Первый допрос.

Глава 1

-…Подними руки! - скомандовала надзирательница.

Голая, озябшая, перебирая ступнями по цементному леденящему полу, она подняла руки.

-Открой рот. - грязные пальцы пощелкали по зубам, обрыскали щеки. - Одевайся!

Надзирательница подтолкнула ногой распотрошенную одежду. Она оделась.

-Иди вперед, руки за спину. В камере веди себя тихо, смирно. Кричать, петь, громко разговаривать, спать днем, перестукиваться запрещается. За нарушение дисциплины - карцер.

Она шагала по коридору, присматриваясь к заплесневелым, в бордовых проплешинах стенам, к веревочным дорожкам на каменных плитах пола, к дверям камер, закрытых на железные засовы. У камеры номер семьдесят пять надзирательница остановилась, отдернула засов, железная дверь приоткрылась. Надзирательница толкнула ее в спину, и та очутилась в промозглой темноте. Простояла несколько мгновений, прислушиваясь к собственному сердцу, потом раскинула руки: кончики пальцев коснулись склизких стен. Под потолком загорелась маленькая лампочка - желтая капля во мраке, - и она увидела две кровати, тумбочку между ними, донельзя почерневший, отдающий зловонием ватерклозет и умывальник. На одной из кроватей сидел крупный брюнет, лет сорока - сорока пяти, с зажатой между коленями тростью с массивным серебряным набалдашником, поблескивал темными глазами. При желтом мертвящем свете проявилась решетка на окне, оловянная кружка на тумбочке. Пальто он не снял, во рту торчала незажженная папироса.

Голые, липкие стены, дышащие безмолвием, угнетали. Она присела на узкую кровать с дурно пахнущим матрацем. Она все еще не могла успокоиться и находилась в ожидании чего - то непонятного и очень скверного для себя.

В камере пахло кислым, отчего нехорошо становилось под сердцем. Так кровь пахнет.

- Я хотела бы знать, что происходит?

-Чего - чего? - он обратил на Даурию озадаченный взгляд, даже папиросу вынул изо рта.

-Почему я арестована? Я хотела бы…

Не вставая с кровати, брюнет будничным тоном сказал:

-Начнем, пожалуй…

Даурия решила держать себя «по - дамски», недоумевая, но молча, не без игривости, оглядела мужчину. Тот усмехнулся:

-Почему молчите?

-Я не так воспитана, чтобы разговаривать с незнакомыми мужчинами.

-Как же мы поступим в этом случае?

-Как это делается в приличном обществе: хозяин дома представляет, или представляется сам.

-Вас я знаю, вам знать меня необязательно. Вот что, голубка моя, обойдемся без формальностей знакомства. Попрыгали, и хватит. Вы нисколько не удивлены, что оказались здесь?

-Вероятно, такова необходимость?

-Логика обстоятельств сильнее логики намерений.

-Кто это сказал?

-Иосиф, католикос Грузии. Да, кстати, знаете, где мы?

-Не имею ни малейшего представления, могу лишь догадываться.

-Утро вечера мудренее, однако и откладывать в долгий ящик не стоит.

-В ящик откладывать нечего.

-Пока можно отложить одни минусы. - кивнул брюнет. - Сейчас наша с вами задача - подумать над тем, как минусы обратить в плюсы.

Она молчала, смотря щелочками припухших глаз мимо брюнета.

-На уговоры у меня времени нет. - властно сказал он. - Посему, полагаю, обойдемся без фальшивой приторности?

-Может быть, не надо форсировать события? И до полного прояснения обстоятельств не станем устраивать самобичевания?

-Времени мало, как я уже сказал.

Даурия поняла, что за этим простым, без нажима, жестом, разговор ныне пойдет в другом ключе…

-У нас принято говорить вежливо, у нас - это не в сыскной полиции, а в Департаменте Государственной Охраны. - сразу решил прояснить собственные препозиции крупный брюнет.

-В сыскной сразу в лицо заехали бы.

-В самом деле? Грубо. - он наигранно - осуждающе покачал головой.

-Как есть.

-У вас дознание витиеватей выходит? Что вы хотите?

-Я вам помогу. Я просил бы вас ответить на несколько интересующих меня вопросов. Вы станете на них отвечать. Хотелось бы сразу приступить к делу, если вы не возражаете. Сразу предупреждаю - мы в Пинкертона не играем, шпионской романтикой не интересуемся ради шпионской романтики.

-Не понимаю, чем моя скромная персона привлекла внимание вашей доблестной службы?

-Пустяком, собственно. Не сочтите за труд рассказать мне, с кем вы вчера, часиков в семь вечера, изволили разговаривать с одним приятным господином? Я напомню вам -это было в «Эрмитаже», на концерте Кусевицкого.

-Откуда вы взяли этот вздор? Вы же понимаете, что я не разговариваю с незнакомыми людьми.

-Так это был ваш знакомый?

-Нет. Я была одна на концерте.

-Вы, кажется, большая любительница музыки, верно не пропускаете ни одного симфонического концерта? Взгляните, пожалуйста, на эту фотографическую карточку, - он вытащил из внутреннего кармана костюма фотографию, помахал ею прямо перед ней, - вдруг вспомните?

-Если вы настаиваете, я, конечно, взгляну, но…

-Прошу.

-Благодарю…

На фотографии был изображен мужчина в коротком сером пальто, в черной барашковой шапке. Воротник пальто был поднят, черты лица не разобрать.

-Нет, этот господин мне незнаком.

-А себя на фотографии вы узнали?

-Себя да, но…

-Тогда так и запишем: «Личность, изображенная на предъявленной фотографической карточке, мне незнакома»? - мужчина, однако, ничего записывать не стал.

-Так и запишите.

-И все же, о чем вы разговаривали с неизвестным?

-Может быть, это был один из слушателей концертной программы? - предположила Даурия. - Спросил может быть какую - нибудь мелочь, что - то вроде того, где можно приобрести программку выступления, или где буфет? Право, не знаю. Не помню.

-Ваш разговор с неизвестным господином продолжался несколько минут. Для невинного вопроса о том, где буфет или где купить программку вечера, многовато.

-Ну, может быть, он спросил еще какой - то пустяк…Не отрицаю. - с деланной улыбкой сказала она. - Зачем было так затрудняться?

-Что делать при вашем несговорчивом характере? Я полагал, что вы сумеете трезво оценить свое положение и будете чистосердечны в показаниях. Собственно, прошу о пустяке. Но, раз этого не случилось, будем теперь доказывать и вашу вину.

-У вас есть свидетели?

-Очевидцы есть.

-Ваши сотрудники?

-Уверяю, совершенно посторонние лица, готовые, впрочем, оказывать содействие нашей, как вы изволили выразиться, доблестной службе.

-Грош цена вашим очевидцам и их свидетельствам. - фыркнула она.

-Отчего же так категорично?

-Известно, как вы добиваетесь нужных вам свидетельств.

-Откуда известно? Изволили где - либо читать об этом? слышали от кого - то?

-И читала, и слышала.

-Где? От кого?

-Не помню.

-Жаль. Я бы искренне хотел, чтобы вы поделились подобными сведениями. Я был бы вам очень признателен. Ну, бог с ними, с очевидцами…Фотографическим карточкам у вас больше веры? Уж поверьте, от фотоаппарата нужных показаний еще не научились добиваться.

-О ловкости вашего ведомства известно. Могли бы и не такое сотворить, а еще почище. Повторяю: ни с кем я не встречалась. Ни с кем не разговаривала.

-Твердо намерены на этом стоять?

-Да.

-Жаль. Тогда изменим тактику нашей беседы. Разумеется, последствия этого тоже будут иными.

-Угрожаете?

-Предупреждаю.

-Вы пугаете меня. У вас сейчас только пугают? - недоверчиво хмыкнула Даурия. - Только попугать можете, чтобы похолодало между лопаток…

-Как вам сказать, сударыня? Вы и так напуганы пребыванием в нашей пенитенциарной системе. Я просто предупреждаю вас. Есть у нас мастера и изобретательные специалисты. Например, у одного такого мастера имеется один любопытный инструмент - длинная ременная, с цинковой проволокой плеть, а на самом конце - кусок свинца со спичечный коробок; через плечо, вперехват, она достает до поясницы. Бывалоча, зайдет к кому - нибудь в камеру, так просто, поговорить. «Ну, здорово». - говорит, - «Как мил - друг?» и плеточкой малость подметет. «Ну, как характеризуешь положение»? - и снова плеточкой…А еще есть способ, у него же - сажает, стервец, человека на шомпол и делает это, надо отдать справедливость, поистине с детским увлечением.

-После ваших слов у меня нет никакого желания с вами разговаривать.

-На вашем месте, голубушка моя, я не зарекался бы. Выдержки и наигранного спокойствия у вас надолго не хватит. Дела ваши плохи. Но могут стать еще хуже. Я, знаете ли, сначала люблю ягодки, и только потом цветочки, да…Господи, почему красивые женщины так упрямы? Всякий раз задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Может, мало драли? Учтите, дальше наш разговор будет продолжен с пристрастием.

-Чего вы хотите?

-Спокойствия. Для вас и для меня. Для нас обоих - спокойствия.

-Господи, разве вы не имеете его?

-Имею.

-Ну, так что же вам еще?

-Хочу еще большего спокойствия. Понимаете, мы ведь не репу сеем. С волками боремся. А волков грудью кормят, вскармливают зверя крупного, матерого.

Она увидела близко - близко устремленные на нее рысьи глаза. Брюнет не отводил глаз и Даурия вынуждена была принять этот поединок столкнувшихся взглядов. Но ненадолго - на десяток секунд: зыркнул он так, что она, устрашившись, скосила свои глаза в сторону.

-Вы сейчас скрываете имя человека, которого мы подозреваем в противоправительственном деле. Стало быть, вы являетесь соучастницей, пособницей в противоправительственном деле. - медленно, раздельно, с холодной торжественностью в голосе произнес брюнет. - И отправиться вам придется туда, куда Макар телят не гонял. Это вам понятно? Видите, как? Я с вами играю в открытую, все карты на стол. А у вас игра короткая. Что получится, уж вы сами рассудите. Сами себя сгноите.

-Вот уж до конца так до конца. - сказала она, храбрясь. - Что же вы остановились? Давайте, продолжайте! А ну…ну!

-Что же, ваше состояние мне понятно.

Он встал с койки, величаво продефилировал к двери камеры и обратно, спросил деловито:

-Просьбы будут какие - нибудь?

И, не дожидаясь ответа, коротко, без замаха, ударил Даурию по лицу. Она приоткрыла глаза, провела рукой по лицу, удивленно глядя на красную от крови ладонь, растерянно сказала:

-Кровь…моя кровь…

Она не была испугана, скорее изумлена. Из носа у нее стекал ручеек темной густой крови, она ползла черным размазанным потеком по платью.

-Вы ударили меня.

-Да вы уже обессилели, сударыня. Понятно отчего: удар пришелся по самому больному и незащищенному месту, да?

-Как вы посмели?

-Обыкновенно. - он наклонился к ней вплотную, взглянул в лицо, отметил страх в глазах, легкую паутинку морщинок, не скрываемую пудрой. - Мне нужно это имя. И я найду способ вытряхнуть из вас это имя. Таких как вы, я достаточно повидал в своей жизни. И баб, и крепких ребят, прямо скажу. И башковитых, и хитрых. И изворотливых. Даже упрямых видывал, с характером. И характера было у них до хрена. И упрямства не занимать. Но есть у меня паренек, который усталости не знает. Будет он работать с вами с утра и до вечера. Сутки. Двое. Надо будет - трое суток. А в случае чего, найдутся еще люди, кто не против заняться этим делом. Сударыня, поймите, некогда мне с вами политесы разводить. Давайте наскоро заглянем в ваше обозримое будущее. Только представьте себе: за каких - то полтора, а может быть два, последующих часа вы погрузитесь в туман болезненных мыслей, где все отчетливее будет вырисовываться одна навязчивая - бездна, вы летите в бездну, и камни сыплются вам вслед. Вы станете подавлять крик, тщетно ища спасения в ускользающем сознании. Мозг вас больше не будет успокаивать, не будет управлять вами, а будет пугать. Вы станете метаться, панически боясь, что вот - вот вас станут снова и снова терзать, подвешивать на блоках, а потом увезут, чтобы умертвить вдали от дома и от родных. Время будто бы перестанет существовать для вас. Но вдруг, внезапно, как молния, в темный мир безумия и отчаяния вернется мысль. Извиваясь на полу подвальной камеры, как бы исполняя чудовищный акробатический этюд, голая, в стеблях соломы из разорванного матраца, вы все увидите вновь – эту же камеру, меня, равнодушно взирающего, широкоплечего экзекутора…Увидите себя - обнаженную, в одних чулках, дрожащую и всхлипывающую…Вы почувствуете сладкую, томительную боль ссадин на теле…

-Не боитесь, что начну рассказывать обо всем том, что вы со мною здесь вытворяли?

-Нет. Уж столько про наши застенки понаписано, правдивого, а больше все же лживого, что одним свидетельством больше, или меньше - не суть важно.

-В самом деле не боитесь со мною так откровенничать?

-Не боюсь. Я же борьбу веду со скверной. С открытым забралом веду, заметьте.

-Знаем прекрасно ваше забрало!

Он вздохнул, взял ее лицо одной рукой, сжал его, приблизил к себе, потом отстранил, легко, привычным отработанным жестом рванул платье от плеча вниз.

Спустя час она, обнаженная, дрожа и всхлипывая, по - прежнему сидела в камере.

-Успокойтесь. - ободрял ее ласково ее мучитель. - Скажите, какое сегодня число? Подумайте, не торопитесь.

Она ответила опухшими разбитыми губами:

-Седьмое февраля.

Это был день, когда для нее все померкло и наступил один нескончаемый ужас физической боли.

-У нас не сахар, правда?

-Правда. У вас в тюрьме не сахар.

-В любой тюрьме не сахар, уж поверьте. Нет тюрем ни плохих, ни хороших - все одинаково мерзопакостны и страшны. Когда человека раздевают донага, он временно теряет силу сопротивления. Но, оставим пока тюремную тему. Я хочу выяснить, почему вы так упорно отрицаете факт встречи с неизвестным в «Эрмитаже»? Поймите, ваше упорное молчание невольно привлекает мое внимание к незначительному, казалось бы, эпизоду. Вроде бы и пустяк, но теперь, благодаря вашему упорству, паутинка в руках следствия, бывшая до сего момента легкой и колеблющейся, становится прочной, как стальная нить. После сегодняшнего допроса у меня окрепло ощущение, что именно по этой паутинке можно размотать весь интересующий меня клубок.

-Сделать это, однако, вам будет не просто.

-Вы полагаете, что при всей строгости беседы мы так и не сможем отыскать прямых доказательств вашей вины и обвинение так и останется на грани подозрения, не даст нужной нити для распутывания шпионского клубка? А ежели, как я и обещал вам, мы нашу беседу еще более ужесточим? Вы выдохнетесь от собственных же мыслей, которые станут все страшнее и страшнее с каждым часом, проведенным в нашем подвальчике.