Последний вальс в Валлонии

Такт первый. Вспышка Свинца

День. 16 ноября, 14:13

Я держал в руках старое ружье, и по нему бежали капли. Это были мои слёзы. Вокруг слышались крики раненых, оглушительные хлопки бомб и снарядов, а в разреженном воздухе степи свистели пули.

«Что я наделал?» Эта мысль пришла ко мне только сейчас, когда уже ничего нельзя изменить. Я стою в грязном окопе, охваченный страхом. Воздух вокруг пропитан смертью, он имеет горький, слегка терпкий запах пороха и крови.

Мои размышления о жизни были прерваны резким и пронзительным свистком. Я обернулся и увидел офицера, который держал в правой руке старый револьвер, направленный в сторону горизонта, а в левой — свисток. Этот звук служил сигналом к началу атаки.

Мои ноги словно проросли корнями в землю, я не мог сдвинуться с места, как вдруг свист прервался, а на замену его пришли с одной стороны мужественные, но полные отчаяния крики. Десятки солдат Валлонии ринулись в бой под командованием офицера. Многие падали, но поднимались и продолжали бежать. В суматохе кто-то задел меня, и я упал лицом в грязь. «Нечего валяться», — подумал я, поднялся на ноги и побежал вслед за солдатами, выставив вперед штык своей винтовки. Страх овладел мной, он засел в моей груди как неразорвавшийся снаряд. Человек, бежавший впереди меня, упал замертво. Я вцепился в свою винтовку так крепко, как только мог. Вокруг меня были лишь дым и огонь, в пламени которых тонули люди и техника. Преодолевая препятствия, я перепрыгивал через трупы и воронки от бомб, понимая, что любое промедление может стоить мне жизни.

Через мгновение я заметил перед собой вражеского солдата Гельвеции в темно-серой шинели. Он целился прямо на меня. Я осознавал, что всё решиться здесь. Выживет тот, кто первым нажмет на спусковой крючок. В этой войне нет места милосердию и романтике — к сожалению, я понял это слишком поздно. Тьма, скрывающаяся в стволе его винтовки, притягивала мой взгляд. Я всматривался в эту бездну, а она словно отвечала мне тем же. В любой момент оттуда может вылететь кусок свинца и оборвать мою жизнь здесь, в месте у которого нет названия, где погибли сотни других солдат.

***

Две недели назад. Вечер, 2 ноября, 16:55

Я прогуливался по оживлённой улице Валлонии. Завтрашний день был особенно значимым — нашему государству исполнялось 70 лет! Повсюду царила праздничная атмосфера: в магазинах и прилавках полки ломились от товаров, продавцы активно зазывали покупателей, а в воздухе витал вкусный аромат свежей выпечки. Вдруг мой взгляд упал на стену одного здания. На ней я увидел огромный плакат с суровым солдатом и лозунгом: «Покажем врагу мужество нашего народа!». Он словно околдовал меня, я не мог отвести взгляд от этого плаката. Глядя на него, я понял, что должен стать солдатом!

Утром, на следующий день, я намеревался отправиться в военкомат и попросить отправить меня на фронт. Я с нетерпением ждал возможности проявить себя на поле боя, стать героем и разгромить врагов. Однако воздушная тревога вернула меня с небес на землю. Праздничный шум улицы в одно мгновение утонул в истошном, завывающем вое воздушной тревоги. Этот звук не просто бил по барабанным перепонкам — он, словно ржавое лезвие, ввинчивался прямо в череп, заставляя зубы ныть от первобытного страха. Экстренно по радио сообщили, что целая эскадрилья бомбардировщиков из Гельвеции пересекла границу и направляется в Арденн — мой родной город.

В мгновение ока поднялась паника, и все люди поспешили в убежища и подвалы. Улицы, полные праздничного веселья, внезапно опустели, и стало так тихо, словно вся жизнь замерла. Однако эту тишину нарушил пронзительный свист падающей с неба бомбы.

Бомбардировка продолжалась очень долго, словно не имела конца. Вокруг раздавались взрывы, из домов вылетали стёкла. Когда стих гул пропеллеров, люди с опаской вышли из убежища. Было уже не до веселья: вокруг полыхали дома, слышались детский плач и треск горящих досок. Улицы моего родного города были в ужасном состоянии: повсюду виднелись следы дыма и бомбёжек, а также валялись обломки и мусор. С ужасом я смотрел на списки погибших, молясь, чтобы среди них не оказалось знакомых имён.

Это стало последней каплей, и я принял решение пойти в армию.

***

Все это пронеслось в моей голове за одну чертову секунду, пока я смотрел в бездну чужого оружия. Картинки мирной Валлонии рассыпались в прах.

Я закрыл глаза и ринулся на врага, но в этот момент оглушительный выстрел разорвал тишину. Пуля прошла совсем рядом с моим бедром, разорвав зеленую военную форму. Я закричал и рванул винтовку вперед. Раздался глухой хруст — штык пробил сукно вражеской шинели. Передо мной лежало тело молодого парня, охваченного первобытным страхом. Я словно увидел в нём отражение себя самого. Почувствовав тошноту, я не смог сдержать рвоту, меня вывернуло наизнанку. Упав на колени слезы потекли ручьем, это был мой первый убитый человек.

«Эзра! Эзра, что ты здесь делаешь?» — раздался знакомый голос. Обернувшись, я увидел своего старого друга Спарка. «Почему ты плачешь?» — спросил он. Не получив ответа, он махнул рукой и побежал дальше, присоединившись к остальным солдатам. Спарк был тоже родом из Арденна, мы с ним решили вместе пойти на фронт. Я остался сидеть на том месте до конца битвы. В итоге Валлония одержала победу в этой битве. Ситуация в нашей стране была не самой благоприятной, поэтому эта победа имела для нас огромное значение.

***

Вечер. 16 ноября, 17:40

Мы прибыли в Лювен — город на границе, который, по сравнению с окружающими сёлами и более мелкими городами, можно назвать относительно безопасным. Я решил отдохнуть после напряжённого боя в популярном кафе «Вермонд», которое находилось в этом городе. Сделав заказ я сел за свободный столик. В помещении царила уютная атмосфера: воздух наполнял густой аромат свежей выпечки, а тусклые лампы, рассеивая мрак ночных улиц, создавали почти забытую атмосферу домашнего очага. На мгновение мне показалось, что я вернулся домой.Множество других солдат тоже отдыхали здесь, и в помещении стоял шум их разговоров и смеха.

Девушка, которая принесла заказ, была очень милой — на вид почти моя сверстница, со светлыми волосами, выбивавшимися из-под аккуратного чепца. Она уже собиралась уходить, когда я, сам от себя не ожидая такой прыти, робко окликнул её:

— Постойте… — неуверенно промямлил я, чувствуя, как краснеют уши. — Как вас зовут?

Девушка на мгновение замерла. Её пальцы крепче сжали пустой деревянный поднос. Она медленно повернулась, и в тусклом, теплом свете керосиновой лампы я увидел её мягкую, немного усталую улыбку.

— Шарлотта, — тихо ответила она, а после небольшой паузы чуть тише дополнила: — Шарлотта Браун… Извините, мне нужно работать, хозяйка строго следит за залом.

Подхватив поднос, она поспешила обратно к прилавку, а я, словно опомнившись, крикнул ей вдогонку, едва не перевернув кружку с чаем:

— А меня Эзра!

Лотти не обернулась, но я успел заметить, как плечи её дрогнули от беззвучного смешка. Весь оставшийся вечер я не мог отвести от неё взгляд. Из кофейни я возвращался в казарму в странном, окрылённом настроении. Наверное, дело было в ужине — армейская похлебка в тот день казалась мне невероятно, восхитительно вкусной.

***

Утро, 17 ноября, 6:27.

Солнечные лучи прошили утренний туман словно пули, воздух здесь был пронизан прохладой. Тем временем наш офицер поставил перед нами задачу — копать траншеи и окопы. Я не стал жаловаться. После того, что мне довелось пережить вчера, любая работа казалась мне приятной, однако лицо того убитого мною парня до сих пор было у меня перед глазами. Так прошла половина дня. В основном все молчали, и тишину нарушали лишь звуки лопат и наши тяжелые выдохи. Когда мы решили отдохнуть, вернулся офицер и привёл с собой двух сапёров. Он торопил их, ведь враг не будет ждать, пока они будут разбираться с минами. Их послали в западную часть, минировать поле возле старой мельницы. Весь оставшийся день я думал только о том, как бы побыстрее увидеться с Шарлоттой.

Наконец-то этот момент настал. Я стоял у входа в «Вермонд». В воздухе кружился лёгкий шелест листьев, а фасад здания ещё освещали последние лучи солнца, которые не успели скрыться за горизонтом. Внезапно меня охватило лёгкое беспокойство, но я собрался с мыслями и всё же вошёл внутрь. Как только я переступил порог, наши взгляды встретились. Она улыбнулась, и моё сердце сжалось от радости. Я сделал заказ и сел за стол — всё было так же, как и вчера.

— Выглядишь усталым, Эзра, что-то случилось?, — Лотти с добротой присела рядом и спросила.

— Да, случилось… — Я почувствовал, как пересохло у меня в горле,— Сегодня офицер заставил нас весь день копать траншеи... Руки до сих пор болят от этой лопаты!

— Но это же для того, чтобы защитить всех нас, Эзра, — произнесла она с нежностью в голосе.

Я бросил на неё беглый взгляд и продолжил:

— Ну да… нам еще повезло. А вот двум ребятам, которые остались возиться с минами до конца дня, пришлось мерзнуть на холоде»

Она с любопытством наклонилась ко мне:

— Мины?! Ого… А мы не подорвёмся на них? Мне теперь страшно гулять возле города»

— Не Стоит бояться, Лотти, — Как настоящий солдат, я попытался её успокоить, — Они там, у старой мельницы, туда уже давно никто из гражданских не ходит».

— «Лотти?» — на её лице появилась лёгкая улыбка, а щёки слегка порозовели.

Я улыбнулся в ответ, в банкетном зале царила волшебная атмосфера, в тот миг мне хотелось только одного, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Остаток вечера мы провели за разговорами. Пока хозяйка кафе не начала гасить лампы. Завтра мне снова предстояла дорога на фронт, в этот ад. Меня не покидало чувство, что это может быть мой последний день.

***

Утро, 18 ноября, 6:27.

Солнце вот-вот покажется на горизонте, и его лучи озарят наши траншеи. Обстановка была напряженная, вокруг царит мёртвая тишина, мы ожидали приближения врага. Офицер, не выпуская из рук бинокль, заметно нервничает. По словам нашего агента, разведка была уверена, что наступление начнётся с западной стороны, со стороны мельницы. Прошло около получаса, но никто так и не появился на горизонте. Леденящая душу тишина не уходила, создавая тревожную атмосферу. Стоял невыносимый холод, наши лёгкие шинели не могли защитить нас от него. Мы продрогли до самых костей. Пар, который мы выдыхали изо рта, растворялся в бесконечной синеве утреннего неба.

С восточной стороны наших укреплений раздались крики. Мгновение спустя к нам подбежал один из солдат с ужасом в глазах, с дрожью в голосе он кричал: «Они здесь! Они наступают с восточной стороны!». Я никогда не забуду лицо офицера, который это услышал. На нём не было ни грусти, ни страха — его словно лишили эмоций, из него как будто высосали душу. В этот же миг в офицера пуля, выпущенная из Гельветского ружья, и его тело упало на промёрзлую степь. Я с ужасом пригнулся и укрылся в окопе. Вокруг меня раздавались крики и выстрелы, а в наши траншеи быстро забегали толпы врагов. Я слышал всё: предсмертные вопли, стоны, слышал, как штыки пронзали тела, и этот звук эхом отдавался внутри меня. Мне не хватило сил выносить это, схватил винтовку и побежал по траншеям. Я был полон решимости отомстить за нашего офицера и товарищей, но когда я увидел перед собой несколько суровых гельветийских солдат, моя уверенность испарилась. Страх сковал моё тело, и по спине пробежал леденящий холодок. Я попытался прицелиться. Однако, прежде чем я успел поднять ружьё к плечу, из ружей вражеских солдат вырвались вспышки. Пули пронзили мой живот и грудь, меня настигла сумасшедшая боль, я чувствовал, как пули впивались в мышцы моего тела и раздирали их. В последний миг в моей голове пронеслась мысль о доме, о беззаботных днях детства и о Спарке, которого я видел убитым в наших траншеях.

Такт второй. Фигуры замирают в тумане

Утро, 17 ноября, 7:03

Из груди вырвался пронзительный, дикий крик. Солдаты вокруг испуганно вздрогнули, побросав лопаты.

— Ты чего разорался, Эзра?! — рявкнул командир, шагнув ко мне. — А ну живо за работу!

Глаза отказывались верить. Передо мной стоял капитан — живой, невредимый, без единой дыры в шинели. Рядом привычно ругался Спарк, втыкая штык в упрямую глину. А я?.. Судорожно ощупал грудь, живот. Ни крови. Ни следа от пуль. Ни единой царапины.

Неужели уснул? Просто кошмар?

Дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Кое-как заставив сердце утихнуть, утёр со лба липкий холодный пот и снова взялся за черенок.

Передышка оказалась недолгой. Ближе к вечеру, во время короткого отдыха, командир вывел из-за перелеска… сапёров. Двух.

Внутри всё оборвалось, пульс с ума сошёл от бешеного ритма. Это не мог быть сон. Нельзя так отчётливо выдумать то тошнотворное чувство, когда раскалённый свинец разрывает плоть и впивается в самый желудок.

Нет, это просто совпадение. Чудовищное совпадение.

Но обмануть себя не вышло. Оцепенение сковало разум и не отпускало до самого заката.

И вот я снова стою у входа в кафе «Вермонд». Вновь легкий ветерок шелестит листьями, создавая ощущение прохлады. Уличные фонари зажглись, осветив безжизненные улицы Лювена.

Войдя внутрь, я встретился взглядом с Лотти. Она приветливо улыбнулась мне, но я не смог ответить ей тем же. Я сделал заказ и сел за свой столик. Через пару минут ко мне подошла Лотти.

— Эзра, — она скользнула цепким взглядом по моим сжатым кулакам, но голос её прозвучал мягко и нежно — на тебе сегодня словно лица нет. Что-то случилось?

Чтобы избежать грубого ответа, я решил собраться с мыслями и дать хоть какой-то ответ. Чтобы избежать грубости, я судорожно подбирал слова. Нужно было дать хоть какой-то ответ.

— Сегодня весь день мы копали траншеи… А ещё эти… сапёры… — выдавил я, запнувшись на последнем слове. В голове набатом забилась мысль, в которую отчаянно не хотелось верить: я сболтнул лишнего.

Лотти так и расцвела от этого признания.

— Окопы? Сапёры? — тут же засыпала она вопросами. — Бедняги, каково же работать в такой холод! Вы что-то заминировали? А как теперь гулять по городу? Мне прямо страшно стало.

В зале стало совсем тихо, даже гости с соседних столиков как будто на мгновение замолчали. Мои глаза расширились, и я медленно повернулся к Лотти.

«Не может быть. Неужели она…»

Я отказывался верить в происходящее. Чтобы не делать поспешных выводов, я заставил себя улыбнуться и произнес:

— Да, мы заминировали восточную часть. Считаем, что именно оттуда будет наступление врага. Ох, завтра нам придётся мёрзнуть в этой мельнице, мы решили устроить там небольшую засаду.

Она мило улыбнулась и сказала, что не будет меня беспокоить. У меня действительно было плохое настроение. Всё, что я ей наговорил, было неправдой. Мы заминировали западную часть, и в мельнице не будет засады.

***

Утро, 18 ноября, 6:09.

Рота из ста двадцати человек застыла в напряжённом ожидании. Офицер, не отрываясь от бинокля, вглядывался в серую даль, пытаясь разглядеть врага.

Внезапно тишину разорвал оглушительный грохот. На горизонте расцвела яркая вспышка, и в нашу сторону с воем понесся огромный снаряд — выстрел из гельветской гаубицы.

— В укрытие! — скомандовал офицер.

Снаряд достиг цели. Но ударил не по нашим траншеям. Он устремился прямо в старую мельницу, одиноко стоявшую посреди бескрайнего степного поля.

Я замер. Губы задрожали, а пальцы инстинктивно разжались — ружьё с глухим стуком вывалилось из рук. Мельница… В памяти мгновенно всплыл вчерашний вечер в кафе. А ведь когда я рассказал ей правду в прошлый раз, удар пришелся на восток.

Разум лихорадочно искал спасение. Нет, Лотти тут ни при чём. В зале точно был шпион, он просто подслушал нас. Наверное.

Внезапно из тёмного хвойного леса, окаймлявшего степь Валлонии, хлынули серые шинели. Гельветский командир поднёс к губам свисток — пронзительная трель утонула в яростном реве сотен глоток. Враг пошел в штыковую.

Наш офицер хищно прищурился, не отрывая взгляда от наступающих. Он ждал. Ещё секунда… и земля впереди расцвела смертоносными фонтанами огня. Взрывы, крики, клочья земли и тел. Сапёры сотворили чудо: в рядах противника вспыхнула паника. Кто-то безумно рвался вперед, кто-то в ужасе бежал назад, пока мы яростно поливали их свинцом.

Очередную обойму прервал хриплый крик. К позициям, задыхаясь, припал разведчик:

— С востока! Товарищ капитан, из леса заходит еще одна их рота! Нас зажимают!

Офицер среагировал мгновенно. Перекрикивая грохот боя, он указал на восток:

— Первая и вторая цепь — за мной! Закрыть прорыв!

Почти сотня бойцов сорвалась с места, оставляя три десятка стрелков удерживать траншеи против остатков гельветов.

Рота устремилась в чащу. Добравшись до места предполагаемой засады, замерли, растворяясь среди раскидистых елей и густого кустарника. Бор жил своей жизнью: изредка глухо каркало воронье, да ветер с тихим свистом пробирался сквозь тёмную хвою. Время словно засахарилось — невозможно было понять, сколько мы уже торчим в этой сырости.

Вдруг между стволов мелькнуло смазанное движение. Кто-то из наших сдал назад — нервы не выдержали. Раздалось несколько хлестких, суматошных выстрелов, вмиг похоронивших маскировку.

Капитан глухо, сквозь зубы выругался, готовый растерзать паникеров, но было поздно.

Из глубины чащи донеслась пронзительная трель гельветского свистка. Тотчас по ту сторону леса зазвучали резкие, чужие команды. В то же мгновение из-за кустов, будто серые призраки, сорвались сотни силуэтов. Они лавиной перли словно из-под земли — бесконечная, жуткая стена штыков, стремительно несущаяся прямо на нас.

Офицер выхватил свисток, закричал, пытаясь перекрыть гул:

— Солдаты! За наши семьи, за нашу землю! Умрите, но не пропусти…

Он не успел договорить — гельветская пуля оборвала речь, швырнув командира навзничь. И тут же разверзся ад. Валлонцы с криками вылетали из укрытий, сходясь с врагом врукопашную.

Выглянув из-за ствола, я вскинул ружье и, толком не целясь, спустил курок. Пороховой дым быстро растаял в воздухе — так же стремительно, как таяла моя вера в победу.

Сквозь эту пелену я увидел летящее на меня серое пятно. Гельвет бежал напролом, выставив вперед граненый штык. Сердце ушло в пятки. Лихорадочно передернув затвор, я попытался уйти с линии удара и выстрелил почти в упор.

Грянул выстрел, но стальное жало все равно рвануло плечо. Огненная вспышка боли ослепила меня. Сверху навалилась тяжелая, обмякшая туша убитого мной солдата, увлекая за собой.

Повалившись на холодную землю под этим трупным грузом, я замер. Животный, липкий страх сковал тело. Возвращаться в эту бойню не хотелось. Больше всего на свете я мечтал прямо сейчас стать невидимкой.

Я лежал, захлёбываясь усталостью и глухим головокружением. Вокруг продолжали греметь выстрелы, воздух пропитался едкой гарью и приторным запахом свежей крови. Глаза закрылись сами собой, и сознание милосердно погасло.

Не знаю, сколько я провалялся в этом беспамятстве. Когда открыл глаза, надо мной сидел Спарк. Его лицо было измазано жидкой грязью вперемешку с кровью. Спарк плакал навзрыд, по-детски размазывая слезы по грязным щекам, и его плечи мелко, судорожно тряслись. Его тошнило от порохового дыма, но он даже не пытался отвернуться.

Собрав последние силы, я сбросил с себя мертвеца и приподнялся на локтях.

— Почему ты плачешь? — прошептал я.

Мой голос заставил его вздрогнуть. Спарк поспешно утер щеки рукавом шинели, но так и не произнёс ни слова.

Я огляделся, и по спине побежали ледяные мурашки. От нашей сотни не осталось и двух десятков бойцов. Поляна была усеяна телами. Чуть левее меня лежал паренек из нашего призыва — его открытые стеклянные глаза были устремлены в небо, а в растопыренных пальцах всё еще была зажата горсть вырванной с корнем травы. Чуть в стороне, словно в поисках отдыха, прильнул к стволу дерева капитан. Он нашёл свой покой — вечный и недвижимый.

Среди выживших я заметил пожилого рядового. На его шее, поверх грязного воротника, покачивался серебряный распятие. Он сидел неподвижно, беззвучно шевеля губами, а затем вдруг вскинул голову к серому небу и неистово закричал:

— Господи, поведай, чем нам жить, когда мы людское все отринули?!

Эти слова ударили в меня сильнее вражеского штыка.

Когда священник замолчал, тишина показалась оглушительной. Было слышно только, как где-то в кустах тихо, скрежещуще хрипит смертельно раненный гельвет, цепляясь ногтями за мерзлую землю. И больше ничего.

Такт третий. Фальшивые ноты, искренние слёзы

День, 20 ноября 13:30

После тяжелой обороны на окраине Лювена прошло несколько дней. Штаб дал нам передышку, пока в тылу наспех сколачивали свежие батальоны и назначали других офицеров взамен погибших. Сегодня я впервые почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы выбраться в город. Ноги сами понесли меня к вывеске кафе «Вермонд».

Я шел по пустынной улице, слушая, как под подошвами шуршит старая брусчатка, а скупые лучи солнца нежно греют лицо. Вот и знакомые двери. Сегодня у меня был четкий план — пригласить Лотти на прогулку. На свидание, если это вообще можно так назвать. Мне было жизненно необходимо доказать самому себе, что предо мной обычная, милая девушка, а не хладнокровный информатор Гельвеции.

На пороге я сразу выцепил взглядом Лотти — она возилась за прилавком. Стоило окликнуть её, как на миг показалось, будто по её лицу скользнула тень разочарования или обиды. Но уже в следующее мгновение она спешила навстречу, сияя привычной тёплой улыбкой:

— Эзра, живой! Мы так давно не виделись!

Да нет, глупости, — мысленно отмахнулся я от своих подозрений. — Это всё та же Лотти, которую я знаю.

— Да… Рад тебя видеть.

Попытался аккуратно снять шинель, но плечо прошило острой болью, и я невольно поморщился. Заметив белую ткань повязки, проступающую сквозь разрез гимнастёрки, Лотти испуганно ахнула:

— Господи, Эзра, ты ранен?! Садись скорее, я сейчас принесу чего-нибудь горячего!

К горлу подкатил липкий комок неловкости. Стало невыносимо стыдно за свои шпионские теории, хотя подсознание всё ещё пыталось за что-то зацепиться.

Вскоре она вернулась, бережно опустив на столик поднос с исходящим паром рагу. Обо мне уже вечность никто так не заботился. В груди разлилось щемящее чувство благодарности за её простую, искреннюю доброту.

— Слушай, Лотти, — я замялся, чувствуя, как нелепо звучит собственный голос, — как насчёт того, чтобы прогуляться? Ты не занята сегодня вечером?

На её лице на мгновение отразилось искреннее удивление, будто она совсем не ожидала от меня такой прыти. Но Лотти тут же радостно закивала:

— Прогуляться? Да, конечно! Я как раз совершенно свободна.

Я невольно улыбнулся в ответ и пообещал зайти за ней через пару часов.

Из кофейни я возвращался в казарму на удивление окрылённым. Хотелось поскорее привести себя в порядок перед этой встречей, которая — я отчаянно в это верил — наконец-то развеет все мои кошмарные подозрения.

***

Вечер, 20 ноября, 18:12

Я сидел на лавке прямо напротив «Вермонда», борясь с лёгким волнением — всё-таки это было моё первое в жизни свидание. Но даже предвкушение встречи не могло заглушить память: в мыслях я снова и снова переживал тот роковой день, восемнадцатое ноября.

Скрипнула дверь кофейни. Обернувшись, я увидел Лотти. На ней было элегантное красное пальто, в тон которому она подобрала небольшую сумочку. Глубоко выдохнув, я поднялся и пошёл ей навстречу.

Мы молча брели по безлюдному переулку Лювена. Вокруг тускло горели редкие фонари, выхватывая из темноты клочья тумана. Раненое плечо противно ныло при каждом шаге, но я упорно заставлял себя улыбаться, глядя на спутницу. Лотти выглядела непривычно задумчивой и почти не смотрела в мою сторону.

— Эзра, ты ведь соврал мне тогда про мельницу, верно? — тихо, без прежней нежности спросила она.

Я опешил, язык словно прирос к гортани. Ответить я не успел. Из темноты впереди раздался резкий, хлесткий окрик:

— Стойте! Военная полиция Валлонии! Руки за голову!

Из тумана быстро вынырнули двое в форме контрразведки. Старший держал руку на кобуре, буравя взглядом Лотти.

— Рядовой, отойди от гражданской, — скомандовал он, не поворачивая головы. — Гражданка, ваши документы.

Я послушно отступил на шаг, абсолютно ничего не понимая. Но то, что произошло дальше, разорвало мой мир в клочья. Лотти не испугалась. На её лице не дрогнул ни один мускул. Молниеносным, безупречно отточенным движением она выхватила из-под полы пальто крошечный пистолет. Два глухих, едва слышных хлопка прошили тишину переулка.

Офицеры рухнули на брусчатку, так и не успев вскрикнуть. Грязно-бурая кровь лениво потекла из их голов, смешиваясь с дорожной пылью.

Я застыл, не в силах вытолкнуть воздух из легких. Разум яростно отказывался принимать увиденное. Это была не Лотти. Над телами убитых стояла чужая, безжалостная тварь.

Она медленно повернула голову в мою сторону. В её глазах застыла леденящая пустота. Инстинктивно я выставил руки вперед, глупым, жалким жестом пытаясь защититься. Лотти навела вороненый ствол прямо мне в грудь.

— Жаль, Эзра. Ты мне действительно нравился. Но свидетелей я не оставляю.

Вспышка. Острая, обжигающая боль под сердцем. Земля ушла из-под ног, и сознание стремительно рухнуло в безбрежный, глухой мрак.

***

Утро, 20 ноября 6:24.

Я резко поднялся на постели, хватая ртом воздух. Лотти же только что… подстрелила меня!

Горло пересохло, сердце готово было пробить ребра. Постойте. Я в казарме. Наручные часы тикают на тумбочке, стрелки замерли на шести двадцати четырёх — ровно за двенадцать часов до того, как оборвалась моя жизнь. Неужели просто кошмар? Или что-то другое?

Сил разбираться не было, раскалывавшаяся от дикой боли голова налилась свинцом.

Я со стоном рухнул обратно в подушку и провалился в беспамятство.

Утро, 20 ноября 11:55

Тяжелое забытье оборвал Спарк. Он бесцеремонно тряс меня за плечо, сипя над самым ухом:

— Вставай, Эзра! Подъем! Сейчас проверяющие придут, все давно на плацу, а ты дрыхнешь!

Соскочив на пол, я наспех перетянул одеяло, разглаживая складки на койке, чтобы не схлопотать наряд от дежурного офицера.

Пока ледяная вода из рукомойника смывала остатки кошмара, я лихорадочно пытался связать концы с концами. В прошлый раз, когда я погиб, меня швырнуло на сутки назад, прямо в траншею с лопатой. Теперь петля урезала время вдвое — всего двенадцать часов до выстрела.

Ох, не нравится мне это сжатие. Ох, не нравится…

Я плеснул в лицо очередную пригоршню студеной воды. Если в следующий раз меня отбросит всего на шесть часов, пространство для маневра исчезнет. Но что делать с Лотти прямо сейчас? Позову на прогулку — финал известен. Оставлю всё как есть — за ней всё равно явится военная полиция. Она уложит контрразведчиков без тени сомнения, это я уже видел. У неё наверняка есть план отхода.

А какой план у меня? Теперь я знаю наверняка: Лотти — гельветская шпионка. И часы надо мной уже тикают.

***

День, 20 ноября 14:10

Я в точности повторил каждый свой шаг из «прошлой жизни». Сходил в «Вермонд» и снова позвал Лотти на прогулку. Вот только на этот раз моё чувство вины перед ней было в десятки раз сильнее — и теперь вполне оправданно. Покинув кофейню, я направился прямиком в штаб военной полиции, где заявил, что располагаю сведениями о вражеском агенте. В военное время достаточно было просто произнести слово «измена», чтобы тебе тут же выразили благодарность и бросили в бой контрразведку.

Вечер, 20 ноября, 18:20.

Я сидел на той же скамейке, что и несколько часов назад, но о бойне семнадцатого ноября уже не думал. Разум разрывал единственный вопрос: правильно ли я поступаю? Свежие угрызения совести въедались в душу глубже старых кошмаров.

Скрипнула дверь заведения, прерывая мои безрадостные думы. На пороге показалась Лотти. Заметив меня, она приветливо помахала рукой. Мы двинулись по пустынным, окутанным сумерками улицам Лювена. Наш путь лежал к городскому парку — именно там контрразведчики обещали оборудовать засаду.

Лотти, казалось, что-то предчувствовала: она то и дело оглядывалась по сторонам и заметно суетилась. Я изо всех сил пытался отвлечь её, невнятно бормоча первое, что приходило в голову.

На входе в парк мы остановились. Она с недоумением воззрилась на меня, а я инстинктивно отступил на шаг назад.

— Послушай, Лотти, я… — в этот момент я почувствовал себя такой последней мразью, что просто не смог смотреть ей в глаза. — Тебе нужно бежать…

Договорить я не успел. Из густых вечерних теней бесшумно выросли пятеро мужчин в форме контрразведки.

Никогда прежде я не видел у Лотти такого выражения лица. В её глазах промелькнуло страшное озарение: она поняла, что я её предал, но никак не могла сообразить — как я узнал? И всё же до самого конца она оставалась гениальной актрисой. По её щекам покатились крупные, беззащитные слёзы. Посмотрев на меня с невыразимой мольбой, она закричала:

— Что происходит?! Эзра, скажи им! Они ошибаются! Помоги мне, пожалуйста!

Я не ответил. Просто стоял и молчал, невидящим взором уставившись куда-то в сторону. И в этот миг её фальшивые слёзы мгновенно высохли. Лотти резко перестала вырываться, выпрямилась и смерила меня взглядом, в котором не осталось и следа от прежней милой официантки. Перед тем как контрразведчики грубо поволокли её в темноту, она с глухой, леденящей яростью выплюнула мне прямо в лицо:

— Трус… Мерзкий, наивный ребёнок. Ты так и будешь цепляться за свои плакаты и умирать за страну, у которой нет будущего?

Меня словно обухом по голове ударили. Внутри выжгло всё дотла. В ту же секунду в сознании прозвучал хриплый крик старого солдата в лесу. Тогда его слова показались мне бредом, но сейчас я наконец понял, что он имел в виду. Мы выжили. Но человека в нас больше не осталось.

Тогда, среди остывающих тел, я не понял его. А сейчас — осознал до самой последней капли. Да, я спас Валлонию. Я остался верен долгу. Но чтобы победить в этой проклятой шахматной партии, мне пришлось собственноручно растоптать своё сердце, став предателем и чудовищем для той, которую полюбил.

На следующий день Шарлотта Браун так и не вышла на смену.

Такт четвёртый. Симфония своей артиллерии

Раннее утро, 21 ноября 4:30

Я проснулся от душераздирающего рева. По телу пробежал холод. Снова этот звук. Воздушная тревога! Мы соскочили с коек, и остатки нашей роты тут же засуетились. С улицы раздавался пронзительный свист падающих бомб и омерзительный гул пропеллеров вражеских аэропланов. С крыши казармы сыпалась штукатурка. Солдаты хватали винтовки и один за другим выбегали на улицу Лювена. Нам открылось жуткое зрелище. Горожане в панике метались по улицам, не зная, где укрыться. Небо было затянуто вражеской авиацией.

Враг прознал, что границы Валлонии остались без защиты, и воспользовался этим шансом.

Снаряды летели повсюду, без разбора круша жилые дома, школы и госпитали. Наши парни пытались хоть как-то унять панику, но все попытки были тщетными — в этом аду никто никого не слышал. Спарк на ходу собрал небольшую группу из семи человек, включая меня. Мы метались по улицам умирающего города, буквально выдергивая людей из огня. Командование приказало уводить уцелевших в ближайшее село: туда уже выслали грузовики для гражданских и подкрепление со свежим офицером во главе.

Мы возвращались в полыхающий Лювен снова и снова. Мы видели всё: вывернутые наизнанку дома, разорванные куски человеческих тел и растоптанную в клочья надежду на мирную жизнь. Выводя очередную толпу, я всматривался в их лица и узнавал ту самую эмоцию, которую сам когда-то пережил в Арденне, у себя дома. Я слишком хорошо разделял их боль, ведь Лювен и для меня успел стать родным.

Во время последней вылазки случилось то, чего мы больше всего боялись. Оглушительный, бьющий по барабанным перепонкам грохот разорвал воздух — на одного из наших солдат обрушился фасад многоэтажки. Я рванулся к нему, почти не помня себя, пока Спарк надрывно кричал мне в спину:

— Стой, Эзра! Назад! Тебя тоже похоронит!

Солдату намертво придавило всю нижнюю часть тела обломками бетона и кирпича. Мы оба понимали, что его уже не спасти. Но в его округлившихся от ужаса глазах читалась такая немая, животная мольба о помощи, что у меня перехватило дыхание.

— Ты страдаешь за мир во всем мире, солдат. Валлония гордится твоим подвигом, — произнес я, из последних сил стараясь скрыть дрожь в голосе.

Хотя эти слова были искренними, я сам не верил в их правдивость. Но парню, лежащему под грудой обломков, это было нужно. В его затухающем взгляде что-то изменилось — на мгновение в нем горько переплелись внезапная гордость и бесконечная грусть.

Выведя последнюю группу перепуганных беженцев к окраине села, я замер. Прибыло обещанное подкрепление. На холме, прямо в раскисшей грязи, черными стальными тушами застыли три тяжелые 122-миллиметровые гаубицы. Их толстые, короткие стволы были задраны к хмурому небу, нацелившись в сторону Лювена. Расчеты суетились вокруг, с глухим стуком сбрасывая с бортов грузовиков тяжелые деревянные ящики. В воздухе остро пахло машинным маслом, порохом и сырым металлом. Эти чудовища ждали лишь одного слова нового офицера, чтобы превратить наш тихий город в пылающие руины.

Я перевел взгляд на командира, который только что принял руководство. По его обветренному, окаменевшему лицу сразу угадывался человек, прошедший не одну кровавую бойню. Внутри меня всё закипело. Не выдержав, я сделал шаг вперед:

— Что это значит, господин офицер?

Он медленно повернул голову. Его суровый, ледяной взгляд полоснул по мне так, словно я был пустотой, грязью под его сапогами.

— Вы оспариваете приказ командования, рядовой? — процедил он сквозь зубы.

— Но в городе ещё остались люди! — почти сорвался на крик я. — Там наши солдаты! Там гражданские!

— Я знаю, — коротко бросил он.

Эти два слова насквозь пронзили мое сердце, заставив на мгновение оцепенеть. Офицер развернулся и зашагал к артиллерийскому орудию, готовый вскинуть руку для приказа.

— Значит, вы просто убьете их?! — мой голос окончательно сорвался на крик, перекрывая гул лагеря. — Своих же?! Чем мы тогда отличаемся от этих гельветских тварей?!

Лицо командира мгновенно потемнело от ярости. Его тяжелая ладонь легла на рукоять револьвера, и в сыром воздухе отчетливо прозвучал сухой, зловещий щелчок расстегивающейся кобуры. Он шагнул ко мне вплотную:

— Заткнись, щенок, — процедил он сквозь зубы, буравя меня ледяным взглядом. — Еще одно слово, и я расстреляю тебя прямо здесь за саботаж и неподчинение в боевой обстановке. Ты на войне, рядовой, а не на завалинке у себя в Арденне. Город будет стерт вместе с врагом. Хочешь спасти Лювен? Так иди и сам убей сотни гельветийцев. Если не сдохнешь по дороге.

— Саботажник?.. — тихо выговорил я, едва сдерживая душащую злость. — Значит, вот как Валлония теперь называет солдат, которые до последнего вытаскивали людей из-под бомб?

В голове мертвенной вспышкой промелькнул тот самый патриотический плакат на стене в родной деревне. И я мысленно, с бешеной яростью, разорвал его в клочья. Схватив винтовку покрепче, я развернулся и уверенно зашагал обратно в сторону Лювена. Не знаю, на что я надеялся, добровольно идя на верную смерть, но отступать я больше не собирался.

— А ну стоять! Куда?! Вы у меня все под трибунал пойдете! — исступленно надрывался позади штабной.

Я обернулся на этот крик и замер: прямо за мной, упрямо глядя перед собой, шел Спарк. А за его спиной один за другим вырастали остальные парни. Сначала единицы, а затем и десятки солдат — всё, что осталось от нашей разбитой, расформированной роты. В наших карманах и подсумках сиротливо звенели патроны. Смешно сказать, но даже если бы мы ссыпали их в одну кучу, этой горсти свинца не хватило бы и на десять минут хорошего боя против надвигающейся гельветской лавины.

Мы покорно шли на бой, который был заведомо проигран, но мы не отступили от своего солдатского долга.

***

День, 21 ноября 13:10

Войдя в город, мы разбились на три группы по восемь человек и разошлись по секторам. План был прост и самоубийственен: закрепиться на точках и подороже продать свои жизни, задерживая продвижение гельветов.

Наша восьмерка заняла оборону в полуразрушенной пятиэтажке. Бомбежка пощадила только первые два этажа, превратив остальное здание в крошево, — как раз то, что нужно для хорошей засады. Не знаю, было ли это слепой случайностью или меня привело сюда какое-то внутреннее чутье, но дом стоял прямо напротив кафе «Вермонд». Того самого.

Мы рассредоточились у оконных проемов. Вокруг воцарилась мертвая, звенящая тишина, которую нарушал лишь неровный, заполошный стук моего сердца. В небе больше не зудели чужие аэропланы, и это пугало сильнее любого взрыва. Это значило лишь одно: вражеская пехота уже вошла в город.

День, 21 ноября, 13:50

Мы затаили дыхание. Вдалеке, на пустых, засыпанных кирпичной пылью улицах Лювена, послышался отчетливый хруст шагов и глухой гул чужой речи. Различить слова было невозможно. Я осторожно выглянул из-за оконного проема: по мостовой шел передовой отряд гельветов — человек двадцать пять, не меньше.

На груди у каждого висели тяжелые автоматические карабины «Цеппелин». Это было жуткое оружие ближнего боя, созданное сумрачным гельветским гением специально для зачистки городских руин: укороченный толстый ствол, окованный вороненой сталью, и громоздкий дисковый магазин, напоминающий колесо какого-то безумного механизма. В отличие от нашего старого пехотного оружия, где каждый патрон нужно было с усилием досылать затвором, эти скорострельные твари могли за пару секунд превратить кирпичную стену в решето. В ближнем бою они не оставляли нам ни единого шанса.

Когда они поравнялись с нашим домом, я не выдержал и слишком резко дернул затвор своей винтовки. Сухой металлический щелчок прозвучал в мертвой тишине подобно грому. Гельветы словно почувствовали опасность — вся колонна разом, как один человек, замерла посреди улицы.

Я хладнокровно прицелился и нажал на спусковой крючок, пуля устремилась прямо в грудь одного из врагов и он рухнул на землю. Мои товарищи тоже открыли огонь. Ощутив прилив уверенности, я передернул затвор и уже собирался сделать второй выстрел, как вдруг блик из окна здания напротив ослепил меня, и я не смог прицелиться.

Гельветский снайпер? — промелькнула мысль. Не знаю, что пришло в голову раньше: эта мысль или пуля, выпущенная из его винтовки. Внезапно моё тело стало неконтролируемым, и я упал на бетонный пол, краем глаза заметив быстро нарастающую алую лужу. Мою собственную кровь.

Глаза видели всё хуже, мир стремительно темнел, превращаясь в размытые серые пятна. Вдруг бетон под моим ухом содрогнулся. Это был не взрыв — это была глухая, тяжелая дрожь самой земли, пришедшая со стороны наших позиций. На секунду воцарилась мёртвая, звенящая тишина, а затем небо над Лювеном с треском разорвалось.

Наши гаубицы открыли огонь.

Долгий, выворачивающий душу свист десятков приближающихся снарядов заполнил всё пространство, заглушая крики и треск карабинов. А в следующий миг началось то, что я уже не мог увидеть, но отчетливо слышал. Снаряды калибра 122 миллиметра начали с глухим, чудовищным грохотом складывать дома на соседних улицах. Земля взлетала к небу вместе с кирпичами и телами. Один из ударов пришелся совсем рядом — я услышал, как с жалобным звоном полетели стекла и с треском обрушилась крыша «Вермонда».

Свои били по своим. Нас уничтожали те, ради кого мы пошли на верную смерть.

В памяти всплыли слова Лотти: «Ты всё ещё будешь стоять на своём, готовый отдать жизнь за страну, у которой нет будущего?»

Вернусь ли я на этот раз после смерти?.. — подумал я. — Это не дар, это проклятие... Меня словно возвращают из ада в ад, заставляют умирать снова и снова, переживать эту войну вновь и вновь.

С трудом преодолевая парализующий холод, я из последних сил вскинул голову и устремил взгляд в затянутое дымом небо. Мои глаза видят все хуже и хуже, я слепну. Сквозь пороховую гарь, ровно над моей разрушенной пятиэтажкой, я увидел огромный силуэт серого креста, а затем протянул к нему дрожащую руку, и в этот момент стало совсем темно.

***

Эзра не знал, что это был не божественный знак. Сквозь дым и гарь, низко над Лювеном, шел тяжелый гельветский бомбардировщик «Штурмкрейц». Силуэт вражеского самолета, летевшего на бреющем полете, на мгновение повторил очертания могильного креста — последнего, что суждено было увидеть теряющему разум солдату.

Только мертвые видели конец войны. А кого-то она упрямо возвращала с того света.