«Последний заработок»

Глава 1

«Последний заработок»

Рассказ простого жителя. 55 лет.

1993 год.

Меня зовут Иван Петрович. Мне пятьдесят пять. По профессии я слесарь, тридцать лет отстоял у станка на заводе имени Куйбышева. Сейчас заводы гремят всё реже. Мой завод тоже дышит на ладан — зарплату платят раз в квартал, да и выдают талонами, а в магазинах нет ничего толком.

Нижний Тагил, откуда я родом и где живу по сей день, зимой пахнет жжёным металлом и углём. Дым над трубами стоит такой густой, что кажется — небо вот-вот ляжет прямо на крыши пятиэтажек. Дома же — холодно. Батареи чуть тёплые, спим в свитерах. Полы скрипят так, будто кто-то посторонний ходит по квартире, шаркая старыми тапками.

У меня есть жена, Маня. Она младше меня на пять лет, но выглядит на все шестьдесят — работа в прачечной, вечная нервотрёпка, постоянный кропотливый подсчёт каждой копейки. Сын, Коля, вернулся из армии год назад. Парень двадцати трёх лет, здоровый, толковый, но работы нет. Пробовал устроиться охранником, грузчиком, даже дворником, но везде говорят: «Жди, молодой, сейчас не время». Иногда удаётся на стройке что-то перехватить. Дочь, Лена, с мужем ютятся в комнате в коммуналке. Муж её — парень хороший, водитель, но тоже без работы. Живут на подачки и случайные рейсы.

Вечерами сидим мы вместе на кухне. Чай с сухарями. Смотрим друг на друга и молчим. О деньгах говорить нельзя — слова становятся осязаемыми, начинают давить на горло.

Я хожу по городу пешком. Мимо очередей, мимо заколоченных магазинов, мимо людей с лицами цвета асфальта. Иду в парк Гагарина. Только там – подальше от цехов, можно дышать полной грудью. Скамейки там облезли ещё при Хрущёве, но я сажусь и думаю об одном: сколько нам осталось до края?

***

В восемьдесят седьмом году я попал в аварию. Грузовик вылетел на встречку, а меня зажало в кабине — рёбра сломаны, лёгкое пробито. Врачи говорили, что шансов мало. Работал тогда в больнице молодой некромант. Он предложил моей жене сохранить мою кровь на случай, если я не выживу. Жена согласилась, отдала все наши сбережения, что копили на машину.

Я выжил, но кровь так и осталась в больнице замороженной. Я узнал об этом позже — через год после выписки мне пришло письмо из клиники: «Ваша кровь хранится в нашем банке. В любой момент вы можете использовать её для воскрешения себя». Себя? А кормить его чем? Мы себя-то прокормить не можем. Я тогда просто усмехнулся — мне бы дожить до пенсии.

Но в девяностом я вспомнил об этом письме. Завод еле дышал, семья голодала, а я искал любые подработки. Приходилось разрываться между заводом с его видимой стабильностью, и мелкими шабашками. И я решился — пошёл в клинику и сказал: «Делайте поднявшегося». Пришлось влезть в долги перед мужиками в гаражах, но уже через пару дней мне подняли Ивана. Я назвал его Вторым. Мой двойник, точная копия, как брат-близнец, как отражение, только моложе и здоровее.

Он знал всё, что знал я. Мы с ним всё обсудили, даже про семью расспрашивал. Поселился он в отцовском гараже. Тут же и подрабатывать начал, пройдётся по гаражам, спросит, чем мужикам помочь, а вечером и я подтягиваюсь. И вот уже копейка к копейке — рубль. И вздохнуть уже можно.

Потом я сделал ещё копию, затем ещё одну. За два года у меня стало пять копий. Мы работали вместе — я и мои двойники. Деньги пошли — маленькие, но стабильные. Я смог покупать еду, обновлять зимнюю одежду. Вечерами мы с копиями обсуждали всё, что происходит в городе, в мире и у меня дома. Они очень переживали, иногда спрашивали, можно ли поговорить с домашними. Мне было больно им отказывать. Я боялся признаться домашним, что сделал, не знал, как они отреагируют. Ребята не настаивали. Просто иногда они скучали.

Я никому не говорил. Жена думала, что я нашёл удачную подработку. Дети — что я беру дополнительные смены. А я боялся. Боялся, что они не поймут. Что ужаснутся, будут считать меня монстром. Что будут считать ребят монстрами…

В январе девяносто третьего завод закрыли окончательно. Мне сунули трудовую книжку в зубы и выставили за ворота. Дома стало совсем тихо — только мыши скреблись за плинтусом.

Однажды вечером Коля зашёл на кухню, открыл форточку и закурил. Он не курил с тех пор, как вернулся из армии — а тут вдруг закурил. Он явно собирался с духом что-то сказать и смотрел на нас тяжёлым взглядом.

— Мам, пап, — говорит. — Нам так больше нельзя. На одних халтурах и шабашках мы не вытянем.

— Коля, мы всё делаем, что можем. — Маня пожала плечами.

— К нам на стройку приходил сегодня инженер, — продолжил он. — Нашли месторождение урана, и правительство собирается развить новый город за полярным кругом. Нужны рабочие.

— Коля, господь с тобой... Это же оставить всё здоровье там и сгинуть. — Маня замерла с тряпкой в руках.

— Мам, я не сам поеду. Туда живых не берут.

— Чего?

Я сразу понял, про что он говорит. Про поднятых часто пишут в газетах, в том числе пишут, как они помогают поднять экономику за счёт работы на тяжёлых предприятиях.

— Берут кровь, отрезают палец на ноге и создают такого человека, как и ты. Бать, ну объясни ей.

— А ты хоть представляешь, как без пальцев жить? Спроси у отца, ему вон на заводе железкой несколько пальцев отрезало, теперь хромает.

— Бать? — Сын вопросительно посмотрел на меня.

— Швеллером вместе с ботинком расплющило, — соврал я. Повисла тишина.

— Инвалидность не дадут, — добавила мать. — И всё из-за вот этих вот операций.

— У нас прораб на стройке поднял себе такого помощника, а потом продал его. Деньги получил и ничего, живёт.

— Всё, Коль, прекращай глупости говорить. — Маня подошла и обняла сына.

— Ма, я не могу смотреть уже, как мы еле выживаем. У меня одна дорога: или под нож, или в бандюганы.

Дочь не сдержалась, расплакалась. Жена тут же тоже захлюпала носом. Я встал и вышел в коридор, Колька вышел за мной.

— Бать, ты куда?

— В гараж, может, чего из железок сдать удастся.

— Я с тобой.

— Расстроил мать, теперь успокаивай, — ответил я. Сын опустил голову и пошёл обратно на кухню.

Я брёл по городу, на душе скребли кошки. Город стал ещё более серым и мрачным, чем раньше. Небо лежало на плечах и давило так, что хотелось упасть.

Я пришёл в гараж, мужики меня сразу окружили, встречая. И тут меня прорвало. Я рассказал им всё, что было на душе. Как мне хотелось кричать от досады. Как хотелось напиться и хотя бы на день забыть. Сил бороться почти не осталось.

— И что тут? — неожиданно сказал Иван Третий.

— Много платят за нашего брата? — продолжил Иван Пятый. Он был последним поднятым из свежей крови, поэтому помнил больше других и в какой-то степени был старшим для остальных.

— Колька вырос. Правильно он говорит.

— Мужики, вы чего? — холодный пот выступил у меня на спине.

— Ты, Иван, семью должен кормить. И нас ты поднял для этого. Давай, наверное, дурака хватит валять. Узнавай, как продать нас. Мы поедем вместо Коляна. Негоже детям решать проблемы родителей, пока мы ещё можем сами справиться.

У меня опустились руки.

— Мужики, вы же там помрёте? Вы с ума сошли?

— Помрём, говоришь, — Иван Первый почесал затылок. — Да мы и сами-то не знаем, живые мы или нет. Хоть так, хоть так — не больше десяти лет нам отведено. А так, считай, долг перед семьёй выполним. Или ты и дальше будешь пальцы себе резать?

Я молчал. Не знал, что ответить.

— Прекращай, — резко и твёрдо сказал Иван Пятый. — Сам понимаешь: или мы, или он. Чего тут думать.

— Только правило одно, — неожиданно сказал молчавший Иван Четвёртый. — Мы тебе писать будем, и ты нам пиши. Пиши, чтобы мы знали, что не просто так всё это. Чтобы… — Он замолчал.

Глаза снова начало щипать, ком в горле встал так, что дышать стало невозможно.

***

Через несколько дней я вышел на посредников, которые оформляли контракты на предоставление денег за поднявшихся. Через неделю я проводил всех пятерых на вокзале в закрытый вагон, и они уехали в неизвестном мне направлении.

Деньги привезли в обычной спортивной сумке. Старые советские рубли, перевязанные резинками — четыреста тысяч. По тем временам — цена квартиры. Я поднялся в квартиру и поставил сумку на стол.

— Что это? — в испуге спросила Маня.

— Компенсация за потерянные пальцы.

Я перевернул сумку и высыпал деньги на кухонный стол. Они лежали горой, занимая всё пространство. Несколько пачек упало на пол. Маня, не веря своим глазам, подняла их и аккуратно положила обратно на стол.

Тикали часы, скрипела половица. Маня, закрыв лицо руками, беззвучно заплакала. Лена прикрыла рот ладонью. Коля стоял, долго молчал, смотрел на деньги, потом на меня. В его глазах читалось уважение.

— Почему ты не сказал? — спросил он наконец.

— Теперь выживем, — ответил я. Голос мой казался сухим и чужим. Слова с болью выходили из горла.

***

Через месяц по почте пришло два письма, через пару дней — ещё три. Все из разных регионов. В каждом — добрые слова поддержки, чтобы я не переживал за них, что я всё сделал правильно. И слова надежды, что они стараются не зря.

Я пять раз написал одно и то же письмо. Слова благодарности, рассказал, что деньги пошли в дело — Колька взял себе «КАМАЗ» и теперь работает на нём. Мы с Маней купили большую дачу и переехали туда, поставили несколько теплиц, завели хозяйство: кур, уток, свиней. Дочь из общежития переехала в нашу квартиру, сделали ремонт, и теперь они ждут ребёнка.

Мы начали дышать. Помогаем детям как можем.

***

Прошёл год. Деньги почти кончились — инфляция съела половину, но мы выжили, мы устояли. Я всё также каждый месяц переписываюсь со своими Иванами. В своих письмах они никогда не жалуются, просто просят рассказать про семью. Письма от Второго перестали приходить. Я стараюсь не думать о плохом, и всё жду, когда придёт письмо с нового адреса.

Сегодня суббота. Я приехал к дочери посидеть с внучкой и пошёл в парк погулять с коляской. Сижу на той самой лавочке. Небо серое, низкое. Трубы всё так же коптят.

Подошёл Коля. Он сел рядом, достал пачку дешёвых сигарет, закурил. Мы сидели молча. Ветер шевелил опавшие листья, где-то вдалеке проехала электричка, заглушая звуки города. Мы сидели и смотрели, как вечер опускается на серый город. Он ничего не сказал. Просто встал и пошёл по дорожке. Рядом со мной остался свёрток.

Мне не нужно разворачивать газету, я знаю, что там. Не доллары, нет — местные рубли.

Смотрю Кольке вслед, а он прихрамывает.

Гудок завода плывёт над городом, долгий и протяжный. Звук уходит в серое небо и вязнет в нём. Ветер шевелит мёрзлую листву.

И этого достаточно.

Конец.