Пока спят коконы

Глава 1

За зиму сугробы вобрали в себя, казалось, всю городскую копоть. Пропитавшись жирной гарью выхлопных газов и едкими миазмами заводских труб, к исходу февраля они приобрели весьма гадостный вид. Однако, Авессалому срезанные снегоуборочной техникой снежные насты всегда напоминали ломти слоёного сала. Глядя на них, ему хотелось опрокинуть стакан водки и как следует закусить добротным салом на куске бородинского хлеба. Эта ассоциация родилась в нём давно, ещё в его первую городскую зиму. Он смутно помнил детство, зато тот день, когда, только демобилизованный, голодный и дурной, он сошёл с поезда на вокзале — врезался в память навсегда. Не событиями, а больше ощущениями: ледяным ветром, отвратительным воздухом, нескончаемым людским потоком и этими самыми сугробами. Грязными, огромными, неестественно стёсанными, но при этом так похожими на закопчёное сало.

Впрочем, сейчас он шагал в контору, где в ближайшее время застолий явно не планировалось. В рюмочную, увы, тоже не заскочить. Сегодня ему предстояла не полевая работа, так что и пить не стоило. Нужно быть трезвым, иначе не оберёшься проблем. Руководство планировало сбагрить ему шефство то ли над сотрудником по обмену, то ли над стажёром. Ему заранее было выдано на ознакомление личное дело, которое он даже не удосужился открыть. Новой повинности оперативник намеревался избежать любым способом. У него было достаточно причин работать в одиночку, начиная от принципиальности и ответственности, заканчивая банальной ленью.

Авессалом вдохнул полной грудью, пытаясь уловить в зимнем воздухе дуновение весны. Никаких изменений — ни со вчерашнего дня, ни за последнюю неделю. Воздух оставался зимним, с той самой северной ноткой, что осточертевает к середине января. Она давно утратила ощущение былой чистоты, присущее началу холодов. Тогда-то её ждали как предвестницу того, что природа скоро спрячет осеннюю слякоть под строгими обтекаемыми кожухами сугробов. Теперь же ждут когда она наконец уйдёт. Ну а она, уподобляясь когда-то желанному, но засидевшемуся гостю, уходить совсем не хочет. Это как армейский друг, приехавший на пару дней, застолье с которым незаметно превратилось в запой, и он не может уехать уже третью неделю. Вот и зима цеплялась до последнего, будто проявляя волю к жизни. А ведь её просили не просто уйти — её выпроваживали умирать. Вдруг она и правда живая? К примеру, тот же ветер вёл себя вполне как живое существо — лез за шкирку, норовя прильнуть к тёплому телу. Казалось, сам воздух устал от холода и хочет согреться. В нём ещё не ощущалось тех приятных сердцу весенних нот талого снега, когда город понемногу начинает пробуждаться от спячки. Да, первые весенние ручьи, что побегут по улицам, будут промасленными и грязными. И пусть. Мозгу, измученному серостью и холодом, достаточно даже и такой сущей мелочи, чтобы проникнуться весенним настроением.

Тяжёлое и низкое небо больше походило на огромный клочковатый кусок ваты в мутно-грязных разводах. Оно угрюмо нависало над городом и периодически неопрятно крошилось вниз. Город беспощадно чадил, прокуривая тучи, а те возвращали ему его же выделения в виде пурги и нездоровой взвеси, пронизавшей воздух. Копоть оседала повсюду: на снеге, людях, фасадах и машинах. Ничего не поделаешь, это одна из стихий, обитающих в большом городе. От неё не деться покуда длится индустриальный век. Но любой житель мегаполиса до мозга костей пропитан смогом, и сам давно является частью этой своеобразной экосистемы. А потому спокойно живёт в условиях, к которым выросший в здоровой обстановке деревенский житель будет адаптироваться как минимум месяц — и это только чтобы перестать постоянно кашлять. Детство Авессалома прошло в совхозе, уж он-то как никто другой знал что такое акклиматизация к городским условиям.

И всё равно, несмотря на демонстрируемое ею упорство, зима скоро закончится. Треснет лёд, сковавший реку, сугробы растают, весенние дожди смоют грязь. В стоках начнётся нерест новых причудливых членистоногих существ. Зимние холодолюбивые виды уйдут в спячку на тёплое время года или мигрируют куда-нибудь севернее — в любом случае, передадут эстафету летней «смене». В подвалах проснутся и вздуются коконы, осенью отложенные невыразимо отталкивающими особыми жизнеформами. Сколько бы плановых зачисток не было организовано во время заморозков, часть кладок всегда неизбежно уцелевает. Скоро полезут греться на солнышке первые «подснежники». Когда-то так называли замёрзших насмерть бедолаг, оттаивающих по весне. Теперь это голубоглазые личинки упырей, за зиму откармливающиеся на внутренностях этих покойников. Таков естественный ход вещей. Весна — время для жизни и любви, сколь бы причудливую форму они ни принимали. Весной кипит и льётся кровь, а работы у КОЖ становится в разы больше.

К концу зимы яркие неоновые рекламы и голографические вывески уже вовсю раздражают, воспринимаясь как информационный шум. Но стоит закончиться постоянным метелям, световому дню увеличиться, а небосводу как будто подняться — как вдруг вездесущий неон становится вполне привлекательным и романтичным. Да, когда уставший тащишься с работы, всё это изобилие кажется вопящей безвкусицей, но стоит выпить коньяка приятным апрельским вечером, как мерцание города воспринимаешь совсем иначе. Обилие цвета и музыки создаёт особую футуристичную атмосферу. Будто попал в далёкое будущее, описанное в фантастических книгах. Но весна ещё не наступила, и пока что весь калейдоскоп спецэффектов дёргался словно в издёвку, вызывая ещё большее нервозность на фоне безысходной серости. Удовольствия, развлечения, услуги, напитки, медицина, впечатления… А ведь, если задуматься, люди прошлого могли лишь мечтать о подобной жизни. Какой-нибудь Людовик XIV при всём своём влиянии не мог позволить себе ничего из того, что в наше время доступно любому работяге. Да что там позволить — даже всерьёз представить. «Интересно, если бы в Средние века писали научную фантастику — предсказали бы что-то из нынешних технологий?» — подумал Авессалом. Он вздохнул. Горящие туры, музыка на кассетах, пиво, стоматология, мороженое, картриджи с играми, уличная еда — цифровая мишура мельтешила перед лицом, смешавшись в один поток. Хотелось не этого. Хотелось весеннего солнца.

Несмотря на все прелести весны (часть которых весьма сомнительна), Авессалом всё-таки любил зиму. Не за скрип снега под ногами, хотя это безусловно приятный звук, и не за красивый танец снежинок в воздухе, чья грация мимолётна, а самим им суждено вскоре пропитаться грязью, став мокрой кашей под ногами. Нет, Авессалом любил саму эстетику вьюг, холода, сумрачности. Ту особую строгую атмосферу, когда день короток и больше похож на перерыв между длинными ночами. Ему было родным ощущение, когда за окном бушует метель, а ты сидишь в тепле и понимаешь, что весь мир за стеклом — нечто враждебное и прекрасное одновременно. Холодный неприветливый мир — но честный и понятный. Он не даёт расслабиться, не даёт забыть что жизнь сурова. А сам зимний город, заваленный сугробами, заметаемый метелями — свидетельство воли человечества, которое не просто пережило ледниковый период, но и подчинило природу настолько, чтобы не бояться за жизнь в самые лютые морозы. Авессалом даже подумывал после выхода на пенсию уехать жить в один из антарктических городов. Была в том своя притягательность.

Если же не касаться сугубо эстетических обстоятельств, то для дезинфектора зима обладала важным практическим преимуществом: по долгу службы тепло одеваться положено всегда. Пусть даже на улице тридцатиградусная жара, но кожаная куртка обязательна. Несмотря на явные неудобства, понятно, что лучше перестраховаться и не дать захватить себя врасплох внезапному холоду, обычно сопровождающему паранормальную активность. Зимой же кутаться в тёплую одежду приходилось вообще всем — что Авессалому, что прохожим на улице, так что он мог чувствовать себя этаким инкогнито, вместо того чтобы ощущать на себе привычные любопытные взгляды. Работать в КОЖ безусловно престижно, но со временем излишнее внимание набивает оскомину. Оперативник выглядел вполне буднично, растворяясь среди людей в пуховиках, шубах и дублёнках, что толпились на остановках и сновали по улицам.

Учёные так до сих пор и не выяснили причину потустороннего холода, характерного для всплесков неакта. Угловатое слово, оно раздражало. А всё эти учёные… Даже несмотря на многочисленные свидетельства мистики, они всё равно будут упорствовать и придумывать ему альтернативные названия. Сначала особые жизнеформы вместо нечисти (они же просто «ожики», как закрепилось в разговорном языке), потом — нестандартная активность (она же неакт) взамен чертовщины. И люди науки ещё называют мракобесами тех, кто пользуется старыми проверенными словами для описания давно наблюдаемых явлений.

В общем, учёные подтвердили экспериментальным путём лишь то, что было известно и без них: когда имеешь дело с особыми жизнеформами, нужно быть готовым к спонтанным аномальным снижениям температуры. Как правило, это происходит заранее, но холод не всегда предшествует сверхъестественному. Твари не то чтобы обязательно вызывали стужу — просто некоторые впадают в спячку при потеплении, другие при экстремальных температурах становятся сильнее, а вот третьи могут создавать вокруг себя локальные зоны холода, способные за считанные секунды заморозить воду в радиусе нескольких метров. Поэтому все полевые сотрудники КОЖ по уставу в тёплое время года должны носить кожаные куртки со специальной подкладкой, которая легко выдерживает до минус сорока, если вдруг что-то пойдёт не так. Досадно, конечно, что в жару приходилось надевать чуть ли не зимнюю одежду, но, по крайней мере, она выглядела презентабельно. Волею судеб получилось так, что в осенне-весенний сезон, когда настоящая зимняя одежда уже не нужна, а для летней ещё рано, кожевцев легко было спутать с братками или коллекторами. Да и физиономии у них всех были одного типажа.

Сейчас Авессалом был одет в овчинный тулуп, какие выдавали сотрудникам КОЖ на зимний сезон, и дурацкую синтетическую шапку с помпоном, которая досталась ему по ошибке. Добротную меховую ушанку неделю назад так некстати сожрала жукобабушка. Ну, или жубушка, как теперь их стало модно называть. Обычно эти твари едят что поймают, но в голодное время могут питаться любыми органическими материалами, особенно если те достаточно мягкие. Новой ушанкой его до сих пор не снабдили, вот и пришлось довольствоваться тем что дали. Он мог бы пойти на рынок и купить на личные средства что-то более солидное. Однако, свои деньги он тратить был намерен, тем более ради пары недель. Купить шапку, а потом отправить её пылиться на антресоли после получения служебной? Нет уж, спасибо. Лучше он временно поносит нелепое, но бесплатное. На самом деле ему и холодно-то не было в эти минус 10 градусов: искусственные улучшения тела позволяли комфортно переносить обычный холод, а кроме того, Авессалом ещё и закалялся. Но шапка всё равно была нужна — просто потому что не положено приличному человеку зимой без неё. Опять же, вдруг дети насмотрятся на него и решат, что тоже крутые, а в результате отморозят уши. Да и вообще — не стоит показывать, что не боишься холода. Всегда нужно быть готовым к тому, что потенциальный враг наблюдает и пытается вычислить твои сильные и слабые стороны. Лишняя скрытность ещё никогда никому не вредила.

Щурясь от летящего в лицо снега, который скрёб по щекам мелкими ледяными иглами, оперативник перешёл дорогу. Ещё не стемнело, но неоновые вывески ларьков и дрыгающиеся рекламные голограммы уже создавали вечернюю атмосферу на фоне пурги и всеобъемлющей мёрзлой серости, окутывавшей город, делая его немного похожим на электризованную сахарную вату. Народу на улице было много — центр ведь, здесь всегда оживлённо: машины сигналят, люди суетятся, отовсюду доносится музыка. Город живёт, и эта жизнь пульсирует, не прекращаясь никогда, даже в разгар лета или лютые морозы.

Исполинские здания нависали над мельтешащей внизу жизнью. Бетонные громады, что выросли за последние десятилетия и, казалось, продолжали тянуться вверх и по сей день. Некоторые достигали в высоту полутора километров, и при хорошей погоде эти монументы были видны во весь свой гигантский рост, от основания до шпиля. Безликие на первый взгляд фасады несли в себе некий отпечаток воли, бесконечными рядами окон вглядываясь в далёкие горизонты, недостижимые простому человеку. Эти титаны ведь и правда были чем-то большим, чем просто постройки. Они воплощали желание многомиллионного населения заглянуть куда-то в будущее. Возможно, даже в светлое. Неподготовленного зрителя или иностранного туриста эти монументы вгоняли в тоску, давлея над психикой, подобно египетским пирамидам — та же нечеловеческая масштабность, то же ощущение ничтожности перед лицом результата сплочённого труда сотен тысяч людей. Кому-то величие внушало только мысли о собственной ничтожности, заставляло чувствовать себя муравьём, случайно осознавшим безбрежность вселенной. В других же оно пробуждало желание ощутить свою причастность к этому величию, стать частью чего-то большего. Тут уж кому что ближе. Авессалом любил сталинский ампир, эту помпезную архитектуру, говорившую о силе и мощи, о возможностях, которые когда-то казались невообразимыми. Лично ему эти мегасооружения напоминали о безграничном потенциале, доступном человеку как виду; о том, на что способны люди, когда объединяются ради общей цели.

Вокруг этих высоток всегда витало множество слухов самой разной степени невероятности, от практически правдоподобных до откровенно бредовых, которые могли родиться только в головах людей, слишком много времени проводящих за бутылкой или слишком мало думающих о том, что говорят. В докосмическую эпоху, когда человечество ещё только мечтало вырваться из плена гравитации, оно грезило будущим, и эти грёзы вылились в расцвет научной фантастики — романы, рассказы, фильмы, в которых люди преодолевали бездны пространств, встречали и уничтожали инопланетян, строили колонии на других планетах. Впоследствии реальность повернулась такой стороной, какую фантасты вовсе не ожидали увидеть: не космические корабли и звёздные империи, а нечто совершенно иное, гораздо более странное и в меньшей степени поддающееся изучению. Как всегда, реальная жизнь переплюнула вымысел, явив миру жуткие чудеса. И пусть фантазии и сказки прошлого теперь существовали наяву — однако в человеческой природе всегда будет желание воображать, придумывать объяснения для того чем восхищаешься или не совсем понимаешь. Каких только теорий не выдвигала народная молва о зданиях-гигантах! Порой вечером на кухне за бутылкой водки можно было услышать столь связные и убедительные измышления, что и не поспоришь. Однако, несмотря на всё разнообразие догадок, наиболее популярных мнений было два, и о них знали практически все, кто хоть немного интересовался городскими легендами.

Первое заключалось в том, что высотки — это космические корабли. Проект был начат ещё в 70-е, первый этап включал в себя закладку фундамента, строительство стен и проведение коммуникаций. Позже внутри были собраны реакторы и прочие ключевые системы. Дальше что-то пошло не так, и по ряду причин запуск заморозили на неопределённый срок. Корабли так и остались стоять на земле, терпеливо дожидаясь часа, когда можно будет устремиться к безмерно далёким звёздам. В основе конструкции их двигателей лежали принципиально новые технологии, которых человечество не понимает даже сейчас. Взлёт осуществлялся не за счёт реактивной ракеты-носителя, как в привычных космических кораблях, а по некоему иному принципу, скорее всего антигравитационному. Потому их и строили прямо в черте города, а не на удалённом космодроме — не было нужды транспортировать через полстраны сложные конструкции или даже производственные мощности. Такой корабль-ковчег, если верить рассказчикам, был оснащён всем необходимым для колонизации новой планеты: полной инфраструктурой для жизни тысяч людей, вооружением для защиты от всевозможных угроз, средствами производства для создания полноценной колонии на новом месте. Конечно же, среди старшего поколения находились те, кто, изрядно подвыпив, по секрету полушёпотом рассказывал как в юности участвовал в строительстве, и лично видел, что под псевдокаменными фасадами действительно скрываются отсеки и палубы космического корабля, готовые в любой момент принять экипаж и ринуться ввысь.

Вторая, не менее расхожая, теория гласила, что гигантские здания — это крепости-убежища, созданные на случай опасности апокалиптического масштаба. От теории космических ковчегов она отличалась только тем, что внутри не предусматривалось никакого двигателя, зато имелось невиданной силы оружие и мощнейшее силовое поле, способное отразить любую угрозу — от ядерного удара до вторжения инопланетян. Всё это было нужно, чтобы в случае худшего сценария сохранить знания, адептов науки, технологии и население, не дав отбросить цивилизацию в новое средневековье. Строения уходили глубоко под землю и сливались в единую сеть коммуникаций, обеспечивавших перемещение между убежищами без выхода на поверхность. В остальном же начинка была примерно та же, что и у космического корабля: жилые отсеки для сотен тысяч человек, автономные атомные энергоисточники, системы жизнеобеспечения, запасы воздуха и воды, средства фильтрации всего чего только можно, склады продовольствия, грибные фермы, средства производства, библиотеки. Всё необходимое для выживания, длительного изолированного существования и даже сверх того. Само собой, и тут обнаруживались те, кто якобы лично работал над огромными пушками, которые должны были защищать входы, или калибровал лазеры, способные в случае чего выжечь всё в радиусе километра, или же монтировал и присутствовал при тестовом запуске излучателей щитов, создававших непроницаемый купол над убежищем.

Авессалом был знаком если не со всеми, то с большинством городских легенд, что окружали высотки. За годы работы в КОЖ он наслушался всякого. Одно малоизвестных мнений, услышанное им от старого учёного из НИИ, состояло в том, что шестая высотка живая. Не в каком-то переносном, но в самом что ни на есть буквальном смысле: дом — это внешняя несущая конструкция. Если угодно, панцирь, внутри которого обитает организм неимоверных размеров, когда-то давно выведенный генетиками. Самих создателей подавно нет в живых, но организм выжил и очень даже неплохо себя чувствует. За счёт грамотно расположенных переборок существо удалось развить так, что оно заполнило собой всё свободное место внутри строения. Теория, впрочем, умалчивала о нескольких важных деталях: для чего вообще нужно такое органическое чудо, какую пользу оно приносит, и главное — какой объём продовольствия необходим для поддержания его жизнедеятельности. К строению должны были постоянно подъезжать фуры, гружёные едой, а выезжать полные навоза, и это не могло остаться незамеченным. Особенно запах. Но ничего подобного в действительности не наблюдалось. Наверное, подразумевалось, что для конспирации под землёй проведены секретные тоннели с поездами, которые доставляют провизию и увозят отходы, не привлекая внимания. Что касается пользы от существа — по-видимому, она была, ведь никто не стал бы задарма кормить нечто столь прожорливое. Честно говоря, Авессалому хотелось верить в эту теорию. Было желание входить в узкий круг причастных к тайне шестой высотки. Теория была вроде и безумна, но при том он сам повидал достаточное количество сумбурных существ и явлений, так что вообще не удивился бы, узнай, что это правда. Кстати сказать, он бы не удивился и если бы прямо сейчас здания плавно поднялись и улетели бороздить галактику.

Стоит ли упоминать, что поговаривали, будто в одном из сооружений содержатся инопланетяне? Без такой теории обойтись никоим образом не могло, ведь это классика жанра. Пришельцы были собраны по всему Союзу, некоторые из них уже умерли от старости, им на замену были созданы клоны. Ну а учёные занимаются тем, что спаривают их с людьми, создавая гибриды. «Это-то наши лобачи могут», — по-глупому ухмыльнулся Авессалом, вспоминая своих коллег из научного отдела, которые в основном были не шибко обременены этическими нормами.

Сам он знал, что одна из высоток действительно имеет особое назначение — там находится НИИ, где учёные занимаются всеми отраслями науки, от биологии и химии до физики и астрономии. Подразумевается, что это здание очень хорошо защищено — не только от внешних угроз, но и от утечек информации. Важно, чтобы никто из учёных не унёс с собой секреты, которые не должны были покидать стен института, или чтобы секреты не вырвались сами.

Внутри другой высотки Авессалому довелось однажды даже побывать лично. Он знал: это командный центр, оборудованный ещё лучше, чем НИИ. Мельком он видел огромный экран, отображавший интерактивную карту всего города. Были там и пульты связи, позволяющие связаться с любым сотрудником КОЖ в любой точке города — и это лишь то немногое, что он успел заметить, побывав на одном этаже. Он особо не хотел даже вспоминать об увиденном. Подобные знания составляют государственную тайну, и Авессалом ни разу не заикнулся бы на эту тему ни после бутылки водки, ни после трёх. И на всякий случай лучше не думать вдруг кто-то неведомый читает его мысли? Нужно быть готовым ко всему.

Лёд, предательски припорошенный метелью, оборвал его ленивые раздумья. Нога оперативника резко но неуклюже поехала вперёд, тело завалилось назад. Едва он успел коротко, но грязно выругаться, как уже снова стоял на ногах, успев рефлекторно встать на руки, оттолкнуться от земли и приземлиться обратно, при этом чуть не столкнувшись с проходившим мимо дедулей. Тот укоризненно помотал головой, что-то пробурчав себе под нос, скорее всего вариацию на тему о совсем распоясавшейся молодёжи, которая не умеет по-человечьи ходить и всё время вертится как уж на сковородке. Авессалом проводил старика взглядом, убедившись, что тот сам не полетит на том же льду, и ощупал карманы. Все застёгнуты — вот и славно. Он всегда носил одежду с молниями или пуговицами на карманах. Мера предосторожности, которую он выработал после того, как однажды рассыпал всё содержимое карманов прямо в разгар операции. Мелочь с мобильником разлетелась по полу, и после расправы над нечистью пришлось искать свой скарб среди месива из внутренностей. С тех пор он взял за привычку застёгивать все карманы и периодически их перепроверять. Сейчас предусмотрительность в очередной раз сыграла ему на руку, избавив от необходимости позорно ползать под ногами у прохожих, собирая выпавшее добро. Мобильник мог даже разбиться об лёд. То, что он казённый, не значит, что не нужно его беречь. Авессалом порицал бессмысленную порчу государственного имущества.

Тем временем он уже почти достиг места назначения. Высотки остались позади, и предстоял только короткий отрезок пути с просветом справа, не заслонённым никакими постройками. Оттуда открывался вид, который как раз стоило бы от греха подальше загородить каким-нибудь экраном, дабы он лишний раз не напоминал о себе. Не помешало бы, но истинной нужны в том не было, так как добропорядочные граждане, занятые своими насущными думами и заботами, никогда не вглядывались в этот странный элемент пейзажа. Они предпочитали смотреть под ноги или прямо перед собой — куда угодно, только не в сторону, где происходило что-то неправильное. Скорее всего, многие из них даже и не знали о существовании этого уродства. Вероятно, сознание запрятало знание о нём на самые отдалённые задворки памяти. И всё-таки Авессалома раздражал сам факт существования такого безобразия посреди любимого города. Вдали маячили зыбкие очертания противоестественных структур пресловутого района Лырлино, и Авессалом снова почувствовал то странное ощущение, которое вспучивалось в уме каждый раз, когда он смотрел на гиперпанельки, — сбой, будто его мозг пытается сложить картинку, которой складываться не положено.

Сложно представить четырёхмерный куб, являясь трёхмерным существом. Авессалом видел учебные фильмы, где куб выворачивается сам из себя и сам в себя, грани меняются местами, внутри становится снаружи, а снаружи — внутри, но это никак не помогало. Вот не мог он осмыслить, как такое может выглядеть хотя бы в теории, и всё. Гиперпанельки существовали гипотетически по такому же принципу, нарушая все законы физики и пребывая в парадигме своей неведомой геометрии, которая была ведома только им самим. Глаза вроде как видели форму геометрических фигур, сложенных из типичных панельных домов, но спустя доли секунды, когда мозг комбинировал полученное от глаз изображение в понимаемую форму, глаза уже регистрировали нечто другое, и мозг понимал лишь то, что фигура не соответствует той, которая должна быть. Так продолжалось всё то время, пока взгляд направлен на загадочные фигуры. Они, казалось, пребывали в постоянном движении, несмотря на то, что глаза не фиксировали ни движения, ни изменения формы. Лучше об этом вообще не думать, и тем более не пытаться описать словами — всё равно что объяснять вкус тому, кто никогда не ел. “Сделать тесто из стекла, перьев, металлических кубов с ребром в пару метров и запечь его на вентиляторе — примерно так можно описать попытку понять эти строения. В общем, не стоит и пытаться”, — дословно говорилось в методичке.

Официально никто не знал причину возникновения гиперпанелек. Но Авессалом был уверен: хотя бы что-то да выяснили, просто не сообщали широкой общественности. А раз не сообщали — значит, на то имелись веские причины. Как пить дать, руку приложили учёные, не могло тут без них обойтись. Когда эти деформации появились, пресса как могла старалась осветить событие, но каждая попытка описать облик структур завершалась бессмыслицей. Иногда буквы были нечитаемы, а в другой раз казалось, что они разбегаются подобно насекомым. Собственно, феномен был до такой степени чужд реальности, что спустя считанные дни про него уже стали забывать. Но КОЖ помнил, он обязан был помнить. Восприятие и мозг сотрудников были адаптированы так, чтобы замечать то, что прячется на краю взгляда.

Ещё два подобных узла располагались в пригороде, в таких местах, куда редко заглядывали посторонние. Кроме того, было известно про шесть-семь случаев, когда небольшие гиперпанельки обнаруживались в спальных районах, скрываясь во дворах в компании обычных домов. В отличие от крупных, занимавших целые кварталы, эти были маленькими, размером с один дом или даже с подъезд, и заметить их можно было только если искать целенаправленно.

«Интересно, сколько нужно смотреть на это, чтобы окончательно тронуться умом?» — подумалось Авессалому. А ведь отдельные команды время от времени проникали внутрь гиперструктур в исследовательских целях. Сам Авессалом пока ещё не участвовал в подобных экспедициях. Ему снова захотелось выпить водки, в этот раз не из-за сугробов. Алкоголь был единственным проверенным средством против когнитивного диссонанса, который вызывали гиперпанельки. Мистическое ли то явление или нет, он не знал и не хотел знать, и вообще, это не его работа. Его работа — ловить фей, дробить черепа дурбеням, да отдирать разросшихся потолочниц; теоретические измышления на тему геометрических аномалий находились в компетенции других людей, с иными полномочиями, уровнем допуска и зарплатами. И всё-таки, порой, когда от выпитого плывёт в глазах, реальность становится мягче и податливее, и чуждая геометрия теряет свою власть над разумом, потому что ты уже не пытаешься понять её, а просто принимаешь как данность — в такие моменты его тянуло немного пофилософствовать. Всё-таки спирт — великое изобретение человечества, сродни умению пользоваться огнём, колесом и порохом, и Авессалом не раз убеждался в том на собственном опыте.

На этом отрезке пути он всегда витал в облаках и думал о высоких материях, что перетекало в размышления о смысле жизни, о том, зачем всё это нужно, и о том, что будет дальше. Может быть, это было связано с самим местом, с той энергией, которую оно излучало, а может быть, просто вошло в привычку.

Наконец, Авессалом свернул за угол, и вид знакомой вывески чебуречной — висящей в воздухе здоровенной мультяшной бараньей головы, вокруг которой вращались румяные улыбающиеся чебуреки — вызвал приятное чувство умиротворения,. Под напором животного инстинкта, просыпавшегося в нём вблизи подобных заведений, из головы моментально вымело всю околофилософскую задумчивость, мысли о гиперпанельках, смысле существования и том, как устроен мир. Если и любил он что-то сильнее чебуреков — то, пожалуй, только пельмени. Но вообще, как заметил Авессалом, все дезинфекторы КОЖ разделяли страсть к чебурекам. Кроме того, их братией чрезвычайно ценились беляши. Видать, то было неотъемлемым свойством их изменённых организмов. Любовь же к пельменям среди коллег питал один лишь Авессалом.

Дверь распахнулась, сходу обдав оперативника дурманящим вихрем запахов: в воздухе витали ароматы жареной еды, пива, лёгкие нотки коньячных паров и свойственного пролетариям запаха въевшегося в тело табака, перетекающего в нотку застарелого пота. Атмосфера тепла и уюта нежным одеялом обволокла Авессалома, словно отгораживая от невзгод негостеприимного внешнего мира. Сдёрнув с головы шапку с помпоном, он сунул её в рукав и направился к прилавку, где его уже встречала улыбкой буфетчица — женщина лет пятидесяти с усталым лицом, но добрыми глазами.

Публика в чебуречной не менялась годами. Рабочие, заскочившие перекусить на обеденном перерыве, приблатнённый элемент в спортивках и с золотыми зубами, таксисты, мелкие госслужащие. Кожевцев в данный момент в зале не было видно, однако они регулярно захаживали — благо, что отделение находилось буквально через дорогу. Изредка можно было встретить здесь братков или ментов, но они старались избегать «Бараньей головы». Чебуречная считалась нейтральной территорией под негласным покровительством КОЖ. Поговаривали, что буфетчица Андромеда Витальевна и сама раньше состояла в рядах оперативников. Как бы там ни было, в этих стенах её авторитет был непререкаем.

Сюда редко приходили для основательного обеда — чебуреки больше годились для быстрого перекуса или в качестве закуски к чему-то покрепче. Да и каждый день питаться чебуреками — сомнительный выбор, желудок потом спасибо не скажет. Тем не менее, раз в неделю-две ценители вкусной но вредной пищи посещали чебуречную, чтобы побаловать себя.

До явки в отдел оставалось чуть больше получаса. Так что Авессалом успевал спокойно поесть и расслабиться. Он заказал три чебурека с бараниной и гороховый суп. Пара минут томительного ожидания отделяла его от мгновения когда уже можно будет впиться зубами в хрустящую корку. Желательно вдобавок обжечься раскалённым маслом, брызнувшим из недр чебурека — среди оперативников такое считалось хорошей приметой.

Через двадцать пять минут, с приятной тяжестью в желудке и лёгкостью на душе, Авессалом летящей походкой пересёк порог родных пенатов. Он ещё не знал, что здесь, в здании районного отдела КОЖ, его ожидала череда событий, знаменующих начало новой главы в жизни. Сначала пренеприятная беседа с начальством, затем тягостное общение с прикомандированным милиционером, и, наконец, гора бумажной волокиты, из-за которой придётся ночевать на работе. Для кого-то обычная бюрократия, но для полевого сотрудника, а тем более человека с его характером то было форменной каторгой. О простой грубой радости, рюмке и сале, в этот день надлежало забыть.

Сегодня Авессалому предстояло страдать.