценой! И это не цена вашей жизни. Всегда найдется тот, кто запуган, жаден или слаб. С вашей армией вам не взять Гент силой. Воспользуйтесь человеческим пороком и сделайте так, чтобы вам открыли ворота. Будьте Улиссом, а не Ахиллесом. Хватит уже, хватит вести себя как герой Плутарха и Сид Кампеадор одновременно! Хватит вести себя как юный оболтус, впервые оказавшийся в битве с отцовской шпагой! И, кстати, помните, что вы берете Гент для Релингена. И все, что вы будете делать в Генте, вы должны будете делать именем его высочества. И не забудьте про пять провинций. Впрочем, если Гент падет, они вряд ли окажут сопротивление.

Молодой герцог молчал.

— А когда вы вернетесь, не забывайте, вас ждет еще двенадцать провинций. Их покорность — залог лояльности Релингена. И наоборот. Фландрия и Низинные Земли должны перестать быть яблоком раздора и обязаны стать истинным украшением короны Испании, и тогда, наконец, я буду думать о том, что смогу оставить этот мир на достойного преемника…

Получив разрешение удалиться, Лео Кюнеберг оставил принца наедине с его мыслями.

У него самого мыслей не было никаких…

Беспощадный свет победы

Брат погибшего Эгмонта рвал и метал, требуя снести город до основания. Филипп Релинген молча смотрел на бесновавшегося юнца, силясь понять, отчего его друг и старший брат вот этого бросился в самоубийственную атаку, загубив и себя, и целую армию.

«Бретей, — думал Лео, — проклятый Бретей свел с ума друга принца, и теперь юный Эгмонт даже отомстить не может. Потому что Гент не будет разрушен».

— Вы не понимаете, это город Бретея, это его город! — в отчаянии повторял молодой человек, натыкаясь на стену непонимания.

Молодой принц Релинген и его Тень, несомненно, понимали, что самым страстным желанием юного Эгмонта было снести Гент до основания, уничтожить всех его жителей, сжечь, все что останется, и засыпать потом все это солью.

Но Гент принадлежал Релингену. Король Испании отдал Филиппу Гент и еще пять провинций, после того как сделал штатгальтером старшего Эгмонта — преданность должна вознаграждаться. Эгмонт погиб, а провинции и Гент никуда не делись. Дело оставалось за малым — привести провинции к повиновению и взять Гент.

И юный Эгмонт мог сколько угодно умоляюще, пока никто не видит, смотреть им в глаза — скоро он поймет, что Филипп Релинген никому не позволит покушаться на свое достояние. Даже брату погибшего друга.

Лео вел переговоры. Да, он вел переговоры с суконщиками и угольщиками! Он решил, что коль скоро один раз уже занимался этим, то ради своего государя и благополучия Релингена должен пройти этот тяжкий путь до конца. С Брюсселем было проще. Брюссель почти сразу понял, на чью сторону встать…

Эгмонт предлагал повесить всех и сразу и пойти на штурм.

Филипп возразил, что вешать нужно будет после штурма.

Лео в размышлениях обронил, что главное — заставить открыть ворота, и если штурма не будет…

Юный Эгмонт восторженно перебил старшего товарища:

— Да, да, пообещать им все что угодно, а вешать — это можно и потом!

Лео с некоторой брезгливостью воззрился на не нюхавшего еще пороха юнца и холодно заметил, что вообще-то наместник Гента он, и это он именем Релингена будет решать, как и с кем поступить, когда они войдут в город. К удивлению герцога Кюнеберга, его покровитель оказался прав. Ему, кажется, удалось убедить кого-то из магистрата пойти на сделку. Молодой герцог воспользовался тем, что арест Бретея не получил широкой огласки, а потом король Франции и вовсе сделал вид, будто ничего не произошло.

— Ваш Бретей взял для короля Франции Париж. И скоро он станет герцогом и пэром Франции. Зачем ему Гент? Бретей не вернется, — Лео сам себе удивлялся. Он уговаривал этих суконщиков и углежогов, будто они были владетельными князьями. Впрочем, те держались достойно, вполне под стать своего надменному господину. Хотя… разве их господин не бросил Гент, ради почестей своего короля? И как ему удалось вновь встать на ноги?

— Граф де Бретей — протектор Низинных земель, он никогда нас не оставит, за него голосовали Генеральные Штаты и здесь… — не в меру разошедшегося магистрата дернул за руку другой переговорщик, обрывая горячую речь самого молодого из послов.

Самый молодой из магистратов попытался напомнить о Брюсселе. Лео спокойно парировал, что именно представитель Гента оскорбил Эгмонта и едва не сорвал переговоры. И собственную фразу «Низинные земли будут либо испанскими, либо безлюдными» герцог опровергать не стал — к чему опровергать то, что слышал весь Брюссель? Испанцы не откажутся от своих замыслов — и армия Эгмонта лучшее подтверждение этих слов. Но ведь Филипп Релинген это совсем другое.

И потом Лео вновь и вновь терпеливо убеждал решившихся на переговоры с Релингеном горожан, что армия дружественного государства на улицах их города намного лучше испанской кавалерии Эгмонта, расположившейся на другой стороне реки. Его люди говорили исключительно по-фламандски, даже Диего. Над его полками развивался только штандарт Релингена, а его личный флаг с кастильской башней в одном из полей, благоразумно дожидался своего часа, не попадаясь на глаза кальвинистам.

Лео говаривал и уговаривал трижды ненавистных ему людей, что Филипп Релинген их единственное спасение, но, если его армии придется встать лагерем под Гентом, рано или поздно этой армии захочется переселиться на зимние квартиры под защиту городских стен, а ядра и пули защитников любой крепости имеют обыкновение заканчиваться, и тогда ничто не помешает озлобившимся людям войти через взорванные ворота.

Это нужно было объяснять с наибольшей деликатностью и не преминуть добавить, что, несмотря на невозможность полного окружения города, сил и средств перерезать пути снабжения у него хватит. А вот остановить мальчишку Эгмонта, мечтающего для Гента участи Гарлема или Антверпена, он тогда точно не сможет. Угрозы, завуалированные заботой, забота, от которой за лигу несло непреклонным ультиматумом о сдаче города…

Лео сам себе удивлялся… И доудивлялся. С недоумением он вновь и вновь перечитывал послание от четырех магистратов Гента. Письмо не было подписано, но его содержание было абсолютно понятным. Ему откроют ворота и надеются, что он выполнит свое обещание.

Огонь трещал в жаровне, пышущие жаром угли мерцали в полумраке, редкие язычки пламени взлетали над углем, когда огонь находил себе желанную пищу. Леопольд Кюнеберг, герцог и гранд Испании, наместник пяти провинций, а, значит, и Гента впервые в жизни размышлял о том, каково было Сиду Кампеадору отправиться в изгнание всего лишь с шестью десятками людей без особой надежды на возвращение. Конечно, у него, в отличие от героя поэмы, была армия, вернее пять полков пехоты и конница Эгмонта, и время ему дали несколько больше девяти дней на то, чтобы покинуть пределы гостеприимной Испании. Но факт оставался фактом — либо он подобно Рую Диасу де Бивару возьмет на шпагу мятежный город и преподнесет его в дар королю, либо сложит голову под стенами Гента.

Наместник Гента размышлял о том, что впервые в жизни поступает бесчестно, давая обещание, которое вряд ли сможет выполнить полностью. А, может быть, не сможет вовсе. Но разве у него был выбор? Ради спасения своей чести и спасения чести людей, готовых умереть за своего полководца, он должен взять оплот еретиков Фландрии. У них не так уж много времени, чтобы взять город, а если готовиться к длительной осаде, то надо делать это уже сейчас, пока не развезло дороги… — начал было размышлять он.

Впрочем — что за бред? С пятью пехотными полками Гент не взять. Даже насчет путей снабжения он лукавил. С той армией, которая у него есть, даже с кавалерией мальчишки Эгмонта — самое то для штурма! — их хватит на то, чтобы перерезать лишь несколько дорог. И что в итоге? Ему придется встать лагерем под стенами и с бессильной яростью наблюдать, как холод и болезни выкашивают его людей под злорадный смех сидящих в тепле и сытости защитников города. Зима недвусмысленно напомнила о себе холодным ветром и разом упавшим с небес и стаявшим мокрым снегом. У него было всего несколько дней, чтобы принять решение — взять каким-либо чудесным способом этот чертов Гент или умереть под его стенами, потому что уходить некуда… И хотя Филипп уверял, будто он вполне может отдыхать в Брюсселе — ну как в Вальядолиде об этом узнают? — лгать еще и королю Лео не хотел.

Да и как уходить, если к Генту может нагрянуть клятый Бретей? И эта грамота Генеральных Штатов — где она? С ним или в Генте?

Любимый ученик испанской короны прекрасно понял, какое оружие окажется в его руках, если удастся заполучить этот документ. Генрих Французский не простит столь дерзкий вызов полководцу своего брата. Все-таки Бретей не так совершенен и умен, как он себе вообразил. Встать вровень с монархом, которому присягал, покуситься на его достояние и отдаться в его руки, было верхом глупости и недальновидности. Ему нужно было взять этот чертов Гент и отыскать эти чертовы бумаги!

Полководец короля Филиппа Леопольд Кюнеберг, полунемец-полуфламандец, сидел в своей палатке и перечитывал послание. Им откроют ворота. Правда, это не будет торжественным въездом, как хотел бы Филипп — Гент не Брюссель. Полководец короля Филиппа с передовыми отрядами займет город ночью, пока все спят. А на утро проснувшийся Гент поймет, что у него новый государь.

Если откроют, если займет…

Он вновь склонился над картой, хотя в этом и не было нужды — в Генте он знал каждый закоулок, каждый поворот, каждый мост и канал. Когда-то они с Филиппом разбирали на макете как штурмовать город, как оборонять город, и только спустя несколько лет он понял, что город на макете был Гентом. В этом, несомненно, была Божья Воля. Лео еще раз оглядел расчерченную условными пометками карту и довольно кивнул. Бережно достал личный штандарт — умирать, так под собственным знаменем — и позвал своих капитанов.

Город встретил захватчиков гулкой тишиной. Магистраты не обманули, но их было всего четверо из восемнадцати. Лео подумал, что в игру «вешать потом» можно играть и вдвоем, так что его люди были настороже, чтобы не пропустить засаду. Он успел только возблагодарить Всевышнего за предусмотрительность и коротко выругаться, когда ударил набат.

— К бою!

А потом был бой — короткий и жестокий. Как будто со стороны, молодой герцог подумал, что эти «суконщики» оказались достойными бойцами и дорого продавали свои жизни его испытанным в боях ветеранам. Но против испанской пехоты шансов у них не было. Жаль, но ему придется нарушить данное Генту слово. Жаль, но, видимо мечта юного Эгмонта исполнится. Неповиновение прощать нельзя.

«Вас проклянут…» — отчего он вдруг вспомнил слова Бретея?

Проклянут… Проклятьем больше, проклятьем меньше. Впрочем, а почему он должен следовать каким-то неизвестно кем установленным правилам и обычаям, не прописанным к тому же ни в одном законе? Смерть Христова, разве Гент не достояние Релингена? А достояние надо беречь и преумножать, а не пускать по ветру пеплом костров. Он не позволит Бретею одержать верх еще и в этом!

Он, кажется, и сам не понимал, почему уговаривает себя пощадить этот город и этих людей.

Окруженные защитники Гента прижались к городской стене. Им не удалось пробиться к воротам, и они ожидали смерть молча, не прося о пощаде. Испанцы не дают пощады — это было известно всем. Пора было заканчивать со всем этим, но молодой герцог почему-то никак не решался отдать приказ. Он не задумываясь прикончил бы любого из этих людей в пылу сражения, но вот так, сейчас… Конечно, убивать пленных никогда не считалось зазорным среди высокородных кабальеро и такая безделица не заслуживала бы даже короткого упоминания при испанском дворе, но Лео медлил. Такие приказы ему отдавать еще не приходилось.

Наконец, он решился, но сам удивился своим словам:

— Те, кто сложит оружие, будут помилованы, слово наместника Гента!

Выругался про себя который раз за ночь, сообразив, что пленные вряд ли понимают испанский. Повторил на фламандском. Теперь-то они должны понять!

Тишина. Только фырканье лошадей и треск пламени.

И все-таки один из защитников не выдержал — молодой парень в куртке из дубленой кожи в отчаянии швырнул пику и бросился на колени, ожидая смертельного удара. Ведь испанцы никого не щадят. Молодой герцог молча ждал.

Еще один, сразу трое. Он будет милосердным и справедливым и даст этим людям возможность спасти свою жизнь и даже выкупить свободу…

Два десятка человек так и не бросили оружие и не встали на колени.

Их предводитель с окровавленным шарфом через плечо стоял со шпагой в руке, выпрямившись и глядя прямо перед собой. Лео подумал, что неплохо было бы иметь такого капитана среди своих людей, жаль, что тот выбрал неправильную сторону.

Юноша, совсем еще мальчик рядом с фламандским офицером — в руках оружие, в глазах — отрешенность смертника. Сын?

Лео тронул коня, подъехал почти вплотную, попытался поймать взгляд офицера.

Равнодушие? Презрение?

— Отпусти мальчишку, — одними губами. Он надеялся, что гордый гёз его поймет. Поймет? Отпустит?

Офицер отрицательно повел головой вправо, влево... Все! Всех, кого мог, он спас, об остальных пусть позаботится Всевышний! Теперь нужно было наводить порядок в городе, останавливать озверевших солдат, и он дал себе слово не щадить мародеров.

Гром залпа за спиной догнал его на скаку, почти оглушил, но он запретил себе оборачиваться.

Утром покоренный город встречал принца Релингена пустыми площадями и наглухо закрытыми ставнями.

Филипп разрешил собрать трупы и похоронить всех. А потом Лео отпросился в дозор.

Гент, снова Гент

Филипп Релинген, правитель Гента и еще пяти провинций сидел за столом в покоях замка Гейрерда Дьявола, опустив голову на скрещенные руки.

Они взяли город. Гент потрясал воображение. Он был много больше городков Релингена, стиснутых горными кряжами, он был больше Брюсселя и не уступал размером Парижу. И вот теперь этот город принадлежал ему. Они взяли этот город. На душе было мерзко...

Город не склонился перед Релингеном. Город сопротивлялся, и, проехав городские ворота, за каждым поворотом, на каждой улочке он видел следы сопротивления.

Лео Кюнеберг был деловит и расторопен. Казалось, его хватало на все — и на уборку улиц, и на поддержание порядка, и на расчистку завалов... Лео Кюнеберг вполне комфортно чувствовал себя среди пустынных улиц, мертвых тел и разрушенных зданий. Его капитаны смотрели на своего командира, как на сошедшего с небес ангела с огненным мечом.

Лео Кюнеберг сдержал слово, данное больше двух лет назад. Лео Кюнеберг взял Гент. Тогда среди цветущих полей Фландрии их разговоры казались безделицей, пустой болтовней двух молодых людей, только начинающих входить в возраст зрелости. Рассуждения Лео казались не более чем бахвальством и бравадой молодого сеньора, впервые ощутившего в своих руках власть.

Слова его Тени не были бахвальством или бравадой. Лео Кюнеберг взял Гент и теперь прикладывал все силы, чтобы заставить город признать свою власть.

Шаги своей Тени он узнал бы из тысячи. Поднял голову, обернулся. Неожиданно понял, что его трясет. Наместник Гента с беспокойством посмотрел на своего принца, сунул ему в руки бокал с подогретым вином:

— Вам надо переодеться, мой принц.

Привычная за многие годы забота молодого дворянина вдруг показалась неуместной и даже раздражающей, как бархатная заплата на рубище нищего. Впервые в жизни ему не хотелось видеть свою Тень.

— Лео, уйди, пожалуйста, мне надо побыть одному…

Тень понимающе кивнул и отправился в дозор.

Герцог вернулся через несколько часов. Не один. Он привел каких-то оборванных мальчишек. Подобрал? Зачем…

Лео толкнул детей к камину, укрыл одного из них своим плащом, так же, как перед этим Филиппу, сунул в руку другого бокал с горячим напитком:

— Пей!

Принц Релинген непонимающе смотрел на возню своей Тени с оборванцами.

— Это дети Бретея.

Филипп Релинген вскочил с места:

— Ты уверен?!

Лео Кюнеберг пожал плечами. Вместо ответа протянул отобранный у мальчика кинжал. Близнец того, что всегда был при его принце.

Филипп Релинген внимательно осмотрел оружие. Сомнений не было. Что его Тень собирался сделать с детьми? Впрочем, его ли Тенью был герцог и гранд Испании, магистр Сантьяго, командующий армии, только что одержавший победу и взявший Гент, один из вельмож двора Вальядолида, в котором он, Филипп Релинген, был всего лишь гостем? Что Лео собирается сделать с детьми? Он собрался с мыслями.

— Релинген не воюет с детьми!

Это были дети Бретея, злейшего врага его отца, его личного врага, и все-таки это были дети!

Лео Кюнеберг каким-то образом умудряющийся выглядеть так, будто сейчас готов идти на доклад к королю, поднял голову, обернулся к окну.

— Испания воюет… — его голос был раздумчив, будто он что-то взвешивал про себя и готовился принять какое-то решение.

Филипп Релинген впервые в жизни подумал о том, что здесь и сейчас не он, а его Тень является истинным правителем всего края, правителем, чья власть подкреплена волей и приказом короля Испании и силой его армии. Он вдруг с потрясением понял, что теперь Лео, его Лео внезапно сделался выше любого из здешних принцев, включая самого Филиппа.

Осознание этого ошеломило, почти сбило с ног, лишило воздуха. Впрочем… Как бы то ни было, здесь и сейчас он был тем, кто въехал в Гент через главные ворота на шаг впереди своей Тени.

— Ты хочешь оспорить мой приказ? — вполголоса, но холодно и твердо произнес молодой принц.

Лео Кюнеберг вздрогнул. Что хочет сказать этим его принц? Он что — хочет снять с себя ответственность и отправить детей в Вальядолид, умыв тем самым руки? Но что бы то ни было с Бретеем — это всего лишь дети. Дети были не виноваты в грехах и преступлениях своего отца.

Лео Кюнеберг, гранд Испании, рыцарь и магистр Сантьяго вдруг с потрясением понял, что впервые в жизни он не просто готов пойти против своего принца, но у него есть власть и сила заставить любого из независимых князей окрестных земель принять его волю и его решение, каким бы оно не было. Открытие потрясло, ошеломило, почти сбило с ног. И сейчас он что — должен употребить свою власть в отношении своего принца?!

— И что же ты хочешь мне приказать, Филипп?

Филипп молчал. Впервые в жизни ему придется о чем-то просить. Не шуточно, как меж ними бывало и ранее — ему придется взаправду просить свою Тень пощадить детей их врага.

— Пожалуйста, Лео, прошу тебя — это всего лишь дети!

Если бы у ног молодого герцога ударило пушечное ядро, это не произвело бы большего впечатления, чем просительный тон Филиппа Релингена, его Филиппа, никогда и никого в жизни ни о чем не просившего ни для себя, ни для других.

Повинуясь мгновенному порыву, он шагнул к человеку, спасшему его жизнь, и заключил его в объятья:

— Ты прав, ты прав во всем! Это всего лишь дети и детей надо обогреть, накормить, переодеть и…

— Отправить в безопасное место, — закончил за свою Тень Филипп Релинген.

Спешно приведенный молодой магистрат опознал детей протектора Нидерландов, и Лео Кюнеберг между делом заметил ему, что для тех, кто слишком много болтает, в запасе наместника и правителя Гента есть что-то похуже веревки и пули.

Филипп приказал отпустить ответившего на все их вопросы члена Совета Гента — Лео был так возмущен предательством магистратов, выкинувших детей их защитника из города в чистое поле через позиции Эгмонта, что уже собрался было выполнить просьбу уцелевшего брата штатгальтера Низинных земель.

Он вполне разделял возмущение своей Тени предательством горожан. Бретей был их — его и Лео личным врагом — и они имели право на правосудие. Но для этих-то ничтожеств Бретей был защитником, любимым, как они говорили, правителем! И для чего тогда правителю нужно искать любви черни?

Так что уже спокойно и без сожалений выслушал рассказ о том, что Лео приказал вздернуть полтора десятка мародеров, разбиравших на камни разрушенный Эгмонтом дом Бретея. Подумать только — камни еще остыть не успели!

Если бы Филипп на тот момент обладал способностью рассуждать хоть сколько-нибудь здраво, он, конечно бы, понял, что жители города хотят просто скорее заделать бреши в своих стенах в виду зимней непогоды и просто используют первое, что попадается под руку. Но правитель Релингена и Гента не собирался тратить время на размышления.

Филипп подумал, что зря предавался раскаянию и пребывал в сомнениях относительно Гента и его павших защитников. Змея жалит, даже умирая, но это не повод жалеть змею! Из-за этих ничтожеств он усомнился в своем Лео?

Он разрешил похоронить павших и даже позволил их отпеть, но — смерть Христова! — он больше не будет сожалеть об этих… — как там сказал Лео? — «суконщиках и рыбниках». И «Голос Гента» должен умолкнуть навсегда. Отныне Гент будет слышать только его голос и голос его Тени.

Вечером, непривычно для себя зло и резко, Филипп Релинген приказал привести в замок тридцать детей лучших семей Гента. Как они решили с Лео — детей лучше прятать среди детей.

И только опознав ужас, плещущийся в глазах одетых в траур людей, приведших в замок Гейрерда Дьявола нарядных мальчиков и девочек, вновь почувствовал трепет и стыд.

Лео отвернулся, кажется, разделяя его чувства. Все-таки жестокие слова и жестокие дела — это не одно и то же.

— Какого дьявола вы притащили их без вещей?! — рявкнул первым пришедший в себя наместник Гента. — И без еды! Они овес в дороге должны жевать?!

…Распростершиеся у ног женщины Гента с сухими глазами… Дети Гента, неуклюже опускающиеся на пол. Гент встал на колени перед своими правителями…

Интересно, к такому можно привыкнуть?

О детях и воспитании

Буквы плясали на листе бумаги, строчки наползали одна на другую, и наместник Гента понял, что вот-вот провалится в сон, несмотря на то, что сменил удобный стол на не менее удобную конторку. Интересно, а люди могут спать как лошади, стоя?

— Эй, ты спишь что ли? — голос Филиппа не дал ускользнуть в спасительное забвение, и Лео, внезапно очнувшись, вдруг отчетливо понял, что, если бы это был чей-то другой голос, обладатель этого голоса уже валялся бы в виде бездыханного тела, а он, наконец, смог бы поспать. Усталость и напряжение последних нескольких месяцев давали о себе знать. Воодушевление от того, что его имя и его люди, наконец, очищены от позора, поглотившее его в первые часы после взятия города, сменилось тяжелой усталостью.

Нужно было наградить отличившихся, наказать преступивших закон, очистить улицы от всего, что не должно быть на улицах города. Потом были переговоры с магистратами — опять переговоры! — те клялись, что никто и никогда… Еще бы они не клялись, но «никто и никогда» нужно было подкрепить силой оружия, потому что детей он забрал не для того, чтобы разменивать жизни своих солдат на жизни заложников своего Гента. А еще начали появляться просители. На восьмой день после штурма Филипп, ошарашенный необходимостью управлять этим безобразием, поднял вопрос, который Лео Кюнеберг задавал себе каждое утро при пробуждении:

— На кой черт мы вообще взяли этот Гент?!

Вопрос для Лео был риторическим. Либо Гент — либо эшафот и палач. Филипп это тоже понимал, но все же — что со всем эти делать?

— Ты спишь что ли? — повторил молодой принц, предусмотрительно стоявший в нескольких шагах от своей Тени. — Ну, так иди и выспись.

Лео зевнул и потер глаза, плеснул в лицо водой из кувшина.

— Пока еще поработаю…

Филипп Релинген махнул рукой:

— Ладно, если заснешь, будит не стану.

— Сын графа Гента к его высочеству!

Филипп с удивление воззрился на офицера, и сон Лео как рукой сняло.

Молодой капитан замер, подумав, что такого он сделал неправильно? Нет, вроде все верно. Принц велел выполнять все приказы юного графа в разумных пределах, юный граф потребовал отвести его к опекуну. Что не так-то?

Меж тем и Филипп, и Лео подумали об одном: неужели кто-то обидел мальчика?

Выражение лица наместника Гента не сулило ничего хорошего виновному. Филипп Релинген, уставший несколько меньше Лео, поэтому не утративший способности сохранять самообладание, смотрелся как статуя самому себе.

Мальчик, стараниями опекавших его людей, выглядевший вполне принцем, вежливо поклонился опекуну и его Тени, обернулся к сопровождающему его офицеру:

— Оставьте нас.

Лео кивнул, позволяя молодому капитану выйти.

— Говорите, — волнение в голосе принца выдавало его чувства куда больше, чем выражение лица.

Шевалье де Бретей набрал в грудь воздух, положил руку на рукоять возвращенного ему кинжала и выпалил:

— Это правда, что я ваш заложник?

Филипп Релинген нахмурился. Размышлять, какая сволочь наплела ребенку всякие гадости, было поздно. И даже если «эту сволочь» отправить на виселицу — ничего не изменится.

— Я ваш опекун и вы мой почетный гость, Мишель.

Мальчик судорожно вздохнул и опустил голову. Лео Кюнеберг, человек, вполне заслуживший свою репутацию, с удивлением понял, что, во-первых, мальчик сейчас разрыдается, а во-вторых, ему страшно не хочется, чтобы это произошло. Утешать плачущих детей он не умел. Да и вряд ли объятья и добрые слова могли что-то решить с детьми Бретея. Сейчас будущее мальчика было туманным. Еще ему предстояла дальняя дорога и разлука с родным городом, а дома у него не было уже. Он был один в жестоком мире войн между взрослыми, и Бог весть какие испытания выпадут на его долю.

— Ваше высочество, позвольте, — Филипп удивленно взглянул на вполне проснувшегося Лео и кивнул, разрешая.

Лео встал с табурета и остановился в нескольких шагах от ребенка.

— Я Леопольд Кюнеберг, герцог Сересо-и-Лара, наместник Гента.

— Я знаю, кто вы, — с дерзким вызовом прервал речь наместника взволнованный ребенок.

Филипп вздохнул. Лео качнул головой. Воистину, дитя Бретея во всей красе и прелести.

— Прекрасно, что вы знаете, кто я, — размеренно и строго произнес Тень Релингена. — И на первый раз я оправдаю вашу дерзость незнанием этикета. Но если вы, шевалье, еще раз прервете наместника Гента, я отправлю вас под арест, — он помолчал один миг, пока ребенок набирал в грудь воздуха, надеясь заслужить почетное звание арестанта, и добавил, не оставляя ребенку возможности сказать очередную дерзость: — И вы не получите ответы на свои вопросы.

Мишель хотел было сказать, что он и не особо хочет получать ответы и готов пойти даже на галеры, но любопытство взяло свое. А, главное, противостояние с грозным наместником разом осушило предательские слезы.

— Это я отдал вас под опеку его высочества. И вы почетный гость его высочества. Вы не заложник его высочества, вы заложник наместника Гента. Так же, как и другие дети лучших семей Гента.

Лео с удовольствием заметил гнев на лице мальчика. Гнев лучше, чем слезы, гнев придает силы, слезы их отнимают. Храбрость сына Бретея была под стать храбрости его отца.

— Когда-нибудь вы станете одним из правителей этих земель, ваше сиятельство. Есть законы войны. Я — наместник Гента. Я взял этот город. И я не стану искать любви этого города, как это делал ваш отец. Но коль скоро Гент принадлежит моему принцу и приводить этот город к покорности силой оружия я не желаю… Через несколько месяцев люди поймут, что быть под рукой Релингена намного лучше, чем бродить по развалинам и хоронить близких. А на это время мне нужно беспрекословное повиновение от всех — мужчин и женщин, детей и стариков и даже чертовых собак и крыс, живущих здесь.

Филипп Релинген молчал. Конечно, он не ждал такую речь от своей Тени, обращенную к ребенку, но не раз слышал от него нечто подобное. Мишель стоял, не смея, кажется, дышать, с ним еще никто и никогда так не разговаривал.

— И я хочу, чтобы те, кто сказал вам о вашем положении, знали, что я не желаю крайних мер, но на угрозы и бунт буду вынужден отвечать, как положено по закону войны.

Лео вдруг понял, что сказал что-то лишнее. Металл требует закалки, но излишнее усилие сломает клинок. Он слишком устал и на миг забыл, что говорит с ребенком.

Филипп встал, укоризненно покачал головой, подошел к мальчику, положил руки ему на плечи.

— Наместник хотел сказать, что в Генте и так много потерь, и он не хочет, чтобы проливалась еще кровь. Тебе же не понравилось то, что ты видел за городом.

Мишель хотел было отстраниться, но не смог. Филипп держал своего крестного брата мягко, но твердо. Он вдруг подумал, что хочет прижать ребенка к себе, утешить и приласкать, но тут же понял неуместность подобного жеста.

Мальчик покачал головой.

— Но вы ведь не дадите ему сделать те ужасные вещи, о которых он говорил?

Филипп убрал одну руку.

— Леопольд Кюнеберг наместник Гента. Но я не буду оспаривать его решения не только поэтому, а потому что доверяю герцогу как самому себе. Когда-нибудь вы будете управлять людьми, многими людьми и вам придется учиться доверять тем, кто рядом… И отвечать за все, даже за их ошибки.

Мишель помолчал. Снял руку опекуна со своего плеча. Развернулся, обращаясь одновременно к обоим.

— Я понял! Но зачем вы меня тогда вообще спасали! И что вы за люди такие…

Лео Кюнеберг подошел ближе. Он не знал, что и как теперь сказать мальчику.

— Я приношу извинения, что вы узнали о своем положении не от меня, ваше сиятельство. И… я… даю слово чести, что, если на моих солдат не будет покушений, никто из заложников не пострадает.

Он понимал, что выглядит глупо, оправдываясь перед ребенком, и это вдвойне глупо, потому что Мишель сын Бретея. Но то, что он сказал ранее, воистину не было предназначено для детских ушей.

Юный шевалье де Бретей выпрямился. Сложно было сказать, о чем думал мальчик, но слова прозвучали серьезно и по-взрослому:

— Как сын графа Гента, я принимаю ваше извинение и ваше слово.

Лео выдохнул. Почему ему было важно услышать это от ребенка, он и сам не смог бы объяснить.

— Еще вы должны выбрать себе спутников в дорогу, ваше сиятельство, не все смогут отправиться с вами, — Филипп опять укоризненно покачал головой. Лео не хотел ничего дурного, но он слишком устал и опять сказал что-то не то.

Мальчик вновь положил руку на рукоять кинжала, будто ища защиту в подарке крестного, кивнул и, уже не глядя на принца и его Тень, направился к выходу.

Когда сын Бретея спросил собранных в замке молодых людей, кто из них окажет ему честь разделить с ним изгнание, Лео Кюнеберг поклялся себе, что вырастит из мальчика идеального принца. Когда вперед шагнули все пятнадцать человек — нахмурился.

— Так дело не пойдет.

Лично, уже сам, отобрал шесть мальчиков и шесть девочек, коротко приказал детям верно служить своим господам и быть готовыми в дорогу.

После своих горделивых слов Мишель молчал. Наместник Гента думал, что воспитывать-то ребенка нужно, но как это делать с девятилетним мальчиком? Филипп в этом деле вряд ли будет хорошим советчиком. Видимо, придется спрашивать у древних греков и римлян…

В молчании Лео Кюнеберг довел мальчика до выделенных ему комнат.

— Можно спросить, — Мишель уже почти зашел в дверной проем, но остановился. — Почему вы выбрали этих детей в поездку со мной?

Лео уже подумал, что вопросов и ответов на сегодня слишком много, когда мальчик продолжил:

— А-а… я догадался. Вы выбрали тех, кто старше, и тех, у кого есть еще братья.

Лео впервые за вечер улыбнулся:

— Я наместник, я должен быть предусмотрительным, и я должен позаботиться о воспитаннике моего принца.

Мальчик повернулся, пристально и долго посмотрел на молодого герцога:

— Я благодарю вас за честность, и я это запомню, — помедлил. Юный граф хочет сказать что-то еще? — И… Вы ведете себя лучше, чем говорите, — с этими словами сын Бретея окончательно исчез за дверью.

Лео еще раз подумал, что желание воспитать сына Бретея, без сомнения, похвально, но вот с чего это воспитание должно начаться, он пока не знал. Впрочем, у него еще будет время подумать над этим, а теперь оставалось только выпить стакан омерзительного на вкус пойла из Нового Света и идти к Филиппу с бумагами Бретея…

Нет!

Он и сам не понимал, почему не хочет разбирать бумаги врага, пока здесь были дети Бретея. Их враг должен заплатить за свои преступления. Но возмездие может подождать пару дней.

Благие намерения

Бодрый и свежий наместник Гента сидел над кучей книг, писем и каких-то документов, с запоздалым сожалением размышляя, что нужно было еще в доме Бретея как-то рассортировать захваченные трофеи, а не валить все в одну кучу. Доски с живописью и книги, свитки и папки, тетради, письма и записные книжки представляли собой картину, способную устрашить любого дворянина, предпочитающего кожаную куртку и сапоги прочим нарядам, но на человека, получившего между делом звание магистра права, мысль о предстоящем подвиге могла навеять всего лишь скуку. С другой стороны, после всего того, что случилось с герцогом за последние полгода, скука — это было даже хорошо. Это было очень даже интересно и любопытно, тем более среди книг явно были фолианты из «Индекса».

Часть документов все-таки лежали отдельно — это были бумаги из двух тайников: в столе и в выдолбленной балке. Прислуга Бретея не могла сказать, где их хозяин прячет бумаги, так что Лео махнул рукой на перепуганных вторжением людей. Проще и быстрее было перевернуть все в доме вверх дном, чем добиваться признания. Даже под принуждением трудно рассказать о том, что тебе неизвестно, а Бретей вряд ли посвятил в свои тайны тупых фламандских овец.

В конверте из балки была грамота, подтверждающая титул протектора Низинных Земель и еще какой-то документ — в полутьме трудно было прочитать, что это. Пакет он положил сверху.

И вот теперь наместник Гента, пару дней назад выгнанный Филиппом из кабинета со строгим указанием «выспаться и это — приказ», сидел над книгами и бумагами даже не как ищейка, а как ребенок, перед горой рождественских подарков. Даже мысль о том, что все, что он сейчас делает, должно непременно привести Бретея на эшафот, а, желательно, на костер, куда-то испарилась, уступив место чистому восторгу.

Как давно он не имел возможности вот так, запросто прикасаться к кожаным переплетам, листам бумаги и пергамента, предвкушая путешествие в неведомое.

Стоп! Хватит предаваться пустым мечтам и потакать манящим соблазнам. Мальчик, которому так нравились книги, давно умер, не выдержав пыток, а он, наместник Гента и пяти провинций, гранд Испании, должен думать только об одном — как уничтожить врага.

Он все-таки не смог заставить себя вовсе отказаться от просмотра книг. Потрепанный Индекс… Да, любой уважающий себя правитель должен был ознакомиться со списком запрещенных книг, а лучше иметь его под рукой, чтобы не попасть в неприятности. Но вот с этим конкретным Индексом было что-то не так. Не в том смысле, что Индекс был изрядно потрепан — Бретей, несомненно, должен был…

Та-а-ак! Половину библиотеки Бретея как раз и составляли запрещенные книги. Похоже, этот наглец использовал Индекс как руководство для собирания книг. Отлично! Это уже точно тянуло на обвинение в ереси. Правда, чтобы предъявить это обвинение, Бретея необходимо было как-то выманить из Франции.

Переписка… надо было начать с того, что Бретей прятал в тайнике стола — переписка с консортом Релингена. Он полистал письма, с удивлением отметил легкий тон, каким общались принц и Бретей. Общение этих людей более всего напоминало ему их с Филиппом длинные письма друг другу, полные новостей, планов, разнообразных мыслей на какие угодно темы. Впрочем, эти письма — дело Филиппа. Он не хочет разбираться, были ли они проявлением слабости консорта или искусной ложью Бретея. Письма жене, наставления детям… Лео отбросил эти письма с легким раздражением — разве можно так общаться с женой и детьми?!

Он вспомнил письма своей Ангелики, более всего напоминающие отчеты коменданта крепости, и порадовался, что Всевышний одарил его идеальной женой. Потом были и вовсе какие-то чепуховые вещи — отпечатки детских ладошек, детские рисунки, детские письма…

Лео нахмурился. Принцы не должны обращаться к своему отцу в таком тоне, даже если он предатель, изменник и негодяй. Хвала Всевышнему, дон Мигель и донна Катарина теперь в надежных руках!

Следующая папка с бумагами заставила молодого герцога присвистнуть. Бретей что — не понимает, что вот это, вот эти документы с процессом по поводу колдовства и коровьей оспы — прямая дорога на костер?! А он держал эти бумаги на виду, открыто! Лео отчего-то подумал, что вот этим бумагам не хочет давать ход… Может быть, потому, что, скорее всего, именно такой была бы последняя просьба мальчика, отправленного на костер по вздорному обвинению в колдовстве. Нет, обнародовать эти бумаги было бы нечестно по отношению к последней воле обвиненного в колдовстве.

Дипломатическая переписка: Франция, Англия... хм… Священная Римская империя… Святой престол?! Надо будет изучить эти письма подробно. Если они хотят уничтожить Бретея, нужно найти что-то, что заинтересует короля Франции Генриха, заинтересует настолько, что он вновь захочет отправить этого человека на эшафот.

Грамота на дом. Разрешение на покупку дома. Грамота, подтверждающая гражданство Гента. А еще был конверт, находившийся в самом надежном тайнике. Если бы не опилки, случайно заметенные под разломанный им шкаф, он бы так и ушел, не обнаружив тайник.

Итак… Грамота Протектора Низинных Земель… Он уже видел этот документ и предполагал еще тогда — в Брюсселе, что Бретей приехал не как простой переговорщик. Жаль тогда они с Филиппом поступили по-рыцарски. Смерть Христова, да у них бы хватило людей снести пару полков врага! Не хотелось расстраивать Брюссель, да и кто мог подумать, что Бретей сведет с ума их друга Эгмонта?

Вторая бумага. Лео пробежал взглядом тщательно выписанные строчки. Положил пергамент на стол. Протер глаза. То, что он увидел, не могло быть, потому что этого не могло быть никогда!

Молодой магистрат не солгал — перед ним лежал подлинник с голосованием Генеральных Штатов. Подписи и печати. Подпись Бретея — четкая, с ровным нажимом, как будто человек подписывал оплату счетов. Только вот это были не просто подписи и не просто печати. Генеральные Штаты голосовали за своего протектора. И это было не просто голосование — Генеральные Штаты не просто посмели выбирать. Генеральные Штаты выбирали протектора между королем Генрихом, королем Филиппом, штатгальтером графом Филиппом Эгмонтом, штатгальтером графом Иоганном Нассау, генералом графом Лестером и генералом графом Гента Бретеем!

Лео встал, прошел по кабинету. Еще раз, будто не доверяя своим глазам, прочитал бумагу. Положил ее на стол. Он хотел никогда в жизни не видеть свидетельство этого страшного преступления, не хотел даже краем манжета касаться этой погибели. Бумага была смертным приговором Бретея — и как же он осмелился хранить ее у себя? Почему не сжег?!

И что было делать? Показывать такую бумагу королю, значило показать себя пусть и невольным, но свидетелем. Простит ли такое король? Впрочем, его жизнь давно не принадлежала ему. Молодой герцог сложил бумаги в конверт. Он еще не решил, показывать такое своему принцу или нет, вовлекая того в свое соучастие.

Филипп вошел почти неслышно. Лео успел отвыкнуть от мягкого шороха туфель. Остановился, окидывая взглядом кипу книг и документов:

— Ну, что — нашел что-нибудь?

Лео молча указал на запрещенные книги, на пометки в книгах. Передал кипу дипломатических писем.

Филипп пробежал взглядом листы бумаги, перевел взгляд на книги.

— Да, из этих бумаг можно что-то вытянуть, вина в ереси бесспорна, но чем это поможет нам, пока Бретей во Франции и поостережется возвращаться?

Пробежал взглядом документ о гражданстве:

— Ну и наглость равнять себя с императором.

Лео молча протянул пачку писем — переписка с консортом. Филипп прочитал небрежно, хмыкнул:

— Лицемерие! Ты читал?

— Нет, — ни мгновенье не колеблясь, солгал Лео. Он понимал, насколько его принцу будет болезненно знать о постыдном слабоволии отца.

Филипп кивнул и швырнул письма в огонь.

Присел у огня, потер руки. Зимние сквозняки гуляли по гулким залам и коридорам замка, и молодой принц думал, что в его Хаузене намного уютнее и теплее, чем в этом чудище Гента. А селиться в Принсенхофе Карла V было бы непростительной дерзостью.

— Это все? — устало спросил он, подняв взгляд к окну, на разгорающийся зимний день.

Лео находился в смятении: отдать или нет свою находку, отяготив своего принца ужасным знанием. Бумага, несомненно, должна взбесить короля Генриха, полководец которого покусился на королевские привилегии, но не слишком ли большую ношу он взвалит на своего принца?

— Здесь не за что зацепиться — Бретей чист перед своим королем. А ересь… Захочет ли Генрих связываться с этим?

Филипп выглядел таким уставшим и несчастным, что Лео не выдержал.

— Вот еще, нашел в тайнике.

Филипп встрепенулся. Почти рванул пергаментный конверт. Пробежал взглядом грамоту протектора, небрежно отбросил и… замер со вторым листом в руках, не имея сил вымолвить ни слова. Выдохнул. Собрался.

С холодной яростью сунул лист Лео:

— Смотри! Смотри, он посмел поставить себя вровень с королями!

— Да, — Лео прочитал внимательно каждую строку, пять имен… Впервые порадовался, что Филипп Эгмонт пал в бою. Ламораль при всей его вздорности и глупости не заслуживал второго изменника в семье.

— И ты просто говоришь «да»?! — Лео никогда не видел своего принца в такой ярости. Его принц был возмущен даже тем, что Лео отозвался на его гневную речь простым «да». — Он покушается на саму основу миропорядка, на Божественный промысел, поставивший королей выше прочих людей!

— Филипп, успокойся, — теперь уже Лео заговорил холодно и собранно. Ледяной тон Тени произвел нужное впечатление. Филипп опустился на табурет. — Я прекрасно вижу, что это такое, но я думаю сейчас, как мы можем использовать эту бумагу, не навредив прежде всего себе.

Филипп еще раз внимательно прочитал документ. Он вновь был собран и спокоен.

— Ты прав, Лео, ты как всегда прав. Генриха удар хватит, когда он это увидит, но прежде бумагу нужно доставить в Вальядолид.

Лео склонил голову — вести такую бумагу, значило держать в кармане горящий уголь. С таким деликатным делом мог справиться только один человек в Испании и Низинных землях, и это был он — Леопольд Кюнеберг, герцог Сересо-и-Лара, гранд Испании и любимец его католического величества.

Лео собрался было уже готовиться в путь, но остановился, хлопнув себя по лбу.

— Мой принц, я недостоин быть вашим наместником. А как же пять провинций?

Филипп, совладавший с шоком и принявший решение относительно судьбы Бретея, вдруг рассмеялся.

— Пять провинций наши! Пока ты спал, они все прислали ответы на твои ультиматумы. Как только ты взял Гент, они стали ласковыми, как щенята. Твоим именем пугают детей, Лео, зато никаких восстаний и бунтов. И, кстати, я знаю, о чем ты меня спросишь. Вот, смотри: я набросал список наместников в каждую из провинций, тебе и мне осталось только поставить подписи.

Лео прочитал бумагу и тоже улыбнулся:

— Вы достойный ученик Макиавелли, мой государь, найти тех, кто пользуется авторитетом в провинциях и при этом терпеть не может соседей, это надо было постараться. Они никогда не сговорятся против вас.

Филипп, довольный оценкой своей Тени, неожиданно пихнул его в плечо, как если бы они были мальчишки.

— Я тоже кое-чему научился, как видишь, так что можешь отправляться с легким сердцем.

Лео Кюнеберг поклонился своему принцу и вышел. Он размышлял о том, что с Бретеем, наконец, покончено, а вот с мятежными провинциями нет. Все, кто поставили свои подписи за Бретея, должны будут заплатить так же, как и он.

О том, что среди голосовавших за Бретея был Гент, он как-то не подумал. Как и не подумал о том, что те, кто голосовал «против», с точки зрения короля Филиппа были не менее виновны…

Короли и принцы

Леопольд Кюнеберг, герцог Сересо-и-Лара, гранд и магистр ордена Сантьяго, сидел в резиденции посла Испании в Париже и смотрел в одну точку. Он сидел чинно и красиво, как и подобает герцогу и гранду, но в его душе бушевал пожар, а в мыслях царила полная неразбериха.

«Я победил, — повторял про себя Лео. — Одержал полную и безоговорочную победу... С такими бумагами я просто не мог не победить! Я был обречен на победу. И победа стала поражением…»

Лео больше не пытался спрашивать себя, как такое могло случиться. Не старался уверить, будто произошло роковое недоразумение, нелепая случайность, которую невозможно предусмотреть или предугадать, дурной бессвязный сон, из которого нет возможности вырваться…

Он победил Бретея, и он вновь понес от него поражение, потому что даже на пороге гибели, даже зная, что через пару-тройку месяцев ему предстоит взойти на костер, мерзавец ухитрился нанести такой удар, что он уже второй час неподвижно сидел в кресле, вместо того, чтобы загонять коня навстречу Филиппу…

Опять, как и полгода назад, Лео был уверен, что победа едет с ним в одном седле, настолько простым выглядело его дело и насколько благоприятными были все сопутствующие визиту в Париж события. Его люди не успели еще и вещи распаковать, как какой-то француз, по виду весьма поиздержавшийся идальго, почтительно попросил о встрече. Диего француз не понравился, и он уже взялся было за кинжал, но молодой герцог остановил капитана — даже если речь шла о безделице, дерзкая почтительность бедного дворянина заслуживала хотя бы нескольких золотых.

— Монсеньор, — сразу перешел к делу идальго.

Лео поморщился от ужасного акцента и потребовал перейти на язык Ронсара.

— Если вас интересует один зверь, вам стоит только приказать, и мы выкурим его из норы, где тот прячется. Не все в Париже любят Бретея, у Испании здесь довольно друзей, а этот мерзавец доставил беспокойство не только вам! Я был в рядах армии Фарнезе…

Французский дворянин показал израненную руку с двумя несгибавшимися пальцами:

— Смерть Христова, я видал вас там, монсеньор, и если бы госпожа Фортуна была бы к вам чуть благосклонней, Бретей уже сейчас был бы у ваших ног!

Лео Кюнеберг кивнул. Теперь он понял, что произошло. Еще на подступах к Парижу до него дошли слухи, будто положение Бретея во французской столице вовсе не было таким уж прочным, а, освобожденный из Бастилии, он просто сменил одну тюрьму на другую — более просторную. Здешний плебс дружно печалился из-за неблагодарности короля, а он мысленно поклялся вскоре вновь ввергнуть врага в заточение и оковы. А еще он подумал, что в Париже наверняка есть союзники Испании, на которых, в случае чего, можно будет положиться. И вот теперь он видел одного из них.

— Так ты хочешь отмстить? Быть по сему, —он кинул французскому дворянину кошелек. — Это тебе за храбрость.

Суровость и ласка в голосе молодого герцога, оценившего по достоинству француза, заставила того склониться в глубоком поклоне. С восторгом пса, нашедшего любимого хозяина, раненый солдат воскликнул:

— Располагайте мной, мой принц, мы станем вашими ловчими и загонщиками, мы устроим для вас славную охоту и загоним зверя! А потом вы сможете лично перерезать ему глотку и отомстить за Фарнезе и Эгмонта!

— Ну-ну, мой храбрый волкодав, — Лео не собирался дарить врагу легкую смерть и покушаться на права его католического величества. — Зверь мне нужен живым — в клетке. Потому следи за ним, не выпускай из вида, но не смей уронить даже волос с его головы...

Да, все предвещало скорую блистательную победу. Почтительность посла Тассиса, хорошо понимавшего, что такое личный представитель короля Филиппа. Быстро назначенная аудиенция у короля Генриха. Сведения о месте жительства Бретея… Врагу некуда было скрыться!

И все-таки, прежде чем нанести смертельный удар, Лео решил проявить великодушие. Враг оставался врагом, но сам, по доброй воле, отдал ему тело Фарнезе. За благородство врага Лео тоже готов был проявить благородство. Кому принесет вред, если на костер Бретей поднимется с миром в душе и с надеждой на будущее своих детей? Он расскажет ему о доне Мигеле и донне Катарине, уверит в их благополучии, а уже потом отдаст королю Генриху пергаменты Генеральных Штатов. И еще… Лео кивнул собственным мыслям и принялся старательно писать. Да, ложь, но ложь во спасение, благородство во имя утешения идущего на смерть.

Он предусмотрел все. И все равно ошибся…

Даже сейчас, в тишине и покое резиденции посла, Лео не мог восстановить все подробности беседы с Бретеем, только отдельные картины, как вспышки молний в ночную грозу.

Он ожидал увидеть измученного неизвестностью отца — в трауре, с покрасневшими от слез глазами, утратившего облик принца и свою обычную надменность, отчаявшегося человека, уже который месяц не знавшего, что с его детьми, но вновь встретил принца. Как всегда, холодного, спокойного и уверенного в себе. И никакого траура!

Ненависть вспыхнула в сердце — легко и привычно, а потом взвилась пламенем, когда он увидел, с каким видом Бретей сбросил со стола на пол шпагу и кинжал. Воистину, с этим человеком ничего нельзя было поделать. Или судьба детей была ему безразлична?

— И что на этот раз хочет от меня твой господин? — холодно и четко произнес Бретей.

Лео вскинул голову. Желание быть великодушным исчезало с поразительной быстротой. И он заговорил совсем не так, как намеревался.

— Вы не хотите спросить меня о своих детях? — проговорил он и вдруг понял, что сейчас умрет — и для того, чтобы убить его, Бретею не понадобятся ни шпага, ни кинжал. Невольно отступил на шаг перед принцем, в мгновение ока обратившимся в зверя.

Бретей овладел собой.

— Откуда мне знать, что это не самозванцы? — ледяным тоном осведомился он, и Лео ответил. Ему больше не хотелось успокаивать врага. Не хотелось утешать его и дарить надежду. Он хотел добить Бретея, сломить, показать, как тяжко знать, что тебя предали. Око за око, зуб за зуб! Он отомстит за Филиппа и — видит Бог! — Бретей это заслужил. Пусть умрет в отчаянии!

Он говорил о магистратах, которые выкинули детей Бретея из города — прямо в его руки. О старом слуге, который передал ему дона Мигеля и донну Катарину. И о принце Филиппе, который вправе решить их судьбу по законам войны…

Лицо Бретея стало белым, но он не опускал головы.

— Условия вашего принца! — повелительно бросил он. — Какой выкуп он хочет за моих детей?

Лео протянул листы. Это не были условия, но тем сложнее было положение врага. Ему не на что было рассчитывать, нечего было предложить. Они не собирались брать выкуп — даже на вес золота! Да и кто поверит в чувства отца, посмевшего держать собственных детей в каком-то жалком домишке!

— Это не условия…

— Других. У меня. Нет. Это. Условия. Моего. Принца!

Бретей, не глядя, сгреб со стола бумаги, не отрывая глаз от Кюнеберга, разорвал листы в клочья, а потом гневным жестом, словно перчатку, швырнул обрывки прямо ему в лицо. Ошарашенный Лео невольно поднял руку к скуле, испытывая отвратительно ощущение, будто ему влепили пощечину. Успел увидеть, как на лице Бретея заходили желваки, а потом тот резко развернулся и молча вышел из комнаты — неестественно прямой, с высоко поднятой головой.

Испанский герцог и гранд шумно выдохнул и постарался стряхнуть с себя клочки бумаги, зацепившиеся за драгоценности и орденскую цепь.

Больше не жалея о том, что предстояло сделать, Лео сбежал со ступеней дома и повторил приказ французскому мстителю следить за негодяем.

Зато беседа с королем Генрихом проходила именно так, как Лео и предполагал — во всяком случае, первые полчаса. Условия помолвки с инфантой, пергаменты Генеральных Штатов с собственноручно сделанным переводом… И ожидаемый приступ ярости короля.

Лео невозмутимо наблюдал за Генрихом, так же невозмутимо выслушал приказ Луаньяку позвать кузена Блуа.

Зачем король Франции решил посвятить в это ужасающее преступление кого-то еще, Лео было глубоко безразлично. Видимо, наихристианнейший король был слишком слаб, чтобы переживать измену своего полководца в одиночестве. И все же главным был приказ господину де Сен-Малину найти Бретея и арестовать его, где бы тот не обнаружился — хотя бы и в соборе Парижской Богоматери!

Хотя Лео и был посланцем его католического величества, он решил не замечать, что в желании арестовать негодяя король Франции дошел чуть ли не до кощунства — в конце концов, изменник и еретик не заслуживал права на убежище. Чуть усмехнулся, заметив растерянность самого беспринципного из Сорока Пяти, который явно не мог решить, куда идти и сколько человек с собой брать. Не глядя, снял с пальца кольцо:

— В передней мой человек, я приказал своим людям следить за Бретеем. Покажешь ему кольцо, и он приведет тебя к изменнику.

Еще раз поморщился от необходимости вверять арест Бретея в руки мерзавца. Он предпочел бы, чтобы это сделал более заслуженный человек — да хотя бы и Крийон.

— Кольцо оставь себе, приведи только Бретея живым, — высокомерно добавил он.

Повернулся к королю, слегка поклонился, извиняясь за бестактность. В конце концов, чрезвычайные обстоятельства требуют чрезвычайных мер — и королю Генриху придется это признать. Напомнил христианнейшему величеству, что непременным условием помолвки с инфантой является выдача Бретея и его сообщников, если таковые найдутся, в Испанию.

И вновь Генрих повел себя ожидаемо — взвился от возмущения, но после нескольких бессмысленных фраз о нежелание отдавать правосудие в чужие руки, пусть даже это и руки его августейшего брата, сдержано улыбнулся и сообщил, что рассмотрит предложение короля Филиппа и, вполне возможно, через пару-тройку дней даст на него положительный ответ.

— Не уходите, герцог. Я хочу, чтобы вы видели арест Бретея, а потом рассказали об этом своему королю. В конце концов, преступление изменника в равной степени оскорбляет и меня, и моего августейшего брата.

Это было хорошее предложение, и на какой-то миг Лео подумал о французском короле с благодарностью. Он увидит все и расскажет о падении врага Филиппу. Обоим Филиппам. Он завершит долгий поход за справедливостью, воздаст негодяю по заслугам и излечит раны своего принца. Сейчас, не пройдет и получаса...

Мгновения тянулись часами, и Лео отошел в амбразуру окна. Бросил взгляд на луврский двор, надеясь увидеть арестованного, вновь оглянулся на дверь и, наконец, привалился к стене. Он сделал все, что мог. Оставалась еще одна поездка в Испанию, потому что короли не могут смирить гордыню с первого раза. Сейчас Бретея ему никто не отдаст, зато потом он вернется и лично доставит негодяя в испанскую столицу, чтобы проводить на самый высокий костер самой широкой площади Вальядолида.

— Смерть Христова, Сент-Малин, — ненавистный голос ворвался в мысли Лео, изгоняя сладостные мечты. — Отойдете, сделайте милость — я знаю дорогу, а от запаха вашего чеснока мне уже дурно!

Дверь королевского кабинета распахнулась, и протектор Низинных земель в сопровождении красного от злости Сент-Малина стремительно вошел в кабинет его христианнейшего величества. Это не был безупречный принц, с которым несколько часов назад разговаривал Лео. Это был полководец перед битвой, и даже отсутствие шпаги не способно было сгладить впечатление. Бретей собрался на войну — кожа и сукно подтверждали этот вывод, и Лео мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Судя по всему, мерзавец все же попытался скрыться.

Должно быть, Генрих подумал о том же, потому что нахмурился и величественно вопросил:

— Что за вид, Бретей? Вы что — собрались на войну?!

— О да, сир, — ни на мгновение не смутившись, ответил мятежник. — Приходится воевать, когда всякие бездельники пытаются бесчинствовать на улицах столицы, которую я освобождал. Или за время моего заточения Париж вновь заняли испанцы? Или, может быть, Лига осмелела? Хотелось бы знать!

Король не нашелся с ответом на это обвинение, замешкался, и только вновь открывшаяся дверь избавила короля от неловкости. В сопровождении Луаньяка в кабинет короля вошел незнакомый Лео вельможа. Умное живое лицо, насмешливый взгляд, роскошный наряд — видимо, это и был тот самый «кузен Блуа», зачем-то вызванный королем перед арестом Бретея. Вельможа дружелюбно кивнул арестованному, и сердце Лео сжалось от внезапного предчувствия беды. Этот человек ему кого-то напоминал. Что-то было в его движениях, в его облике, а когда он заговорил, голос тоже показался Лео знакомым:

— Дорогой кузен, вы наконец-то подготовили наши с графом бумаги! Благодарю, ваше величество…

Кулак короля с размаху опустился на стол.

— Бумаги, Блуа?! Бумаги?! Уж не об этих ли бумагах вы думали все то время, когда водили меня за нос?!

Вельможа неспешно подошел к столу, оттолкнув по пути Сен-Малина, непринужденно забрал из рук короля пергаменты Генеральных Штатов, принялся читать. И… не ужаснулся, не возмутился, даже не удивился прочитанному, словно ничего нового для себя не узнал. Непринужденно бросил еще пару слов и Лео вдруг понял, кто такой этот «кузен Блуа». Почувствовал, как рубашка прилипла к телу…

Когда-то, еще не зная Бретея, он представлял его уродливым морщинистым стариком с крючковатым носом и сальными волосами. А вот отца своего принца воображал ленивым и не очень умным человеком, с безжизненным вялым взглядом и слабой волей…

«Кузен Блуа» не имел с придуманным им образом ничего общего. Он шутил, но его взгляд был холоден и цепок. Можно было подумать, что он внимательно отслеживает движения каждого в кабинете короля. И Лео вдруг понял, что людей и правда собралось много — Сент-Малин, Луаньяк, еще кто-то из Сорока Пяти, парочка придворных и Жуайез… Аудиенция все больше напоминала скачку на внезапно понесшем скакуне.

Король вырвал документы из рук консорта Релингена и гневно махнул ими в сторону Бретея:

— Это что такое?!

Наверное, негодяй должен был отшатнуться от этого свидетельства своего преступления и закрыть лицо руками… Наверное, ему стоило опустить голову и пасть на колени перед королем. Вместо этого Бретей выпрямился, обвел собравшихся холодным взглядом, задержался на мгновение на консорте Релингена, и Лео показалось, будто на его губах промелькнула улыбка. Но взгляд на короля напоминал таран, и таким же тараном стал ответ:

— Это, сир, — голос Бретея заполнил все пространство кабинета, — свидетельство того, что я, граф Гента и сеньор Влиланда, волей Генеральных Штатов являюсь протектором Низинных Земель, пока Генеральным Штатам не будет угодно переменить свое решение. И никакой измены вам в этом нет!

Он не смущался, не отпирался, он шел напролом, словно полагал себя бессмертным.

А в следующий миг Лео ощутил еще один удар — отец его принца решительно встал между Бретеем и Сент-Малином и даже с чувством оттолкнул королевского убийцу прочь.

Лео вцепился в рукоять кинжала, готовый в любой момент пустить его в ход. Королевская резиденция или нет — он не собирался рисковать жизнью отца Филиппа.

Со всем вниманием наблюдая за Сент-Малином, Лео пропустил изрядный кусок речи своего врага, и только имя принца Пармского заставило его вновь прислушаться к словам Бретея:

— Или вы называете изменой то, что я разбил Эгмонта и принца Пармского, а герцог Кюнеберг в этом сражении бежал от меня?

Лео показалось, будто второй раз за день негодяй Бретей отвесил ему увесистую оплеуху, и он пошатнулся от этих безжалостных слов. В висках и ушах стучало, но Бретей продолжал говорить, и на фоне его голоса возражения наихристианнейшего короля показались вдруг не стоящим внимания лепетом… «Божественная природа королевской власти…»

— Божественная природа королевской власти? — голос Бретея прозвучал ответом на мысли Лео. — Божественная природа не может заставлять королей назначать наместников, способных только грабить и разорять подчиненные народы! Божественная природа не может воздвигает костры и виселицы для тех, чья вина заключается лишь в желании говорить и молиться на родном языке! Господь, Спаситель наш, не будет стоять на стороне тех, чьими именами матери пугают детей — Эгмонта, Альбы или Кюнеберга!

Снова, как и тогда в Брюсселе, Бретей говорил страшные и беспощадные слова, но сейчас они звучали совсем иначе, чем в тот залитый солнечным светом день. Словно во вспышке пороха Лео увидел залитые кровью улицы Гента… Несокрушимого гёза с сыном-мальчишкой у последней черты… Бретей говорил — громко и открыто провозглашая свое «Верую!».

Верую в пушки, аркебузы и брандеры!

Верую в стойкость и несокрушимость людей Низинных земель!

Верую в право людей выбирать…

Он говорил, наплевав на арест, на смерть и пламя костра — каждым словом, каждым жестом нанося удар за ударом по выдержке Лео…

А потом Лео понял, что Бретей говорит только с ним — продолжает битву, которую они так и не завершили на поле брани. Не видя врага, но не сомневаясь, что он здесь. Великий Гёз и даже больше чем гёз… На какой-то миг Лео почудилось, будто над головой мятежника вспыхнула корона, но, конечно, это было полным бредом — просто светлые волосы Бретея.

И когда Бретей замолчал, слабый голос короля «В Бастилию мерзавца…» уже не мог развеять силы этой речи. Луаньяк стоял, опустив голову, Жуайез пытался слиться со стеной, Сент-Малин зло кусал губы, а консорт Релингена неотрывно смотрел на друга, и Лео готов был поклясться, что эти двое мысленно прощаются. Судя по всему, слова им были не нужны. Они понимали друг друга даже не с полуслова, как бывало у них с Филиппом, а с полувзгляда.

— Что ж, сир, — подал голос консорт Релингена, — Генеральным Штатам будет интересно узнать, как правитель дружественной Франции отнесся к их протектору!

Зарокотавшая в голосе принца угроза лучше всего подсказала Лео, что обманывать и пытаться управлять этим человеком было бессмысленно. Сейчас он ясно видел, что никто и никогда не злоупотреблял доверием консорта Релингена, и когда он изгонял сына — то делал это с открытыми глазами.

Релинген шагнул к двери, и две алебарды немедленно скрестились перед его лицом. Принц неспешно обернулся, и на его губах заиграла презрительная усмешка.

— Мы не отпускали вас, Блуа! — гневно поднялся со своего места Генрих. — Вы поручились за изменника, и, значит, сами стали изменником!

Поручился?! Лео почувствовал, как в глазах потемнело, волосы прилипли ко лбу, а по спине заструился пот. И никто не сказал…

Второй раз в жизни он ощутил, что еще немного, и он свалится в обморок. Изо всех сил сжал кулаки, стараясь вернуть ясность мысли, тяжело привалился к стене. Боль в ладонях прояснила зрение. Но не слух… Релинген что-то говорил, но до Лео не доходил смысл его слов. Он лишь видел, как Луаньяк почтительно склонился перед королем, взял приказ, а потом с еще большей почтительностью принял оружие принца…

Два безоружных человека стояли перед королем — единые, как божественные близнецы Диоскуры. Их нельзя было победить — только уничтожить!

Но ведь это отец Филиппа!..

Лео чувствовал, что ему нечем дышать. Молча наблюдал, как арестованных вывели из кабинета, дождался, когда король останется один.

— Вы доложите обо всем моему августейшему брату, — неожиданно спокойным тоном проговорил Генрих. — И с кузеном Блуа пусть тоже разбирается сам. Полагаю, именно этого сообщника и имел в виду ваш повелитель.

Лео молча поклонился, не имея ни желания, ни сил что-либо возражать. Выслушал пожелание его величества передать прекрасной инфанте письмо…

И вот теперь он сидел в кресле в резиденции Тассиса и пытался понять, как быть. Но вместо привычных размышлений в голове вновь и вновь звучал голос врага. Как говорил этот человек, и как смотрел… Не принц и не полководец, но король…

Лео с силой потер лицо. Бретей должен был умереть, но как это могло спасти принца?!

Украденная победа

— Я не хочу знать, кто там был королем или принцем! — резко проговорил Филипп и взволнованно прошел по кабинету. — Не хочу знать, что сотворил и сказал Бретей! Я вообще не хочу о нем думать, пока мой отец под арестом. Лео, говори, что хочешь, делай, что хочешь, но мой отец не должен попасть в Испанию и предстать пред испанским судом.

— Дон Родриго говорит то же самое, — мрачно сообщил Лео. Как гранд Испании, он полагал, что сказал достаточно, но Филипп плохо знал Вальядолид, и потому Лео пришлось пояснить. — Волнение… Сердечный приступ… Он сказал, это должно случиться еще во Франции.

Филипп побелел.

— Он мой отец…

— Я понимаю.

— Я не могу позволить…

— Конечно.

— Его надо отбить…

Лео согласно кивнул:

— Я все сделаю.

— Надо спрятать его в каком-нибудь монастыре, — возбужденно продолжал принц. — Монах умирает для мира, и твоему министру не на что будет жаловаться. А Бретей… Что ж, ему повезло — он умрет легко.

Лео Кюнеберг, герцог и гранд Испании, вскинул голову:

— Ну, его-то стоит отправить в Вальядолид!

— Нет! — Филипп упрямо мотнул головой. — Я не хочу, чтобы он выдал тебя — не желаю тебя терять! Один удар кинжала — и все. Главное — он сдохнет.

Лео подумал и все же кивнул. Ему опять надо было срочно нестись в Париж, создавать впечатление, будто он ни на миг не покидал конвой — слава Богу, на это есть Матео, куда он денется! — все успеть и не попасться. Впрочем, в первый раз, что ли! Его опыт, его знания помогли составить план, и он только надеялся, что молочный брат Филиппа не откажет ему в поддержке. Конечно, герцог Алансонский был далек от политики, зато благодарности лишен не был.

И оказался прав. Если бы только не вечная безалаберность королевского бастарда!

— Смерть Христова, принц, что за кавардак у вас в доме?!

— Лео! — завороженно выдохнул Ален, узнавший доверенное лицо Филиппа даже в маске.

Значит, Филипп успел, у Филиппа точно был какой-то план, и теперь они точно спасут крестного и его полководца.

В его доме в последние дни действительно царил беспорядок, это надо было признать. Посланца названного брата следовало накормить с дороги, однако помощник друга только отмахнулся

— Позже, рассказывайте.

Плюхнулся на табурет и закрыл лицо рукой, услышав план.

Крестник и сын консорта не додумались ни до чего более умного, чем напасть на дом, где остановится конвой, перевозящий узников. Арман с воодушевлением излагал план, Ален согласно кивал, а Лео второй раз за последние два месяца захотел напиться.

Ну, ладно, никогда не нюхавший пороху Арман, как и все Релингены, черпавший вдохновение в рыцарских романах. Но Ален, вроде как, воевал и должен понимать, что значит штурмовать хорошо охраняемый дом.

— Это не план освобождения, а план убийства.

Мальчишки горячо запротестовали, однако герцог поднял руку, призывая к молчанию.

— Я лично… Я приказал моему конвою немедленно убить Бретея при попытке бегства.

Бастард Генриха в немом изумлении воззрился на любимца короля Испании. Арман сдвинул брови и собрался уже что-то сказать, но гранд Испании так взглянул на молодого человека, что тот только яростно сверкнул глазами.

— А в каком, по-вашему, еще качестве я мог отправиться на границу Франции?!

Возразить принцам было нечего. Ален опустил голову. Арман украдкой смахнул слезу. Лео посмотрел на молодого человека с жалостью. Конечно, его ссыльный принц в этом возрасте уже управлял Релингеном, и тогда им обоим это казалось самым обычным делом, но сейчас с высоты своих двадцати двух лет он понимал, насколько младший брат его Филиппа еще юн.

Досадливо поморщился на опрометчивость Релингена, принесшего в жертву непонятно чему уже второго сына. А как еще можно расценить это идиотское поручительство?! Вот, пожалуйста — теперь этот мальчишка должен расплачиваться за ошибки отца и преступление Бретея, принимая на себя бремя ответственности, к которой не готов, и, одновременно, лишаясь своего достояния.

Лео не сомневался, что Генрих конфискует Лош у семьи мятежников. Впрочем, Арману уже пятнадцать, и если консорт не научил младшего сына самым простым вещам, и мальчишка не сможет командовать парой десятков людей и четко следовать плану, тем хуже для консорта.

Герцог Кюнеберг еще раз проиграл в уме свой план, размышлял, справятся ли с ним восторженные принцы. Арман и Ален в ожидании смотрели на правую руку их Филиппа.

— Ладно, — Лео решил больше не томить в ожидании младшего брата своего государя и бастарда короля. — Нам не нужно будет нападать на конвой. Мы сами станем конвоем.

Ален начал догадываться о том, что придумал релингенский дворянин. Арман тоже оценил красоту замысла старшего брата.

— Сколько у вас людей?

— Два десятка, может, чуть больше.

— И у меня полтора десятка человек — ждут за городской стеной.

Детали обсудили быстро. Ален должен был узнать опознавательные знаки для конвоя и пароли, Арман собрать людей и подготовить несколько убежищ. Должно было подготовить два совершенно одинаковых отряда, одному из которых следовало отвлечь внимание возможной погони. Арман запротестовал было, что сам хочет освободить отца, но Лео его прервал:

— Вы хоть раз были в Бастилии? Вы хотя бы имеете представление, как вести себя с узниками? В своих людях я уверен, а в ваших нет. Или я забираю пленников или выбирайтесь из этой истории сами!

Ален задумался. Он несколько раз встречался с Лео, при первой встрече почему-то называл себя Тенью Релингена, и ни разу не видел, чтобы Лео по собственному почину отказывался от своих планов.

— Я поеду с вашим отрядом, иначе вы чего доброго заблудитесь! — Арман упрямился как осел или настоящий принц. Лео еще не решил, как к этому относиться. Но как бы то ни было, ни одному принцу или ослу не под силу переупрямить гранда Испании.

— Арман, неужели вы могли подумать, что я взял сюда из Релингена людей, не знакомых со здешними местами?

Возразить на это младшему из сыновей консорта было нечего. Зато его офицеры сдерживать себя не собирались.

— Как думаешь, верить-то ему можно? — проговорил один, и Лео показалось, будто он уже слышал этот голос и воспоминание о том было неприятным.

— Да кто ж его знает, — лениво отозвался другой. — Он знаменитый хозяин своего слова — хочет дает, хочет забирает. После Брюсселя вот не сдержал, а давеча при попытке пробиться был честен. Это как решит его мизинец… Посмотрим, а попробует обмануть, что мы — голову ему что ли не снесем? Снесем и прикопаем…

Лео сделал вид, будто не слышит ничего — пусть брехают, как деревенские собаки. Ровным и спокойно продолжал излагать свой план. Записывать ничего было нельзя, так что по его требованию Арман не менее пяти раз повторил, что конкретно он должен делать, и вышел из кабинета. У него было очень много дел.

Лео выдохнул и откинулся на спинку кресла. Ничего, Арману уже пятнадцать — справится.

Теперь остался Ален.

— Нам нужно позаботиться об инструментах, чтобы снять цепи, — продолжил Лео, когда за младшим из принцев закрылась дверь.

Ален воззрился на Лео в очередном приступе недоумения:

— Но разве мы не освободим их от оков прямо в Бастилии?

Лео поморщился:

— Вы читали приговор? Они должны быть доставлены в Испанию, закованными в цепи. Как вы хотите изображать стражу? Может, еще на шею им кинетесь?

Теперь пришла очередь Лео в удивлении воззриться на крестника консорта. Потому что Ален смущенно отвернулся.

— Понятно, – веско отозвался Лео. Отчетливо, будто разговаривая с несмышленышем, проговорил: — Мы будем одеты как конвой, мы будем разговаривать как конвой, мы будем вести себя как конвой. И, да, распорядитесь, чтобы в телегу положили побольше соломы.

— Соломы?! — Ален растерялся окончательно. — И почему телега? Это же унизительно…

— Это желание короля Испании! — жестко проговорил молодой гранд. — Нравится это кому-то или нет, но король Генрих исполнит это желание!

Да, Лео в точности повторил то, что услышал от первого министра его католического величества, но у него имелись и другие соображения на этот счет.

— Даже если бы это было и не так, отчего вы, принц, решили, что у них достанет сил сесть в карету? Знаете, в телеге можно выпрямиться во весь рост, и лежать в ней намного удобнее, чем в карете, да и укладывать людей в телегу намного проще и быстрее. Вам не приходит в голову, что перед отправкой в Испанию ваш король может захотеть получить от них признание… или покаяние?

Ален, наконец, понял, о чем идет речь, и в ужасе зажмурился.

— Но приговор уже вынесен, по закону…

— По закону? — Лео зло усмехнулся. — По закону преступник должен покаяться в своих преступлениях и взойти на эшафот, повторяя покаянные слова, если хочет спасти свою душу. Так что я бы не очень рассчитывал на великодушие вашего отца!

Ален встрепенулся:

— Я пойду к нему, я скажу…

— Принц, — уже несколько утомленно прервал его молодой гранд, — я не слезал с седла несколько суток не для того, чтобы выслушивать глупости, и, да, вы меня не убьете и не вызовите на дуэль. Я здесь чтобы спасти отца моего господина, и коль скоро Бретей от него не отлипнет, еще и Бретея. Так что упаси вас Господь напомнить вашему королю об этой необходимой и, несомненно, душеспасительной части исполнения приговора.

— Но вы-то откуда об этом знаете? — Ален, казалось, был в полном ошалении, как от услышанного, так и от манеры поведения Лео, который командовал двумя принцами, будто они были его капитанами.

— Откуда я знаю? — Лео понял, что если сейчас не закончит разговор, то рискует заснуть, упав в одно из кресел кабинета и так и не дождавшись приглашения переночевать. — Принц! О правосудии я знаю все… как наместник Релингена и еще пяти провинций, так понятно?!

Ален помолчал, осмысляя слова гостя. И, все-таки…

— Вы должны дать мне слово, что они не попадут в руки испанцев! — горячо произнес молодой принц, признавая, что советник Филиппа был прав во всем.

— Я не могу дать вам такого слова, принц, — Лео не знал, что ему хотелось больше — спать или есть, наверное, все-таки спать, но бастард Генриха требовал ответа. — Я не могу дать вам такого слова, принц, но я могу дать вам слово, что живым Бретей к испанцами не попадет… потому что он — протектор Низинных земель и тоже знает о правосудии все.

Лео замолчал. Он не сказал ни слова лжи, но надеялся, что королевский бастард никогда не догадается, что он ему сказал. Бретей не попадет живым в руки испанцев. Бретей умрет от его руки. Он все же поступит с ним благородно и милосердно. А эти мальчишки… Они вряд ли поймут, что произойдет. Главное, спасти консорта.

А на следующий день его план начал осуществляться.

К вечеру второго дня Лео с удовольствием принял отчет Армана. За какие-то сутки юноша словно сделался старше. Он был подтянут, собран, имел ответы на все вопросы герцога и очень походил на молодого хищника, отправляющегося на свою первую самостоятельную охоту в полной уверенности в своем превосходстве над добычей.

Ален тоже был неузнаваем. Он отбросил манеры рассеянного мечтателя, способного всего лишь порадовать юных фрейлин бесконечными стихами, и Лео с изумлением убедился, что тот не зря провел полгода в Нидерландах. Бумаги, пароли, опознавательные знаки — все было в полном порядке!

Герцог Алансонский пожал плечами: «Золото творит чудеса, да и у Бретея полно сочувствующих, а, плавая в Сене с кинжалом в груди и камнем на шее, много не наболтаешь». Лео решил, что подробности ему ни к чему, хотя история с кинжалом и представляла некоторый интерес.

Перед выездом Лео еще раз тщательно все проверил, строго-настрого приказал Алену держать язык за зубами, чтобы тот не увидел. Тень Филиппа Релингена знал, как могут выглядеть узники после нескольких месяцев заточения, а вот герцог Алансонский, судя по его речам, вроде бы нет.

И все же увиденное во дворе королевской резиденции потрясло Леопольда Кюнеберга. Нет, двор Бастилии почти ничем не отличался от дворов других крепостей, где короли имеют привычку содержать своих врагов. И стража была такой же, как везде. Даже консорт Релингена выглядел так, как и должен выглядеть неимоверно знатный пленник, осужденный королем на смерть — в роскошном трауре, с непокрытой головой и в цепях. Но когда во двор Бастилии вывели Бретея…

Лео предполагал, что Генрих может показать себя как мелкое мстительное ничтожество — но не до такой же степени!

Сердце ухнуло куда-то вниз, в голове зашумело, когда Лео увидел, во что превратился его враг. Изможденный до крайности, бледный, шатающийся от малейшего дуновения ветра, заросший, в каких-то склизких лохмотьях, словно его только что извлекли из сырого и холодного каземата, закованный в устрашающего вида цепи, Александр де Бретей болезненно щурился на свет и ничем не походил на принца и полководца, который каких-то три месяца назад произносил перед Генрихом пылкие речи. При виде друга лицо Релингена исказили боль и гнев. Лео и сам ощущал боль и ярость, словно только что у него отняли что-то очень важное!

У него отняли победу! — понял он. — Осквернили ее и втоптали в грязь…

Ошеломленные видом узника не меньше, чем их командир, переодетые релингенцы застыли на месте, силясь понять, что им делать дальше. Узник повернул голову, с трудом сделал шаг, второй, и Лео с потрясением понял, что он движется вслепую, просто на звук, из последних сил стараясь не спотыкаться и не опускать головы. Конь удивленно скосил глаз, и только теперь Лео заметил, как дрожат его руки, сжимавшие поводья. Постарался изо всех сил сжать кулаки, возвращая себе спокойствие и выдержку. И пропустил миг, когда лигист дернул Бретея за цепь, видимо, желая поставить на колени.

Обессиленный узник как подкошенный рухнул прямо под ноги взвившегося коня, и два крика ярости «Не сметь!» разорвали тишину бастильского двора. Кричал Релинген и… он сам.

Больше всего на свете ему хотелось убить мерзавца, вздернуть прямо на воротах Бастилии и, должно быть, это желание было таким сильным, что лигист в ужасе рухнул на колени.

— Волкодавы должны выполнять приказы хозяина, — угрожающе пророкотал Лео.

Провинившийся умоляюще протянул к господину руки.

— Но за прежние заслуги я позволю тебе умереть с честью, — договорил герцог и гранд Испании.

Лигист с благодарностью склонил голову, затем робко подал ему слетевшую шляпу. Лео яростно нахлобучил ее на голову и приказал солдатам помочь принцу и генералу. И сразу же понял, что каким-то непонятным для него образом Бретей его узнал. По голосу или как-то иначе, но Филипп был прав — Бретея нельзя было оставлять в живых!

И все-таки мятежник не заслуживал легкой смерти. Уже лежа на соломе в тени солдат, он поднял на Лео воспаленные глаза и с дерзкой издевкой, странно выглядевшей на изможденном лице, попросил прощение за то, что оторвал от привычного разбоя.

И вновь Лео показалось, будто ему дали оплеуху, как тогда — три месяца назад. Бретей что — полагает себя бессмертным?! Лишь немалое количество свидетелей удерживало его от опрометчивости, и он утешал себя тем, что вечером непременно вонзит в тело Бретея стилет, навсегда заставив замолчать. Пока же оставалось пригрозить мерзавцу кляпом.

Хвала Небесам, хотя бы Ален молчал и не путался под ногами. Лео с удовольствием оставил бы его в отеле, но каждый человек был на счету и тем более бастард короля. Мало ли что может пойти не так! Помолчал бы еще немного, до ворот Парижа, — взмолился про себя Лео. И понял, что молитва пропала зря.

— Вы же не всерьез про кляп?

Лео чуть не дернул повод от удивления:

— Я? Не всерьез?! Еще несколько слов и мне пришлось бы заколоть Бретея на месте! Он ведь не на эшафоте, чтобы дерзить!

Ален замолчал. План представлялся ему простым и понятным, когда они обсуждали его в уютной гостиной, но сейчас он обрастал отвратительными деталями и подробностями. И ничего нельзя было с этим поделать. Кроме одного…

— Человека, который толкнул графа…

Именно этому вопросу Лео не удивился:

— Сударь, «этот человек» оказал мне важную услугу, он храбро сражался… Но он не выполнил приказ, — жестко и холодно продолжил посланец молодого принца Релингена, — так что я пообещал, что дам ему возможность умереть с честью. Надеюсь, у вас не будет возражений?

Ален не нашелся, что сказать. Тень принца пугала его, но без помощи Лео спасти крестного и де Бретея было невозможно.

К счастью, за поворотом показались ворота, и бастард короля достал заранее приготовленный пропуск.

Париж и предместье остались за спиной, поля сменились перелеском, но настроение Лео было по-прежнему мрачным. Все прошло хорошо, а вечером станет еще лучше, но что будет потом?

Он знал это, и предстоящее пугало его до дрожи в коленях. Он знал о правосудии все, но вскоре должен был вершить не правосудие, а бессмысленную и кровавую месть. Месть целой стране со всеми ее городами, селами и жителями. Из-за одной бумаги… Из-за одного полумертвого человека… От этих мыслей пот стекал по спине, на лбу выступила испарина, хотя утро было прохладным

— Воду, живо!

Сила приказа в голосе Релингена была такова, что ему невозможно было не подчиниться.Лео почти бросил флягу консорту, даже не вспомнив, что вода Бретею уже не нужна. Как не нужен и плащ, которым отец Филиппа старательно укутал генерала. Как не нужна забота, не нужна солома, не нужно ничего. Мерзавец Генрих!

— Александр! Александр, откройте глаза, ну же! — не унимался Релинген, упорно тормоша лишившегося чувств узника, а Лео отрешенно подумал, что смерть Бретея не вызовет подозрений ни у кого — даже у консорта. Возможно, ему даже не придется пускать в ход стилет. Генрих все сделал за него.

И все же Бретей открыл глаза. Оглянулся, что-то сказал Релингену, жадно принялся пить. Они что — морили его не только голодом, но и жаждой?!

А потом Бретей встрепенулся. Настороженно прислушался и, кажется, даже принюхался. Лео не слышал и не ощущал ничего, но на всякий случай огляделся. Лесная дорога была безлюдной, кругом царили покой и обычная для леса тишина, но Лео помнил утверждение, будто слепым дано слышать и чувствовать больше, чем зрячим. Да и опыт Бретея был не таким, что от него можно было отмахнуться. Гранд Испании отдал своим людям незаметный приказ, и они уже начали перестраиваться, когда генерал неожиданно дернул Релингена вниз и рванулся вперед, прикрывая от невидимой угрозы.

Раздался залп!

Оба узника повалились на телегу, и Лео увидел, как на плече Бретея расплывается кровавое пятно. И тогда Лео в ярости крикнул «Гони!».

Лигист не удержался в седле и рухнул прямо под копыта несущихся коней. Скачка распаляла ярость, и Тень проклинал неизвестных врагов, разбитую дорогу, Генриха, а больше всего Бретея, зачем-то полезшего под пули, когда для этого есть другие люди. Голова раненного бессильно моталась из стороны в сторону, консорт Релингена мертвой хваткой вцепился в тело друга, а релингенцы сомкнулись стеной, прикрывая узников.

Они все же проскочили опасное место, по приказу Лео перешли на шаг — не хватало еще пропустить нужный поворот дороги! — а потом свернули к заранее подготовленному убежищу. Сегодня все мерзавцы делали дело за него, и Тень двух Филиппов с усталостью подумал, что даже это право у него отняли.

Ален бросился открывать ворота и заводить повозку в конюшню, подбежал к узникам,решительно сорвал с лица маску.

— Вы не ранены? — ну, да, конечно, о чем еще спрашивать! Самое время…

В полумраке конюшни Бретей открыл глаза.

— Помогите его высочеству, — уже спокойно проговорил Лео. — Ален, вы тоже… Отведите его высочество в дом, а я позабочусь о генерале.

Релинген обернулся, но Ален настойчиво тянул его в дом, и Лео нашел в себе силы улыбнуться.

— Я позабочусь…

Позабочусь, это правда. Точным ударом клинка… Ворота конюшни закрылись за двумя принцами, и Лео вытащил кинжал.

Бретей спокойно смотрел на него, и в его взгляде не было ни страха, ни гнева, ни даже упрека. Он все понял, но не собирался просить пощады. Он был уже не здесь, а там. Неторопливо и с достоинством перекрестился здоровой рукой. Его лицо осветилось, словно он говорил со Всевышним.

И тут Леопольд Кюнеберг понял, что должен сделать. С силой вернул кинжал в ножны, так что они треснули.

Его враг не должен умереть!

И наткнулся на полный изумления взгляд Бретея.

Куда приводят мечты

Лео в который раз всматривался в искаженное болью лицо Бретея и решительно отказывался понимать самого себя. Разве не такое зрелище было их мечтой — его и его принца?

Неумелый цирюльник мучительно долго искал пулю в ране, он крепко держал спасенного узника за плечи и досадовал, что тот решительно не желает проваливаться в блаженное небытие. Видимо, его чувства разделял и Релинген, который неожиданно вскочил, резким жестом отодвинул «хирурга», закусил губу и взял зонд. К удивлению Лео, движения принца были быстры и точны. Пуля была извлечена, вновь хлынула кровь и раненый, наконец, лишился чувств.

Релинген стянул края раны, с ловкостью военного хирурга наложил повязку, а когда раненый вновь открыл глаза, поднес к его губам чашку с подогретым вином.

Лео размышлял, правильно ли он поступил, раз за разом продумывая различные шаги. Он поступил верно, остановившись в последний миг, почти на самом краю пропасти. Бретей не должен умереть! Он сам не понял, каким образом эта мысль пришла к нему, как разряд молнии, как удар грома, как живительный летний ливень, усмиряющий пожар в душе.

А ведь сейчас в Бретее не было ничего величественного, и все же Лео вдруг с потрясением понял, кого напоминает ему этот человек, со спокойным достоинством перекрестившийся здоровой рукой и не прячущий взгляд от его кинжала. Более всего он напоминал древних пророков или мучеников со странных картин «Того Грека». И этот пророк или мученик был единственным человеком, который стоял между Релингеном и новым Советом по делам о беспорядках. Снова эти давние слова с переговоров в Брюсселе: «Вы почтите нас высокими кострами и крепкими веревками. А когда закончатся дрова и пенька, вы начнете нас топить — так что вода станет ядовитой и непригодной для питья!»

Бретей не должен оказаться правым! Бретей не должен умереть!

Уставшие узники, наконец, заснули, Ален, отвыкший от тяжелых переходов, также начал дремать.

Лео в задумчивости вынул из ножен кинжал, убрал. Второй раз за сегодня он так и не воспользовался оружием. Но он был прав, оставив клинок в этих ножнах. Нужно было сделать все, чтобы Бретей и консорт как можно скорее вернулись к жизни. Арман как-то обмолвился, что их люди в Барруа не теряли времени даром, значит, армия у Бретея будет, а его испанских учителей ждет неприятный сюрприз. И пока Испания и Низинные земли сойдутся в смертельной схватке — у них будет передышка. Вернее сказать, шанс для него не стать вторым Альбой.

Хижина, служившая убежищем для самых блистательных дворян Франции, Испании и Низинных земель едва не рассыпалась от оказанной ей чести. Цирюльник уже успел приладить к камину походный котелок или, скорее, миску, и Лео с диким раздражением заметил, что пока он размышлял о судьбах мира, этот недоучка уже успел вскипятить масло для перевязки раны Бретея.

Повязка с кипящим маслом на рану Бретея!

Он вскочил с места, быстрее, чем осознал, что делает. Гнев, досада и раздражение требовали выхода, и он остановился, только поймав на себе взгляд Бретея. Тот пришел в себя и смотрел на него со смесью усталости и презрения.

«Испанцы…», — Лео скорее угадал, чем услышал сказанное тихим голосом, и, несомненно, не предназначенное для него. И, снова это омерзительное чувство, будто тебе в лицо швырнули перчатку. Только сейчас он сообразил, что уже собирался вылить это чертово масло за шиворот несчастного хирурга. Выругался. Отшвырнул от себя цирюльника, чтобы не наводил на грех, и от души шмякнул горячую посудину об деревянный стол.

Крепко спавший до этого консорт Релингена вздрогнул и схватился за шпагу прежде, чем открыл глаза. Ален тоже вскочил с места. Бретей снова кинул взгляд на молодого герцога — на этот раз он смотрел на Лео так, будто тот был провинившимся пажом. Лео выругался еще раз. Александр был бледен как полотно, на лбу выступила испарина и, казалось, сейчас он снова потеряет сознание.

В отличие от принца, тотчас схватившего друга за пульс, врачом он не был, но повидал достаточно раненых, чтобы понять — Бретею очень плохо и нужно сильно постараться, чтобы тот пережил эти дни. Его план висел на волоске.

Лео отошел на свое место, открыл сумку, подумал. Достал заветную флягу. Кивнул цирюльнику, бледному не меньше Бретея и уже сообразившему, что вляпался во что-то очень плохое.

— Дай ему это.

Не смея ослушаться, тот уже подал было флягу Бретею, как в этот момент консорт Релингена решительно дернул сосуд к себе.

И внезапно для Лео отпустил руку, тоже наткнувшись на взгляд Бретея. В нем не было ни страха, ни гнева, ни удивления — легкая грусть и, пожалуй… улыбка. Лео никогда бы не подумал, что этот человек может улыбаться вот так, одним взглядом.

— Не стоит, Жорж, если бы мальчик хотел меня убить, он бы уже сделал это.

Бретей назвал его «мальчиком»! А принц почти назвал отравителем! Это было уже слишком! Но сейчас он ничего не мог сделать. Бретей должен жить — только это имело значение, а за оскорбления ему заплатят после.

— Это лекарство, — настолько холодно, насколько это было вообще возможно, объявил Лео. — И оно горькое, — очень быстро и почти нормальным тоном добавил он, глядя как Бретей с помощью принца подносит флягу ко рту.

Предупреждение было сделано вовремя, так что раненый не закашлялся, а лишь поморщился. Принц все-таки понюхал содержимое. Теперь выругался уже он.

— И на кой ляд вы перец туда добавили! Дорого-богато?!

Лео вскинулся. Они что — и вправду решили, будто он, герцог и гранд Испании, служит им пажом?!

Бретей, хоть и с перерывами, но допил терпкий и горький напиток, потом было еще прокипяченное с медом и пряностями вино, и его лицо, наконец, перестало напоминать цветом мрамор Карарры.

Ален, все это время чутко вслушивавшийся в звуки за дверью, резко встал на стук копыт и голоса за стеной. Лео не шелохнулся — его люди не пропустили бы чужаков, Ален мог не волноваться. Сын короля вышел из хижины первым — все-таки предосторожность не мешала. Цирюльник решил воспользоваться открытой дверью, но у самого выхода рухнул, будто наткнувшись на невидимую преграду.

Лео поднялся, выглянул за дверь, вернулся. Выдернул кинжал, вытер кровь. Снова этот взгляд Бретея. И почему ему вдруг захотелось оправдаться?

— Он бы нас выдал, уж слишком испугался, — помедлил, и, наконец, взорвался: — Этот невежда вас же чуть не угробил! И вообще, скорее всего, кучу народа загубил! Он на родном языке читать не умеет?! Я б в своей армии такого неуча давно бы…

Осекся. А ведь Бретей ничего не говорил. Он просто смотрел.

— Ну, да, удар кинжалом и веревка — это намного милосерднее, чем кипящее масло, — раздумчиво, как бы про себя и ни к кому не обращаясь, произнес раненый, слегка приподнимаясь на локте.

Лео повернул голову и на этот раз уже он пристально посмотрел в глаза Бретею. Он язвит? Ему лучше? Бретей, несомненно, не мог читать его мысли, поэтому взгляд вернул и снова повторил:

— Испанское милосердие и испанское благородство… смерть легкая или мучительная… Достойно вашей фамилии, Кюнеберг.

Консорт, впервые услышавший имя своего спасителя, дернулся, опознавая знакомую фамилию.

А Лео неожиданно для себя и остальных вдруг хлопнул себя по лбу, совершенно не как герцог или гранд, а как тот самый нерадивый паж, который все утро вел себя полным неумехой, но внезапно осознавший глубину своих прегрешений.

— Точно, масло! — он во второй раз полез в свою сумку, извлек из нее замотанный в чистое полотно флакон темного стекла и тотчас всучил принцу. — Это матушкина мазь, бальзам от ран.

Консорт с недоверием понюхал содержимое.

— А поможет?

Возможно, и даже, скорее всего, опальный принц не хотел сказать ничего дурного, но Лео, оскорбленный в своих лучших чувствах, а более всего в недоверии к своей матушке, благополучно забыл о своей клятве сохранять спокойствие:

— Животным помогает!

Принц уже попробовавший мазь на вкус и удовлетворенно кивнувший («Он что — думает, моя матушка ничего в ранах не понимает?» — отстраненно размышлял Лео), аккуратно опустил флакон на стол и окинул молодого герцога оценивающим взглядом:

— Знаете, Александр, я думал, после Шико никого уже не захочу убить лично, — задумчиво произнес консорт. — А вот ведь…

Лео более не собирался терпеть оскорбления:

— Попробуйте, — в своей обычной манере презрительно бросил он, указывая на шпагу и кинжал подле принца.

Он благополучно забыл о своем обещании защищать этого человека даже ценой собственной жизни. Впрочем, консорт даже сейчас никаким образом не напоминал человека, нуждавшегося в защите, даже если и вел себя с Бретеем подобно монаху-бенедиктинцу — и вскочил с явным намерением использовать оружие по назначению.

— Кюнеберг! — голос Бретея прозвучал неожиданно громко для человека, который только что находился при смерти.

С удивлением Лео заметил, что, остановленный взмахом руки, консорт замер, также как и он, даже не притронувшись к оружию. Голос Бретея был голосом человека привыкшего отдавать приказы, знавшего цену своим приказам, а потому ожидавшим полного подчинения.

— Вы хотите скрестить шпагу с человеком, который полдня провел в оковах?

Опять! Опять этот Бретей заставляет его чувствовать себя полным невежей, вообще незнакомым не только с правилами чести, но и с элементарными правилами приличиями.

Лео выдохнул. Раньше Бретей должен был умереть потому, что пытался уничтожить его принца. Теперь Бретей не должен умереть, чтобы они могли спасти Релинген… и его Гент. Но это ничего не меняет в их отношениях. Когда все закончится, Бретей заплатит за нанесенные оскорбления —заплатит уже лично ему. Никакой Испании! Он попросит Филиппа — впервые в жизни попросит Филиппа! — отдать Бретея ему. Тот, кто нанес ему такие оскорбления, не может оставаться в живых!

Лео молча собрался. Пристегнул шпагу. Рванул с табурета плащ.

— Буду должен! — он коротко кивнул, оборачиваясь к своим врагам. — Консорт… генерал…

Резко, как на плацу развернулся и буквально выскочил из хижины, едва не запнувшись о труп и хлопнув дверью. Отдал Арману своих людей — с этого недотепы еще станется не найти дорогу в Бар-сюр-Орнен. А те, несомненно, должны были оценить оказанную честь — служить брату своего принца. Еще нужно было спешить. Его отсутствие не должно было быть заметным.

Лео, не глядя, взлетел в седло. Конь Алена, повинуясь посылу, резко рванул с места. Немного нервный, но резвый — как раз то, что сейчас было нужно, чтобы усмирить свои мысли и погасить гнев. Конь не подведет, а полная луна позволит двигаться даже ночью. Он обгонит Жуайеза, и ему будет, что сказать королевскому любимцу, потерявшему главного врага его католического величества.

Честь и благодарность

«Мерзавец Бретей, — привычно размышлял Леопольд Кюнеберг. — Вот и спасай таких!»

К чести молодого человека, назвать «недотепой» себя он тоже успел.

А все из-за того, что в спешке он умудрился сунуть Арману свою сумку, не достав оттуда кошелек с деньгами. И вот теперь он ехал ночью один по лесной дороге, где-то между Парижем и Мелюном, не имея при себе ни денье.

Молодой испанский гранд смутно догадывался, что кошельки не растут на деревьях, но каким образом это знание может оказаться полезным в его ситуации, он пока не придумал. Без кошелька он оказался впервые в жизни. Весь его прежний жизненный опыт не годился. Конечно, поголодать пару дней для Лео Кюнеберга не было чем-то страшным — один день вообще не считается! Но вот как объяснить необходимость строгого поста своему скакуну, Лео не знал. Конечно, можно было безо всяких затей прирезать какого-нибудь поселянина и забрать его кошелек, утешая себя важностью миссии, вот только… «Мародеров я вешаю», — мрачно подумал про себя испанский полководец.

Конь в ответ на его мысли согласно мотнул головой, дернув уздечку. Лео ругнулся. Непослушная скотина, одно утешение — красив стервец и резв! В отношении коня виноват тоже был он сам — забыл, что это не верный боевой товарищ, временами вообще не нуждавшийся в поводе.

К деревне он подъехал ближе к полуночи, так и не имея представления, как быть.

К счастью, заспанный трактирщик открыл ворота и, не задавая лишних вопросов, сунул молодому человеку в руки торбу с овсом, кружку с сидром, краюху хлеба с сыром и буркнул, что переночевать можно на сеновале.

Ошеломленный таким гостеприимством, Лео решил, что злоупотреблять доверием доброго поселянина не стоит. Корм для лошади он взял, а еду решительно поставил на стол. В конце концов, он пока не придумал, как расплатиться хотя бы за овес. Лео вздохнул — чем скорее он ляжет спать, тем быстрее его перестанет донимать голод.

Сено прекрасная постель для того, кто накануне всю ночь просидел на табурете, охраняя сон двух мерзавцев и одного недотепы, но всему хорошему, как и всему плохому рано или поздно приходит конец.

Он вышел в зал и наткнулся на сочувственный взгляд трактирщика. Он! Наткнулся! На сочувственный взгляд! Почтенный француз совершенно ясно понял причину, по которой его гость не притронулся к скудному ужину. Лео внезапно почувствовал, что краснеет. Не обнаружив на поясе у гостя кошелька, почтенный содержатель трактира, кажется, окончательно уверился в своих подозрениях.

— И чем только занимается этот бездельник Тьерри! — возмущенно всплеснул руками трактирщик. — Пока он как дурной терьер гоняется за солнечными зайчиками, воры совсем распустились.

Еще раз вздохнул. И вдохновенно произнес:

— А знаете, сударь, вам бы вернуться в Мелюн! Слышал я, там набирают людей для поисков беглецов. Вы, конечно, нездешний и проку с вас будет мало, да господин Жуаейз не обеднеет!..

Лео слушал речь трактирщика в полном остолбенении. Тон, каким простолюдин разговаривает с пусть и нуждающимся, но дворянином, полное довольствие от того, что в чужаке будет мало проку в поисках беглецов, и удовлетворение от того, что оплачивать все удовольствие будет Жуайез, произвели на герцога сногсшибательное впечатление. Он машинально опустился на скамью и вдруг понял, что очень голоден.

— Знаете, сударь, еще вы могли бы оставить мне в залог вашу шляпу, скажем за пару ливров, и вернуться за ней через пару дней — все равно дорога в Париж здесь одна.

Лео не размышлял ни мгновенье. Пары ливров должно было хватить на овес и сено для его нового друга, а большего и желать было нельзя!

И все-таки поесть тоже не мешало.

Хлеб был суховат, сыр солоноват, зато сидр был выше всяких похвал. Лео Кюнеберг, герцог и гранд Испании, сидел в жалком придорожном трактире без шляпы всего с парой монет в кармане, и, наконец, впервые за последние месяцы был вполне доволен собой и окружавшей действительностью.

Он уже собрался уходить, завернув краюшку в салфетку, как вдруг входная дверь открылась, и в зал… Лео привычно схватился за шпагу, но в вошедшем в трактир почтенном господине не было ничего угрожающего. Пожилой мужчина, годящийся Лео даже не в отцы, а в дедушки, почтительным поклоном и учтивыми словами приветствовал молодого дворянина. На шее старика красовалась серебряная цепь — она и трость с серебряным набалдашником красноречиво говорили о том, что молодой дворянин имеет честь лицезреть перед собой самого мэра Рюбеля.

Впервые за несколько последних дней с Лео обращались почтительно, но, одновременно, с таким достоинством, что к своему удивлению герцог и гранд Испании почувствовал, что почти поднялся со скамьи, приветствуя гостя… или хозяина… тьфу!

Лео демонстративно плюхнулся на скамью и отвернулся. Мэр подошел ближе и снял головной убор.

— Мой племянник поведал мне о случившейся с вами… — почтенный магистрат на миг замолк, тщательно подбирая слова. Он успел заметить обиду юнца и решил, что нужно обойтись с обворованным провинциалом со всей возможной деликатностью: — Я имею в виду… случившуюся с вами неприятность…

«Ты даже не представляешь, какая это неприятность, — подумал про себя будущий глава Совета по делам о беспорядках. — Однако этот простолюдин — что он хочет сказать?»

— Видите ли, сударь, этот бездельник Тьерри, вместо того, чтобы доставить наши налоги в Мелюн, гоняется за какими-то беглецами, и при этом делает такое важное лицо, будто лично хочет получить награду от Жуаейза или надеется на кошелек от испанского герцога… Скажу я ему все, что об этом думаю, — мэр сам оборвал себя, сообразив, что излишне разоткровенничался с незнакомцем.

«Шляпу от испанского герцога вы получите, а не кошелек, — мрачно подумал про себя Лео, сообразив, за кем гоняется мелюнская стража. — Вмазать бы этому Тьерри от души. Жаль, не получится!»

— Видите ли, сударь, — продолжил мэр. — У меня дома сейчас лежат огромные деньги — целых пятьсот ливров, — Лео попытался понять, каким образом «пятьсот ливров» вдруг стали «огромными деньгами». Мэр, уловив удивление на лице молодого дворянина, истолковал его по-своему. — Это наши налоги, и клянусь всем святым, они должны лежать не здесь, а в казначействе Мелюна!

Каким образом собранные и недоставленные налоги были связаны с поиском беглецов, Лео отчасти понимал. Но его роль в этих, несомненно, важных для этой обычно сонной провинции делах, была ему непонятна.

— Так вот, сударь, у нас здесь до сих пор шалят недобитые лигисты, так что вести такие деньги без надежной охраны было бы с нашей стороны верхом беспечности.

Лео начал понимать. Кажется, эти горожане собирались нанять для сопровождения своих жалких финансов его шпагу. Будь при нем его кошелек, он бы отдал этим простолюдинам еще столько же, лишь бы его не донимали столь ничтожными просьбами, но бедный офицер без гроша в кармане не мог позволить себе широкий жест испанского гранда.

Расценив молчание молодого офицера, как знак сомнения, мэр торопливо заговорил о том, что их коммуна готова заплатить честному и храброму малому целых двадцать ливров за такую услугу.

— А еще ваша шляпа, сударь, и завтрак, — мэр, казалось, решил добить юношу своей щедростью.

Лео помолчал минуту — никогда нельзя давать ответ сразу, а потом важно кивнул.

— Только я спешу, так что если хотите нанять мою шпагу — выезжаем немедля.

Мэр кивнул:

— Не сомневайтесь, сударь, у меня резвый мул, а когда дело будет сделано, вы сможете продолжить свой путь…

«Париж не убежит», — думал про себя почтенный магистрат. Он не сомневался, что оказавшийся в затруднительном положении юнец, хоть всем своим видом изображал обиду, вид имел довольно лихой, и, судя по всему, опыт обращения с оружием у него был.

К удивлению Лео, почтенный магистрат весьма лихо управлялся со своим мулом, и, как оказалось, даже успел повоевать.

На пути к Мелюну они натолкнулись на расположившуюся у дороги живописную группу молодых и не очень людей, одетых совершенно вразнобой. Пики и аркебузы разной степени старости явственно свидетельствовали о роде их занятий.

По всей вероятности, это и была городская стража Мелюна, посланная на розыски беглецов. Скорлупа от яиц, обглоданные кости, а более всего вид толстяка, сладко похрапывающего на куче свежесрезанных веток, явственно свидетельствовали о рвении мелюнских стражников.

При виде проезжающего мимо мэра Рюбеля один из стражников торопливо вскочил, сдергивая с головы шляпу с пучком перьев селезня. Почтенный магистрат остановил мула и милостиво кивнул молодому стражнику.

— Вижу, вы делом заняты, Тьерри, — с иронией обратился магистрат к главе стражи Мелюна.

Лео почувствовал, что уже почти ненавидит этого мерзавца, идущего по следу Бретея.

Молодой человек с живым лицом поклонился и развел руками:

— А как же, ваша милость мэр, изо всех сил стараемся. Жак вот на ногах уже не стоит от усталости, — он указал на мирно похрапывающего толстяка. — Да и лошадки наши уморились.

Три мула и лошадь отнюдь не выглядели утомленными и тем более загнанными, и самое большое, что им могло грозить от выпаса на свежей травке, это несварение. Молодой конь Лео, подавшись общему настроению, тоже решил пощипать листочки с ближайшего куста, так что испанскому дворянину пришлось дернуть повод, возвращая глупое животное на дорогу.

— Тьерри, сынок, — проникновенно обратился мэр к молодому стражнику, — а скажи-ка мне, кого это вы с таким старанием ловите, что нам пришлось просить этого храброго шевалье выполнять ваши обязанности? — мэр кивнул в сторону Лео, и стражник, наконец, сообразил, что поклониться нужно не только почтенному магистрату.

Тьерри развел руками

— Мой господин, я никак не могу сказать вам это.

Слова мэра Рюбеля были ласковыми, но тон похолодел.

— Тьерри, сынок, — с обманчивой мягкостью произнес старик. — Я являюсь мэром Рюбеля дольше, чем ты живешь на этом свете, и повидал всякое. В том числе и то, как ты появился на свет в нашей коммуне, как делал свои первые шаги по этой земле и как таскал яблоки из моего сада.

Молодой человек покраснел.

— Так что ты скажешь своему мэру и своему крестному, какого дьявола вы валяетесь на травке, когда всякие жулики обчищают честных людей, а старик вынужден трястись в седле, чтобы лично отвезти в Мелюн собранные налоги.

Лео вдруг с потрясением понял, что мэр разговаривает со своим крестником не как жалкий горожанин, а как, по меньшей мере, владетельный граф. Если бы к нему обратились таким тоном, ему бы тоже, наверное, захотелось снять шляпу. Странное чувство.

Молодой стражник подошел к мэру и радостно выпалил:

— Бретей бежал!

Мэр коротко выдохнул и широко от души перекрестился. Бросил быстрый взгляд на сопровождающего его офицера и добавил:

— Хвала Всевышнему, дело поимки этого человека в надежных руках!

Тьерри кивнул:

— Не извольте сомневаться, сударь. Мы изо всех сил стараемся искать беглецов, жаль только по всему не видать мне награды за их поимку. Сами видите, эти бездельники и пары лье проехать не могут, чтобы не остановиться на отдых, да и Лизетта расковалась.

Лео с сомнением посмотрел на подкованную на все четыре ноги Лизетту, кокетливо помахивающую хвостом перед носом его буланого и вновь дернул своего коня за повод. Конь обиженно заржал, не понимая, что еще его седоку нужно в такой чудесный день.

— А ведь еще и листки с памфлетом нужно изымать, — совершенно серьезно продолжил молодой стражник. Улыбка до ушей так контрастировала с серьезным тоном мелюнца, что гнев Лео начал испаряться, так и не вспыхнув, и он уже более внимательно взглянул на Тьерри.

— Листки-и, — протянул мэр. Он не улыбался, но морщинки в углах глаз разошлись солнечными лучиками. — И что ж это за памфлет такой, Тьерри, скажи, чтобы я знал — мы ведь должны тоже выполнять волю его христианнейшего величества.

В исполнении мэра «христианнейшее величество» больше напоминало «осел на троне», с чем испанский гранд был полностью согласен.

Тьерри огляделся по сторонам и вполголоса начал напевать.

Подтянувшиеся к дороге стражники подхватили припев. Песенка повествовал о том, как лихие ребята отбили узника у конвоя, и что Бретей теперь на свободе, Жуайез остался с носом, король остался с носом, испанский герцог тоже остался ни с чем. Последние куплеты рассказывали о том, как Жуайез и король, по мнению автора памфлета, должны были утешать друг друга, и чем должен был утешиться испанский герцог. Именно это звучало из уст стражников особенно громко и вдохновенно, так что даже засоня Жак, наконец, соизволил оторваться от своей импровизированной постели.

Абсурдность ситуации, воодушевление, с которым французы вещали, в какое место испанец должен засунут свои мечты получить Бретея, отеческая улыбка мэра — все это привело к тому, что Лео понял: все — он больше не может сдерживаться!

Как будто тугая пружина вдруг распрямилась в его душе, и Лео почувствовал, что давно уже не дышал полной грудью. Неузнанный никем посланник короля Испании расхохотался в голос. Сомнения, страхи, тревоги последнего года — все стирал этот живительный смех. Он хохотал до слез, до колик, и только почувствовав, что глупая молодая скотина под его седлом готовится в очередной раз встать на свечку, остановился. И замер.

Хохотали все. И он, герцог и гранд Испании, рыцарь, хохотал вместе с этими простолюдинами над памфлетом, высмеивающим его самого, да еще в самых похабных выражениях.

Мэр утер слезы:

— Вот стервецы. Право слово, ребята, конечно, нарушили закон, освободив Бретея, но сделали этот так лихо, что, несомненно, заслужили по бочонку вина от каждой из здешних коммун.

— Господин мэр, — с притворной строгостью развел руками Тьерри. — Но ведь те, кто освободил Бретея, преступники.

— Конечно, преступники, — согласно кивнул мэр, — и я не говорю о том, что их не следует наказать по всей строгости закона, но по стакану вина за свою лихость они все же заслужили.

Тьерри не стал спорить. А Лео вдруг подумал, что неплохо было бы занять Жуаейза подольше, одновременно щелкнув того по носу.

Он двинул коня вперед и властно окликнул молодого стражника:

— Как тебя там, Тьерри!

Молодой человек встрепенулся от командного тона нанятого мэром незнакомого шевалье.

— Ты что-то говорил о награде, — сделал паузу, оценивая произведенный его словами эффект. Мэр Рюбеля напряженно выпрямился в седле. — Если ты вдруг найдешь следы беглецов и предъявишь их людям Жуайеза, ты ведь получишь награду?

— Следов беглецов, сударь, вы говорите именно о следах, я вас правильно понял? — с волнением в голосе вдруг произнес мэр, долго бывший солдатом.

Лео повернул голову в сторону молодого стражника.

— Да, именно так, они же не птицы, чтобы взлететь от стен Парижа, так что следы должны остаться. И если бы я хотел получить награду, непременно поискал бы в каких-нибудь охотничьих хижинах, к примеру, где-нибудь поблизости… — Лео назвал примерное место поисков, чтобы это не выглядело слишком нарочито. Другим взглядом осмотрел подобравшихся сразу стражников.

Мэр выдохнул:

— Вы слышали, дети мои, что вам сказал этот добрый человек, желающий вам блага?

Тьерри сразу забыл о том, что Лизетта «расковалась» и взялся за повод:

— К вашим услугам, сударь, — молодой стражник вежливо склонил голову перед сопровождающим мэра и лихо свистнул, призывая своих людей.

До Мелюна мэр и его охранник ехали молча.

У стен ратуши старик отсчитал молодому дворянину двадцать ливров, потом добавил еще столько же. В ответ на недоуменный взгляд Лео крепко сжал его руки, показывая, что никакой ошибки в этом нет.

— Благослови, вас Бог, сударь, за все, что вы для нас сделали.

Лео попытался было отговориться, что его услуга не стоит такой пылкой благодарности, но с удивлением вдруг понял, что почтенный старец не просто передает ему деньги, но явно намеревается припасть к его руке.

— Благослови вас Господь, сударь, и берегите себя, наши дороги могу быть опасны, — в глазах старого мэр мелькнула слеза. Лео ведь не показалось? — И да, — добавил на прощанье почтенный магистрат Рюбеля, — когда придут лучшие времена, ваш бочонок вина будет вас ждать.

С этими словами мэр величественно, как делал это весь предыдущий день, кивнул молодому дворянину и скрылся за дверями ратуши. Лео остался на улице Мелюна совсем один. Его мысли были в смятении.

Нельзя сказать, что никогда в его жизни он не слышал слов «благослови вас Бог», и, произнося это, люди не просто склоняясь к его руке, но и падая на колени. Но еще никогда эта благословение не звучало так искренне и пылко, так от души и с таким чувством. Как будто сама Лютеция в лице этого почтенного старика благодарила его за спасение своего спасителя…

Что ж. Он славно потрудился, пусть его шутка над Жуаейзом и вышла случайно, но она вполне удалась. Лео представил себе лицо королевского любимца, представил, как он разглядывает пустую телегу, и его настроение улучшилось. Впервые за эти дни он подумал о спасении Бретея без раздражения. И, кстати, нужно будет раздобыть перо и бумагу, пока этот памфлет не испарился из его памяти. Он поправит там пару строк, чтобы сделать текст еще острее.

Вспомнил, куда послала его острая на язык парижская чернь, и ему вновь захотелось рассмеяться.