Первый луч зари

Глава 1

Бухнул тяжёлый засов, и дверь отворилась с протяжным скрипом.

Я вздрогнул, выныривая из зыбкого сна в ледяную реальность, и сел. Поёжился. Из оконца под потолком тянуло холодом и слабо брезжило утро.

Уже? Разве не завтра? Всё равно слишком рано…

— Ты поторопился, брат Рикардо, — бросил я, не поворачивая головы. — На площади ещё пусто.

— Боюсь, я опоздал, Ноланец.

Я обернулся на знакомый голос и встал, усилием воли игнорируя ломоту во всём теле. Яркий свет факела ударил по глазам, привыкшим к темноте подземелий, заставляя зажмуриться.

— Анжело? Чем обязан? — Я скрестил руки на груди, и острая боль в кончиках пальцев на правой руке напомнила, что с них срезали кожу.

— Поговорить с тобой хочу. — Анжело сделал шаг вперед, и мы оказались лицом к лицу в тесной каморке. Стража захлопнула дверь.

Я пожал плечами.

— Ну, присаживайся.

Анжело бросил взгляд на грязный каменный пол. Сидеть здесь, разумеется, не на чем. Не считая пары охапок такой же грязной соломы.

— Ты, как всегда, весьма любезен, — ответил он.

— Так зачем пришел? — Моя бесцеремонность проистекала из раздражения: эти лицемеры отняли у меня восемь лет жизни, приговорили к смерти, и даже теперь нет от них покоя!

— Хочу дать тебе последний шанс.

Я криво усмехнулся.

— Да ты никак помилование мне принёс!

— Ещё не поздно. Предложение пока в силе. Твоя жизнь в твоих руках.

Я молчал, разглядывая пухлые, гладко выбритые щёки и чувственные губы, изогнутые в елейной улыбке. Холодный взгляд маленьких чёрных глаз не вязался с дружеским тоном.

Впрочем, я слишком хорошо знал Анжело. Мы познакомились тридцать семь лет назад. В то время его звали Лоренцо, а меня — Филиппо. Мы оба были подающими надежды юнцами и жаждали вступить в орден доминиканцев.

Кто бы мог подумать, что наши пути разойдутся настолько, что один станет узником, а другой — палачом?

Я посмотрел ему в глаза.

— Моя жизнь в моих руках, говоришь? А я-то думал, что жизнь каждого из нас — в руках Создателя.

Анжело сверкнул глазами, но сдержался. Он всегда ненавидел мои насмешки, потому что не хватало ума ответить тем же.

— Разумеется, всё в руках Божьих, но Господь милосерден к своим созданиям.

Он перекрестился с весьма набожным видом. Который совершенно не вязался с обрюзгшим лицом и красным носом. А вот тридцать семь лет назад Анжело и впрямь выглядел невинным ангелочком.

— В таком случае очень странно, что его создания столь немилосердны по отношению друг к другу. — Даже сейчас я не мог удержаться от словесной дуэли.

Хоть повеселюсь напоследок. Впервые в жизни мне нечего бояться: худшее, что могло со мной произойти, всё равно неотвратимо произойдёт. Теперь можно говорить всё, что вздумается.

О Смерть, ты избавляешь от страха жизни!

Анжело вздохнул.

— Мне очень жаль, что так получилось. Ты ведь не станешь отрицать, что мы были с тобой в высшей степени терпеливы. Восемь лет пытались заставить тебя узреть свет истины.

Не удержавшись, я фыркнул от смеха.

— О да! В моём случае ваше терпение казалось безграничным. Простым еретикам не приходится ждать приговор так долго.

— Каждое решение мы тщательно взвешиваем. К тому же, ты ведь не простой еретик. Ты один из нас. Поэтому мы даем тебе последний шанс.

Я выпрямился и расправил плечи. Всё тело ныло от боли, но оставалось потерпеть совсем немного.

— Приберегите свой последний шанс для себя. Никогда я не был одним из вас. И никогда не буду. Вы считаете себя не такими как все, избранными, имеющими право решать судьбу всего мира. А на самом деле вы просто кучка самовлюблённых ослов! — злорадно выплюнул я.

Маски сброшены — наконец-то можно поговорить начистоту!

Анжело молча смотрел на меня несколько мгновений.

— Может, мы не так уж непогрешимы, как нам хотелось бы, но мы делаем то, что можем, — наконец сказал он. — Несём свет истины заблудшим душам. Без нас они бы пропали. Мы — пастухи и делаем всё, что в наших силах, чтобы защищать и направлять наше стадо. Даже если иногда вынуждены уничтожать паршивую овцу.

Паршивую овцу… Им и в голову не приходит, что они-то и есть паршивые овцы человечества. Тот же Анжело всегда был не дурак пожрать и выпить и даже завёл себе весёлую деваху, несмотря на все обеты. Да что там Анжело! Его Святейшество и кардиналы ничуть не лучше. Проповедуют одно, а вытворяют совсем другое. Нарушают заповеди, предаются всем смертным грехам — и после этого громогласно вещают о своей святости!

Как же я от всего этого устал! Сколько ни повторяй одно и то же, они ничего не понимают. И даже слушать не хотят…

Что ж, сегодня у меня действительно есть последний шанс — шанс высказать то, что думаю.

— Нет никаких «нас» и «их». Все люди разные, но кровь у всех красная. Красная, а не голубая! У каждого есть душа, проистекающая из единой Души — и в ней мы все едины. Вся Вселенная — одно целое. Убивая другого, ты на самом деле убиваешь часть себя. Мы все — части единого тела, и только безумец станет калечить себя самого. Неужели так трудно это понять? Ваша ненасытная жажда власти и денег — это глупость...

— Твое упрямство — вот настоящая глупость! — неожиданно взорвался Анжело. — Одно дело — быть наивным идеалистом в пятнадцать лет, и совсем другое — цепляться за свои заблуждения в пятьдесят! Одно дело — быть безобидным мечтателем, и совсем другое — раздувать недовольство и сбивать невинные души с пути истинного! Люди и в самом деле разные, и у каждого есть своё место! Одни должны отдавать приказы, а другие — их исполнять. И если ты не понимаешь очевидных вещей, то вовсе не так умён, как о тебе говорят.

Его вспышка меня позабавила. Анжело всегда пытался быть со мной на равных и всегда проигрывал. Может, я и не так умён, как обо мне говорят, но равного себе пока не встречал. Я побывал повсюду, от Италии до Англии, и никому никогда не удалось победить меня в диспуте. Что невероятно бесило многих почтенных профессоров.

Пожалуй, я нажил себе больше врагов, чем друзей.

— Анжело, нам не о чем разговаривать, — сухо улыбнулся я. — Ты сделал свой выбор, а я — свой. А теперь не соблаговолишь ли ты удалиться? У меня слишком мало времени, чтобы его терять.

— Значит, ты отказываешься? — спросил он.

— А ты ожидал чего-то другого?

Анжело пожал плечами.

— Некоторые храбрятся, пока не заглянут в лицо смерти. А потом вдруг понимают, как дорога им жизнь. И идут на попятную. У тебя ещё есть время до следующего рассвета.

— Для меня есть кое-что дороже жизни.

Анжело покачал головой.

— Упрямство у тебя в крови.

— А у меня нет оснований стыдиться своих предков.

Намёк попал не в бровь, а в глаз.

Глаза Анжело сверкнули, обвисшие щеки вспыхнули. Он развернулся и вышел, не говоря ни слова. Я наконец-то остался наедине с самим собой. Впрочем, это ненадолго.

Теперь всё ненадолго…

Я прислонился к холодной стене и закрыл глаза.

Мир за стенами моей крохотной клетки пробуждался. Внутри замка Торре дель Аннона тяжело топали стражники, скрипели двери, кто-то разговаривал, кричал, смеялся, кто-то зычным голосом отдавал приказы. Со двора доносился приглушенный стук копыт по камням, ржание лошадей, беготня солдат. Еще дальше, на пределе слышимости, пробуждался к жизни великий город Рим: римляне спешили по своим делам, толпы сновали по узким улочкам, обыденная жизнь текла своим чередом…

С каждым ударом сердца моя жизнь утекала, как кровь из раны. Миг, о котором я не хотел думать, неотвратимо приближался.

Меня вдруг охватило беспросветное отчаяние.

Ведь я же мог принять предложение Анжело, и тогда не пришлось бы считать мгновения, ожидая шагов за дверью… Может, и сейчас ещё не поздно…

Трусливый голосок снова принялся нашептывать мне на ухо. Сердце бешено заколотилось, я покрылся холодным потом.

Зачем я упорствую?

Почему отказываюсь покаяться, склониться, солгать?

Ведь я же умру — медленной и очень мучительной смертью. Ради чего?

Внезапно я не знал ответа. Всё получилось так, как получилось, просто потому, что… Потому что я не мог иначе? Потому что я — упрямый осёл и буду стоять на своём просто из принципа?

Но что, если вся моя жизнь была одной сплошной ошибкой?

Я жаждал принести людям свет знаний, вырвать их из тьмы невежества и страданий — и что я получил в итоге? Насмешки и предательство…

Кому нужен свет каких-то там знаний? Кому нужна истина? Все хотят лишь набить себе брюхо и затоптать тех, кто слабее. Плевать им на честь и совесть: есть только выгода и страх. Если можно спасти себя, принеся в жертву кого-то другого, то они ведь сделают это, не задумываясь!

А ну их всех к дьяволу!

Всё равно моя жизнь кончена — и ничего уже не исправить. Скорее бы наступил завтрашний день!

Я устало свернулся калачиком на грязной соломе и провалился в забытьё.

Но долго спать мне не дали: дверь снова заскрипела, открываясь.

— Мессер Джордано… — Джованни вошёл лёгкой кошачьей поступью и поставил рядом со мной тарелку. — Ваш завтрак…

Он воровато оглянулся, выплеснул кислое разбавленное вино из стакана в отхожее ведро, достал из-за пазухи кожаную фляжечку и снова наполнил стакан. Протянул мне.

Я взял, замирая от знакомого запаха. «Слёзы Христа»… Привет с далёкой родины. Как же давно я там не был…

— Не рискуй так, мой мальчик. Оно того не стоит. Я не хочу, чтобы и ты оказался по эту сторону двери.

— Не беспокойтесь, мессер Джордано. Я осторожен, — прошептал он и улыбнулся.

Я вздохнул. В осторожность юнцов я не верил, прекрасно помня себя в этом возрасте.

— Поблагодари от меня отца. И скажи ему надрать тебе уши за самовольство!

Мальчишка расплылся в улыбке.

— Так это отец и велел передать. И ещё вот, мать испекла. — Он протянул мне свёрточек в чистой тряпице. — Родители кланяются. Сказали, будут за вас молиться и свечи за упокой ставить…

Я хмыкнул.

— Иди уже, нельзя тебе долго со мной.

— Моя смена заканчивается через час… — Он посмотрел мне в глаза, и всё остальное было понятно без слов.

Взгляд предательски помутился, и я моргнул. Помолчал мгновение, опасаясь, что и голос дрогнет.

— Счастья тебе, мальчик мой. И пусть будут благословенны твои родители…

Он склонил голову и сложил ладони.

— Спасибо… падре… — Резко развернулся и вышел.

«Падре»… Я уже и забыл, что когда-то меня так называли.

Дверь грохнула, клацнул затвор. Я снова остался один. Один на один с собой — и со всей Вселенной.

Посмотрел на принесённую еду. Желудок давным-давно отвык от нормальной и обильной пищи, поэтому голод меня мало беспокоил. Но знакомый с детства аромат вина пробудил воспоминания…

В тряпице оказался кусочек пане кафоне. Вот так пир у меня сегодня! Настоящее вино и настоящий домашний хлеб. А ведь я, пожалуй, давно забыл его вкус…

Оторвав жёсткую корочку, я сунул её в кружку с вином и с наслаждением принялся жевать упругий мякиш. Как будто на родину вернулся… домой…

Сквозь зарешеченное оконце пробился яркий луч — словно сама солнечная Нола передавала мне привет. Как давно это было… Неподвижный от зноя воздух, длинные ряды виноградников на склонах, тяжёлые золотистые гроздья, липкие от сладкого сока пальцы и босые ноги, шлёпающие по раскалённым камням. Сонный полумрак сиесты в родительском доме, свежеиспечённый хлеб и кусок солёного козьего сыра с горстью оливок. Простая жизнь простого человека…

Не стало ли это моей первой ошибкой? Не гордыня ли меня обуяла? Ведь мог бы, как все мои сверстники, устроиться в жизни, жениться, нарожать детишек — и сейчас нянчил бы внуков. По вечерам пил бы вино, глядя на закат в компании таких же стариков, и мирно умер бы в своей постели.

А я отказался от этого простого человеческого счастья. Прометеем себя возомнил. Носителем света и источником мудрости. Тем, кто знает Путь, и может указать его другим. И даже чуть ли не вторым Иисусом…

А что в итоге? Полный крах. И разочарование, которое терзает сердце куда сильнее, чем можно истерзать тело.

Неразбавленное вино ударило в голову. Я доел размоченные корочки, а к тюремной еде не притронулся. Моему телу уже ничего не надо. Скоро его и вовсе не станет: я пеплом развеюсь по свету, не оставив могилы, куда можно прийти помянуть. Да и некому приходить…

И вот тут я споткнулся.

Джованни. Ансельмо.

Я помнил Ансельмо ещё мальчишкой — даже младше, чем теперь его сын Джованни. Сирота, который нашёл приют в монастыре доминиканцев и отрабатывал хлеб и кров, помогая на кухне. Смышлённый, но хилый, вечно огребающий оплеухи от поваров и тычки от таких же мальчишек на побегушках.

Кто бы мог подумать, что он дорастёт до помощника писаря в папской тюрьме в самом Риме? А я всего лишь научил его грамоте и немного мнемонике, чтобы быстро запоминал всё, что прочитает.

И кто бы мог подумать, что после стольких лет Ансельмо не плюнет в осуждённого еретика, а рискнёт жизнью сына, передавая запретный гостинец?

Значит, всё было не зря? Значит, есть люди, которые будут меня помнить?..

Или это очередная ловушка? Очередное предательство? Сколько их уже было… Те, кому я доверял, в итоге давали показания против меня…

Впрочем, сложно винить человека, который побывал в застенках инквизиции. Не все способны презреть страдания тела ради…

Ради чего?!

Ведь была же причина. Было то, за что я держался целых восемь лет — несмотря ни на что. А теперь я не знаю…

Наверное, вино оказалось слишком крепким. Или это я совсем отвык от неразбавленного вина и настоящей еды. Или мне просто хотелось забвения…

Забвение… мне оставалось жить всего ничего, и даже эти крохи я был готов променять на забвение…

Веки отяжелели и закрылись. Непроглядная тьма милосердно заволокла сознание, поглощая мысли о завтрашнем дне.

* * *

Чёрная бездна никогда не вызывала во мне страха. Наоборот, я чувствовал себя в своей стихии. С самого детства мне снились такие сны.

Я плыл среди звёзд, в полной пустоте, но знал, что это вовсе не пустота, а сама плоть Мироздания. И я плоть от плоти его. Я — часть Вселенной, и все ответы уже есть внутри меня. Нужно только задать вопрос.

— Ты опять заблудился, — произнёс знакомый голос.

Я лежал на спине, и надо мной мерцали далёкие искорки. Как будто покачиваешься на морских волнах и смотришь в непроглядно-тёмное южное небо. И полоса Млечного Пути стекает прямо в море.

— Да, я заблудился, — наконец ответил я в пустоту. — Наверное, в самом начале пути. Или просто забыл, куда шёл.

— Ты сам выбрал этот путь. — Не упрёк. Утверждение. Факт.

— Может, я был дурак? Молодой и наивный?

— А теперь стал умным?

Я горько усмехнулся.

— Скорее битым. А ещё разочаровался.

— Ты ведь с самого начала знал, чем это закончится. Не мог не знать.

Я промолчал.

— Прометея приковали к скале. Иисуса распяли. Чего ожидал ты?

И правда, чего же я ожидал? Благодарности людской? Славы? Памятника при жизни? Вечной памяти после смерти?

— Иногда вся жизнь — это просто прелюдия смерти. — Голос, как обычно, отвечал на мои мысли. — Иногда смерть — это лучшее, что можно сделать в жизни.

— И что дальше? — спросил я. — Ради чего всё это было?

В душе воцарилась оглушительная тишина — чёрная и угрюмая, как грозовое облако, — а потом я отчётливо услышал ответ:

— Ради тех, кто придёт после тебя.

Меня словно захлестнуло горячей волной — и она прошла насквозь, растапливая заледеневшее нутро.

Ради тех, кто придёт после тебя…

Ради Ансельмо. Ради Джованни. Ради тех, кто родится века спустя…

И всё вдруг стало предельно ясно.

Я засмеялся. Захохотал. До слёз.

— Воистину стадо ослов! Убивая меня, своими руками роют себе могилу. Мёртвый я для них куда опаснее, чем живой.

Да и как я могу умереть, если я есть во всём и всё есть во мне?

Ничто не умирает, всё только меняет форму, вечно перетекает, преображается, превращается во что-то другое.

Это тело всё равно погибнет — не сегодня, так в другой день. Для меня придёт время уйти, стать кем-то или чем-то ещё. Смерть тела не имеет значения.

А вот если я уступлю, склонюсь, предам свои убеждения, вот это и будет настоящая смерть — смерть души.

Никогда ни за что нельзя предавать то, во что веришь. За свои убеждения нужно стоять до конца.

А я убеждён, что Вселенная бесконечна, в ней существуют бесчисленные солнца, бесчисленные земли. Разумному и живому уму невозможно вообразить себе, чтобы все эти бесчисленные миры, которые столь же великолепны, как наш, или даже лучше него, были лишены обитателей, подобных нашим или даже лучше.

Мы вовсе не центр Вселенной, ибо у Вселенной нет центра. Хотя можно сказать и наоборот, что центр Вселенной повсюду и во всём.

Весь мир как гигантский узор, и каждый из нас — стежок в нём. Всего лишь ниточка, но вытяни одну — и все остальные потянутся следом, а в ткани Мироздания появится прореха. Мы сплетены друг с другом и со всем, что вокруг нас: с каждой травинкой, с каждой капелькой в океане и с каждой звездой, как бы далеко она ни была.

Всё, что мы делаем другим, мы делаем самим себе. Невежественные люди называют это магией или колдовством, а на самом деле таково устройство мира, в котором всё взаимосвязано и всякая вещь имеется во всякой вещи.

Эта истина проста и прекрасна — почему же её упорно никто не видит? Почему наш мир стоит на жадности, тонет в крови, переполнен страданиями? Почему немногие присвоили себе слишком много, а большинство вынуждено едва сводить концы с концами? Почему мы убиваем друг друга вместо того, чтобы помогать друг другу? Почему мир так неправильно устроен? И как нам сделать его лучше?

Мне говорят, что своими утверждениями я хочу перевернуть мир вверх дном. Но разве было бы плохо перевернуть перевернутый мир? Разве плохо стремиться сделать людей счастливыми, свободными от страха и угнетения?..

— Это не плохо. Это невозможно.

Я словно споткнулся и с разбегу влетел лбом в каменную стену.

— Но почему? Разве люди не могут быть счастливы?

— Могут. Если сами захотят и сумеют. Если откроют глаза и увидят, что нет никаких «других». Есть только капельки в одном и том же океане.

И тут эта каменная стена пошатнулась и рухнула на меня.

— Так вот почему… вот почему ничего не вышло…

— Да, — спокойно подтвердил голос. — Ты пытался сделать невозможное: дать людям счастье. Но нельзя дать счастье насильно — как нельзя заставить полюбить. Можно лишь сделать шаг навстречу и открыть своё собственное сердце. И, может быть, получить удар кинжалом в спину.

— Я понял… Каждый должен пройти свой путь.

— Да. Но кто-то должен стать указателем. Маяком.

Я снова засмеялся.

— Так вот оно что! Завтра они зажгут не костёр, а маяк!

На меня вдруг снизошло… спокойствие? Нет, умиротворение.

Всё правильно. Я не сбился с пути, не наделал ошибок — я исполнил то, для чего был рождён: ведь все мы рождаемся для чего-то. Просто рука не ведает, что творит, но что бы это ни было, это воля Творца.

* * *

Забытьё расступалось медленно и неохотно, как трясина. Сознание возвращалось в тело — истерзанное и промёрзшее. Сквозь крохотное окошко под потолком я смотрел, как бледнеют звёзды. Занималась заря — последняя заря в моей жизни.

В этой жизни. В этом теле.

Я закашлялся и сел. Годы, проведённые в каменных мешках, не прошли даром: этому телу всё равно недолго уже осталось — так не всё ли равно, как именно оно закончит своё существование? Надо лишь ещё немного потерпеть…

По коридору протопали тяжелые шаги, и дверь распахнулась.

За мной пришли.

Я поднялся, заставив ноющее тело гордо выпрямиться.

Вошел брат Рикардо и с ним двое стражников.

— Выводите его, — велел он. — Но сначала заткните ему пасть, чтоб не болтал лишнего.

Даже сейчас они меня боятся. Они всегда мечтали вырвать мне язык, потому что Истина — это самое мощное оружие: она освобождает ум, а свободный ум никогда не склонится перед властью тиранов.

Улыбнуться я не успел: стражники схватили меня, силой поставили на колени, и один из них грубо взял меня за подбородок. Я не сопротивлялся.

Чем отчаяннее их попытки заставить меня замолчать, тем громче будет звучать мой голос.

В язык воткнули раскаленный прут, и всё тело пронзила боль. Я поднял взгляд, смаргивая невольные слезы.

Первые лучи зари сияли сквозь решётку крохотного оконца.

Хотим мы того или нет, а новый день непременно наступит. Даже его святейшество не в силах остановить восход солнца. Они думают, что победили, но придёт день, когда займётся заря новой эры. Человечество разорвёт цепи страха и невежества и устремится к звёздам.

Вот за это я и отдал свою жизнь.