Полуделовой обед в Сенеже.

Глава 1

Вторник. В лето 7435 - го года*, месяца февраля в 16 - й день (16 - е февраля 1927 - го года. Седмица 3 - я предуготовительная (сырная). Глас третий.

Подмосковье. Ресторан «Русская Ривьера» в Солнечной горе, близ озера Сенеж.

-…Во времена французской революции, стотридцатилетие которой будут отмечать в этом году, зрители из театра прямиком шли на баррикады. Театр звал, вел, вдохновлял! Я прошу понять меня правильно, господа! И сегодня мы на баррикадах. Однако, это другие баррикады, самые важные. Баррикады духовной борьбы! Есть ли у нас спектакли, которые могут помочь устоять, удержаться на них? Победить в борьбе, на которую мы идем не с военными силами, а с силами духовными? Сколько же у нас спектаклей, которые ставят кардинальные вопросы о взаимоотношениях народа и власти, о тернистом пути к самопознанию, о народе, о его политических лидерах? О самой взаимосвязи пути возрождения человеческого самоуважения? О счастье и благополучии Родины? Где спектакли, в которых эти проблемы не просто перечислены, а решаются в своеобразной, соответствующей духу времени форме? - малоизвестный, но «подающий надежды», моложавый московский театральный режиссер горячился, с рюмкой перно в руке.

-И каков же вывод? - усмешливо спросил сидевший рядом с разгоряченным режиссером - приземистый, низенький мужчина, с плечами кверху, как у сановника, с головой с бородкой, что Гоголь называл «редькой, повернутой острым концом книзу».

-Вывод? - режиссер стремительно поворотился к усмешливому, пьяно расплескивая рюмку. - Подлинно нова лишь та классика, в которую режиссер вкладывает идеи своего времени, его боль, видение будущего! А современная драматургия на уровень раскрытия своей эпохи, поднимается лишь тогда, когда прикасается к вечности. Свою судьбу народ и люди должны созидать сами. Вот самая важная истина!

-Ещё рюмку перно, господин режиссер?

-Что? К черту!

-М - да…В программе был только один гвоздь, да и тот ржавый…Пойдите - ка на воздух, дружище, вам следует вернуть на лицо естественный румянец…

…Сенеж - хорошая альтернатива поездке «выходного дня» в Ближнее Подмосковье. Здесь можно было вдоволь полюбоваться изысканными пейзажами, пофотографировать утренние акварельные туманы, отоспаться после бесконечной московской недельной сутолоки, продегустировать добротную русскую кухню, погулять по старинным улочкам, попариться в русской бане. Сенеж был уникален сочетанием старины и современности, бедности и состоятельности. В частных особняках, рассыпанных по городу, были все удобства XX - го века, которые тонко переплетались с духом прошлых лет. Внешне эти домики были похожи на архаические произведения искусства, обрамленные цветущими яблоневыми садами и красной смородиной, а старинные печи и антикварные вещи внутри мирно соседствовали с телефонными аппаратами, радиоточками и водонагревателями. Здесь миллионеры и чиновники жили в деревянных избушках. В кафе подавали кулейку и пирожки с копченым лещом. На улице можно было запросто встретить министра или звезду синематографа. В этом крошечном дачном месте налицо были все прелести деревни - свежий воздух, тишина, близость к природе, здоровый сон и, как результат, румянец во всю щёку. Многие отмечали положительное влияние даже кратковременных доз Сенежа на творческие потенции. «Голова потом всю неделю совсем другая», - говорил один влиятельный и очень занятой государственный чиновник, приезжающий на Сенежское озеро лишь для того, чтобы провести в старинном бревенчатом доме блаженную беспробудную ночь с субботы на воскресенье.

…Ресторан «Русская Ривьера» в Солнечной горе, близ озера Сенеж, с оригинальной кухней из собственных деревенских продуктов содержала феноменальная и фееподобная дама, купеческая вдова, с широченными улыбкой и станом, и лукавыми глазами, Екатерина Александровна Малахова. Она одной из первых рассмотрела потенциал Сенежа, живого символа ближайшей к столице российской провинции, хранящий неповторимое очарование дачных усадеб. Ее ресторация, была, собственно, не рестораном, а скорее, деловым клубом, в котором собирались на выходные московские деловые тузы. У каждого из них в банкетном зале, в зале музыкальном с дансингом и живой музыкой было свое место.

Дежурные заезды полутитулованных особ в эту зиму были еще в неблизкой перспективе, и в ресторан ворвались второразрядные деловые «жуки», из тех, что недавно перебрались в столицу из провинции, девицы с модельной внешностью, юные и стареющие, умело держащие осанку, второразрядные кинодивы, антрепренеры, продюсеры, меценаты, чиновники среднего пошиба, скучающая молодежь - отпрыски московских «денежных мешков»...

…В ресторане «Русская Ривьера» к концу подходил полуделовой обед, который был дан Александром Зубковым - художником, про которого говорили, что он вскоре войдет в большую десятку законодателей русской и европейской моды, совладельцем московской шляпной фирмы «Шапка» и известнейшего в Европе русского дома моды «Арданас» (чья хозяйка, баронесса Евгения Кастидис, сделала ставку не на разнообразие фасонов, а на цвет. Все, что выпускал ее модный дом - было сиреневым! Сиреневые платья, пальто, кружево, зонты! Тридцать лет подряд в «Арданасе» шили сиреневые сумочки, сиреневую обувь, писали приглашения на сиреневой бумаге и запечатывали их в сиреневые конверты. На выходе каждому посетителю вручался букет свежих сиреневых фиалок!). Нынче Зубкову удалось прикупить под многокрасочную рекламу несколько страниц в ближайших номерах ведущего русского модного журнала «Модерн ревю», и по этому случаю им был дан большой, на двадцать с лишним персон, обед.

Присутствовали избранные самим Зубковым: главный редактор «Модерн ревю» Владимир Рыбченков, гравёр, акварелист и мастер пейзажа Анна Петровна Лебедева; ее муж, профессор химии Лебедев, работавший над получением маслостойких тиокольных каучуков; доверенное лицо, а на американский лад - продюсер, один из пионеров российского кинематографа, и колоритнейшая фигура столичного бомонда Абрам Дранков, хозяин много чего, в том числе крупнейшей оптической фирмы по оптовой продаже оправ в России, тихий старичок из Витебской губернии; красивая, изысканная, «насквозь француженка», как о ней говорили, художник - конструктивист Александра Александровна Григорович, ее муж, актер театра Георгий Некрасов (он казался слишком простоватым рядом с «насквозь французской» женой, но обожал ее и очень заботливо к ней относился); Владимир Андерсон, завоевавший своими фотомонтажами видное место в жанре политического плаката, участник выставок в Кельне, Цюрихе и Париже; супрематист Эль Лисицкий; курляндский художник Александр - Рудольф Древиньш из «Содружества Свободных художественных мастерских», начинавший с супрематистского беспредметного искусства или, по определению критиков, «крайнего русского конструктивизма», а ныне обратившийся к созданию пейзажей; театральный режиссер Алексей Ракитин; купец - «миллионщик» Иван Христофорович Озеров, к слову, известный финансист отечественного кинопроизводства; юрист, специалист в области русского и международного права, историк русской дипломатии, дипломат, барон Борис Эммануилович Нольде; поэт Казимир Шилейко с поэтессой Анной Горенко (муж и жена, он - поэт, акмеист, переводчик, востоковед, знаток шумерской и аккадской поэзии, она - пребывающая уже в «бальзаковском возрасте»* дочка чиновника для особых поручений Государственного контроля*, и, между прочим, одна из самых значимых фигур в современной русской поэзии); Николай Пунин - историк новейшего искусства и художественный критик; немец Отто Хакенталь - представитель Германского Телеграфного Агентства в Москве, тесно сотрудничавший с германским посольством по вопросам прессы, его жена Беата - София, ослепительная блондинка с финскими и шведскими корнями, их старшая дочь Мария - Эмилия (девушка была ничего, с прямыми точеными плечиками, тонкая, с трогательно торчавшей маленькой грудью, и несколько портившей ее жестковатой складочкой у губ); банкир и совладелец модного журнала «Театр и искусство» Иван Степанович Анкидинов; английский коммерсант и меценат Джордж Хилл, сын английского торговца и промышленника, родившийся в Казани, воспитанный русской няней, научившей его русскому языку - им он владел свободно; инициатор и председатель жюри первого международного кинематографического смотра в России князь Иван Андроников; художник Аристарх Лентулов, и несколько столичных светских «львиц», записных модниц, без которых даже деловой ужин не мог обойтись.

Был в «Русской Ривьере» также и Владимир Дмитриевич Игнатьев, известный московский журналист, писавший под намеренно хлестким псевдонимом «Б. Лядов» блестящие корреспонденции, и гораздо менее известный, в узком, естественно, кругу приобщенных, как агент Департамента Государственной Охраны*. Его главные интересы, как считалось, были из мира художественного и литературного. Один высокопоставленный приятель, осведомленный о скрытой деятельности Владимира Дмитриевича, как - то сказал про него, хотя и преувеличенно: «человек, которого новая постановка пьесы Шекспира захватывает больше, чем объявление войны».

…Стихов он не писал, но журналистская деятельность и чрезвычайная осведомленность Владимира Дмитриевича никем не ставились под сомнение. Время от времени он работал в качестве светского репортера и сотрудничество в журналах «Мода», «Аукционный вестник», «Русский аукцион», «Театр и искусство», «Галерея» было для него куском хлеба. Вроде и невелика птаха репортер, а нападет на след сенсации, даст точную, абсолютную верную информацию, вызывая вздох изумления и восторга, и как высоко и она может взлететь! Игнатьев появлялся в редакциях довольно часто, загадочно улыбался костистым бледным лицом, пил жидкий чай и выкладывал «материал», который, выражаясь языком газетчиков, всегда был «ударный»: либо полусекретные факты из мира искусства, рядовому сотруднику недоступные, либо интервью с видным «лицом», недосягаемым для простых смертных работников печати. Особенный «конек» Владимира Дмитриевича касался финансовых вопросов - он был поразительно осведомлен о ценах и прейскурантах престижных художников, оперных див, знал все и вся в сокрытом от глаз мире крупных аукционных домов и художественных салонов. Гонорары его были повышенными, но получая деньги, Владимир Дмитриевич относился к ним довольно равнодушно. Он был на «ты» с актерами и аукционистами, певцами и владельцами художественных галерей, не постучавшись, входил в мастерские художников и в уборные одевающихся артисток, туда - сюда телефонировал, знал кто, где обедает, кто у кого ночует, где можно было среди ночи оценить антикварную безделушку, и кто из аукционистов дружит с «зеленым змием». Ежели в Москве происходило интересное событие, давался обед или прием в честь какой - нибудь знаменитости, Игнатьев непременно узнавал об этом в числе первых. Он сыпал остротами, раздавал десятки ослепительных улыбок. Женщины за сорок пять и почти под пятьдесят были от Владимира Дмитриевича без ума. Он был умел, обаятелен, деловит. Немногие дамы сопротивлялись ему, когда он поднимал их на руки и относил в спальню, их овладевали чувства отрешенности и беспомощности. Женщины закусывали губы, не желая думать ни о чем, только лишь о том, чтобы отдаться во власть этого бездумного оцепенения. А Владимир Дмитриевич и после близости не мог успокоиться, не остывал, он вожделял женщину взглядом, телом, улыбкой, обволакивающим голосом, шариками бицепсов, животной силой…

Хорошо известно, что неофициальные встречи дают возможность побеседовать с людьми в непринужденной обстановке, упрочить взаимоотношения, получше узнать их, ближе познакомиться, и всегда есть вероятность перейти на посторонние разговоры. Непринужденность вовсе не означает, что деловые отношения обязательно должны перерасти в личные или что к таким встречам можно относиться «спустя рукава» лишь потому, что они проходят не на службе. Но у Зубкова «вольности» были вполне допустимы - все друг друга знали очень хорошо, а после тяжелой жратвы с несколькими литрами красного ординера и с водкой, много и шумно шутили.

С зазывчатой аккуратностью ресторана были расставлены тарелки, соусницы, хлеб, графины с водкой, икра, вино, какая - то истекавшая розоватым жиром рыба. Из - под тарелок тускловато поблескивали ножи. Темы за столом становились все более игривыми. Но Зубков - красный, потный, успокоительно кивал гостям головой, укоризненно пожимал плечами, давая понять, что где полагается, - надо смолкнуть. И действительно, практически все собравшиеся в «Русской Ривьере» гости удачливого художника, умело, круто, над самой «клубничкой», с края, как говорится, на самом карнизе, останавливались

…Театральный режиссер Ракитин, обидчиво взмахнул курчавой головой и порывисто сорвался из - за стола, за которым приглушенными голосами продолжались беседы гостей, особо уже и не придерживавшихся определённых правил поведения в разговоре. Гости за раздвинутым столом говорили наперебой, часто пересыпая русскую речь иностранными словами и украинскими полонизмами типа «власне» и «мяновице», дико ставя ударения, спорили, верещали, хихикали, осведомлялись:

-…Господа, видели ли вы новый спектакль в Художественном театре? «Марию Стюарт»? Как актеры играют, изображают модель власти? Методы цивилизованного правления противопоставляются варварским. Власть показывается здесь не только как социально - политический, а и этический момент. «Вся Англия - единственный тюремщик», каково, а? Разврат и преступность, ложь и лицемерие - естественная норма существования при дворе в «Марии Стюарт»!...

-…Декорации отвратительны. Экономили на всем…

-…Поверьте опытному женскому глазу - в природе еще не встречались бесхитростные романтики. Все скрывается под так называемым имиджэм…

-…Несмотря на все его усилия, экономическая и политическая обстановка в стране не изменилась, а сменившие лейбористов консерваторы еще больше ухудшили положение...

-…Сашка - художник неплохой, но повторяется…

-…А как еще расшевелить зрительный зал?...

-…Ситроен, Ситроен…Напомните - ка, господа…Этот тот польский еврей, приехавший в Париж из Польши? Построил мощную фабрику автомобилей, получил ордена и прочее, а потом разорился неожиданно?...

-…Кофе мне наконец подадут?...

-…Нет. Вы хотите пофилософствовать. С меня же довольно. Мне не двадцать лет. Осталось мало времени и мало возможностей…

-…В демократическом обществе «идейные колебания» художников, поиски ими своего пути в искусстве, в том числе переходы из одной творческой группы в другую, являются нормальным, рядовым явлением…

-…Его наследники поссорились из - за альбома порнографических карточек, которую кто - то подарил старику…

-…А ну как вылезут на свет божий дутые векселя, которые он подписал на четыре с половиной миллиона?...

-…Да, представьте себе…Труппа в течение более или менее длительного времени играет один и тот же спектакль, пока он делает сборы. Когда спектакль сходит со сцены, труппа распадается…

-…Я помню Сибиллу Торндайк в ролях леди Макбет и Медеи. Черт, давно же это было!...

-…Природу, будь то пейзаж, портрет или натюрморт, писать с натуры не следует…

-…От сиреневого уже тошнит…

-…У меня была знакомая, которая мнила себя роковой женщиной, весом в семь с половиной пудов...

-…Они с Таировым присели «выпить чаю», а когда забрезжил рассвет, обнаружили, что план работ над спектаклем «Фамира Кифаред» готов!...

-…Итальянки, как и итальянцы - очень ленивые. И это не касается послеобеденного отдыха. То, что можно сделать за два часа - будут делать неделю…

-…Дебют уже был назначен, но она же привыкла только королев играть…

-…Да, денег всегда не хватает, я же ставлю сейчас в Капотне опытный завод по производству высокопрочного маслостойкого каучука. Основные сооружения возвели за тридцать восемь дней. Вот каких результатов способна добиваться энергия русского предпринимательства без канцелярской волокиты и при законном содействии со стороны государственной власти!...

-…Дочь богатого шведского бакалейщика, стремящаяся пробиться в высокие сферы через коктейли и светские приемы…

-…Золотое дно, скажу вам, очень перспективное дело. Рассчитываю коммерциализировать раньше американцев…

-…Я была не в ладах со строгими канонами академизма, но умение строить по ним рисунок и создавать композицию освоила отлично...

-…Англия? Да помилуйте, у них уже более полувека идет борьба за создание Национального театра...

-...Я действительно верю в силу общества, я действительно верю в то, что в каждом человеке скрыт гений. Я живу этой верой...

-…Различные пороки, заимствованные у русских, привились и евреям, любовно пестуются и не считаются постыдными…

-...Давно известно, что наибольшее воздействие оказывают декорации наиболее простые. Это истина, и даже избитая, однако к ней иной раз прибегают для оправдания скучной и посредственной работы. Нужно помнить, что есть два вида простоты - одна идет от бесцветности и неизобретательности ума, другая - настоящая простота, самая трудная для достижения. Подлинная простота приходит тогда, когда художник освобождается от театральных экстравагантностей и обращается к сущности предмета, видя мир в его первозданной красоте...

-…Это какой Голсуорси? Кто его читает?...

-…Постановки Делэни - смелое воплощение идей Брехта, прорыв сквозь четвертую стену натурализма, прямое обращение к аудитории. Но она считает, что у Брехта много мещанских недостатков…

-…Красивых фигур на улицах практически не встретить - чаще всего кривые ноги колесом, квадратные бёдра, отсутствующие или от природы отвислые ягодицы даже у молодых…

-…Еще Экклезиаст изрекал: «Суета сует» - призрачные ручьи истинной поэзии мчатся в безвозвратное…

-…Брось, что ты к Лешке прицепился? Назови человека пьяным, и он пойдет зигзагами…

-…Да, чувство Парижа - это особенная вещь. Я однажды видел французскую книжку: «Любовь к Парижу». Читать - не читал, не успел, да и по содержанию, наверное, дрянь, ничтожность. Но вот заглавие, господа, - гениально! Можно ведь тома размышлений и рассказов под этим заглавием написать. Вы знаете, Париж можно любить как женщину, можно отдать ради него жизнь…Париж - это стихия, мистический, опасный и таинственный город…

-..А я так скажу, просто, без витиеватости: всякому неискушенному читателю, чуждому сложных сплетений подтекстов, его рассказы, а в особенности цыганские новеллы, могут показаться прямым продолжением какого - то гуцульского фольклорного творчества!...

…Хозяйка ресторации, с явным неудовольствием на физиономии, стояла недалеко от стола, и сдержанно, чуть не шепотом, отчитывала виновато потупившегося Лисицкого, подрядившегося было в прошлом месяце исполнить заказ на несколько картин для оформления танцевальной залы.

Наконец, из - за стола поднялись Абрам Дранков, Иван Христофорович Озеров, барон Нольде, и Владимир Дмитриевич Игнатьев, сопровождаемые одной из столичных светских «львиц», не то Элен, не то Ирэн, фотомоделью, имевшей успех в «высших слоях» общества - они желали засесть за карточный столик, чтобы перекинуться в винт и поговорить о высоких политических материях. «Светская львица», в черном бархатном платье, с очень большим вырезом и гладко причесанными волосами, села на кожаный диванчик, поджав ноги, закурила, пуская тоненькие струйки дыма. Рядом с ней, с коньяком, удобно устроились англичанин Хилл и немец Хакенталь.

Кинопродюсер Абрам Дранков, упитанный низенький человек в «сэлфриджском» дорогом костюме, заговорил первый, но заговорил он о своем, о наболевшем, о кино:

-…Кинематографическое дело, господа - это индустрия. В самом реальном, в самом обыкновенном и точном значении этого слова. Театр, при всей своей зараженности к некоторым случаям индустриализации эпохи, все же индустрией не сделался, и не сделается. Ему недоступны два момента, существенные для всякой индустрии - момент расчета на широкий сбыт, на массовое потребление и момент механического размножения, момент штампа…Америка предписывает законы кинематографии, и еще какая при этом Америка! Отнюдь не талантливый Холливуд, не Бостон, и даже не Нью - Йорк, но Америка массового потребителя, провинциальная, серая, обывательская, смертельно скучная Америка, та самая, которая, как говорят, на Холливудских деловых картах, показывающих распространение экрана, обозначается весьма выразительно: «Никс Лэнд - страна глупцов». Вкусы и привычки «страны глупцов» господствуют таким образом над американским кинематографическим делом, а через него и над европейским обывателем…Мировое кинематографическое дело находится в руках американцев, и Европа не в состоянии с ними конкурировать. Законы массового потребления сказываются здесь очень наглядно. В Америке так велико число экранов, что какая - нибудь новая фильма «Парамаунт» или «Фокс» уже окупается и дает положенную прибыль, пропутешествовав по одним американским экранам. В Европу может быть она дана поэтому по очень низкой цене, по такой, по какой не могут продавать свой «товар» европейские фирмы. Именно поэтому для какого - нибудь провинциального экрана в Германии или Италии продукция самых «дорогих» американских фирм оказывается самым дешевым товаром. Американская конкуренция почти совершенно уничтожила недавно еще цветущую итальянскую кинематографическую промышленность. А немецкая и наша, к примеру, кое - как держатся лишь благодаря относительно большому числу экранов - в Германии их около двадцати пяти тысяч, у нас примерно столько же, тогда как в Италии - четыре тысячи. Да еще благодаря специальным охранительным мероприятиям государства. Тут мы с немцами солидарны. Верно, господин Хакенталь?

Немец важно кивнул.

-Бальзама сейчас пролью на кинопродюсерскую душу: американцы тупые и серые, сие известно всем и каждому. - сказал журналист Игнатьев. - Серость их проверяется легко - они же ничего не читают.

-Две ваши фильмы имели успех во Франции, кажется? - заинтересованным, деловым тоном спросил купец Озеров. - В прошлом году?

-Да. - кивнул Дранков. - Фильм «Мишель Строгофф» режиссера Туржанского, и «Казанова» режиссера Волкова. В обоих фильмах главную роль играл Иван Ильич Мозжухин, звезда русского кино. Этим, собственно, и объясняется успех картин. Европейская публика его обожает. Ваня Мозжухин теперь вообще много снимается за границей: во Франции, в Германии…А вот две предыдущие фильмы провалились в прокате.

-Что за фильмы? - поинтересовался Озеров.

-«Ухабы» и «Парижский сапожник».

-С такими - то названиями немудрено. - усмехнулся купец.

-Я видела «Парижского сапожника». - сказала «светская львица».

-И как вам?

-Рассказ о парне, который любит «девочек» и «мировой масштаб». Он бросает свою любовницу, ткачиху Катю, когда у нее должен родиться ребенок, и предлагает ей сойтись с «четырьмя» парнями из заводской шпаны, - таким - де способом все «ликвидируется». Сплетня о совершившемся сожительстве с «четырьмя» тучей нависает над Катей. Она погибает вместе с ребенком. Глухонемой сапожник выступает мстителем: убивает Мотку Туннеля, клеветника. Хотите мое мнение услышать?

-Извольте. - немедленно нахмурился Дранков.

-Слабое переложение повести Николая Никитина «Преступления Кирика Руденко». - сказала «светская львица». - Вместо доброго совета и товарищеского участия, пересказ книги «Проблемы пола» - сборник под редакцией Семашко. Но, в общем «Сапожник» - интересная в отдельных моментах картина.

-Наотмашь… - промямлил Дранков растерянно и обиженно.

-Нам про синематограф не надо. Русский горазд на политические темы порассуждать. - с самой серьезной миной на лице сказал Игнатьев. - Или про евреев. Это любимое…

Абрам Дранков поморщился:

-Вечно возникнет кто - нибудь и непременно влезет в разговор с антисемитской темой.Не надоело?

-Помилуйте! - весело воскликнул Игнатьев. - Не будь антисемита, не было бы сегодня еврея.

-И потом, антисемитизм - это именно общечеловеческое явление. Вот, Запад…Запад отличается своего рода организованным, упорядоченным в теоретическом смысле проявлением антисемитизма. - степенно сказал барон Нольде и добавил, обращаясь к Дранкову. - Пас…

-Устал еврей…Устал… - покачивая головой, сказал Игнатьев. - Он строил непрерывно где - то в своем воображении крылатые крепости Иерусалима, жил в них, но опять - таки в своем воображении. И устал от своих приятных фантазий…

-Вы отличный словописец. - сказал англичанин Хилл.

Только и было в этом сером лице привлекательного - белые ровные зубы. Ухоженные, европейские зубы. Все прочее в Хилле было так, бледный, нескладный, с мягкими невыразительными чертами лица, с запавшими глазами, рано облысевший…

-Не надо грубой лести, мой английский друг… - Игнатьев шутливо отмахнулся, и непонятно было, то ли от англичанина, то ли от его слов.

-К вашему сведению я больше валлиец, нежели англичанин.

-Господи! Валлиец?! Хуже некуда!

-Это отчего же?

-Англичане сдержанны и стойки, валлийцы не умеют сдерживать свои чувства, да и не считают нужным этого делать. - сказал Игнатьев. - Валлийцы - прирожденные правонарушители. К тому же им свойственны самые противоестественные склонности. Отцы живут с дочерьми, матери с сыновьями, браки сплошь и рядом заключаются между кровными родственниками. В отдельных валлийских семьях живут еще так, как жили когда - то в средние века; нравы у вас крайне распущенные, вдобавок, валлийцы все хвастуны, страстные рассказчики и отчаянные лгуны. Вообще, пора «поскрести» один европейский народ, который абсолютно не стесняется своей омерзительной истории.

-Не пойму, господин журналист, то ли вы сейчас шутите, то ли, находясь в плену ложных догм, всерьез выкладываете мне ворох собственных домыслов и накопившихся предубеждений, то ли желаете скандала? - спросил Джордж Хилл, подливая себе коньяку.

-И то, и другое, и третье.

-И какова же цель?

-Никакой цели. Хотя…Я пользуюсь каждым удобным случаем изумительно пооткровенничать. Да вы обиделись?

-Нет.

-Обиделись, обиделись, по физиономии видно. Ну, бросьте, бросьте…Полноте вам…Знаете, как говорят: англичане ненавидят французов, французы недолюбливают немцев, немцы - поляков, поляки - русских, а русские ненавидят всех… - светский репортер принял изобретенную им только что позу усталого безразличия. - Впрочем, поводов для недовольства в отношении вас, англичан, хоть отбавляй. Сами знаете, непросто, ох как непросто складывались взаимоотношения между нашими державами: то становились едва ли не лучшими союзниками, освобождали друг друга от торговых пошлин, то скатывались к военному противостоянию.

-Ваше сердце наполнено нерасположением к Великобритании?

-Скорее к британскому, или английскому духу. - ответил Игнатьев. - Недаром же британский дух принято именовать «коммерческим». Знаете, я заметил, по странной случайности, почти все иностранцы, посещающие Россию, и даже жившие в ней, удивительно похожи на коммивояжеров. Все обнюхивают, всем интересуются, скупают ценности, меха, обделывают какие - то свои дела…Вы, кажется, в Москве и раньше бывали?

-И даже живал в ней. - кивнув, подтвердил англичанин.

-А где? - вежливо поинтересовался журналист.

-В «Чашихе». Это район между Госпитальной улицей и Чашихинским проездом. - пояснил Хилл. - Там было построено несколько кирпичных пятиэтажных домов, а кругом - частная деревянная застройка. Район всегда считался опасным, воровским. Там жили портные, которые перекраивали то, что приносили им воры. Я водил дружбу с ворами и меня никогда не трогали.

-Везение… - пробормотал по - русски молчавший до сего момента немец Хакенталь.

-Отнюдь.

-Не верю. - повторил немец тяжеловесно. - Жизнь научила меня многому не верить.

-Я, например, не верю в монолитную сплоченность вокруг русского трона. - подхватил журналист и подмигнул кинопродюсеру.

-Давайте без политики... - Хилл печально прикрыл глаза.

-Не получится. - сказал Игнатьев. - Политика все больше влияет на естественное развитие общества, а такожде искусства и литературы. Да и не по - русски это. У нас каждый в душе политик, болтает почем зря.

-Сейчас болтать стали меньше. - с некоторым вызовом сказал англичанин.

-Да? Не замечал. Или просто наплевать. Я вообще, в свои тридцать четыре года, чувствую себя старой черепахой, и при всем желании не могу быстро свыкнуться с новым панцирем. Живу, как Ефрем Силин*, с дыркой посередь души. И даже сам не знаю, чего больше - дырки или души. Знаете, я весь обед наблюдаю, как вы щеголяете своим произношением, лестным даже для коренного москвича или жителя Твери.

-Это и не удивительно, как может показаться на первый взгляд. - Хилл пожал плечами, он, кажется, нисколько не злился на журналиста.

-Земляки. - усмехнулся Игнатьев и добавил партнеру, барону Нольде. - Дружище, обязательно надо давать в масть. Если масти нет, можно играть любой картой, бить козырем не обязательно…

-Что? В каком смысле земляки?

-В том смысле, что земляки мы с вами. - сказал Игнатьев. - Говорите без акцента, не ищете нужных слов, и в речи вашей не ощущается некая напряженность, русский язык для вас как родной. Чуткое ухо мое всегда улавливало оттенки диалектов, чем я очень горжусь. Чисто вы по - нашему шпарите, а по виду - типичный Джон Буль. Без козырей, барон.

-Пас…

-Русский язык я знаю достаточно хорошо. Как - то случилось со мною забавное происшествие. Я знаю, конечно же, что русские - народ пьющий. И вот, представьте, господа, встречаю я как - то посреди Красной площади совершенно пьяного мужика, а он, неожиданно, оказывается англичанином, ха - ха - ха!

-Это политический анекдот вы сейчас рассказываете? - спросил купец.

-Нет.

-А похоже на анекдот. - заметил Игнатьев. - Или на утопию. Как вам удалось так блестяще овладеть русским языком? Вы говорите совершенно без акцента, по - московски. Подозреваю, язык вы познавали в семье. И в чтении, и разговорно.

-Я родился в России, и поверьте, отношусь к ней, как ко второй родине. Ее интересы волнуют меня так же, как любого из вас.

-Понимаю… - улыбнулся Владимир Дмитриевич. - Ожидали обильной и тяжелой еды, кусков осетрины, колбасы, маринованных огурцов, курицы, гор хлеба, и, конечно, водки, не так ли?

-Примерно. Я ожидал худшего. Увидеть золотой лотос* не надеялся… - отозвался с готовностью Хилл.

-Бывали на Дальнем Востоке? - лениво поинтересовался журналист.

-Был проездом в Гонконге. Знаете, когда я, уже как коммерсант, приехал в Москву, на Смоленском вокзале меня встречала целая делегация. Не меньше десяти человек. Каждый из пришедших держал охапку завядших цветов, привезенных из собственного дачного сада. Москва у меня связывается в восприятии с неотступным и отвратительным запахом неочищенного бензина, в сочетании с чем - то еще, сладковатым и тошнотворным. Но я привык.

-Писательствовать не пробовали? - спросил Дранков и ироническая улыбка изобразилась на его лице.

-Что, простите?

-Я говорю: писательствовать не пробовали? - повторил кинопродюсер. - С такой позицией в отношении России, в целом далеко не дружеской, могу заверить, что в Европе, в Англии, и даже в Америке, ваши опусы будут пользоваться успехом. Вам будет обеспечена популярность. Вот, к примеру, Панаит Истрати, известный популярный писатель из Бухареста, пишущий по - французски свои литературные произведения, был горячим и преданным приверженцем России. И в Москве его привечали, в Москве он пользовался популярностью. Москва считала его своим. Панати Истрати приехал сюда, как правоверный мусульманин паломничает в Мекку. Год провел этот романтический фанатик в России. Год! Изъездил ее вдоль и поперек, побывал практически везде. И делал все это не как случайный турист, он сразу же поставил своей задачей войти в глубину русской жизни, окунуться в нее до дна, изучить ее в натуральном виде...Одним словом, познать ее такою, какова она есть на самом деле...Результатом этих наблюдений явился опус, очень интересный и весьма поучительный, но больше обличительный духом и тоном, меткий и под час едкий. Раскаленным железом своего пламенного слова он с возмущением ветхозаветных пророков прижег наши исконни русские отвратительные язвы. В каждой его строке о России - трагическое отчаяние. И вывод соответствующий - эта русская цивилизация не имеет права на существование и что все средства дозволены, дабы ее уничтожить. Для Европы Россия по - прежнему остается страной азиатского произвола и ужасающего террора.

-Зачем вы режете козырную масть по третьей руке? - возвысил голос Игнатьев. - Право, барон, вы же видите, у контрпартнеров поддержка имеется! Господи!

-Писательствовать не пробовал. - сказал Хилл, отвечая на вопрос кинопродюсера.

-И правильно, что не пишите. - тотчас откликнулся Игнатьев. - Своих хватает. У каждого народа, наряду с великими писателями, и одновременно с ними, имеются и невеликие - средние и малые.

-Но у каждого народа, обладающего классической литературой существует известный уровень литературной грамотности, ниже которого не опускается ни один из пишущих - уже просто потому, что в противном случае он не нашел бы ни издателя, ни читателя. В России такого уровня не было и нет. - сказал Дранков.

-Вот как? - улыбнулся Хилл. - Это смело.

-Да какая смелость?! - воскликнул кинопродюсер. - Помилуйте, дорогой английский гость, в том же самом слое образованных людей обращаются, наряду с произведениями русских классиков, творения господина Анкудинова, госпожи Кербутовой, Мельникова, Лаппо - Данилевского, Строкмана; более того, есть читатели, способные читать у них, как «граф любовался Лилей, а она откровенно восхищалась окружавшей ее природой».

-О, я читала Кербутову! - радостно воскликнула «светская львица», не то Элен, не то Ирэн.

-И я. - сказал Озеров.

-Вот, пожалуйста. - Дранков простер руку в сторону «светской львицы» и купца - «миллионщика». - Наша красавица и купчина готовы восторгаться тем, как героиня «горячими, как пламя руками, обнимала свои колени»! Когда дочитываешь до такого признания: «я эстет; я добиваюсь не только страсти, но и чувства» - не веришь себе, переживаешь нечто, подобное вероятно тому, что переживает человек, присутствующий при совершении чуда!

-Полагаю, теперь, обычное представление, что литературу подобного рода читает только «мужик», добывший ее на «базаре» вместо «Пушкина и Гоголя», лишь отчасти соответствует действительности. - сказал барон Нольде. - Пас, господа.

-А такие выкрутасы: «у него пробудилась подозрительная тревога», или «у нее над алой и пухлой верхней губой темнел пушок, блестели влажные ровные зубы»?

Озеров хохотнул:

-Где вы такого накопали? Не может быть!

-Может. - горячо ответил Дранков. Он был в хорошем расположении духа, игра была именно такая, какую любил: с шутками - прибаутками, со взрывами негодования, но без настоящих грубостей и ссор. - Может! Или вот, почище еще есть: «желтый халат, особенно ярко всколыхнувший рой дорогих, любимых воспоминаний»? «Жизненная ярмарка», «недовольна видеть меня», «в сознательности дурных поступков заложено страдание». Это не просто неграмотное сочетание несочетаемых по смыслу слов. Это архаизмы, пережитки характерных черт литературной речи до - Пушкинского периода.

-Значит, такова вся литература в России? - спросил англичанин, глянул на «светскую львицу», угостил ее сигаретой. Она взяла и совсем по - мужски сунула в рот.

-Литература в России? - достаточно громко, запьянцовски, воскликнул кинопродюсер. - Литература в России делает то, о чем не заботится власть, или что власть игнорирует: она торгуется с веяниями и направлениями эпохи, представляя и отстаивая в этой торговле частные интересы человека, каждого отдельного члена общества. Да, есть и такие писатели в России, которые торопятся отдать все, что можно, - забегают вперед.

-Зачем? - искренне, кажется, удивился англичанин, аккуратно подливая себе в рюмку немного коньяка.

-А чтобы история их не позабыла на свою колесницу их взять, вот зачем! А другие писатели прославляют царизм…

-Тс - с. - сказал англичанин и приложил, для пущей убедительности палец ко рту.

-Что тс - с? - возразил Абрам Дранков. - Они прославляют царизм, как будто путь к светлому и безмятежному будущему царствованию уже расчищен при посредстве царевых указов, всяких правительственных реформ и резолюций, а какие - либо сомнения и колебания в возможности скачка из нынешнего мира в мир новый, просвещенный, свободный, ежели угодно, - всего лишь неврастения и интеллигентщина. Этих слабых и глупых людей не стоит принимать в расчет, да и писателями их называть не стоит, это была бы большая глупость. Писаки! Эти писаки не могут ни гнилые парламентские трибуны расшатать, ни раскачать кабацких политиков. Нужен шторм, шквал, а не вопль усталых пилигримов. Нужны непогоды, треволнения, невзгоды, а тут штиль и сплошные солнечные лучи.

-Не любите интеллигенцию… - заметил журналист, тасуя колоду.

-Не люблю. - признался Дранков. - Меня, знаете ли, всегда поражала легкость национального обезличения нашей интеллигенции и ее «умение» раствориться без борьбы, без вскрика, молча утонуть, словно с камнем на шее. Этот факт сам по себе обличает и предупреждает грозно о будущем. Знаете, кто первые русские интеллигенты? При царе Борисе отправлены были за границу - в Германию, в Англию, во Францию, - восемнадцать молодых людей. Ни один не вернулся. Кто сбежал неведомо куда, - спился, должно быть, - кто вошел в чужую жизнь. Один даже стал в Англии священником реформированной церкви и даже пострадал от пуритан за стойкость в своей новой вере. Осуждать их? Несомненно, возвращение в Москву означало для них мученичество. Подышав воздухом духовной свободы, трудно добровольно возвращаться в тюрьму, хотя бы родную, теплую, но тюрьму.

-Эти первые «интеллигенты», первые отщепенцы русской земли, непривлекательны, вы не находите? - подал голос барон Нольде.

-Пожалуй, что так... - задумчиво произнес Игнатьев. - В эмиграции все больше поют про ямщиков, причем непрофессионально, и все больше евреи… - вскользь заметил он и с прищуром, оценивающе, посмотрел на кинопродюсера.

-Хе - хе, тонко подметили, совершенно по - русски... - засмеялся Дранков. - В самый корень зрит репортерская душа.

-Но вы, верно, все же наслышаны, что русская эмиграция в некоторой степени даже по - своему героична? - спросил Игнатьев и посмотрел на англичанина.

-Что? - рассеянно спросил Дранков.

-По - своему героична, говорю...У нее есть изгнание с поддержкой и сочувствием, пусть и мнимым, всей Европы. Но нет поддержки и сочувствия здесь, в России.

-Полагаю, сие объяснимо. - Хилл пожал плечами, вновь подливая коньяк себе в рюмку.

-Да? Ну - ка, объясните.

-Мыслить в России небезопасно.

-Люди осторожные себе такой роскоши не позволяют. - добавил барон Нольде. - Пас…

-Вы не находите, господа, что в России становится необычайно популярным два слова: «они» и «теперь»? По крайней мере, ухо иностранца или русского, долго не бывшего в России, эти слова поражают. «Они» - это, разумеется, мы, иностранцы.

-А «теперь»? - спросила «светская львица» и с прищуром, оценивающе, посмотрела на кинопродюсера.

-«Теперь» - это слово, рисующее весь лик русской действительности…

-Любопытно…- буркнул купец Озеров.

-Теперь можно лениться. Хотя, кажется, русский человек ленился всегда…

-У нас в России лень порой - это не просто бездействие, порожденное человеческой несознательностью, а неосознанный протест индивидуума против любых действий. - сказал журналист.

-Браво! - воскликнула «светская львица», восхищенная формулировкой, и Владимир Дмитриевич шутливо ей поклонился.

-Мне вот стало интересно, давно ли вы видели русскую деревню? - отчетливо поигрывая желваками, сказал купец Озеров. - В деревне, несмотря на новейшие условия по насаждению новой крестьянской почвенности и трудового аристократизма, продолжает господствовать типично мещанский стиль жизни и работы. С ранней зари на барском и на крестьянском дворах господствует фабричное электричество: молотит, веет и ссыпает зерно, доит коров, сепарирует молоко, сбивает масло, а по ночам заливает своим хирургическим светом радости и горести поросящихся свиней. Обедает весь трудящийся мир, конечно, врозь. Семья помещика, какого бы он ни был захудалого происхождения, у себя в столовой. Домашняя прислуга в буфетной или на белой кухне, дворовая - на черной. В восемь часов вечера, по окончании работы, громадные дворы немеют. Ни песни с поля, ни пляски на лужайке, ни стариковского разговора на завалинке - ничего, что было так прекрасно в старой России. Усадьбы и деревни входят в ночь, как заправские зернозаготовительные фабрики. Только молодежь, наскоро переодевшись и всунув навозные ноги в лаковые ботинки на картонной подошве, несется на велосипедах в соседний городок, чтобы в душной танцульке и синематографе взволнованно помечтать о большом и светлом.

-Теперь можно быть неряшливо или безвкусно одетым. - продолжил разглагольствовать Хилл, казалось, совершенно не обративший внимания на горячую тираду купца - «миллионщика». - Кто с этим считается теперь? Кто теперь может привередничать? Теперь в России можно взять в долг с тем, чтобы потом не отдать…

-Это вы лишку хватили. - мрачно вставил Озеров.

-Теперь можно обсчитать, надуть, подсунуть фальшивые векселя…

-Он пьян, что ли? - не стесняясь, громко спросил купец у игроков.

-Нет, кажется…- неуверенно пробормотала «светская львица».

-Как же нет, ежели он одну за другой рюмки коньяку глотал?! - возмутился Озеров.

-У него, верно, без дринка* не идет. - предположил кинопродюсер Дранков.

-Всяк знай меру. Или чувство такта. - твердо сказал барон Нольде. - Мера есть особенность, или характеристика воздействия одного человека на другого…

-Эх, заморская душа… - кинопродюсер осуждающе покачал головой, но вышло это у него довольно нелепо и, «светская львица», не сдерживаясь, громко рассмеялась.

-Теперь можно скверно обругать или оборвать, можно уязвить - кто теперь считается в России с требованиями учтивости и деликатности? - сказал Хилл.

-Он несомненно пьян. - констатировал Озеров. - Накачался коньяку, бедовый малый…

-В России не пристало более негодовать - повесят. - убежденно сказал англичанин. - Схватят вашего друга ночью, по какому - нибудь нелепейшему вздору, и бросят в тюрьму. Вы возмутитесь - и вас тоже схватят и бросят в тюрьму.

-Недовольство и порицание власти должно караться по всем строгостям закона. - сказал барон Нольде и добавил тихонечко. - Пас…

-Чего тут удивляться? Россия держава не только европейская, но и азиатская, - как в прошлом, так и для будущего. - буркнул Озеров.

-Ох, уж эта Европа, гремящий пакостями всяческих конгрессов и конференций старый европейский лев. Старалась и перестаралась в своем перестарании… - засмеялся Игнатьев, но смех его казался колючим, злым. - Сжигание еретиков было, кажется, любимым развлечением средневековой Европы. Старушка, подложившая в костер Яна Гуса ветку, явно видела в этом акт самоутверждения. Испания ликовала, когда в 1492 - м году изгоняла евреев, а потом - морисков. Верно я говорю, господин барон? В Париже на гильотину сходились как в театр, в Англии вешали бродяг.

-Но что же молчит русский народ? - спросил с небрежной улыбкой Хилл.

-Люди хотят жить. Но героев на Руси немало. - сказал Дранков, откровенно раздевающе разглядывая «светскую львицу», строившую ему «глазки».

«Львице» было под тридцать, но на вид не более двадцати пяти. Худая, высокая женщина, слишком худая и, стало быть, слишком высокая, с загорелым, умело подкрашенным лицом. Загар был лишь наполовину подлинный, темно - русые, со светлыми прядями, волосы, губы, тронутые помадой цвета фуксии, нитка жемчуга вокруг шеи…О ней было известно немногое: она любила себя спокойною самоуверенною любовью, твердо верила в свою звезду, ее основным правилом в жизни было - не волноваться. Происхождения среднего, она рано вышла замуж, потом ее увел пароходовладелец из Нижнего, потом влюбился картежник в Москве, потом был рижский фабрикант, вовремя умерший и оставивший ей кое - какие средства.

Помимо чрезмерного самолюбия, обидчивости и весьма неуравновешенного характера, кинопродюсер был непостоянен в любви и легко поддавался женским чарам, игравшим, увы, отнюдь не последнюю роль в его последующих злоключениях. В свое время он обзавелся четырьмя детьми от трех женщин, и, став впервые отцом еще в 1914 - м году, ежемесячно посылал по сорок рублей некоей даме по фамилии Стромберг на содержание их общего ребенка, жившего с матерью в Ревеле. Нынешней подругой любвеобильного кинопродюсера числилась юная Доротея Юдина - дочь часового мастера, который служил в знаменитой фирме «Павел Буре». Обладая хорошим голосом - сопрано, девушка училась в консерватории и пела в труппе московского оперного театра. К новой избраннице, которая была на двадцать лет моложе Дранкова, жаловалась на навязанную ей «гаремную» жизнь, кинопродюсер уже успел охладеть и теперь пребывал в поисках очередной пассии…

-Что такое царская власть в государственном строении России? - вопросил купец Озеров и сам же начал отвечать. - Начало и конец, основа и завершение всего государственного бытия. Государь - единый законодатель, единый судья и единый управитель. Это как на Востоке многие строения: один купол покрывает все здание и, изнутри сливается со стенами, и как будто, уходит в землю. Все строения - единый свод. Такова и Россия: царский купол образует все государственное здание. Оно слеплено по западным образцам, покрыто формами, отчасти взятыми с Запада, но это только иллюзия западного блеска на имперском здании. Для русского народа царь - земной бог, а вовсе не носитель государственной власти. Каждый приказ царя - священен и непререкаем. Понимаете, о чем я? Монаршая власть проникает в тело Российского государства до последних глубин, и сковырнуть ее, значит сковырнуть всю Россию. Без народа не сковырнуть.

-Но поводов для народных недовольств достаточно. И недовольство это глубоко захватывает массы. - сказал Хилл. - Оно уже не растворяется природным русским добродушием. Оно непрерывно нарастает, сгущается, и время от времени прорывается в тяжелых эксцессах…

-Это кто вам такое сказал? Кто в эмпиреях витает? Какая - то «чугунная» доктрина. А народ, между прочим, живет изо дня в день не столько политикой, сколько иными, чисто личными интересами.

-Я заметил, что русский народ двоеверен. - сказал Хилл. - Колдун и священник - это два разных департамента.

-Господи… - устало простонал купец - «миллионщик», поднялся из - за стола, и откинувшись всем корпусом назад, заложил большие пальцы рук симметрично за жилетный вырез. - Иной раз поговоришь час - полтора с приезжим «оттуда», из Европы - пожимаешь плечами: господи, как же они могут там жить? Неужели вы там не задыхаетесь? Речи приезжих «оттуда» - да ведь уши вянут! Да что уж вы, иностранцы?! Свои, доморощенные, эмигранты - такие же! Вообще с Россией не хотят говорить! В каждой стране должна быть власть. У нас в России власть от бога. И от вселенских патриархов. Может ли наша власть дозволить кому - то расшатать державу? У нас консерватизм. Русский консерватизм неизменен. Я могу выделить несколько важных факторов, а именно: влияние православной веры, идеал мощного, централизованного государства, неприятие определенных западноевропейских политических и культурно - экономических традиций. Церковь, семья, как основная ячейка общества, авторитет власти, запрет абортов, уголовное преследование гомосексуализма,- вот наши ценности. Ну, можно, пожалуй, добавить идеал экономической автаркии. Поезжайте в Тверь. У вас появится возможность получить представление не только о политических воззрениях любимой сестры нашего государя, но увидеть образ «тверской богини», именно как харизматической фигуры, олицетворяющей нынешний русский консервативный лагерь. Хотя, должен сказать, по моему глубокому убеждению, роль династических консерваторов в России значительно меньше, чем это кажется. А вы нам про недовольство…Кто недоволен - то? Кто? Эмигранты? А что есть сейчас русская политическая эмиграция? Я вам скажу: разбойничья шайка, собирающаяся скакать с атаманом на татьбу.

-Вот Курбский был, князь, полководец… - со смешинкой произнес журналист. - Утек в Литву, оттуда писал Грозному - молчать не буду, до смерти буду непрестанно вопиять со слезами об отмщении…Хоть и поздно, но понял, стервец, со всей отчетливостью, весь позор «дружбы» с поляками. Нынче же для нашей доморощенной эмиграции вечным соблазнительным парадоксом сияет Россия, в самой сердцевине гнилой Европы.

Февральская погода за окном портилась. Мела поземка. Время от времени дверь ресторана открывалась и впускала очередную розовощекую компанию, большей частью состоявшую из молодежи.

К игрокам подошла поэтесса Анна Горенко, прислушалась к разговору, вздохнула, несколько раздраженным тоном:

-Опять вы о политике…

-A votre santе*, Анна, голубушка вы наша, светоч поэзии отечества! - весело, игриво воскликнул Игнатьев. - А о чем нам еще говорить? О «незатихающей страсти»? Напишите вы лучше что - нибудь о старости, Анна!

-Что? - поэтесса, которую с детства учили быть любезной с людьми, взъярилась, но, впрочем, быстро совладала с собственной яростью.

-В старости есть своя прелесть - страсти уже меньше одолевают, с толку не сбивают, ты уже меньше зависишь от них. - сказал Игнатьев. - Сидишь, любуешься в окно золотом осени, пробуждением весны, летним зноем, зимним утром. Сознание пребывает в созерцательно - возвышенном состоянии. Даже красивая женщина рядом уже меньше отвлекает: впечатлила, но не более того…

-У вас так запальчиво блестят глаза, вы искренни - нельзя ни на секунду в этом усомниться. - с каким - то удовольствием, громко и отчетливо, произнесла поэтесса, любившая выспренно формулировать свои чувства. - Вы мне сейчас напоминаете Алкивиада*. Такой вы бодрый, любезный, обольстительный даже…

-Эх, Анна, не напишете, а могли бы... - вздохнул Игнатьев. - Про смерть - то много писано…Как там Плиний Старший говаривал: «Из всех благ, какими природа одарила человека, нет лучшего, чем своевременная кончина»? Так? А вот про старость не написано, кажется…

-Напишите вы. - самым серьезным тоном сказала поэтесса. - Я уверена, что вы можете. Напишите.

-Что я могу написать, дорогая Аннушка, голубушка? - игриво откликнулся Игнатьев. - Исключительно скабрезность, например, что - то вроде эдакого: «девочка беспутная ходит по рукам, сделается мутная, лопнет как стакан»…

-Стихи так себе. - ответила поэтесса. - Припоминается, в «Бродячей собаке»* вы писали резвее.

-Благодарю за комплимент.

-Вы были резвым графоманом*. - сказала Анна Горенко. - Как там было, Володя, вы помните: «Иду, листву под ногами пинаю»? Дальше не вспоминается, увы…

-«Иду, о тебе вспоминаю»…

-Достаточно одного только пинания листвы под ногами…Немец Гегель на сей предмет даже особый термин придумал: schlechte Unendlichkeit, то бишь дурная бесконечность.

-Так, так… - важно, подбадривающе закивал головой немец Хакенталь.

-Прелестно…

-Ну, простите, Володенька…Меня в детстве учили: «На любимую мозоль ей наступят - злится, но сама ж, скрывая боль, тотчас извинится». Прощаете?

-Прощаю. - журналист великодушно склонил голову. - В «Бродячей собаке» я действительно писал резвее. Когда князь Волконский ввел меня в редакцию журнала «Аполлон», где собирались литераторы и художники, и вы, Анна, я был много моложе и талантливее.

-Вы по - прежнему утомительно - изящны, Игнатьев…

-Ай, ай, Аннушка, не шутите с огнем! Берегитесь. От человека, который читает стихи, говорит по - французски и немного по - английски, всегда есть прок. Вот отобью вас у мужа и…

-Мечты, мечты…Мечты для тех, кто спит, как сказал один поэт.

-«Подайте сон на гербовой бумаге»… - проговорил Игнатьев, подмигивая поэтессе.

-Ничего у вас не выйдет.

-Почему? - искренне удивился журналист.

-Я отличаюсь добродетелью, несмотря на кокетливость от природы. - засмеялась поэтесса. - И я люблю мужа.

-Любовь - всегда иллюзия. - сказал Игнатьев.

Поэтесса повернула голову и как - то по - новому посмотрела на журналиста: с удивлением, с заинтересованностью. Кажется, впервые с несомненной и искренней заинтересованностью. И отошла к обеденному столу.

-Вся нынешняя литература и поэзия в России сводится, в двух словах, к тревожному вопросу: «как будем жить?», то бишь, как согласовать внешний строй жизни со строем внутренним. - серьезным тоном сказал кинопродюсер.

-Провизорно*. - подал голос барон Нольде, доставая платок и вытирая лицо.

-Конечно. - кивнул Дранков. - Схематизирую, так точнее будет.

-По счастью, в России есть другая литература - подлинная, не потерявшая стыда и чести, хотя и принужденная изворачиваться. - заявил Хилл. - Она выражает духовную жизнь страны, не всей конечно. Создаются в тиши необыкновенные рукописи, которые ждут своего часа.

-Вам удалось открыть новые имена? - усмехнулся журналист.

-Открытия делают географы, я не Христофор Колумб. - парировал англичанин.

-Чушь. Вздор.- сказал кинопродюсер. - У нас и цензура - то какая - то недоношенная: цензорам делать нечего, пропускают почти все, так как ждут указаний свыше, а их, указаний - то, нету. Только отдельные внушения и предначертания - сегодня так - то, а завтра итак и эдак.

-Да, Цензурный комитет в Малом Кисловском, знаете ли…- сказал журналист вяло. - Накурено, казенно…Цензоры - палачи. Главный - князь Шаховской, как будто и не похожий на князя: одутловатое лицо, мочалистый нос, вечно чай пьет с коньячком. Добрый дядя, а не цензор. В кабинете у него - комфорт, культура, шкапы и окна в зеленых занавесках. Чудесный человек, обворожительный и культурный. Я почти в него влюблен.

-Люди мыслящие, писатели в том числе, сами осторожничают, чтобы случись им ошибиться, они бы немедленно покаялись. - сказал Дранков. - Простите, но у нас Цензурный комитет в свое время много лет возглавлял Петр Чаадаев, который по идее должен был ограждать Россию от влияния ложных учений Запада, а на деле действовал наоборот. Так что младенцев мы есть не приучены. В отличие от Европы.

-Литературе, как воздух нужна гласность. - ответил англичанин, часто - часто замигав своими бараньими близорукими глазами. - Две или три замечательные книги, лежащие «под спудом», так кажется, у вас говорят, в ожидании лучших времен - это возможно и даже вероятно.

-Сплошной пафос. - фыркнул журналист. - При некотором навыке отличить пафос искренний от фальшивого - дело легкое. Ну, есть, есть в отдельных новых книгах увлечения подлинные. Оно возникает от вкуса к работе. Остальное - пафос. От бодрости, от направления «вперед», взятого нынче, - направления ошибочного может быть, но в наших русских сознаниях не вызывающего никакого сомнения. Все уверены в беспроигрышности игры. Все в общем слиянии, в одном стремлении. Если попробовать разобраться, то придется ответить, что в русских душах нынче заполнена некая пустота, которая человека томит и тревожит. А вот именно сейчас - упоение, восторг, главным образом оттого, что есть осознание общей подчиненности одной воли, от благодарности за включение в «ряды», где надо только шагать в ногу со всеми и ничего больше.

-Вы считаете, что заводит исключительно эстетика декаданса: русский балет, черные розы в бокале, опиум?

-Я хорошо осведомленный человек, но не пишу о политике, хотя и мог бы, и не лезу, простите, в материи высокие, мне совершенно не свойственные. Я типичный представитель «револьверной прессы»*. Я стремлюсь донести до своего читателя «запах времени» - эдакую смесь гвоздики, монпансье и нафталина.

-Светские репортеры хотят дышать духами и туманами?

-Хватает и без меня желающих, простите, проявить заботу к русской политике, к русской культуре. Или вы хотели бы прочитать про Англию? Давайте я вам накалякую про Англию и английскую политическую систему? Представьте заголовок в «Дейли Миррер», в газете лорда вашего, Ротермира, трехмиллионно тиражной: «Живем ли мы при демократии?»! Вы этот вопрос не желаете себе задать, мистер Хилл? В самом деле, никем не избранный советник премьер - министра, судя по всему, располагает большей властью, нежели глава кабинета, и при этом не несет никакой ответственности перед британским народом или парламентом. Но советник - это ведь только цветочки. Я, знаете ли, люблю сначала цветочки, а потом и ягодки. Начну с самой вкусной: с роли «больших денег» в британской политической системе. Крупные финансисты, банкиры Сити - оказывают большое влияние на политику. Всякие полутайные организации сводят «большие деньги» и политиков. В результате политики выполняют заказ Сити. Это коррупция. А демократия ваша, британская, выходит и вовсе - плутократией!

-Ну, деньги действительно влияют на политику. - согласился Хилл. - Но обеспечить полную финансовую стерильность политического процесса никогда, никому и нигде не удавалось. И не удастся, пока деньги существуют в этом мире.

-Ну, и как вам здесь, в России? Нравится? - внезапно спросил Игнатьев.

Домашний, добродушный, уютный, слегка пахнущий вежетелем, он курил одну за другой сигареты, которые сам и скручивал из ароматного табака и желтой турецкой бумаги. Англичанин обратил внимание, что репортер все время улыбался, улыбался так, будто знал что - то такое, чего не знали все остальные, но при этом глаза его не отвечали улыбке. В них постоянно было беспокойство; иногда они желтели и сразу становились злыми.

-Нравится.

-Врете. Ну, да ничего, осторожные лгуны обычно лгут устно. - сказал Игнатьев и добавил, обращаясь к игрокам. - Бубны, господа….

-Меня угнетает чрезмерная бюрократизация русских. - ответил Хилл. - Порой на простое согласование уходит очень много времени. А в делах коммерческих, коими приходится мне заниматься, это не очень хорошо. Проволочки нередко приводят к упущению выгоды.

-Многие принципиальные решения должны приниматься расчетливо, о нюансах забывать нельзя. - возразил купец Озеров.

Все сдержанно засмеялись, и даже немец Хакенталь позволил себе снисходительную улыбку.

-Особенно хорошо подобные восторги выражать на московской улице, где - нибудь на Пресне, грязной и неряшливой, при этом перебирая в холодных пальцах любовные письма, написанные на лиловой бумаге и пахнущие гелиотропом. Сильнее пробирает… - сказал Игнатьев. - Я вот тоже, бывал в Париже…Пас, господа…Ехать за границу мечта каждого порядочного человека, хе - хе…Хотим видеть великолепный и величавый фасад, сложившийся веками, с малолетства нас поражавший. Русский человек вырывается за границу в каком - то опьянении. Сначала все кажется хорошо, притом, как и ожидал того, а потом мало - помалу начинаешь что - то узнавать, на что - то сердиться, становится и вовсе неловко. Эмигранты чуть не в кокошниках по Парижу разгуливают, «камаринского» пляшут. А что делать? Надо им как - то выживать. Он, эмигрант, прежде в Москве цельный дом занимал, в одиннадцать комнат, в собственном автомобиле ездил, в шелковом белье ходил, и все это ему казалось обычным, естественным. А теперь - пешим порядком, в парижском или лондонском метро, во втором классе с рабочими. А вообще, хуже, чем в России в Париже быловсе: и супы французские, ничего не стоящие, и яблоки без вкуса, и трамваи, и язык. И бедность.

-Парижененавистник вы. - засмеялся Озеров. - Трефы.

-Пас…

-Разыскал я где - то жидовскую лавку, где можно было все достать - и селедки, не хуже, чем у нас, и гречневую кашу, и черный хлеб с тмином. Пустой город. Обратно возвращался с одним французом, комиссионером по шампанскому: скромный семьянин, которого дома ждали жена и дети, парижанин, годами не вылезавший из своего квартала. Восторга от родного города он не испытывал…Обреченная щепка, которую несет поток…

-Ну, вот, свели на - нет мой былой парижский восторг. - вздохнул непритворно барон Нольде. - Две пики с вашего позволения…

-Пас. Скорее, я сбил с вас европейский лоск. Впрочем, не обижайтесь, барон…

-У кого вы учились в винт играть? - ядовито справился Иван Христофорович Озеров у Дранкова. - Если бы прорезали, быть бы господину барону без трех…

=====================================

В лето 7435 - го года* - то есть «по старому счету» - счет годов по новому европейскому стилю («От Рождества Христова») был полуофициально введен в России с 1680 - го года. Старый счет времени велся от мифического «сотворения мира», которое якобы произошло в 5508 - м году до н.э.

пребывающая уже в «бальзаковском возрасте»* - «Бальзаковский возраст» - русская идиома, не существующая в других языках. Это выражение появилось в 1880 - е г. г., а его самые ранние формы - почти на полвека раньше. Вопреки нередко бытующим представлениям, «бальзаковский возраст» с самого начала понимался так же, как он понимается и теперь. В качестве источника этого выражения указан роман Оноре де Бальзака «Тридцатилетняя женщина». Определение «тридцатилетняя» тогдашний читатель понимал, как галантное обозначение женщины за тридцать, а пожалуй, и далеко за тридцать.

дочка чиновника для особых поручений Государственного контроля* - Государственный контроль - ведомство Комитета министров России, осуществлявшее контрольно - счётные и наблюдательные функции в области прихода, расхода и хранения капиталов государственного бюджета, а также бюджетов всех министерств и ведомств по отдельности.

агент Департамента Государственной Охраны* - Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

-Живу, как Ефрем Силин* - христианский святой, богослов, один из Учителей Церкви IV века. Считается одним из важнейших представителей сирийской поэзии. Автор многочисленных христианских гимнов.

Увидеть золотой лотос* не надеялся… - по буддийским представлениям, золотой лотос - аксессуар рая.

без дринка* - drink (англ.) - пить, испить, выпивать, выпить. Дринк - это стандартная порция алкоголя в любом напитке, который содержит около 14 граммов чистого алкоголя (около 0,6 жидких унций или 1,2 столовые ложки).

-Вы мне сейчас напоминаете Алкивиада* - Алкивиад, по преданию афинский политический деятель и военачальник ( ок. 450 - го - 404 - го г. до н.э.) обладал привлекательной внешностью.

-В «Бродячей собаке»* - «Бродячая собака» - литературно - артистическое кабаре, один из центров культурной жизни Москвы.

-Вы были резвым графоманом* - Графоман - человек, страдающий болезненной страстью к бесплодному писанию, к многочисленному пустому сочинительству. В переносном смысле - плодовитый, но бездарный писатель.

A votre santе* (фр.) - ваше здоровье.

Провизорно* - то есть условно.

-Я типичный представитель «револьверной прессы».* - «Револьверная пресса» (от нем. «Revolverpresse») - термин, появившийся в Германии 1870 - х годов и обычно применявшийся по отношению к газетам, которые существовали за счет скандальных разоблачений, шантажа и т.п.

Вторник. В лето 7435 - го года, месяца февраля в 16 - й день (16 - е февраля 1927 - го года. Седмица 3 - я предуготовительная (сырная). Глас третий.

Подмосковье. Ресторан «Русская Ривьера» в Солнечной горе, близ озера Сенеж.

…После игры, поднявшегося из - за карточного стола журналиста, подхватил под руку и увлек, к стоявшему у окна роялю, англичанин Хилл.

-Я закурю, если вам это не помешает. - сказал Игнатьев.

Пространство у окна наполнилось тонким ароматом первосортного табака.

-Много курите. - заметил Хилл.

-Что еще остается делать человеку в моем положении? Скучно кругом и всюду. Скажу вам так: жизнь прожита, Нет, скажу даже больше: жизнь изжита.

-Не рановато ли вы себя в старики записываете?

-В самый раз.

-Как вам это сборище? - прямо спросил Хилл.

Он в упор глядел на Игнатьева своими черными, блестящими глазами.

-Я видывал почище. - хмыкнул журналист. - Для вас, наверное, многое внове - эти разглагольствования, речи, призывы

-Мне самому больше по сердцу тихая, умная, неторопливая беседа за бутылкой подогретого красного вина о литературе, о Киплинге, о русской поэзии.

-А вы - сноб.

-Я?

-Вы. - вяло ответил Игнатьев. - Снобизм - главная беда англичан, куда более серьезная, чем все другие пороки, в которых вас обвиняют все прочие.

-Мне аристократия нравится. Духовная прежде всего. Разговоры о снобизме - чушь гороховая.

-А мне, признаться, надоели. Сколько можно? Пора жить начинать.

-Что? Что вы сказали пора начинать?

-Жить. Мне хочется нормальной жизни, чтобы меня любили и чтобы я ни в чем не нуждался. Я хочу действовать. Я хочу, чтобы передо мной была большая цель, смысл и устремления целой жизни.

-Вы человек энергичный. - констатировал англичанин.

-Да. Особенно в мелочах.

-И к тому же вы скромный.

-Когда нечем похвалиться, человек всегда скромный.

-То есть вам нужен размах? - уточнил Хилл.

-Да. Размах. Я не желаю играть в политические и финансовые бирюльки. Мне нужно распороть этот мир до самых потрохов. Одним взмахом! Я хочу ощущать мир под лезвием моего ножа.

-Немало…

-Ради меньшего и действовать не стоит. Меньше, чем решать судьбу мира, не даст мне удовлетворения.

-А если не сможете сделать то, что хочешь?

-Если не смогу - размозжу себе голову. Но я, кажется, смогу.

-Нашли подходящий нож?- насмешливо спросил Хилл.

-Пока не нашел.

-Что ж, да поможет вам бог! - деланно - торжественно отозвался англичанин и, сделав шаг в сторону, неожиданно резко, как выстрелил, сказал, - Вы сможете?

Игнатьев кивнул. Он встретил взгляд Хилла прозрачными, ничего не выражающими глазами.

-Я чувствую, знаете, интуитивно чувствую. Что - то совпало в наших дорогах…Вы в самом деле очень достойный человек, хотя одного этого мало.

Игнатьев усиленно делал вид, что борется с накатившейся дремой, с затвердевшей улыбкой уставившись через окно на улицу, и слушал англичанина как будто через силу, слушал, однако, стараясь запомнить все, что Хилл говорил. Он заметил, что англичанин действительно был слегка пьян - щеки его рдели, глаза блестели лихорадочно.

-Тишина здесь особая. В Сенеже. - сказал Игнатьев. - Обволакивающая тишина. Я по такой тишине страсть, как соскучился. Город - что? Город - это хаос и нервотрепка. А тут благодать. Бери эту тишину и ешь ее ложками.

-Вы в самом деле хорошо знакомы с этой, с поэтессой, Горенко, кажется?

-Боже! - Игнатьев непритворно сердито фыркнул. - «Горенко», «кажется»…Это лучшее, что есть на сегодняшний день и в обозримом времени в русской поэзии. Я с Аней дружен с журнала «Аполлон». Мы и сейчас дружны, нас сближает общая любовь к искусству, общий круг знакомых. Аня бывала в редакции с Кузьминым, еще бывали Гумилев, Бальмонт с сыном Никсом, захаживал Блок. Знакомы вам эти имена? Компания была веселая, молодая, музыканты, поэты, художники. Легко возникали флирты, завязывались романы, составлялись даже супружеские пары.

-Вы в Москву поедете или останетесь здесь, в Солнечной Горе? - поинтересовался Хилл.

-Обед еще не окончен. Но я поеду. В Москву. - угрюмо сообщил журналист.

-Могу взять вас с собой. У меня автомобиль. И я еду в Москву.

-Но вы же выпили преизрядно, хотя, должен сказать вам прямо, пьяным вы не выглядите.

-У меня выработана особая система поддержки организма в здоровом состоянии. - принялся Хилл серьезно объяснять. - Каждый вечер, вернувшись домой, я выпиваю семьдесят граммов водки. Ни больше, ни меньше. А вот потом непременно следует бокал темного пива.

-Так вот в чем причина?

-Нет, конечно, - ответил Хилл. - Причина в хорошей наследственности. Так, едете?

-Возьму таксомотор. Поеду на такси. «Такси! Такси! Полцарства за такси!» - ну, чем вам не старик Шекспир?

-У меня шоффер. Скоротаем время в пути приятной беседой. - сказал англичанин.

-Вешний путь - не дорога, а пьяного речь - не беседа. Да и не горазд я на политические темы рассуждать.

-Но с чего вы взяли, что разговор наш будет на политическую тему?

-А на какую еще? Русский с англичанином говорить может о политике, не о женщинах же?! Кстати, вы женаты?

-Женат.

-Жена с вами, здесь, в Москве?

-Нет.

-Так что же вы теряетесь? Ничего не препятствует тому, чтобы содрогнуться в объятиях московской вакханки, которая, рупь за два, окажется тем самым кладом залежалой чувственности, что вам никак не приходилось отрыть до сего момента! Что может быть слаще пополнить опустевший сундучок собственных эротических приключений? Что предосудительного в том, чтобы устроить невинное приключение на стороне? Я уверен, что вы знаете толк в любовных шалостях.

-Ну, уж нет.

-Нет? Эх…Ведь вижу, есть у вас слабость, страстишка. Любите русских аристократок и высокую моду. Иначе, как бы вы здесь очутились?

-Вы правы. Меня очаровала княгиня Мэри Эристова, хрупкая брюнетка…У ней в Париже был собственный салон, где устраивались демонстрации нарядов.

-Так я и знал, был убежден. - удовлетворенно выдохнул журналист. - И у вас это с Европы повелось, когда ее охватила эпидемия стиля «а - ля рюс»! После войны Европе хотелось нового и свежего. Все были готовы тратить большие деньги. А тут - русские абажуры, подушки, салфетки, драпировки, зонты, бижутерия, шали и шарфы, расшитые бисером платья, сумочки и кошельки. И все под русским соусом, от русских аристократок, рафинированных, с прекрасным вкусом и чувством красоты. Сначала все эти прекрасные вещи продавались через выставки - продажи, которые организовывали западные благотворительные фонды. Затем возникла сеть сбыта готовой продукции, создавались целые артели, поставлявшие товары в знаменитые французские Дома моды и в магазины, торгующие ручной работой. А таких магазинчиков была целая улица! - по всей рю Фобур Сент - Оноре! А закатиться в театр нет желания? Могу посодействовать с контрмарками. Знаете ли вы, мой английский друг, что ни в одной стране земного шара нет такого обилия всевозможных представлений и концертов, как в Москве сейчас? Театр, искусство, музыка, балет - это опий, это костыль! Певцы, артисты с громкими европейскими именами, выступают в двух, в трех местах в один вечер. Ершов, Боссе, Внимова, Маклецова, Вилль, Люком,- кого только нет! Ведринская, Лешков, Бриен! Марго Фонтейн, ваша, кстати, соотечественница, ученица нашей Астафьевой, блистает на сцене! В «Эрмитаже» Кусевицкий неподражаем! Что за имена! Ваш «Сэдлэрс Уэллс»* отдыхает. Нет, естественно, когда волочатся с одного представления в другое, артисты начинают халтурить, делать работу кое - как, лишь бы отвязаться. Щадят свои голоса, о шлифовке роли перестают задумываться. Об усугублении своих дарований при таком гандикапе речи не идет. Знаете, у нас в России актеров до сих пор время от времени называют «глумотворцами», на манер скоморохов с их ухмылками. Тем не менее…

-Нет, в театр не хочу.

-Не хотите, как хотите. Я вас не утомил?

-Нет.

-Я, вообще, склонен думать, что моя болтовня за карточным столом всех только раздражала.

-Мне так не показалось

-Пустое вам показалось. И сейчас вот раздражает вас.

-Это не так, смею вас уверить. Да я и не собираюсь вести разговор на политические темы, вы, русские, шарахаетесь от подобного разговора с иностранцем, как черт от ладана.

-Я встречаюсь с кем хочу. - сказал Игнатьев. - Но вопрос ведь не об этом?

-Разговор доверительный, не для распространения.

-А с кем я буду делиться? Побегу всем рассказывать, что вдруг сошелся с большим английским оригиналом по фамилии Хилл?

-Так просто, предупредил на всякий случай.

-Можете не беспокоиться, мой английский друг. Все, что мы обсуждаем, остается между нами, - заверил журналист.

-Мне необходима ваша консультация. Не мне вам говорить, что половина всех дел проворачивается на званых ужинах и вечерних приемах, в дружеских беседах. Я не поклонник такого рода контактов, но приходится принимать чужие правила игры. Я не забываю, что вы хорошо осведомленный человек. Я навел справки. Вы вращаетесь в среде московских антикваров и аукционистов. Сейчас я обхаживаю одного японского коммерсанта. Приехал в Москву что - то деловое обговаривать.

-Надеюсь, не масло продавать?

-Нет. А что?

-У нас в Москве до сих на слуху история с одним датским коммерсантом. Год назад продавал стервец, под видом сливочного масла крашеный в желтый цвет маргарин, да еще сделанный из дохлых собак. Еще он взялся делать «настоящее оливковое масло» из смеси подсолнечного, льняного, кунжутного и оливкового, для запаха.

-Японец маслом не торгует.

-Это хорошо. Иметь дело с вами, с англичанами все - таки лучше. Правда, вы отвратительные лицемеры и хороши вы с нами, пока дела идут неплохо. Но вы палец о палец не ударите, случись с нами беда. Вы просто сделаете вид, что и знать нас не знаете. И все же вы, англичане, не легкомысленны как, например, французы, и не столь тяжеловесны, как немцы. Особенно в политике.

-Любите резать правду - матку? - спросил Хилл.

-Люблю. Иногда. Время такое, что врать некогда. В русский час много воды утекает. Вы этого не знали? - рассмеялся Игнатьев. - Неповоротливые мы, от сего нам великий урон.

-Поэтому вы экономите мне время? - поинтересовался англичанин с ленцой в голосе.

-Экономлю. Разве это плохо? Люди часто желают простых решений сложных проблем. Это красиво, демонстрирует активность, и показывает, что задача настолько проста и неопасна, что с ней справится любая кухарка. Не секрет, на чем вы столь близко сошлись с японцем?

-У каждого в шкафу - свой скелет. Найти его - и дело сделано! Я нашел. Обложил его, словно волка, флажками, и отыскал брешь. Да еще какую! Японец имеет патологическую, болезненную тягу к коллекционированию. На этой страсти я и смог «прихватить» его. Коллекционированию он оказался привержен после нескольких лет работы в европейских странах и в Азии. Он коллекционирует предметы настоящего японского искусства, которые называют цуба. Знаете, что такое цуба?

-Конечно, знаю… - сказал, тряхнув головой, Игнатьев. - Цуба - круглая или овальная защитная пластинка на японских самурайских мечах, отделяющая рукоятку от лезвия, обычно украшенная орнаментом и изображениями. Эти небольшие овальные металлические изделия овальной формы можно было легко обхватить рукой. Они снабжены барельефными изображениями, иногда выполненными из металла, иногда инкрустированными медью, серебром или золотом. Среди цуба попадались истинные шедевры - работы в стиле камокура и наибан, плоды школ Гото, Якуси, Кинаи, Нара, Акасака, прошедшие сквозь века, произведения в стиле Фусиме, изделия Гокинаи и Каганами. О том, какой восторг могли вызвать цуба, свидетельствовали произведения в стиле Марубори, Дзоган, Хиконэбори, Хакаку…Что только не было изображено на этих маленьких овальных изделиях! Бог счастья Дайкоку, бог Сэннин, барсук, барабанящий по своему брюху, гуси, летящие по ночному небу, чайные домики за изгородью, речка, мудрец Лао - Цзы верхом на быке, златоокие карпы, осьминоги, каракатицы…

-Вы прекрасно разбираетесь в предметах коллекционирования…Отлично. Я полагаю, будет крайне полезно, если мы с вами сможем договориться к обоюдной выгоде. У меня большая надежда на вас. Японец этот считается одним из видных коллекционеров и знатоков цуба, и это во многом облегчает его коммерческую деятельность.

-Так он юрист, ваш японец или все же коммерсант?

-Больше юрист. Занимается юридическим сопровождением документов по коммерческим сделкам.

-Ясно…И вы, предприимчивый и беззастенчивый…

-И я, предприимчивый и беззастенчивый, хотел бы прикупить цуба. Но вот беда - цуба есть на Хитровском антикварном рынке, а он пользуется дурной славой среди торговцев антиквариатом. Боюсь ошибиться.

-У меня есть знакомец, скупщик с сомнительной репутацией, владелец крохотного антикварного магазинчика, кстати, недалеко от вашего посольства, буквально в двух шагах от Колпачного переулка, напротив Морозовского сквера. Магазинчик открылся совсем недавно, постоянных клиентов раз - два и обчелся, вполне себе тихая обстановка. Очень удобно, замечу. Хозяин работает под заказ и, как вы, наверное, догадываетесь, это отнюдь не старые настольные лампы или женские гребни позапрошлого века, вы понимаете меня?. Он приобрел в свое время несколько десятков бесценнейших цуба работы Гото. По - моему, что - то у него еще осталось. Я могу также раздобыть для вас целую кипу японских гравюр на дереве - там есть работы Хиросиге, из серии его пейзажей озера Бива и Хокусаи - «Тридцать шесть видов Фудзи». Есть также листы из книги «Зерцало прелестей зеленого дома», изданной в Эдо в 1776 - м году…

-Прекрасно. Я хочу сделать вам предложение.

-Руки и сердца? - Игнатьев, имея возможность сопоставить некоторые факты и предположить, что англичанин не просто коммерсант, давно заметил, что англичанин слушал весь разговор за карточным столом особенно внимательно, поддерживал беседу, а теперь разыгрывал наивное любопытство ушлого дельца. Хилла давно подозревали в работе на контору с Чаринг - Кросс*.

-Нет, конечно. - рассмеялся Хилл. - Вполне себе деловое предложение. Заманчивое предложение. Я вам хорошо заплачу за помощь в этом деле. Я плачу вам наличными, двести рублей, без отчета, то есть, пятьдесят фунтов, из них двадцать - аванс, прямо сейчас. Остальное потом.

-Все это очень здорово. Сто.

-Сто чего?

-Фунтов.

-Ого! Это много.

-Экий вы! На пятак рублей ильинский разменщик*! Эх, вам бы два коня впрячь и на Ваганьковское со всей требухой… - Игнатьев пробормотал эти слова едва слышно.

-Что? - переспросил англичанин.

-Приплюсуйте еще ваши расходы на приобретение товара, разумеется. Я лишь беру с вас свои комиссионные от заключения сделки.От одного - грош, от другого - два, так и идет сыздавна.

-Побойтесь бога. Дорого.

-Дорого, вы говорите? Что с вами? Вы чего ради мне тут Лазаря поете? Поверить не могу, что вы действуете бескорыстно.

И в этот момент что - то оборвалось в их беседе. Неуместное замечание прервало ее ход. Хилл забеспокоился. Время истекало. Однако журналист сам пришел на помощь.

-Но, помилуйте, - сказал Игнатьев, - фунт паюсной икры нынче стоит рубль двадцать, фунт колбасы - шестьдесят копеек, а голландский сыр идет по цене один рубль сорок копеек за фунт, и вот это дорого, - сыр в России по - прежнему деликатес, понятный и доступный лишь людям состоятельным. Швейцарцы в России по сию пору, желая сохранить и приумножить свои доходы, не хотят раскрывать «секреты мастерства» русским сыроделам. У меня был однажды разговор с одним швейцарским сыроделом, так он мне прямо сказал: «Научи вас, русских, делать сыры, что останется нам делать в России?». А я сыр люблю.

-Как - то неинтеллигентно вопрос вы ставите…

-Слово «интеллигенция» в ходу теперь у вас, у англичан. - заметил Игнатьев, криво усмехаясь. - Англичанам известно, что Россия славится закусками, погромами и интеллигенцией. А в России хорошо знают про англичан, что они любят футбол, бокс и бизнес. В Лондоне мало что меняется: такси и полисмены не меняются точно…В действительности же англичане - самый путаный народ на свете. О вас говорят, что если что - то можно заполучить дешево, вы так и делаете, если что - то можно получить даром, вы не побрезгуете ничем. Поэтому вернемся к деньгам. Я не устаю повторять свой завет: «Обещай даром, делай за деньги». Мы, русские, как - никак, за триста лет тоже считать научились. Похлеще вас, англичан. Природой, слава Богу, не обделены, богатств не счесть, на всех хватает. И потому - то и важно так: уметь считать. У нас ведь как к деньгам и богатству относились? Своеобразно. Сама возможность обогащения как бы не была предусмотрена традиционным воспитанием и образом жизни. Ну, не рассчитан был русский человек на богатство. Ежели приплыли деньжищи в руки, то русскому человеку тотчас подавай жертвовать их «миру», на общественно полезные и бесполезные нужды. Русский человек начинал меценатствовать, коллекционировать, скупать художественные галереи. Нет, иные, конечно, могли блажить в свое удовольствие, сорить ассигнациями, крушить трактиры, пропивать с таборами цыган, содержать европейских кокоток. У нас отсутствовали стереотипы поведения богатых людей. Европейцы с детских лет знали, как жить в соответствии с достатком. Имелись правила, и они были скучны. Теперь у нас есть такие же правила. Но тоже скучно.

-Русский человек научился считать…Забавно. - пробормотал Хилл.

-Зря фырчите, мистер Хилл. - заметил журналист. - Земля наша золотая, человек наш под стать земле. Золотой человек. Всегда готов помочь другим, и не считает предосудительным просить помощи для себя. Он толков, бережлив, хозяйство холит. Не меркантилен как французишка, не расчетлив как немец. Русский силен, трезв, думает лихо, считает лихо. А вы все норовите мордой его по столу. В вашем случае не стоит торговаться. Ну, так как же? Я думаю, вам не стоит пренебрегать мною…Не в деньгах счастье. Сто фунтов.

================================

Ваш «Сэдлэрс Уэллс»* - Лондонский королевский оперный театр.

Хилла давно подозревали в работе на контору с Чаринг - Кросс* - Чаринг - Кросс - штаб - квартира британской секретной разведывательной службы Интеллидженс Сервис. Расположена на Чаринг Кросс роуд, в Вестминстере, недалеко от знаменитого вокзала Чаринг - Кросс.

На пятак рублей ильинский разменщик*! - то есть скупой, сильно торговавшийся покупатель.

Вторник. В лето 7435 - го года, месяца февраля в 16 - й день (16 - е февраля 1927 - го года. Седмица 3 - я предуготовительная (сырная). Глас третий.

Подмосковье. Ресторан «Русская Ривьера» в Солнечной горе, близ озера Сенеж.

После шести часов вечера гости стали разъезжаться. Уехали почти все. Уехал и Хилл. Владимир Дмитриевич Игнатьев в Москву, однако, не поехал, он остался в «Русской Ривьере», сославшись на «острую» необходимость «добавить еще сто пятьдесят коньяку». Коньяк он и в самом деле выпил, после чего тяжело поднялся и, сопровождаемый молчаливой хозяйкой ресторации Екатериной Александровной Малаховой, перешел из банкетного зала в зал для дансинга. В зале, между сдвинутых столиков, под музыку извивались, в тустепах и фокстротах, полуобнаженные пары. На столиках блестели ликеры, коньяк, мокко. – голые руки и плечи женщин, манишки…Хозяйка провела Владимира Дмитриевича через весь зал, в небольшое помещение, располагавшееся позади бара. Там его уже ждали…

…Генерал был одет под рассеянного сибирского художника: в старомодном, но теплом тулупе, в черной папахе, в валенках, с промерзшим этюдником подмышкой. Руки слегка пахли краской, тулуп - дымом, папаха -табаком и дешевыми папиросами, а ещё какими - то забытыми бесполезными вещами. На кистях рук - следы плохо отмытой масляной краски. Роль художника генерал играл до конца, и надо сказать, визуально, со стороны глядя, она ему вполне удавалась.

Сходный генерал* Дмитрий Филиппович Дрозд - Бонячевский, состоявший в качестве чиновника для особых поручений при Департаменте Государственной Охраны, - плотный коренастый крепыш пятидесяти двух лет, с обезображенным открытым лицом честного человека, с беспокойным умным глазом (давным - давно, во время пустяшных студенческих беспорядков в Дерпте, серной кислотой Дрозд - Бонячевскому, бравому поручику, выжгло левый глаз и всю половину лица; опасались и за второй глаз, по симпатической симметрии, но ему сделали пластическую операцию, извлекли сваренный серой глаз, подогнали голландский протез), производил, с первого же раза, впечатление на людей неприятное. В нем было нечто большее, чем обыкновенная резкость, какого - то рода издевка, частью намеренная, напускная, частью стихийная, прорывавшаяся из самых глубин его существа. На всех людей, абсолютно, Дрозд - Бонячевскийсмотрел единственным глазом как на своих противников...

-Рад видеть вас, мой генерал. - шутливо приветствовал его Игнатьев. - Ваше лицо бодрит и от вашего облика так и веет оптимизмом. Стоит вам улыбнуться и весь мир улыбнется вместе с вами!

-Не желаете портретик? Сей же час соображу! - в тон журналисту шутливо откликнулся генерал.

-Рисуете вы отвратительно.

-А я вас, Владимир Дмитриевич, могу запросто в стиле Василия Кандинского изобразить. Получится «Портрет с тремя пятнами».

-Аппаратура работала нормально? - журналист источал доброжелательность.

-Ничего. Жаловаться грех. - генерал с многозначительным видом тряхнул головой. - Инженер Шорин создал чрезвычайно добротное устройство - «шоринофон». Я вот до сих пор не могу понять, как склеенная в кольцо кинопленка, перемещаясь мимо резца, позволяет при рулоне пленки длиной сто сорок саженей получать запись продолжительностью до восьми часов.

-Знаете, на улицах Парижа недавно установлены небольшие киноавтоматы, которые, после опускания в них мелкой монеты определенного достоинства, демонстрируют короткий фильм, посвященный главнейшим событиям недели во всем мире, например, катастрофы, съезды, всевозможные торжества и юбилеи, полеты, состязания, спуски судов и прочее. - криво улыбаясь, рассказывал Игнатьев. - Монета проскальзывает в аппарат и в конце своего пути замыкает электрический контакт, вследствие чего пускается в ход крошечный мотор и зажигается прожекторная лампа киноаппарата. Мотор заставляет крутиться вьюшку с кинолентой, изображения которой проектируются на экран; после прохода всего фильма контакт автоматически размыкается, мотор останавливается, и лампа тухнет; аппарат остается в заряженном виде до опускания следующей монеты. Думаю, дойдет скоро и до того, что будут в Париже крутить запретные фильмы.

-Изумительно.

-Кстати, Дмитрий Филиппович, - запыхтел с энтузиазмом Игнатьев, - вам, человеку открытому и откровенному, может быть, будут любопытны некоторое хитроумные уловки. Так сказать, умение протащить истину между строк. Когда издателям британских порнографических журналов и рекламы запретили публичную демонстрацию гениталий, они одели всю похабель в телесные чулки. Поскольку закон гласил, что гениталии должны быть прикрыты, то больше ничего и не требовалось: формально все было прикрыто - и все видно.

-Кажется, в самом деле в Европе так плохо стало…

-А то вот еще…На Нижегородской выставке, посвященной «Веку Прогресса», в прошлом году, каждый вечер, в продолжении нескольких дней, световая энергия «Звезды Арктур», уловляемая фотоэлементами, включала прожектор. Отсюда, с помощью других фотоэлементов без малейшего прикосновения человеческой руки, приводился в действие огромный аппарат освещения выставки. Это картинка из ближайшего будущего. Уже сейчас фотоэлементы применяются для автоматического подсчета автомобилей, проходящих через улицу, мост или туннель. Они охраняют вход в туннель, дирижируют движением, обнаруживают в туннелях присутствие излишнего газа и дыма и, когда нужно, включают вентиляторы. Фотоэлементы открывают двери при нашем приближении, пускают в ход движущиеся лестницы метро. Они могут сортировать фрукты, различать цвета, управлять сложными машинами, в частности, автоматически производить машинный набор текста с листа, отпечатанного на простой пишущей машинке. Техники говорят, что фотоэлементы заменяют глаза, а их реле рабочие руки...

-В Швейцарии стали производить маленькие переносные фонографы, что существенно расширило границы их применения. Мы прикупили для ведомства некоторое количество. А еще мы приобрели улучшенные модели телеграфонов, в которых уже имеется электронный усилитель звука. Шагаем в ногу со временем, так сказать. Итак, как все прошло?

-По - моему, замечательно.

-По - моему, тоже. Профессионально. Первый акт многоактной пьесы сыгран просто превосходно. Техники утверждают, что ваши беседы с англичанином записаны отлично. Осталось дождаться, когда записи перекочуют на бумагу. Вы были на высоте, Владимир Дмитриевич.

-Льстите, генерал?

-Ни в коем случае. Я профессионал и люблю, когда все делается на профессиональном уровне. Мне один, ныне ответственный и довольно - таки высокопоставленный чиновник министерства юстиции рассказывал о том, как, будучи еще студентом юридического факультета, готовился к десятимесячной научной стажировке в Стокгольме, и имел неоднократные встречи с одним сотрудником Департамента. И, собравшись с духом, как - то высказал свое негодование, мол, я платным осведомителем у охранки не буду. Ну, а департаментский служака ему в ответ и брякнул, что в Гохране за деньги работают только высокопрофессиональные люди.

-И каков был результат?

-Результат? Та встреча была последней. В Стокгольм студент так и не поехал. Через много лет, уже занимая почти генеральскую должность, он этого случая так и не забыл, вспоминал с горечью.

-Горечь была от сорванной стажировки в Швеции, полагаю? По - видимому, осталась она у него навсегда…

-Горечь была от непрофессиональной работы сотрудника…Однако, вернемся к делу, Владимир Дмитриевич. Что бы вы сказали, узнав, что Великобритания, устами Хилла, вероятно, пригласила вас на постоянную и вполне официальную службу?

-В качестве шпиона?

-Да хоть бы и шпиона. По мне лучше бы прозвучало: в качестве разведчика. А? Как вам такое?

-Полагаете, такое предложение воспоследует?

-К гадалке не ходить. Впрочем, хотя поведение Хилла, проходящего по нашим оперативным материалам, в определенной ситуации представляется подозрительным, нельзя пока объяснить его с достоверностью. Будем решать эту проблему. Мы можем преобразовать эту ситуацию, включить в нее новые элементы и проследить, как данное лицо будет вести себя в этой измененной ситуации, как прореагирует на наличие новых элементов и так далее. Но мы только начали. Мы только должны найти объяснение. В нашей деятельности наиболее распространенной проблемой является проблема объяснения. С проблемой «Как достоверно объяснить такой - то факт, такой - то поступок или их совокупность в поведении подозреваемого лица?» и ей подобными мы сталкиваемся постоянно. Их решение неминуемо связано с выдвижением, обоснованием и проверкой оперативных версий, опровержением одних версий и подтверждением других. Хилл готовит вашу вербовку. Вербовка, конечно, не самоцель. Нам необходимо познать тайные намерения противника. Мы сможем сделать это только тогда, когда враг приступит к их реализации, или когда мы добудем их в фиксированном, документальном оформлении, или когда в результате наших действий заставим противника раскрыть сущность готовящихся акций. Джордж Хилл та еще штучка, вы не находите? Мне приходилось сталкиваться с ним близко. Насмотрелся я на этого представителя нации торгашей в Рейнланде, в начале двадцатых. Время было непростое, вы помните?

Игнатьев кивнул.

-Германия, в отличие от Рейнланда не была на коленях, не была унижена и оскорблена. А Рейнланд - был. Союзники года два как организовали Рейнскую Республику и тянули с немцев непомерные репарации…Двенадцатилетние немецкие девочки отдавались французским зуавам за пару чулок, черный рынок, рейнская контрабанда…К чему это я? Этот Хилл, проклятый англичанин, в Кельне рассказывал мне, например, такой спекулятивный вариант, думал, что я оценю по достоинству британскую сметливость: он переводил в Голландию семьдесят пять фунтов стерлингов, это британцам дозволялось французскими «дружественными» властями. Затем он сам ехал в бельгийские голландские провинции и брал с собой еще двадцать пять фунтов, это ему также дозволялось. В Валлонии, или во Фландрии, или в Льеже, он покупал на все деньги сливочное масло и по возвращении продавал его на черном рынке. Прибыль достигала соотношения один к ста…

-Сука. - просто и внятно сказал Игнатьев, и закурил.

Дрозд - Бонячевский усмехнулся:

-Я всегда восторгался коротким, но чрезвычайно емким по смыслу русским идиоматическим выражениям.