Последний бой уполномоченного Лукса

Глава 1

Ничего не боялся товарищ Лукс, только немножко высоты, но гор в его жизни не случалось, а если надо было куда лезть, то не лез. Любил товарищ Лукс маму, Латвию и жидкую пищу. В девятнадцатом году в колчаковской контрразведке ему вырвали половину верхней челюсти, а вторую половину еще в четырнадцатом фельдфебель выбил. Так бы и нижнюю беляки вырвали (боли Лукс тоже не боялся), но случилось в городке восстание, спасли челюсть товарищу Луксу, а может и не только челюсть, ходили такие разговоры у контрразведки. С твердой пищей с тех пор у него складывалось не очень.

Больше он ничего не любил, но многое уважал, особенно сложную свою работу. Куда пошлют, туда и шел, что в девятнадцатом году, что в двадцать девятом. Сказали возглавить северную оленеводческую экспедицию - возглавил, хотя оленей отродясь не видел, только на картинках. Северных же и на картинках не видел. Но раз сказали идти за оленями и глядеть по сторонам, общаться побольше, контакты наводить, понял, что теперь увидит.

Вся экспедиция - девять человек. Семь с материка, двое проводников. Идти от Восточно-Нагаевской базы до Чаунской губы. Полторы тысячи километров, дороги только медвежьи. Ну и пошли.

Шестеро из тех, что с материка представляли каждый какую-то науку, три геолога, топограф и два зоотехника. Зоотехников меньше, чем геологов, хотя экспедиция называлась оленеводческой, на это многозначительно обратило внимание начальство уполномоченного, но других пояснений не дало, сам, мол, понимай. Лукс единственный, кто представлял не науку, а две другие институции в одном лице: партию и правительство. Маленький боевой отряд партии и правительства из одного человека.

Прошел месяц пути, когда топограф Водяницкий отправился по рабочей надобности на два дня на зюйд-зюйд-ост (специально лагерем встали), а вернулся немножко другой. Лукс не мог понять, в чем дело и смотрел за Водяницким пристально. Пристальный взгляд Лукса понял только один из проводников, Миша, остальные думали, что чекист от скуки подозрительного выбрал, а что думал Водяницкий уже бы никто никогда не сказал: то что жило в его теле мыслило в таких категориях, что для их описания никогда не получится придумать понятийный аппарат.

Проводника звали Мишей, потому что он так представился, а какое у него на самом деле имя никто не спрашивал, хотя понятно, что никакой не Миша. Миша подошел тихонько к Луксу и также тихонько сказал, что Водяницкий какой-то не Водяницкий, плохой, говорит, совсем. А Лукс, вместо того, чтобы строгим голосом человека видевшего жизнь, спросить, ну, мол о чем ты, что это гражданин: подозрения, или так померещилось. Лукс, вместо этого, сам перешел на шепот и пожаловался на тоже самое. Миша испуганно и согласно покивал, но дальнейшего диалога не получилось, в виду плохого владения Мишей русским языком.

Дальше становилось хуже, но Лукс, в соответствии с первым законом диалектики, ощущал себя все лучше и увереннее, потому что понимал куда дело идет и, самое главное, что самому в новой ситуации делать. За Водяницким каждые два-три дня менялись и остальные. Каждое утро Лукс смотрел на лица участников экспедиции и видел то в зоотехнике Захарьеве, то во втором проводнике Саше ту же чуждость, что и в Водяницком. Они становились другими, не меняясь ни внешне, ни в общении. Лукс понимал, что они правильно оценивают его косые взгляды и точно знал, что они не шепчутся, но как-то иначе разговаривают о нем и его догадках.

Несколько раз Лукс пытался их подловить, применял профессиональные хитрости. Например, задавал невпопад какой-то вопрос, ну так, время скоротать за беседой и запомнил незначительные детали. А через день спрашивал уже про те детали, все ждал, что кто-то ошибется, но не ошибались. Это и казалось странным, слишком они все стали не путающими, не ошибающимися. Если бы Лукс знал слово «робот», то оно пришлось бы кстати. Но он такого слова не знал.

Пытался рассуждать, применяя логику и диалектику, которые изучал на партшколе. Рассматривал версию собственного сумасшествия или подмены спутников агентами вражеской разведки. В первое ему не верилось потому что он слышал, будто сумасшедшие своего сумасшествия не сознают, а второе – ну совсем смехотворно, Лукс это придумал, чтобы не ограничиваться первым вариантом. Ничего другого, более поддающегося логике и диалектике, в голову ему не приходило. От окончательной уверенности в своем безумии уполномоченного спасал только испуганный взгляд Миши. Хотя это могло быть частью безумия. Дальнейшие рассуждения вели к тому, что частью безумия могло оказаться совершенно что угодно. В таком ключе Лукс мыслить не хотел.

Когда с утра другим оказался и Миша - Лукс остался один. Но товарищ Лукс дрался под Каховкой и боялся только высоты. Он знал как поступить даже в такой ситуации, казалось никем раньше не описанной, хотя ведь в Гражданскую сплошь и рядом оказывалось, что командир и состав части вдруг оказываются на диаметральных идеологических противоположностях. Такие ситуации начальник экспедиции знал, хотя бывал в них только с другой стороны, спать теперь ложился с заряженным винчестером и ждал момент.

Когда момент пришел Лукс проснулся и тихо-тихо вылез из палатки через специально прорезанную дыру в задней стене, карабин взял с собой. Он отполз в кусты и осмотрелся: вид открывался хороший несмотря на темноту. Участники экспедиции разожгли большой костер и, построившись цепочкой, передавали камни, а Водяницкий из этих камней что-то сооружал вокруг костра, вроде барьерчика с башенками высотой максимум по колено. И хотя все они молчали – Лукс явно слышал пение, монотонное и скрипучее, как будто звук снега под ногами.

Уполномоченный минутку вспоминал как правильно это делается, потом вспомнил, перекрестился как учила мама: сверху вниз, слева направо. Прицелился, шепнул матерно и нажал на курок. Водяницкий с камнем в руках рухнул в костер, а остальные юрко разбежались в темноту.

Лукс встал в рост и, держа темноту на мушке, вышел на поляну, посмотреть как горит топограф и собраться с мыслями. Водяницкий лежал лицом вниз, подергивая конечностями. Темнота же продолжала петь, но теперь пение стало гуще, насыщенней, звуки, слышные только в голове обращались в шорохи и шепот на которые и стал стрелять Лукс. О патронах уполномоченный не переживал, патронов у него хватало, но подкузьмил Водяницкий. Его тело зашевелилось и во все стороны полезли длинные, вершков десять, белые черви. Ничего хорошего от них Лукс не ждал, одного подстрелил, а остальные юркнули в темноту. Окружают, понял Лукс.

Уполномоченный понимал, что нужен им живым, иначе бы не готовили свою сооружение при живом еще Луксе, чувствовал, что ему там придумали особую роль, сыграв которую случится нечто очень страшное, страшнее высоты. А больше ничего Лукс не боялся.

Несколько раз он стрелял в темноту, темнота не отвечала, только шумела земля – черви брали в кольцо, чтобы не сбежал. Наконец вышел тот, который был Мишей. Лукс навел на него оружие и подумал, что если они все с разных сторон набросятся, то ему несдобровать. - Сдавайся, Лукс, – сказал Миша. Лукс не видел в темноте Мишиных губ, но был уверен, что говорил он их не разжимая. Сдаваться Луксу уже предлагали, он согласился и потерял зубы. Без зубов ему не нравилось и он нажал на курок.

Мише разорвало грудь,тело свалилось в Водяницкому, а в сторону снова потекли белые черви. Лукс взвесил все за и против, присел, снял сапог, размотал портянку. Земля холодило, уполномоченный поджал пальцы, потом присел, упер ствол в подбородок и нажал на курок замерзшим пальцем ноги.

Как только Лукс упал на землю из темонты сперва вылезли черви и оплели его саваном, а потом вышли оставшиеся участники экспедиции и, используя комок червей как носилки, дотащили тело уполномоченного к алтарю.

Самоубийство было самой важной частью этой ночи, они справились.

Через несколько месяцев экспедиция закончилась с отличными результатами. То что жило в телах ее участников разъехалось по своим учреждениям и семьям. Теперь им оставалось только ждать.

А Лукса записали как самоубившегося в результате душевной болезни. Сгорел на работе человек. Случается