Первые души Великой войны

Перед продчтением

Дорогой читатель! я благодарен, что ты выбрал мою книгу для чтения, я очень давно мечтал написать книгу о своем мире, который только писал в переписке с моим другом и с еще одним другом, с которым мы делали анимации, сразу спешу сказать, что тут будут ошибки и не точности, которые я буду исправлять по мере возможности. В данном сборнике рассказов будет повествовать о начале войны и о людях из Интропии, которые пошли служить, или только начнут, я планирую написать несколько таких сборников с разных сторон конфликта чтобы раскрыть всю историю мира. В одном сборнике будет по 6 рассказов, и 3 книги на период 1909 года (начало войны) а позже уже от 1910 до 1911 где будет уже 5 книг, чтобы узнать подробности ты можешь посетить мой телеграмм канал который закреплен в профиле. Заранее благодарю❤️

Рассказ 1: Два товарища. Глава 1

Рассказ 1: Два товарища.

Летний воздух Новой Андары был густым, как чернила, от запаха цветущих лип и старой бумаги. Он просачивался в высокие стрельчатые окна аудитории Философско-Филологического факультета, смешиваясь с пылью, танцующей в луче солнца, и монотонным гулом профессора Геллерта.

Гейдрих фон Лихтенвальд смотрел в открытую тетрадь и рисовал карандашом различные узоры в Интропском стиле, попутно думая о том, как прекрасная и богата она, своей культурой и историей, что за несколько сотен, и даже тысяч лет ее существования

— Фон Лихтенвальд! — голос профессора, разрезал его размышления. — Вы с нами или eще в своих фантазиях?

Легкий смешок пробежал по рядам. Гейдрих встретился взглядом с Геллертом.

— Прошу прощения, герр профессор. Я просто... — Гейдрих взглянул на названия параграфа “ Коннотация Южного и Северного Наречия” — сравнивал коннотации. На южном герой — это тот, кто следует долгу. На северном — тот, кто его превышает, ломая ради него же свои принципы.

— Хорошее замечание, — кивнул Геллерт, не без одобрения. — Помните, южный язык — это каркас государства. Северный — его душа. Мудрый правитель понимает оба и использует его во благо. А мудрый филолог — тем более. Продолжайте нам ведать свое мышление по этому поводу.

— А... Ну — Гейдрих чуть чуть замолк пытаясь подобрать слова.

Но тут же прозвенел звонок на перерыв , как спасительный оазис в пустыне. Студенты хлынули в коридор — целая куча темно-синих мундиров. Гейдрих прижал к груду книги и вышел во внутренний двор, в вечерний сад института, где среди аккуратных кустов и ветвей кленов стояли бюсты великих поэтов восемнадцатого и девятнадцатого века, на лавочках рядом с ними сидели ученики и влюбленные пары. Но Гейдрих шел домой, ему еще предстоить учить почти весь учебник для сдачи экзаменов по философии и истории в конце семестра.

Уже глубокий вечер застал его на пороге невысокого, но уютного трехэтажного дома на тихой улочке недалеко от университета. Здесь снимала квартиру его семья после того, как отец, отставной Штабс-капитан, уехал в командировку в Новаранию. Ключ щелкнул, и его встретил знакомый хаос.

— Гейдрих! Ты опоздал на семь минут! — из гостиной, уставленной книгами и нотами, донесся звонкий голос Октавии. Шестнадцатилетняя сестра, вся в белом платье, похожая на нежный раскрывшийся цветок, устроилась на ковре с огромным томом. — Аргея оставила тебе на сковороде еду. И ты должен еще проверить мое сочинение по истории мира 19 века!

— Уже не терпиться посмотреть, что ты там написала в своем сочинение, Октана, — улыбнулся Гейдрих, снимая форменный китель института. — Покажешь после того, как я поем.

— А мне просто нужна твоя подпись, — появилась в дверном проеме Аргея, на два года старше Октавии, с более твердым взглядом и стопкой бумаг в руках. — Петиция от Студенческого Союза Молодежи. Ты представляешь, Гейдрих, эти кадеты опять заявились к нам на собрание и требовали роспуска, как будто мы какие то враги! Мы лишь требуем увеличить финансирование библиотеки за счет сокращения расходов на… военные парады в городе. Это абсурд — маршировать среди библиотек и учебных заведений!

Гейдрих вздохнул, беря листок. «Долг – честь», — вспомнился лозунг. Но чей долг выше? Ученого перед знанием или гражданина перед порядком?

— Аргея, ты же знаешь, парад — это демонстрация единства народа. Особенно сейчас…

Аргея подняла вопросительно левую бровь.

— Гейдрих, мы интеллигенты, ну ладно ты, я интеллигентка. И я не хочу видеть груду амбалов в военной форме которые выбрали вместо знаний, просто кучу команд в одну голову, которые они должны исполнять без вопросов. Это глупо.

— Это не глупо, Аргея, — Гейдрих ответил спокойно — Это дисциплина. Которая, кстати, позволила когда-то нашим предкам отстоять эти самые библиотеки. А «амбалы», как ты их называешь, сейчас, возможно, охраняют наши границы, пока мы спорим о финансировании их же.

Он пробрался на маленькую кухню, где на плите действительно дожидалась его порция — тушеная говядина с овощами, уже немного остывшая. Запах домашней еды был уютным якорем в море умозрительных понятий.

— Они охраняют границы от кого? От сказочных троллей? — донеслось уже из комнаты где сидела Октавия. Аргея не сдавалась в этом споре. — Весь мир давно живет в прогрессе и разуме! Вон, в Павании...

— В Павании, — перебил ее Гейдрих, пройдя с тарелкой в комнату где находились сестры, — классы разделены так, что наш последний пекарь имеет больше прав, чем их уважаемый ремесленник скорее всего. И это называется «прогресс и разум»? У них формально демократия, а по сути — олигархия и аристократия в чистом проявление.

Аргея задумалась, постукивая пальцем по петиции.

— Ты усложняешь, Гейдрих. Я говорю о простом: книги важнее пустой траты денег на солдат, которые никому не нужны. А ты говоришь про политику другой страны...

— Я говорю тебе о балансе, — сказал он, пережевывая овощи. — Без армии не будет ни книг, ни споров о них. Без книг и споров, не будет армии, либо будет, но без тех которые приносят победу. Как в том же Карамбаргасе, наверное там, думать вообще не принято — только выполнять приказы начальника постарше и повыше, как может и в Павании.

— А у нас что? Не так разве? — Сказала Аргея раздраженным голосом.

Наступило короткое молчание. Октавия, до этого погруженная в чтение книги по истории мира, подняла глаза.

— А мне нравится, когда они маршируют, — тихо сказала она. — Звук сапог... он такой ровный, мощный. Как будто бьется одно большое сердце. И флаги красивые, черные такие с белым треугольником с светло-серым крестом внутри, да и сам Альген, выглядит красиво на плакатах в военной форме.

Аргея фыркнула, но без злобы. Гейдрих улыбнулся младшей сестре.

— Вот видишь, Октавия понимает. Не все измеряется прагматикой. Есть еще дух. А теперь, — он сделал вид, что сурово нахмурился, — показывай свое сочинение, пока я не передумал. И давай свою петицию, Аргея. Я подпишу. Но только потому, что за библиотеки и знания. А не потому, что против парадов и армии.

Октавия с готовностью подала ему исписанную тетрадь. Гейдрих устроился в кресле у окна и начал читать, помечая на полях карандашом. Аргея молча положила петицию на стол рядом с ним, села на подоконник и смотрела на засыпающую улицу.

Сочинение Октавии было наивным, но проникновенным. Она писала о XIX веке как о «веке пара», о том, как интропские инженеры, паванские и новоранские рабочие вместе строили железные дороги, связывающие Юг и Север в Интропии и Павании, как отливали сталь для первых пароходов в Карамбаргасе, Как в Новарании в первые открыли таблицу Минштрухона, где были записаны все химические элементы известные человеку и прочие исторические моменты.

Гейдрих улыбнулся. В этой детской тетрадке была история того мира, который существует за счет баланса сил. Он сделал пару пометок об исторических неточностях, но в целом похвалил.

— Молодец, Октавия, очень подробно написано про научные и технологические процессы, которые помогают нам жить в мирное время.

Октавия просияла.

Аргея, не оборачиваясь, спросила:

— А в паровозе, который везет эшелон с солдатами на границу, нужен этот “мирный технологический” процесс?

— Аргея, — устало произнес Гейдрих, подписывая петицию своим четким, с небольшим наклоном, почерком. — Хватит. Сегодня мы не решим вопросы мироустройства. Давай лучше послушаем, как ты играешь. Соскучился по твоей музыке.

Это был верный ход. Аргея, при всем своем недовольстве, была талантливой пианисткой. Она нехотя слезла с подоконника.

— Ладно. Только не интропское. Сегодня что-нибудь паванское.

Она села за старое пианино у стены, на котором когда то играла мама, до того как погибла от осложнения боли в легких, задумалась на мгновение, а затем ее пальцы извлекли первые, чуть меланхоличные, но сильные аккорды. Это была «Ода к торжеству народа» — аристократическая мелодия паванцев, переложенная для фортепиано. Звуки заполнили комнату, густые, как смок, и светлые, как сок из южных виноградников Интропии. Гейдрих закрыл глаза представляя что то в голове, а позже заснул на кресле.

Глава 2

Гейдриху снились звуки. Не музыка, а нечто иное. Гулкий, ритмичный стук, похожий на гигантское сердце, но слишком металлический, слишком механический. Он сливался с мелодией Аргеи, превращая паванскую оду в марш, тяжелый и неумолимый.

Он вздрогнул и открыл глаза. В комнате было тихо. Пианино молчало. Аргея укрыла его пледом. Сестры, видимо, уже разошлись по своим комнатам.

Гейдрих потянулся, чувствуя скованность в шее. Сон быстро таял, оставляя лишь смутное чувство тревоги, тот самый металлический привкус страха на языке. Он погасил свет свечи и подошел к окну. Фонари на улице, излучали мягкий матовый свет, отражаясь в булыжниках мостовой, еще влажной от вечернего полива. Где-то далеко, со стороны вокзала, донесся протяжный гудок паровоза. Обычный звук, бывший частью симфонии города. Но сейчас Гейдрих вслушался в него. Это был не грузовой состав. Это был долгий, тоскливый гудок, какой дают, отправляя воинский эшелон.

Он отвернулся от окна, стараясь отогнать глупые мысли. Прогресс. Цивилизация. Интропия сильна своим духом и знанием. Что может угрожать этому миру книг, музыки и спокойных споров? Только варвары. А варвары, как учит история, всегда проигрывают цивилизации.

***

Утром запах кофе и свежего хлеба вытеснил ночной сон. Аргея, уже одетая в строгое платье гимназистки, разливала по чашкам.

— Ты уснул раньше чем я закончила играть, а еще, ты храпел— без предисловия заявила она, подавая ему тарелку.

— Не может быть, — вяло ответил Гейдрих, разворачивая свежую газету «Новоандарский Вестник», которую кто-то из сестер купил с утра по дороге в магазин.

Первые полосы обычно пестрели университетскими новостями, объявлениями о лекциях и рецензиями на новые книги. Сегодня же крупный шрифт бросался в глаза: «Инцидент в нейтральных водах. Торговое судно под ударом». Ниже мельче: «Министерство иностранных дел Интропии требует разъяснений от Карамбаргаса. Король Альген II созывает военное министерство».

Хлеб застрял у Гейдриха в горле. Он быстро пробежал глазами текст. Сухо, канцелярски: судно «Валтрон», следовавшее под интропским флагом… атаковано в международных водах… тяжелые повреждения… судьба экипажа уточняется… правительство Карамбаргаса отрицает причастность, называет произошедшее «несчастным случаем в ходе воздушных учений»…

— Что там? — спросила Октавия, заметив его выражение.

— Ничего, — автоматически ответил Гейдрих, откладывая газету. — Международная политика, заурядные книжки. Скучно.

Но его взгляд упал на петицию, лежавшую на том же столе. «…сокращения расходов на военные парады».

Аргея следила за ним.

— Гейдрих?

— Сегодня, кажется, тот самый парад, — сказал он, избегая прямого ответа. — Ты идешь?

— Чтобы смотреть, как топают сапогами амбалы которых спонсирует король? Нет, спасибо. У нас репетиция хора.

— Я пойду! — оживилась Октавия. — Нам в школе сказали, что это важно для патриотического воспитания. И будут моряки и летчики!

Гейдрих кивнул. После завтрака, целуя сестер в щеки (Аргея брезгливо уклонилась, но все же позволила), он вышел на улицу. Город жил своей обычной жизнью. Студенты спешили на лекции, разносчик развозил молоко, почтальон доставлял письма, горничные вытряхивали ковры. Но кое-что изменилось сегодня. На перекрестках вместо обычных городовых дежурили патрули в полевой форме, с винтовками за спиной. Их лица были невозмутимы, но взгляды оценивающие, видимо уже готовящиеся к параду.

По дороге в институт Гейдрих встретил сокурсника, Ульриха, сына фабриканта с Севера. Тот был возбужден.

— Слышал про «Валтрон»? — сразу начал он, понизив голос. — У меня дядя в адмиралтействе, написал письмо, что это не случайность. Это вызов. Наглый вызов! Говорят, уже решено – мы вступаем. За Паванию.

— Вступаем? В войну? — Гейдрих не мог в это поверить.

— Ну да! Наш черед пробил, фон Лихтенвальд! — в глазах Ульриха горел не страх, а странный, лихорадочный азарт. — Говорят, в военкоматах уже запись добровольцев открыли, тем кто в институте учатся, после войны сразу можно выпускаться. Столько уже записалось представляешь? Мы покажем этим карамбарганским выскочкам, что такое интропский дух!

Гейдрих не уже не слушал Ульриха а пошел на занятия.

заняв свое место в аудитории, машинально раскладывая учебники и тетради. Обычный гул студенческих голосов сегодня был приглушенным, нервным. Разговоры велись шепотом, и в них то и дело проскальзывало: «Валтрон», «Карамбаргас», «война». Он попытался сосредоточиться на конспекте, но буквы расплывались перед глазами.

Внезапно дверь открылась. Но вместо одного седовласого профессора Геллерта в аудиторию вошли двое. Первым был сам Геллерт, но его обычно спокойное лицо было напряжено. А за ним, словно тень, следовал человек в черном мундире старших чинов армии Интропской Императорской Армии. На погонах – знаки отличия генерал-майора, на фуражке интропский крест с перекрестными мечами. Его сапоги отбили четкий, гулкий стук по деревянному полу, заглушив последние шепоты. Он был среднего роста, примерно 177 см, подтянут, с жестким, обветренным лицом и холодными глазами цвета стали, которые медленным, оценивающим взглядом обвели аудиторию.

Профессор Геллерт откашлялся.

— Господа, сегодня лекция по сравнительной лингвистике отменяется. Генерал-майор Фогель имеет к вам важное слово от имени Военного Министерства и лично Его Величества.

Капитан шагнул вперед, к кафедре. Он не стал за нее прятаться, а остался стоять перед студентами, положив руки за спину. Его голос, когда он заговорил, был негромким, но невероятно звучным и четким, будто отточенным на плацу. Каждое слово падало, как свинцовая печать.

— Студенты Императорского университета. Интеллектуальная элита нации. Вы изучаете слова. Их происхождение, их смысл, их красоту. Это достойное занятие. Но сегодня я пришел поговорить с вами о другом смысле. О смысле долга, который пишется не чернилами, а кровью. О чести, которая измеряется не цитатами, а поступками.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Вы все, без сомнения, уже слышали о потоплении "Валтрона". Карамбаргас называет это "несчастным случаем". Они называют убийство наших граждан, наше имущество, наше знамя – "несчастным случаем". Они считают нас слабыми. Они считают, что мы, интропцы, увязли в своих книгах и философиях и разучились держать в руках оружие. Они думают, что наш дух растворился в чернилах.

Капитан Фогель выпрямился еще больше.

— Они ошибаются. Дух Интропии жив. Он живет в каждом, кто помнит, что долг – это честь, а жертва – долг. Но духу нужна сталь. Воле нужна сила. Знаниям нужен щит. И этот щит сейчас трещит под ударами наглого врага. Наш союзник, Павания, истекает кровью. Наши границы, наш суверенитет, наше достоинство – подверглись наглому оскорблению.

Он прошелся взглядом по рядам, задерживаясь на некоторых лицах. Его взгляд упал и на Гейдриха.

— Я не буду лгать вам о романтике войны. Но скажу одно, война – это работа, которая сейчас необходима. Пока вы читаете стихи, враг готовит снаряды. Пока вы спорите о коннотациях, враг планирует вторжение. Ваши знания, ваш интеллект – это огромная сила. Но сила, не готовая к защите, обречена.

Капитан вынул из планшета лист бумаги.

— По Высочайшему повелению Короля Альгена II, с сегодняшнего дня начинается запись добровольцев в Императорскую Армию. Предпочтение – физически крепким мужчинам с техническим или логическим складом ума. Вы, будущие учителя, ученые, писатели… Вы умеете думать. А на войне, господа, тоже нужно думать. Быстро, хладнокровно и эффективно. Армии нужны вы, которые смогут привести к победе нашу страну и нашу нацию.

Он положил лист на кафедру.

— Запись производится в военкомате на Привокзальной площади. Решение – за вами. Вы можете остаться здесь, в безопасности, и продолжать изучать прошлое. Или вы можете вписать свое имя в настоящее, чтобы у будущего была возможность существовать. И помните, ваша воля сейчас важна как никогда нашей стране. Долг зовет.

Капитан отдал короткий, четкое воинское приветствие, повернулся и вышел так же стремительно, как и появился. В аудитории повисла гробовая тишина, которую не мог нарушить даже уличный шум. Профессор Геллерт стоял бледный, глядя в пустоту перед собой. Потом он беззвучно пошевелил губами и, не сказав больше ни слова, вышел вслед за капитаном, в аудитории наступила полная тишина.

Остаток учебного дня рассыпался, как карточный домик. Объявления о заменах и отменах лекций следовали одно за другим. Атмосфера была уже не тревожной, а лихорадочной. Гейдрих, не в силах больше сидеть на месте, собрал вещи и вышел из аудитории.

Он вышел из здания факультета. На улице было непривычно многолюдно для учебного часа, но теперь уже не было обычной суеты. Студенты и профессора кучковались у газетных киосков, где продавцы, срывая голоса, выкрикивали заголовки свежих, еще пахнущих типографской краской, экстренных выпусков. Их крики резали воздух, как ножи:

— «Война! Интропия вступает в конфликт!»

— «Читайте обращение Короля к нации! Полный текст!»

— «Карамбаргас отвергает ультиматум! Мобилизация объявлена!»

— «Долг зовет! Запись добровольцев открыта!»

Гейдрих, сжав челюсти, подошел к ближайшему киоску и молча протянул монету. Продавец сунул ему в руки газету. Бумага была еще влажной от краски, и шрифт отпечатался у него на пальцах. Он развернул лист.

На первой полосе, под гигантским, давящим черным шрифтом заголовка «ИНТРОПИЯ ЗОВЕТ», был напечатан портрет Короля Альгена II — суровый, в мундире, с непроницаемым взглядом. А ниже — столбцы текста.

ВЫСТУПЛЕНИЯ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЯ АЛЬГЕНА II

"К Моему народу, к сынам и дочерям Великой Интропии, Юга и Севера!"

Час испытаний настал. Не по нашей воле, но по злой воле тех, кто возжелал огня и крови, кто попрал священные законы суверенитета и человечности.

В нейтральных водах, под мирным небом, вероломно атаковано и отправлено на дно наше торговое судно «Валтрон». Погибли наши граждане. Осквернен наш флаг. Нашему достоинству нанесена глубокая, нестерпимая рана.

Совет Карамбаргаса и их королева, ослепленные гордыней и жаждой захвата, не только не принесло извинений, но и нагло отвергло свою вину. Более того, они продолжают свою агрессию против нашего давнего союзника, миролюбивой Павании, топча ее земли и угрожая самой основе свободного мира.

Терпение Интропии велико, но оно не безгранично. Сила Интропии огромна, но мы обращались к ней лишь для защиты, а не для нападения. Сегодня на нас напали. Сегодня бросают вызов не просто границам, но самой идее нашего бытия — идее Порядка, Чести и Единства.

Я, как ваш Король и первый солдат Интропии, не могу и не стану допустить, чтобы это оскорбление осталось без ответа. Чтобы наши друзья были растоптаны. Чтобы мир подумал, что воля Интропии может быть сломлена.

Поэтому, в соответствии с доверенной Мне властью и лежащей на Мне ответственностью, Я ОБЪЯВЛЯЮ О ТОМ, ЧТО ИНТРОПСКАЯ ИМПЕРИЯ ОТНЫНЕ НАХОДИТСЯ В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С КОРОЛЕВСТВОМ КАРАМБАРГАС.

Приказ о всеобщей мобилизации резервистов уже отдан. Армия и Флот приводятся в полную боевую готовность.

Но истинная сила нашей Империи — не только в ее штыках и броне. Она — в сердце каждого интропца. В его готовности пожертвовать покоем ради долга, личным — ради общего. Я верю в дух нашего народа — дух, который столетиями ковался в единении Юга и Севера, в труде ученого и солдата, рабочего и крестьянина.

Я обращаюсь к добровольцам — к сильным духом, к тем, в чьих жилах течет горячая кровь предков. Империя нуждается в вас. Она зовет вас.

Пусть каждый на своем месте исполнит свой долг: солдат — с оружием в руках, рабочий — у станка, ученый — в лаборатории, мать и сестра — в молитве и труде. Объединим наши волю и силы, как никогда прежде.

Мы сражаемся не за трофеи, не за славу. Мы сражаемся за право жить по своим законам. За честь нашего имени. За безопасность наших семей и будущее наших детей. За то, чтобы свет разума и культуры, который мы бережно храним, не был погашен варварской силой.

Вперед, сыны Интропии! С Богами которые оберегают этот мир, с честью и с верой в наше правое дело!

Помните: Один Король, один Народ, одна Интропия! И пока мы едины — мы непобедимы!

После прочитанного, у Гейдриха пошли мурашки по телу. Он не знал что делать, он хотел пойти на фронт, служить во благо своей страны, но он не мог бросить своих сестер, пока отец уехал к командировку в Новаранию. С такими мыслями он пошел домой. Войдя в квартиру и сняв свой китель он увидел как его сестры сидели за столом и что то обсуждали.

— Я вам не мешаю? — Сказал Гейдрих слегка улыбнувшись.

— Нет, не отвлекаешь, мы тут с Октавией обсуждали про парад который отменили и про то что... — В лице Аргеи повисла легкая грусть — Ты туда тоже идешь?

— Честно скажу, мои дорогие сестры — Гейдрих сел на свободный стул рядом с Октавией и приобнял ее — Я хочу пойти на фронт.

Октавия повернулась на него.

— И ты будешь в такой же красивой форме?

— Конечно, в самой красивой. — Погладив голову Октавии сказал Гейдрих — А ты что думаешь Аргея?

Аргея слегка поникла взглядом

— Я бы не хотела чтобы ты шел туда, мне страшно что ты не вернешься от туда и я останусь тут одна с Октавией — И что тогда будет с нами?

— Аргея, я обещаю, я вернусь домой с фронта, живой и в полном здравии.

Аргея поднялась со стула, подошла в Гейдриху и обняла его.

Я в этом надеюсь.

***

После такого разговора на кухне, Гейдрих с утра встал, одел свой китель и пошел на привокзальную площадь. Он остановился на краю площади, ошеломленный масштабом и накалом эмоций. Он видел лица. Много лиц. Юноши, немногим старше его, с горящими глазами и раздувающимися ноздрями, толкались к дверям, горланя патриотические песни. Мужчины постарше, резервисты с чемоданами и узлами, прощались с рыдающими женами и детьми — их уже призвали по мобилизации. Студенты в мундирах разных факультетов образовывали свои кучки, споря и куря. Были и рабочие в грубой одежде, и даже несколько крепких сельских парней с сумками через плечо, растерянно озирающихся на каменные джунгли города.

Он сделал глубокий вдох, ощущая, как сердце колотится о ребра, и шагнул вперед, растворяясь в толпе. Запах пота, махорки, дешевого одеколона и свежего бетона ударил в нос. Его толкали, задевали плечом, кто-то наступил на сапог.

— Эй, южный, не потеряйся! — донесся хриплый, насмешливый голос с явным северным акцентом. Рядом стоял коренастый парень в поношенной кожаной куртке, с насмешливыми, но незлыми глазами. — Тебе в ту очередь, для тех, кто с букварями не расстается, — он кивнул на отдельный, чуть менее людный поток, где преобладали студенческие мундиры.

— Спасибо, — сухо кивнул Гейдрих, не желая вступать в пререкания, и направился туда.

Очередь двигалась медленно, но упорядоченно. Здесь стояли в основном его ровесники. Кто-то нервно курил, кто-то лихорадочно спорил о тактике, стратегии, о том, куда их могут направить. Слышались обрывки фраз на южном и северном наречиях, иногда смешанных в причудливый гибрид — окопный жаргон рождался уже здесь, в тылу.

— Говорят, на фронте уже вовсю гремят пушки, под Каменным Мостом…

— Дурак, это же Паванская территория! Нас туда, наверное, перебросят…

— А я слышал, у карамбарганцев аэропланов как воронья, все небо черное…

— Да наши их как уток собьют!

Гейдрих молча слушал, чувствуя себя чужим среди этой воинственной бравады. Его патриотизм был другого рода — не кричащим, а глубоким, выстраданным за учебниками истории и в спорах с Аргеей. Он думал не о том, как собьет аэроплан, а о том, сможет ли вынести вид крови. Сможет ли приказать, а если надо — и убить.

Наконец, он оказался в длинном, пропахшем табаком и пылью коридоре. Из-за дверей доносились отрывистые вопросы, стук печатей. Гейдриха впустили в кабинет. За столом сидел немолодой, уставший генерал-майор с подведенными кругами под глазами. Рядом суетился писарь.

— Фамилия, имя, отчество. Учебное заведение, — отчеканил генерал-майор, даже не глядя.

— Фон Лихтенвальд Гейдрих Зигизмундович. Студент Императорского университета, филологический факультет.

Капитан поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то вроде сожаления.

— Интеллект. Хорошо. Год рождения? Состояние здоровья?

— Октябрь 1890, состояние хорошее.

Писарь заполнял бланк.

— Языки?

— Южный, северный. Читаю, пишу, свободно говорю на обоих.

Генерал-майор кивнул, делая пометку.

— Мотивы? — спросил он уже менее формально, глядя Гейдриху прямо в глаза.

Гейдрих замер на секунду.

— Долг. За «Валтрон». За страну. Чтобы… чтобы те, кто остался, могли жить под мирным небом, не зная бед.

хмыкнул, но в уголке его губ дрогнуло нечто похожее на улыбку.

— Благородно. Подпиши здесь. И здесь. — Он протянул листы. — Ты зачислен добровольцем. Получишь направление в 33-й пехотный полк «Новая Андара». Они формируются здесь же, в городских казармах. Прибыть к месту сбора до 18:00 сегодня. Со снаряжением обеспечат. Отсрочка на улаживание дел — до вечера. Следующий!

Гейдрих вышел на улицу, сжимая в руке пожелтевший листок с печатью. Он был солдатом. Теперь это было официально. Чувство было странным — смесь гордости, пустоты и леденящего душу страха, который он тщательно глушил.

Он не пошел сразу домой. Он бродил по знакомым улицам, смотрел на фасад университета, на окна своей аудитории, на маленькое кафе, где они с сокурсниками спорили о поэзии. Он зашел в магазин и на последние деньги купил две тонких тетрадки в кожаном переплете и новые карандаши — для себя и… на всякий случай.

Дома его ждала гнетущая тишина. Аргея и Октавия сидели в гостиной. Они уже все поняли по его лицу.

— Когда? — тихо спросила Аргея, без предисловий.

— Сегодня. К вечеру.

Октавия вскочила и бросилась к нему, обвивая руками.

— Я тебе дам нашу общую фотографию в кулоне, которую я хотела подарить на день рождение — ее голос дрожал.

— Спасибо, Октана, — он погладил ее волосы, глядя поверх головы на Аргею. Та сидела, сжав руки в кулаки, губы ее были плотно сжаты. Но в ее глазах уже не было прежнего вызова. Был только страх и неподдельная боль.

Сборы были недолгими. Уложил в кожаный портфель минимальное: сменное белье, тетрадь и карандаш, Надел свой китель, Октавия с Аргеей вручили ему кулон на цепочке с их совместной фотографией.

Прощание было горьким и быстрым. Долгих речей не было. Объятия, сдержанные слезы Октавии, сухое, крепкое рукопожатие Аргеи (Которая не могла сдержать слез). Он поцеловал их обеих в лоб и вышел за дверь, не оглядываясь. Оглянуться — значило расплакаться самому.

***

Городской плац перед казармами 33-го полка заливал свет уличных керосиновых фонарей. Здесь царил уже не хаос, а жесткая, зарождающаяся организация. Сотни молодых людей в гражданском, как и он, стояли в шеренгах, получали со складов амуницию: вещмешок с покрывалом, сапоги, черная джинсовый пиджак с черными джинсами, обычная черная рубашка и темно-багровый галстук, с черной фуражкой на которых была кокарда интропской армии: светло-серый интропский крест с перекрестными мечами в форме X, по цвету были так же черными, скатанные в трубку ремень и портупея с подсумком для патрон и чехол где была фляга с котелком .

— Фон Лихтенвальд? Сюда! — штабс-капитан с лицом из гранита и голосом, похожим на скрежет железа, указал ему место в строю. Гейдрих присоединился к другим. Рядом с ним оказался тот самый коренастый северянин в кожаной куртке, теперь уже тоже в неглиже.

— Ну что, встретились, — он буркнул, но в его тоне уже не было насмешки, а лишь усталое принятие. — Меня Зигварт звать. Кузнецом был, 5 лет назад служил, дослужился до гефрайтера, а сейчас, опять воевать.

— Гейдрих, просто Гейдрих.

— Знаю, слышал, когда про тебя генерал-майор, писарю институтского отдела говорил, — Зигварт мотнул головой. — Два языка… Тебе, поди, в штаб, бумажки переводить. А нам, простым, в окопы, грязь месить.

Их перебил штабс-капитан, начав выкрикивать имена и распределять по ротам.

Ночь превратилась в калейдоскоп неясных образов: грузовики, подвозившие снаряжение; короткая строевая муштра под оглушительный крик инструкторов, стрельбище и прочая подготовка молодого солдата; щиплющий желудок армейский ужин из баланды и черного хлеба в огромной, пропахшей дезинфекцией столовой.

Потом их загнали в длинный, низкий барак с двухъярусными нарами. Воздух был спертым, пахло хвоей от матрасов, кожей и человеческими телами. Гейдрих, получив место на верхней полке, с трудом взобрался на него. Он лежал в темноте, прислушиваясь к храпу, вздохам, чьим-то сдавленным всхлипываниям в подушку. Он думал о сестрах, о книгах, о музыке Аргеи и очень сильно нервничал и переживал.

Утром их подняли затемно. Завтрак, проверка снаряжения, построение на плацу. Перед строем появился , штабс-капитан командир полка. Он говорил о чести полка, о долге, о предках, о том что в полку будут руководить группами унтер-офицеры. Гейдрих почти не слышал. Он смотрел на восток, где над крышами казарм начинало розоветь небо. Туда, где уже была война.

— По вагонам! — прозвучала команда.

Их колонна двинулась к вокзалу, который был забит провожающими людьми и жандармерией, следящая за порядком, там уже стоял длинный состав из товарных вагонов с надписью мелом на бортах: «Люди» и «33-й ПП». Солдаты, толпясь, начали забираться внутрь,. Вагоны были темными, с зарешеченными окошками, с двумя ярусами нар, с печкой-буржуйкой посередине. Запах смолы, угля и овечьей шерсти от шинелей.

Гейдрих устроился у стенки, положив ранец под голову. Рядом, усевшись на свой джинсовый пиджак, сидел Зигварт, что-то недовольно бормоча. Двери вагона с грохотом задвинули, заблокировав снаружи. Свет проникал только через щели. Раздался резкий, тоскливый гудок паровоза, тот самый, что он слышал из окна своей комнаты обычно в вечернее время. Вагон дернулся и медленно, со скрежетом, тронулся.

Началось долгое, утомительное путешествие на к линии фронта. К Интропско-Карамбарганской границе. К войне.

В полумраке вагона, пока поезд набирал ход, Гейдрих услышал рядом с собой голос, обращенный к нему же. Голос был спокойным, с легким, чуть певучим акцентом, коверкающим южные гласные — новоранский оттенок.

— Место свободно?

— Садись, раз спрашиваешь.

Молодой человек на вид 24 лет в добротной, форме интропских войск, устроился напротив Гейдриха. В тусклом свете из щелей можно было разглядеть открытое лицо. Он ловко развернул свой сверток, достал кусок хлеба и, поймав взгляд Гейдриха, кивнул.

— Карл Людвиг ван Либернахт. Доброволец из Новарании.

Гейдрих, немного удивленный, кивнул в ответ, чувствуя, как лед одиночества внутри дал первую трещину.

— Гейдрих фон Лихтенвальд. Интропия.

Приятно познакомиться - произнес на несколько ломаном южном Карл садясь напротив Гейдриха кладя свои вещи на пол. В вагоне вначале воцарилась тишина

– Так значит ты здешний? - спросил Карл чтобы начал хотя-бы какой-нибудь диалог. – Да. Я Интроповец, с самого рождения тут живу, ты сам откуда будешь? – Как я сказал ранее, я агекомен с Новарания. Я вызваться доброволец в ваш полк. Сам я из города Ллояль. Ломаный Южный Карла слегка поднял настроение Гейдриху, он редко мог видеть кого-то из другого государства, а уж тем более говорить на его родном языке, пусть и ломаном, это дало ему понять что он не одинок. – Ллояль? Там же мой отец прямо сейчас! – В Новарании?.. В Ллояле? Вагон слегка дёрнулся, колёса протяжно заскрипели, и поезд снова набрал ход. – Он там послом работает. Давно уехал, ещё до того как это все началось. – О, понимаю... - Карл кивнул немного наклонив голову. - Быть далеко, наблюдать, это... тяжело? – Думаю, тяжело. Когда слышишь о событиях издалека, но не можешь вмешаться… Для человека, привыкшего думать и писать, это почти пытка, особенно если там находятся родные люди, ты начинаешь за них переживать, но ты не можешь их защитить, потому я и вызвался, чтобы защитить свою родину и свою семью... Гейдрих открыл медальон с фотографией своих сестер и смотрел на их лица – Они... красивые - сказал осторожно Карл - Понимаю... Заботиться о семье - это сильно. Гейдрих тяжело вздохнул и положил медальон обратно в карман. – Да, многие думали что интеллект и книги смогут защитить нас от мира, но мир оказался другим. Он требует действий, а не размышлений. Карл кивнул немного прищурясь в этом полумраке. – Я тоже. Я писать, я учить, а теперь что? Я ехать на фронт. С винтовка. Вагон изредка дёргался из стороны в сторону, монотонный гул колес уже стал более привычным, а снаружи уже совсем стемнело, так что в вагоне погрузилась тьма. Карл прислонился к стенке вагона уже ничего не разбирая в темноте. – Страшно... да? Гейдрих лишь смотрел в эту непроглядную тьму в том самом решетчатом окне, где изредка виднелись звёзды и Луна. – Да, - ответил он медленно - Страшно... Но сидеть дома, думать о том, как там умирают люди, как возможно враг все ближе приближается, я так не могу. Карл слегка вздрогнул от этих слов. – Я понимать, мы должны быть смелый. Для себя. И для тех кто ждать нас дома. Гейдрих кивнул и его рука вновь скользнула к медальону. – Я боюсь не только за себя, сколько за тех кто дома, за свою семью и за всех тех невинных людей что вероятно всего погибнут. Стук колёс ударил по металлу, словно напоминание о том, что впереди ждёт неизведанное. Тьма вокруг стала гуще, и в ней казалось, что слышно почти каждый шёпот своих мыслей. Карл повернулся к Гейдриху. – Ты думать, о смерть? Гейдрих на время замер, но позже ответил: – Думаю, с самого того момента как мы отъехали, я часто думаю о смерти, я обещал своим сестрам вернуться, но, я уже сомневаюсь. Прошло всего несколько часов, а я уже очень сильно скучаю по ним. Пусть они иногда и могут доставлять неприятности, но они моя семья и я их люблю.. Карл положил руку на плечо Гейдриха. – Ты хороший человек. Только, давай не будем думать о плохом? – Как тут можно не думать о плохом? - чуть с раздражением и некой подавленностью произнес Гейдрих - Я обещал им вернуться, но, теперь я сомневаюсь в своих словах... Все замолчали, время шло мучительно долго и наконец-то показались первые лучи зари, многие из солдат спали, в том числе и Карл. Однако Гейдриха все никак не могли покинуть тревожные мысли. Вдруг неожиданнои резко поезд остановился что мгновенно всех разбудило. – Приехали? - шепотом произнес Карл вставая и собирая свои манатки. Все по одному выпрыгивали с вагона один за другим, после чело все ушли на построение. Все прибывшие солдаты встали в шерингу по росту где главнокомандующий вышел перед ними и начал произносить свою речь:

–Солдаты! Вы прибыли на передовую не для парадов и не для утех. Вы прибыли сюда, чтобы стоять. Стоять насмерть. Чтобы враг не прошёл ни на шаг дальше этой черты, за которой — ваши дома, ваши семьи, ваша земля. Нас мало. Нас всегда было мало. Но мы всегда стояли. Потому что за нами — не просто линия на карте. За нами — Интропия. Наши города, наши сёла, наши могилы предков и колыбели наших детей. И пока мы дышим, они не будут осквернены, не будут растоптаны. Я не буду врать вам и говорить, что это будет легко. Но я обещаю вам славы. Я обещаю вам грязь, кровь, холод и страх. Я обещаю вам, что вы будете скучать по дому. Я обещаю вам, что вы увидите смерть — и не только вражескую. Но я также обещаю вам вот что: каждый из вас, стоящий здесь сейчас, уже победил. Победил в себе малодушие, победил удобство, победил желание отвернуться и сказать «это не моя война». Вы пришли сюда по зову долга. И в этом — ваша сила. Сила не в одной винтовке, а в товариществе и сплоченности нашей нации. Не в одном смельчаке, а в братстве, которое завяжется здесь, в окопах. Запомните лицо того, кто стоит слева и справа от вас. Это — ваша новая семья. Вы будете есть из одного котелка, делить последний сухарь, спать плечом к плечу. И доверие к нему, к его бдительности и стойкости — это то, что спасёт вам жизнь. А ваша стойкость — спасёт его. Враг силён. Он идёт, чтобы всё сжечь и сравнять с землёй. Он не знает наших лесов, наших рек, нашей стужи. Но главное — он не знает, за что мы готовы умирать. А мы знаем. Мы будем биться за каждый холм, за каждый перелесок, за каждую родниковую лужицу. Потому что это — наше родное. Возможно, не всем из нас суждено вернуться под отчий кров. Но я клянусь вам памятью всех, кто пал до нас: враг не войдёт в наши дома, пока хоть один из нас жив и способен держать оружие! Унтер-офицер окончил свою речь, его лицо было жесткое и непоколебимое, словно гранит. – Те кто могут грузитесь в грузовики, остальные за мной, строевым шагом. Многие двинулись за ним строевым шагом, единицы выдвинулись на машинах набитые разными мешками и прочим инженерном оборудованием, по размокшей грунтовой дороге двинулись вперед машины растворяясь в утреннем тумане, Карл и Гейдрих пошли пешком как практически все остальные солдаты распевая вместе с ними маршевые песни интропской армии, через пол часа такой ходьбы, они пришли к поляне, где люди, которые ехали на грузовиках, уже разгружали ящики и оборудование. – Солдаты! Построиться! - рявкнул Унтер-офицер. Все солдаты, практически мгновенно, встали в шеренгу и их главнокомандующий вышел перед ними. Разделив их на две группы он начал распределять задачи. – Группа Один, взять из кузова по лопате, остальные топоры, пилы и приступить к ройке окопа и землянок в них! Группа номер Два! Всем от туда же взять все тоже самое и идти назад, на метров 200, копать задние траншеи, а после того как все закончат, идти еще на 200 метров и вырыть артиллерийский вал, для будущей огневой поддержки, приступить к размещению! Гейдриху и Карлу выпала участь копать окоп 1 линии обороны, они вдвоем подошли к автомобилю, взяли себе по лопате и отойдя на несколько метров дальше где были другие такие же из первой группы, и начали копать. Гейдрих вонзил лопату в промёрзшую землю. Лезвие со скрежетом прошло сквозь тонкий сёрный наст и глухо ударилось о спрессованную глину. Карл, стоя рядом, повторил движение. Первые несколько ударов давались тяжело — непривычные мышцы жалобно ныли. — Глупо как-то, — сквозь зубы процедил Гейдрих, с усилием отбрасывая ком земли. — Всю жизнь учился, книги читал, споры о философии вёл… А теперь вершина моих интеллектуальных усилий — вот эта яма. Глубокая яма. Карл, тяжело дыша, выпрямился, опираясь на черенок лопаты. — Яма — это тоже философия, — сказал он, и в его ломаном южном теперь слышалась не только неуверенность, но и какая-то своя, медлительная мудрость. — Хорошая яма… она жизнь спасает. Плохая яма… нет. Мы сейчас хорошую яму делаем. Это важно. Гейдрих фыркнул, но в его фырканье было больше горечи, чем насмешки

— Важно. Чтобы в ней сидеть и ждать, пока тебя или убьют, или ты убьёшь. Великолепная перспектива для почти уже выпускника университета. – А чего ты ожидать? – Я ожидал что я буду учителем, либо философом или филологом в университете. Он остановился, вытер пот со лба грязным рукавом. Рука сама потянулась к карману, где лежал медальон, но он сдержался. — А ты? Ты вроде старше меня, уже должен работать. — Учитель, маленьких детей учил, — лицо Карла в тщетной попытке улыбнуться исказила гримаса усилия. — Буквы. Цифры. Как дерево растёт. Как птицы летают на юг. Простые вещи. Теперь… — он махнул лопатой в сторону едва наметившейся траншеи, — теперь буду сам учиться, как из глины дом делать. И как из винтовки… стрелять. Странные уроки. Они копали ещё несколько минут молча. Лопаты стучали, земля поддавалась легче по мере углубления. Физический труд, как ни странно, немного приглушал тревожные мысли. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — неожиданно сказал Гейдрих, и в его голосе впервые зазвучала не только горечь, но и усталое принятие. — Я думаю, что мой отец, со всеми его дипломатическими нотами и тонкой политикой, сейчас был бы гораздо сильнее меня он как ника, отставной штаб-капитан. Он может целым отрядом руководить. А я… я только могу выкопать окоп, в котором смогут укрыться десять человек. В котором, возможно, выживут десять человек. Это… это тоже действие. Не такое, о котором я мечтал, но действие. Карл кивнул, и в его глазах вспыхнуло одобрение. — Видишь? Уже лучше. Ты не просто яму копаешь. Ты копаешь убежище для таких же как ты. Для своей новой семьи, как тот командир говорил. Отвечаю, однажды твоя яма спасет жизни многим людям, и это не только солдаты, но и другие люди. Он посмотрел на линию таких же, как они, согнутых фигур, разбросанных по равнине. Каждый рыл свой отрезок, но постепенно отдельные ямы начинали соединяться, образуя зигзагообразную линию. – Эй, новички! - послышался голос Унтер-офицера - Не копай ровно! Зигзагом! И углубляй, пока по пояс не будет, а лучше по горло! Или вы хотите, чтобы вам головы снесло? Гейдрих и Карл переглянулись. И в этот раз в их взгляде была уже не только растерянность, но и тень понимания, солидарности. Они покорно начали менять направление траншеи, делая её ломанной. – Зигзагом, значит зигзагом – пробормотал Гейдрих, орудуя лопатой с некой решимостью. Прошел час, может быть два или больше. Друзья отошли на небольшой перерыв. Карл опёрся на стенку окопа, достал из кармана пачку сигарет и взял одну. – Сигаретку? - произнес Карл протягивая коробок – Давай - ответил ему Гейдрих сидевший рядом на земле. Гейдрих взял одну сигарету, а Карл, убрал коробок обратно в карман, достал коробок спичек, поджёг свою сигарету и сигарету Гейдриха, сделал глубокий вздох и расслабленный выдох пошел следом. Вдруг прозвучал свист. – Эй вы! перерыв окончен! Продолжаем! - опять послушался грубый голос Унтер-офицера Друзья опять взялись за лопаты и продолжили свое дело. – Ты вообще давно куришь? - спросил Гейдрих у Карла держа сигарету в зубах. – Давно, сам уже не помню когда начал. Возможно ещё с пятнадцати лет, когда решил попробовать те что оставил на столе. Такая гадость – Так а почему ты продолжаешь? – Отвыкнуть не могу, приелись, вот и курю – А я так, если предлагают, беру, не предлагают, не беру, у меня две младших сестры, надо быть для них примером силы. Так они и работали до заката, пока Унтер-офицер не объявил смену групп. Тем кто копал, разрешалось пойти в ближайшую деревушку, перекусить и выпить. У всех солдат сразу же расширились глаза от радости. Мышцы горели огнем, но траншея уже начала проявлять форму. Они выбрались из окопа и присоединились к потоку таких же замызганных, согбенных фигур, бредущих по проселочной дороге к тлеющим вдали огонькам. Зайдя в деревушку, все разбрелись кто куда. Но Гейдрих и Карл, просто прогуливавшись наткнулись на таверну «Черная Устрица». Не долго думая они зашли туда, внутри была теплая атмосфера, время уже было позднее, но для таверны это только разгар рабочего дня. Она вся была заполнена потными крестьянами после работы в поле и прочих ремесленников, теми же солдатами что из их числа "копальщиков". В воздухе перемешивались запахи перегара, сигаретного дыма и масла. Гейдрих с Каналом подошли к Барной стойке, их встретил с улыбкой местный Бармен. – Оу, добрейшего вечера, защитники. Что-нибудь будете заказывать? – Здравствуйте, - ответил Карл - у вас есть Новаранское пиво? – А то! - с усмешкой произнес бармен наливая ему в большой стакан светлую пенную жидкость и отдал Карлу, которую он с радостью начал пить – А вам? Что-нибудь желаете ли, юноша? – Вина красного, и что нибудь поесть, мне и моему другу. - с усталостью в голосе сказал Гейдрих Бармен вытащил ему стопку и налил ему вина, а позже принес две тарелки с кашей и мясом. – Если что-то понадобится, позовите - сказал бармен прежде чем удалиться обслуживать других посетителей. Карл с жадностью отхлебнул пива, поставил кружку со стуком и тяжело выдохнул. Гейдрих медленно потягивал вино, чувствуя, как кислинка сводит скулы. Его взгляд блуждал по залу: по красным от натуги и хмеля лицам, по рукам, сжимающим стаканы — тем же самым рукам, что сегодня сжимали лопаты. – Ладони горят, — негромко сказал Гейдрих, больше самому себе, разглядывая красные водянистые волдыри на своих пальцах. Карл кивнул, не глядя, потянулся за сигаретой. – Утром будут болеть. Плечи, спина. Потом привыкнешь. – К этому? – в голосе Гейдриха прозвучало неподдельное изумление. – Привыкнуть к тому, что все тело ноет, как один сплошной синяк? – Не к боли. К тому, что это теперь – это норма, – Карл чиркнул спичкой, осветив на мгновение свое усталое, осунувшееся лицо. Он затянулся, выпустил струйку дыма в задымленный потолок. – Завтра будет так же. И послезавтра. Пока не… – он не договорил, махнув рукой. – Пока не кончится? – тихо догадался Гейдрих. – Пока не сменим позицию, но это вряд-ли возможно в ближайший месяц. Или пока нас не... – Карл сделал еще глоток пива. Разговор повис в воздухе, тяжелый и понятный без слов. Гейдрих снова посмотрел на свои руки. Руки писца, студента. Теперь они были руками землекопа. Он сжал кулак, чувствуя, как кожа натягивается на свежих мозолях. Странное, почти дикое чувство – гордости? Нет. Скорее, факта. Вот они, его руки. Вот что они теперь могут. Рыть. Держать. Может быть, скоро – стрелять. – Сестрам напишу, – вдруг сказал он. – Сегодня. Гейдрих сделал ещё один глоток и снова погрузился в раздумья.

Карл одобрительно хмыкнул, переводя взгляд на своего друга. — Хорошая мысль. Скажи им... что ты в порядке. Что работа тяжёлая, но справедливая. Что у тебя появиться новый друг-новоранец, который учит тебя копать яма по всем правилам. В его голосе зазвучала слабая, но искренняя усмешка. Гейдрих впервые за день почувствовал, как уголки его губ сами тянутся вверх в ответ. — Обязательно упомяну. Младшая, Октавия, наверное, представит меня в героической стойке с лопатой наперевес. А старшая, Аргея... Аргея вздохнёт и скажет: «Я же говорила, что это всё глупость, лучше ты бы продолжал учиться, а не окопы копал, под угрозой смерти». — Но она все равно будет ждать твоего письма, — уверенно сказал Карл, допивая пиво. — Все ждут. В дверь таверны ввалилась новая группа солдат, шумная, с лицом, обветренным вечерним ветром. Среди них Гейдрих увидел Зигварта. Тот, увидев их, направился к стойке, кивком поприветствовав. — Живы, интеллигенты? — спросил он, заказывая кружку темного эля. — Яму свою уже до Карамбаргаса докопали? — Пока только до центра Акреи, — парировал Гейдрих, к собственному удивлению. Шутка вышла сама собой, грубоватая и простая. Зигварт фыркнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. — То-то же. Завтра унтер-офицер заставит углублять. Говорят, к утру ждём пополнение — пару пулемётных расчётов и миномётную бригаду. Так что ваша яма должна стать и станет самым модным салоном на передовой. Разговор перетек на слухи, на тяготы быта, на откровенно глупые армейские байки. Гейдрих слушал, изредка вставляя слово, и чувствовал, как ледяная скорлупа отчуждения, с которой он прибыл, потихоньку трескается. Эти люди были разными — грубыми, простыми, необразованными с его точки зрения. Но они были здесь и делили с ним эту грязь, эту усталость и эту кружку дешёвого вина.

В бар зашел Унтер-офицер с еще одной группой солдат.

— Господа солдаты! Ваше время вышло, вы должны отправиться обратно на свои позиции.

Гейдрих и Карл вместе с остальными солдатами вышли из бара, на улице была уже ночь, она была густой и звёздной. Холодный воздух обжёг лёгкие, прогоняя табачную и пивную духоту. Деревня спала. Лишь изредка в окнах мигали огоньки от свеч и керосиновых ламп, да слышался отдалённый лай собак и мычание скота. Они молча шли по проселочной дороге обратно к позициям. Боли в мышцах, притупленные алкоголем, теперь возвращались с удвоенной силой, каждый шаг отдавался ноющим эхом в спине еще больнее чем было.

Карл шёл рядом, молчаливый, только его тяжёлое дыхание выдавало усталость. От него пахло пивом, махоркой и потом — простым, человеческим запахом, который теперь был и запахом Гейдриха. Это уже не казалось чем-то чуждым.

— Никогда не думал, что смогу выпить столько и не упасть, — пробормотал Гейдрих, больше чтобы разорвать тишину, давящую тяжелее, чем шинель. — Ты выпить всего 1 бокал вина, — глухо ответил Карл. — Я вот целых 2 кружки новоранского, такая вкуснота, напоминать мне о дом. — Дом, — повторил Гейдрих. Да, именно этого он и хотел. Забыть на минуту о том, что где-то там, в темноте, может притаиться смерть И вернуться домой, к сестрам, но он в суровой реальности, куда сам попал, по своей вине.

Впереди, на пригорке, чернели силуэты неглубоких ещё но уже цельных траншей. У самой позиции их окликнул часовой — тёмная, недвижимая фигура с винтовкой наперевес. — Свои, — хрипло отозвался Зигварт, шедший впереди группы. — Возвращаемся с временного увольнения. — Проходи, — часовой сделал шаг в сторону, и его лицо на миг осветилось тлеющей цигаркой. Глаза, привыкшие вглядываться в темноту, бегло окинули каждого. Гейдриху почудилось, что в этом взгляде есть что-то общее с взглядом профессора Геллерта — та же оценивающая строгость, только предмет оценки был иным.

Они спустились в свою траншею. Теперь она выглядела чуть лучше чем до увольнения, постаралась 2 подгруппа которая работает ночью. Грубые земляные стены, с где то уже заделанные досками из рядом срубленных деревьев, запах сырой глины и корней, такой же дощатый настил на дне как и на стенках. Кто-то уже разжёг небольшой огонь в консервной банке из под еды, и её тусклое, дрожащее пламя отбрасывало через дырки в банке, причудливые тени на стены. — Так вы двое, — скомандовал унтер-офицер, появившись как из-под земли сзади. — Завтра подъём в пять. Работы — выше крыши, а вы тут прохлаждаетесь, наряд выдать? — Гейдрих и Карл переглянулись и синхронно покачали головой. — То-то же, советую поспать вам поспать, пока можете.

Унтер-офицер пошел дальше по окопу. Карл с облегчением выдохнул и толкнул Гейдриха в плечо.

— Пойдем в землянку, пока этот, не вернуться обратно.

Они пошли назад по окопу, найдя брезентовое покрывало на одной из стен, они открыли её и зашли вовнутрь. Внутри их ждала небольшая землянка с двух этажными нарами, которые они делали с утра, пройдя чуть дальше, они заняли свои дальние нары в углу землянки и разместили свои ранцы рядом с нарами, Карл лег сверху, а Гедйрих устроился снизу

Он достал из ранца одну из купленных тетрадей и карандаш. При свете керосиновой лампе, которая стояла на самодельном столе, который выполнял функцию обеденного и письменного стола, прикрывшись покрывалом и снятым джинсовым пиджаком от любопытных взглядов, он начал писать. Карандаш скользил по бумаге, выводя чёткие, с наклоном буквы — те самые, что ещё недавно выводили конспекты в университете.

«Дорогие Аргея и Октавия. Пишу вам при свете дальней керосиновой лампы, которая, впрочем, даёт больше дыма, чем тепла и света при таком малом огне. Я жив, здоров и даже сыт — нас сегодня накормили кашей с мясом в таверне, а после тяжёлой работы это показалось пиром богов. У меня появился друг. Его зовут Карл, он из Новарании, доброволец, как и я. Он был учителем в Новорании, учил детей. Теперь он учит меня, как правильно копать траншею, чтобы она могла спасти жизнь, я думаю он уже служил в новоранской армии. Удивительно, как быстро меняются уроки…»

Он замолчал, прислушиваясь к ночи. Откуда-то издалека, с востока, донёсся приглушённый, низкий гул, похожий на очень далёкий гром. Все в землянке нервно встрепенулись. Гейдрих почувствовал, как Карл, уже устроившийся было спать, начал ерзать сверху, выглянув чуть вперед чтобы увидеть карла сверху, он увидел что Карл напряжённо вслушался через стенку. — Это что? — шёпотом спросил Гейдрих. — Артиллерийский залп, — тихо ответил Зигварт вставший со своей офицерской лежанки сделанная из веток, иголок и прочей травы, уже одевавшийся на выход. — Наши или их — хрен разберёшь. Далеко. Лучше все спите, а я пойду пройдусь по траншее.

Зигварт вышел из землянки, с пачкой махорки в руках. Гул стих, растворившись в ночном ветре. Но ощущение изменилось. Тишина стала настороженной, звенящей.

«…Только были слышны отдалённые звуки, — продолжил писать Гейдрих, — но не пугайтесь. Это далеко. Здесь, на нашем участке, пока тихо. Мы роем землю, и я нахожу в этом странное утешение, особенно зная, что все двигаются к общей цели. Ты была права, Аргея, это тяжёлый и немудрёный труд. Но когда видишь, как из отдельных ям вырастает единая линия обороны, понимаешь, что даже самая маленькая лопата земли — это кирпич в стене, которая не пустит врага к вам. Октавия, ты спрашивала, красивая ли у меня форма. Она хоть и грязная, пропахшая потом и землёй, но она прекрасна во всем, я горжусь ею больше, чем когда-либо. Обнимаю вас двоих, очень крепко и помните, что я всегда с вами. Ваш брат, Гейдрих.»

Он сложил вырванный тетрадный лист в письмо, сунул в тетрадь и убрал её в ранец. Письмо нужно отправить, но как? — Написал? — тихо спросил Карл выглядывая снизу. — Написал, только как его отправить то? — У Зигварта спросить завтра. А теперь спать, спокойный ночь.

Гейдрих лёг на бок, глядя в узкую щель между досками и земляной стенкой. Мысли путались, усталость валила с ног, но сон не шёл. Он думал о звуке, похожем на гром. Он думал о том, что где-то там, за лесом, уже идёт настоящая война. И что эта тихая, полная тяжёлого труда передышка — всего лишь затишье перед бурей.

Вдруг совсем рядом, может быть, в паре километров, послышался взрыв. За ней — короткая, отрывистая очередь, похожая на треск сухих веток. Потом ещё одна. И снова тишина, теперь абсолютная, давящая. — Это уже ближе, — пробормотал кто то снаружи. — Патруль, наверное. Или диверсанты. Марш на дозор, чёрт побери! — прошипел унтер-офицер за брезентовой тканью где то в траншее.

Гейдрих закрыл глаза, сжав кулаки. Страх, холодный и липкий, снова подполз к горлу. Он ощутил движение койки — Карл сверху уже заснул и ворочался во сне. И тогда Гейдрих сделал то, чего не делал с детства, — тихо, чтобы никто не услышал, начал плакать. Через пять минут, он уснул.

Глава 3

Наступило утро, Гейдрих проснулся от несильного пинка в бок. Пинок, а скорее даже толчок не мог бы разбудить даже Карла, но его оказалось достаточно, чтобы вырвать Гейдриха из глубокой, свинцовой бездны сна. Он открыл глаза, не понимая сначала, где находится. Над ним низкий, потолок из второго этажа нары, откуда уже спускался Карл вниз. Вместо утреннего солнца — тусклый, желтоватый свет керосиновой лампы, подвешенной на колу. И легкий утренний холодок, заставивший его мгновенно сжаться в комок под тонким одеялом.

— Подъём! Пять часов! Подъём! — голос Унтер-офицера предрассветную тишину землянки, смешиваясь с ворчанием, кашлем и скрипом нар. — Первая группа — на грузовики через 5 минут, те кто уже готов, за мной! Завтрак и работа на станции!

Гейдрих с трудом оторвал голову от самодельной подушки сделанное из своего джинсового пиджака. Каждое движение отзывалось во всем теле жгучей, ноющей болью. Мышцы спины, плеч, рук — все кричало о вчерашней лопате. Он увидел, как Карл, спавший на верхних нарах, уже спускался вниз, неуклюже, как медведь, пошевелив плечами.

— Вставать, Гейдрих, — пробурчал Карл, его голос был хриплым от сна. — Через пять минут погрузка, не слышать?

Гейдрих кивнул, скрипя зубами от усилия, сел и начал натягивать сапоги. Они были холодными и жесткими. Автоматическими движениями он оделся, натянул джинсовый пиджак, фуражку. Взял вещмешок и винтовку.

На улице, если можно так назвать сырое пространство между земляным валом и траншеей, было еще темно. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Воздух был морозным и влажным, пар от дыхания клубился белой пеленой. Он вместе с Карлом и остальными солдатами пошел в след за унтер-офицером, отойдя на приличное расстояние от окопа, они вышли к грузовикам, глухо урчащим моторами, сзади них уже спешили другие солдаты из первой группы — такие же сонные, помятые, кутающиеся в джинсовые пиджаки.

— Быстрее, быстрее! В грузовики! — покрикивал унтер-офицер, тот самый, что вчера пугал нарядом. Он стоял, заложив руки за спину и куря из трубки, и его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из того же промерзлого грунта.

Гейдрих и Карл втиснулись в кузов одного из грузовиков, усевшись на деревянные сиденья вдоль бортов. Еще несколько человек забрались следом. Двери открытой кабины хлопнули, мотор взревел, и машина, подпрыгивая на не, тронулась в сторону, противоположную вчерашней деревне, они ехали на станцию, откуда вчера шли на участок.

Дорога была разбитой, грузовик кидало из стороны в сторону. Гейдрих молча смотрел на проплывающий мимо пейзаж: мокрые от росы поля, редкие, облетевшие перелески, хутора с потухшими окнами. Иногда мелькали фигуры местных жителей — женщины с ведрами, старики, смотревшие на колонну безучастными глазами. Война еще не пришла сюда вплотную, но ее дыхание уже ощущалось во всем — в настороженной тишине и дальних полях.

Через полчаса тряской езды показались огни. Небольшая железнодорожная станция, вернее, полустанок: низкое кирпичное здание, пара путей, семафор. Вчера почти никого не было кроме призывников, Но сейчас он кишел людьми: поварами, рабочие с поезда. На запасном пути стоял длинный состав — не товарняки для людей, а платформы с орудиями, зачехленными брезентом, и вагоны с ящиками.

Грузовики остановились на утоптанной площадке перед станцией. Солдаты начали спрыгивать из кузовов ставая в шерингу.

— Завтрак — двадцать минут! — объявил унтер-офицер, указывая на походные кухни, от которых уже тянулся дымок и соблазнительный запах каши. — Потом — разгрузка! орудия с платформ, потом прицепление к грузовикам! И погрузка боеприпасов в сами грузовики. Не зевать! Здесь не как дома!

Очередь за кашей двигалась быстро. Гейдрих и Карл получили свои порции — густую пшенную кашу, тушенку с краю алюминиевой тарелки и по куску черного хлеба. они пристроились на краю скамейки где сидели остальные солдаты, чтобы поесть. Каша была жирной, горячей и невероятно вкусной после ночного холода и усталости. Они ели молча, жадно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Вдруг Гейдрих вспомнил. Он быстро доел, вытер ложку, сунул ее в корман джинсового пиджака и извинившись перед Карлом, направился к унтер-офицеру. Тот одетый в черный китель с черным галстуком и белой рубашкой, стоял в стороне и курил из трубки, наблюдая за тем как рабочие открывали вагоны для дальнейшей разгрузки.

— Господин унтер-офицер? — робко начал Гейдрих встав по стойке и отдав воинское приветствие.

Тот повернул голову, оценивающе оглядев его с ног до головы.

— Чего тебе?

— У меня… письмо. Сестрам. Как его можно отправить?

Унтер-офицер хмыкнул, выпустив струйку дыма.

— Письмо? Домой? — Он посмотрел на Гейдриха чуть мягче. — Почтовый грузовик раз в неделю приходит. Следующий… через три дня. Привезет почту нам, заберет нашу. Только адрес и марки нужны. Марки у концеляриста спроси, он в канцелярии вон в том здании сидит. А письмо сдашь мне или дежурному, когда грузовик придет. Понял?

— Так точно. Спасибо, господин унтер-офицер.

— Не за что. А теперь беги к своим. — Он взглянул на карманные часы. — Конец обеда через 2 минуты, работа ждет.

Гейдрих, окрыленный, вернулся к Карлу.

— Сказал, через три дня можно отправить, — сообщил он.

— Хорошо, — кивнул Карл, доедая хлеб. — Теперь есть цель — дожить до почтового дня.

Свисток офицера пронзил воздух. Завтрак закончился.

— К орудиям! — заревел унтер-офицер.

Работа закипела. Орудия на платформах были общего среднего калибра интропских войск, хорошо подходящая для залпового огня. Задача состояла в том, чтобы с помощью мускульной силы: стащить их с платформ по специально сооруженным из досок аппарели, а затем закрепить их на уже ожидающие грузовики, на которых они прибыли сюда.

Гейдрих попал в команду к одной из пушек. Стальное 75-мм чудовища, даже под брезентом, выглядело хоть по размеру с половины человека, но все равно грозно и невероятно тяжело.

— Раз-два, взяли! — командовал гефрайтер, артиллерист с бычьей шеей. Гейдрих уперся плечом в холодный металл станины вместе с другими. Напряглись мышцы, заскрипели доски, пушка с огромным трудом тронулась с места, небыстро сползая с платформы.

Рядом, трудился Карл. Зигварт, который, как оказалось, тоже был в их группе (хотя Гейдрих думал что он был во второй), руководил погрузкой боеприпасов на борт, покрикивая на нерасторопных. Работа у Гейдриха и Карла, в отличии от Зигварта, была рискованной и требовала слаженности. Один неверный шаг, и махина где точно есть сто килограмм могла сорваться и покалечить человека.

Но все обошлось. Через 2 часа все пушки были спущены и закреплены к грузовикам. Гейдрих, вытирая пот со лба, смотрел на них с неожиданным чувством — это была уже не абстрактная "артиллерия", а конкретные орудия, в установке которых он участвовал. Оно теперь ехало на их артиллерийский вал. Оно будет защищать их траншею.

Работа продолжалась. Разгружали ящики со снарядами — тяжелые, деревянные, обитые железом. Передавали их по цепочке, складывали в штабеля. Гремящие ящики, крики команд, скрежет металла, запах смазки, масла и пота — все смешалось в единый, мощный поток труда. Гейдрих уже не думал о боли в мышцах. Он просто делал, автоматически, в такт с другими.

Во время короткого перерыва они сидели на ящиках, пили воду из фляжек. Зигварт, достав пачку махорки, предложил Гейдриху.

— хочешь, студент? От усталости помогает.

Гейдрих, вспомнив вчерашнюю сигарету, согласился на предложение. Зигварт ловко скрутил две толстые цигарки, одну дал ему, другую сунул себе в рот. Гейдрих затянулся. Грубый, едкий дым обжег горло, заставил закашляться, но потом пришло странное ощущение расслабления.

— Ничего, привыкнешь, — усмехнулся кузнец. — Вижу, ты не совсем безнадежный. Руки не отсохли еще?

— Нет еще, я стараюсь, — хрипло ответил Гейдрих.

Карл, наблюдавший за этим, кивнул.

— Он быстро учится. Вчера траншея, сегодня пушки.

— Все мы тут быстро учимся, Карл, вот Гейдрих курить научился, но еще пока сам еще крутить их не научился.

Карл и Зигварт посмотрели на Гейдриха, который курил Рядом с ними, как будто на младшего брата.

После перерыва и разговоров погрузили последние ящики. Колонна грузовиков с орудиями и боеприпасами, тронулась в обратный путь, к линии обороны. Гейдрих с товарищами ехал в кузове рядом со штабелями ящиков. Усталость накрывала волной, но внутри теперь горел маленький огонек — дело сделано. Они везли с собой силу, которая даст им шанс.

Дорога назад казалась короче. Когда показались знакомые очертания их траншей, солнце уже поднялось выше леса, но день оставался серым и холодным. Артиллерийский вал, вырытый в двухстах метрах за второй линией, теперь обретал смысл. Туда и направились грузовики.

Разгрузка и установка орудий заняли остаток дня. Артиллеристы, наконец-то дождавшиеся своих пушек, хлопотали вокруг них, снимая чехлы, готовя позиции. Гейдрих и его группа, выполнив свою часть, получили команду возвращаться на передовую.

Они шли пешком по сухой земле к своим окопам. Вечерние тени уже сгущались. После каши на станции и тяжелой работы снова хотелось есть.

— Писарь сказал, ужин через полчаса, — сообщил дежурный, встретивший их.

Гейдрих кивнул. Он скинул джинсовый пиджак в землянке и первым делом достал из вещмешка тетрадь и карандаш. Письмо уже было готово, но он хотел добавить пару строк.

«…Сегодня помогал разгружать наши пушки. Они огромные и страшные для вас, но для меня они не кажутся такими, глядя на них, чувствуешь, что у нас есть не только лопаты, кстати, забавно Альгея, но мы сдали их обратно, видимо твоя петиция об отмене парада, сильно ударила по военному бюджету нашей армии. Кажется, мы по-настоящему готовимся к обороне или к атаке, но я пока не знаю. еще я познакомился с новыми людьми. Они грубые как например унтер-офицер, но надежные как Зигварт. Обещаю писать, как только будет возможность отправить это письмо. Целую крепко. Ваш Гейдрих».

Он аккуратно сложил листок и, засунув его в тетрадь, положил в вещмешок. До почтового дня — четыре суток. четыре дня, которые нужно прожить. Он вышел из землянки. Карл стоял у бруствера, курил, глядя в сторону леса, за которым угасал багряный след заката. Где-то там, за этим лесом, был враг, который так же рыл окопы и доставлял грузы. И тишина, которая сейчас стояла вокруг, она была обманчивой и хрупкой, как тонкий лед.

— Завтра, наверное, снова копать. — Сказал Гейдрих, прислоняясь к стенке окопа рядом с другом.

— Уже не надо, мы сделать все для нашего нового дома, — Грустно ответил Карл. — Теперь осталось ждать, пока…

Он не договорил. Но Гейдрих уже понимал, что эти слова означали. «Пока не начнется». Они оба молча смотрели на темнеющий лес, слушая, как ветер гудит в колючей проволоке перед окопами. Им обоим было страшно. Но теперь этот страх был общим, независящим от возраста, пола и сколько ты прослужил в мирное время.

— Ладно, Гейдрих, пойдем спать. Завтра у нас ночное дежурство.

— Откуда ты знаешь? — удивился Гейдрих, не понимая, откуда Карл черпает информацию.

— Зигварт сказал. Он услышал это от унтер-офицера за офицерским столом во время обеда.

— Кстати, о Зигварте, — внезапно произнес сам Зигварт, появившись за спиной Карла. — Ты бы хоть сидя курил, а не во весь рост. Тебя может подстрелить любой вражеский снайпер из за нее.

Карл бросил сигарету на землю и потушил её сапогом.

— Молодец. А теперь марш спать!

— Господин Зигварт, а ужин? — Неожиданно вставил Гейдрих.

— Не называй меня "господином", просто Зигварт. Мне ваши южные обычаи здесь не нужны. А что касается ужина... Хм... Дайте мне свои котелки, я принесу еду вам, чтобы вы, как личный состав не покидал свои позиции.

Карл и Гейдрих достали из футляра фляжки маленькие котелки и протянули Зигварту.

— Так, а теперь в землянку и ждите пока не принесу, вам понятно?

Гейдрих и Карл хором сказали

— Так точно!

Зигварт кивнул и скрылся в темноте траншеи, направляясь к полевой кухне. Гейдрих с Карлом пройдя через брезентовую завесу в свою землянку. Внутри было пусто и тихо — остальные солдаты из их группы, видимо, ещё не вернулись с ужина или их куда то повел унтер-офицер, пока Карл с Гейдрихом отходили. Тусклый свет керосиновой лампы, оставленной на самодельном столе, дрожал, отбрасывая прыгающие тени на стены из сырой земли за досками и подпорченных досок, держащие потолок.

Карл с облегчением вздохнул, сбросил с себя мокрую после работы джинсовый пиджак и начал копошиться в своем вещмешке. — Сидеть и ждать — это тоже работа, — проворчал он, но в его тоне не было злости, лишь усталая покорность. — И скучная работа. Эй, Гейдрих, а играть в карты уметь?

— Немного, — ответил Гейдрих, устраиваясь на своей наре и снимая сапоги. — В университете иногда играли, чтобы отвлечься перед экзаменами.

— Вот и отвлечёмся, — Карл достал из своего вещмешка потрёпанную колоду карт, заботливо обёрнутую в тряпицу. Карты были старые, с позолотой по краям, но стёртой и потускневшей. — Мои ученики подарили, когда я уходить. Говорили, чтобы не скучал. Иронично, да? Теперь скучаю по ним, а карты вот со мной.

Он смахнул со стола крошки и расстелил между ними тряпицу. Они начали играть в "Дурак". Щелканье карт по самодельному столу, их шершавые поверхности под пальцами — всё это казалось таким нереальным здесь, под землёй, во время войны. Они играли молча, изредка перебрасываясь короткими репликами. Гейдрих проигрывал — его ум, привыкший к лингвистическим парадоксам и философским конструкциям, плохо справлялся с простыми вещами, как карты. Карл же, напротив, играл спокойно и методично, будто раскладывал не карты, а учебные пособия для детей.

— Ты слишком много думаешь о ходах и что я тебе дать в следующий рауд, — наконец сказал Карл, забирая очередную купюру интропских марок. — Здесь нужно не думать, а чувствовать. Или просто надеяться на удачу. Её на фронте всем не хватает.

Гейдрих хмыкнул, сдаваясь. В этот момент брезент приоткрылся, и внутрь протиснулся Зигварт, держа в каждой руке по котелку, от которых валил густой, обжигающий пар. — Держите, господа философы, — проворчал он, но в его голосе сквозила не грубость, а привычная, почти отеческая забота. — Куриный суп, с овощами. Повар сегодня щедрый, будто чувствует, что скоро кормить станет некого.

Он поставил котелки на стол, сунул руку в вещь мешок и достал от туда сверток с салом . — А, играете? Я присоединюсь, когда перекушу, суп кстати вкусный, я в полевой ей, вкуснятина. Только давайте не в эту вашу скучную игру. Есть одна, "Очко" называется. Вот где ум пригодится.

Зигварт уселся на пустую нарку напротив, и начал есть сало с хлебом взятый у повара. Запах курицы, лука и какой-то простой пряности наполнил землянку, показавшись в тот момент роскошнее любого дворцового пира. Гейдрих и Карл последовали его примеру и начали есть суп. Суп был густым, наваристым и невероятно вкусным — он согревал изнутри, прогоняя пронизывающий холод земли и страх.

Когда котелки опустели, а ложки были облизованы до блеска, Зигварт откинулся назад, доев сало с хлебом. — Ну что, интеллигенты, готовы проиграть в очко? Ставок не будет. Но если проиграешь — идешь на ночное дежурство вместо меня.

Они играли втроем. Новая игра оказалась проще для Гейдриха — тут действительно нужно было думать, и анализировать лучше, чем удача в дурака, отточенные в институте знания, неожиданно пригодились. Он даже выиграл несколько раундов, к явному удивлению Зигварта.

— Ну ты даёшь, южный, — хрипло засмеялся кузнец, перемешивая карты для нового раунда. — Гляди, из тебя ещё и солдат получится. Не только ямы копать.

Разговор потек сам собой — не о войне, не о пушках и траншеях, а о жизни. Зигварт рассказывал о своей кузне в северном городке, о том, как ковал подковы для рабочих лошадей и инструменты для фермеров. Карл вспоминал свой класс в Новарании, самых шумных и самых тихих учеников, первый снег за окном школы и запах мела. Гейдрих делился забавными случаями из университетской жизни — о профессоре Геллерте, который мог заснуть на собственной лекции или начать говорить о том что интернациональный блок на северном континенте где находиться Новорания это полный бред, о спорах с Аргеей, которые заканчивались тем, что она садилась за пианино, а он — за книги, о том как было хорошо гулять с Октавией по паркам, или носить ее на руках, рассказывал о том, когда вся семья была вместе.

В эту короткую, украденную у войны минуту, они были не солдатами, а просто людьми — уставшими, но живыми, с прошлым, которое казалось сейчас таким далёким и ценным. Свет лампы мерцал, делая их лица мягче, сглаживая морщины усталости и напряжение.

— Ладно, — наконец кряхтя поднялся Зигварт. — Болтовня болтовней, а завтра в четыре подъём. Дежурство у вас с Карлом с полуночи до трёх. Я разбужу если вы заснете. Спите, пока можете.

Он потушил окурок о сырую земляную стену и вышел, плотно задернув брезент.

Тишина снова опустилась на землянку, но теперь она была не такой давящей. Карл аккуратно убрал свою драгоценную колоду, потушил лампу, оставив только слабый отсвет от щели у входа. Они устроились на нарах — Карл сверху, Гейдрих снизу.

— Знаешь, — тихо сказал Гейдрих в темноту, — сегодня было... почти по-человечески.

Сверху послышалось одобрительное мычание. — Да. Почти как дома. Только дома нету крысы из земли, и суп мама готовила лучше.

Гейдрих усмехнулся. Он лежал, слушая ровное дыхание Карла, которое скоро перешло в лёгкий храп. За стеной доносились приглушённые голоса других солдат, возвращавшихся на ночь, скрип шагов по деревянному настилу. Где-то далеко, на востоке, снова ухал одиночный выстрел, потом ещё один — будто чья-то невидимая перекличка в ночи. Но сейчас эти звуки не вызывали прежнего леденящего ужаса. Они были частью этого нового, странного быта, в котором находились свои крошечные якоря — игра в карты, кружка супа, разговор о прошлом.

Гейдрих повернулся на бок, лицом к земляной стене, проглядывающаяся через доски, и закрыл глаза. Перед сном он мысленно повторил строчки из ненаписанного ещё письма: «...у нас есть не только пушки. У нас есть Зигварт, который делиться советами, и Карл, который помнит всех своих учеников. И пока мы можем делить суп и колоду карт — мы ещё люди. А значит, есть за что держаться».

Сон накрыл его внезапно, глубокий и без сновидений — редкий дар на этой земле, пропахшей порохом и сыростью. Завтра будет новый день, дежурство, возможно, первые настоящие выстрелы. Но эта тихая ночь в землянке, с друзьями и памятью о простой человеческой жизни, стала ещё одним кирпичиком в той внутренней стене, что защищала его душу от войны.

Глава 4

Сон, глубокий и беспросветный, словно провал в темную шахту, Гейдрих в полусонном состоянии слышал как солдаты вставали, куда-то уходили, потом возвращались за вещами и опять уходили, Гейдрих с Карлом проспал целый день, но такой чудесный сон был нарушен. Ночное дежурство началось с резкого толчка в бок — на этот раз не пинок, а грубая ладонь Зигварта.

— Вставай, интеллигент. Твоя очередь сторожить мир, — прошептал он хриплым, сонным голосом. — Карл уже на ногах. Тихо, не буди остальных, надеюсь за этот день вы выспались как за два прошлых.

Гейдрих открыл глаза. В землянке стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь узкой полоской бледного лунного света, пробивавшейся через щель у входа. Сверху доносилось тяжёлое дыхание спящих. Он сел, чувствуя, как всё тело протестует против движения. Мышцы, привыкшие за день к неподвижности сна, вновь напомнили о себе ноющей болью.

Он нащупал сапоги, натянул их, одел джинсовый пиджак — ночной воздух наверху обещал быть холоднее, но все же теплым. Винтовка, тяжёлая и неуклюжая в руках, стояла у нар. Он взял её, почувствовав привычный уже холод дерева с металлом и запах оружейной смазки.

Карл ждал его у брезентовой завесы, кутаясь в свой джинсовый пиджак. Его лицо в полумраке было бледным и сосредоточенным.

— Готов? — просто спросил он.

Гейдрих кивнул.

Они молча выскользнули из землянки. Ночь встретила их слегка холодным ветерком. Воздух был чистым, слегка теплым и звёздным — небо, свободное от городского смога и пыли, раскрылось над ними чёрным бархатным полотном, усеянным тысячами мерцающих точек. Луна, почти полная, висела низко над лесом, отбрасывая длинные, чёткие тени от кольев с колючей проволокой и неровных зубцов бруствера.

Траншея была пустынна. Только у дальнего поворота тускло тлела точка — часовой курил сидя, укрывшись от ветра и от вражеской шальной пули. Тишина была абсолютной и гнетущей. Не слышно было ни птиц, ни ветра в ветвях — всё будто замерло, притаилось, затаив дыхание.

— Наш участок — от землянки до того изгиба, — тихо сказал Карл, указывая в темноту. — четыре часа. Стоять, смотреть, слушать. Ничего не трогать без команды. Если что-то заметишь — зови меня или Зигварта. Не стреляй сам, если не уверен.

— Понял, — прошептал Гейдрих, ощущая, как сердце начинает биться чуть чаще. Это была не тренировка, не муштра. Это была настоящая ответственность. От его бдительности сейчас могла зависеть жизнь десятков людей, спящих в землянках за его спиной.

Они разделились. Карл остался у входа в землянку, прислонившись к брустверу. Гейдрих двинулся вдоль траншеи на запад, к указанному изгибу. Его сапоги глухо стучали по деревянному настилу, каждый звук казался невероятно громким в этой тишине.

Он занял позицию у амбразуры — узкого проёма в бруствере, прикрытого мешками с песком. Отсюда открывался вид на нейтральную полосу — узкую, около ста метров, полосу земли, чистое поле, с остатками срубленных деревьев. Дальше, за колючей проволокой и нейтральной территорией, начинался лес — тёмный, непроницаемый, молчаливый, где возможно сидел враг.

Гейдрих прислонил винтовку к брустверу и начал смотреть. Сначала он не видел ничего, кроме беспорядочных пятен света и тени. Постепенно глаза привыкли. Он начал различать отдельные детали: пень, оставшийся от срубленного дерева, блестящую на луне лужу, провисший участок колючей проволоки. Он вслушивался. Тишина была не совсем пустой — где-то очень далеко, за лесом, слышался приглушённый, низкий гул, похожий на отдалённую грозу. Артиллерия. Опять. Но это было далеко. Здесь, на его участке, царил мёртвый покой.

Время текло мучительно медленно. легкий холодок пробирался сквозь джинсовый пиджак, щипал щёки и пальцы. Гейдрих начал тихо переминаться с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Мысли, от которых он устал за день, снова полезли в голову. Сестры. Аргея, наверное, уже спит. Октавия — точно спит, укрывшись своим белым одеялом. А отец? Что он сейчас делает в Новарании? Знает ли он, что его сын стоит в окопе на границе? Когда он вернется с его вечных командировок?

Внезапно он услышал звук. Не гул артиллерии, а что-то близкое, лёгкое, похожее на скрип. Он замер, насторожившись. Звук повторился — где-то справа, за бруствером, в нейтралке. Гейдрих медленно, стараясь не шуметь, приподнялся и вгляделся в темноту. Ничего. Только тени колышутся от слабого ветерка.

— Крыса, наверное, — пробормотал он себе под нос, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение. — Или ветка.

Но звук повторился снова. И на этот раз Гейдриху показалось, что он увидел движение — короткую, скользящую тень между двумя воронками, метрах в пятидесяти от проволоки.

Адреналин ударил в кровь. Все мысли мгновенно испарились. Остался только холодный, острый фокус. Он схватил винтовку, снял с предохранителя, прижал приклад к плечу. Палец лёг на спусковой крючок. Он целился в то место, где видел движение, но сейчас там ничего не было.

«Не стреляй, если не уверен», — вспомнил он слова Карла. Но что, если это диверсант? Что, если они ползут к проволоке, чтобы прорезать её? Гейдрих выстрелил в ту сторону. Через секунду от туда кто то запищал и в траншею пригнула крыса. Гейдрих вздохнул, но в этот момент со стороны леса раздался резкий, сухой хлопок. Что-то просвистело с тонким, злобным звуком и шлёпнулось в 3 метрах от него впереди. Это была стрельба. По нему стреляли, даже не стреляли, а выстрелили из пушки. Земля содрогнулась у самого бруствера. Гейдриха отбросило взрывной волной, он ударился спиной о стену траншеи, роняя винтовку. В ушах зазвенело. Он видел, как над бруствером взметнулся фонтан грязи и дыма. Где-то рядом закричали — не от боли, а от ярости и страха.

— В укрытие! — закричал голос Карла, и его крик растворился в грохоте первого настоящего взрыва.

— По позициям! — орал чей-то голос, уже не Карла, а кого-то другого, хриплого и сиплого. — Не подниматься! Ждать команды!

Гейдрих, оглушённый с рябью в глазах, нащупал свою винтовку. Руки дрожали. Он пополз вдоль траншеи обратно к землянке. Вокруг царил хаос. Из землянок выскакивали полуодетые солдаты, хватаясь за оружие. Зигварт, уже в джинсовом пиджаке и с фуражкой на голове, бежал вдоль траншеи, толкая растерянных бойцов к амбразурам.

— К позиции! Целься! Не пали, пока не увидишь! — кричал он, и его голос резал ночную тишину, как нож.

Гейдрих дополз до Карла. Тот стоял на коленях доставая из подсумка патроны и перезаряжая винтовку.

— Что… что происходит? — с трудом выговорил Гейдрих, чувствуя, как его голос дрожит.

— Зачем ты выстрелить!? — закричал Карл бросившись к Гейдриху и взяв его за края джинсового пиджака, начав трясти, чтобы привести его в чувства.

Гейдрих заплакал.

— Я...я...я подумал что это человек... который режет проволоку, — Произнес Гейдрих всхлипывая. —а это крыса... Я хотел как лучше!

Карл приобнял Гейдриха и похлопал его по плечу.

— Ну-ну не переживать, главное что ты жив остаться.

Грохот стих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, но теперь она была иной — напряжённой, злой, наполненной эхом только что отгремевших выстрелов. Где-то в нейтралке что-то горело, отбрасывая тревожные, прыгающие тени, Карл отпустил Гейдриха когда тот успокоился и пришел в чувство.

— Раненые есть? — донёсся голос унтер-офицера.

— Двое! Пулями! — отозвался кто-то из темноты.

— Санитаров! Быстро!

Прошло десять минут. Двадцать. Никакого движения в нейтральной зоне не было. Только дымок от пожара медленно полз к небу.

— Отбой, — наконец скомандовал унтер-офицер, появляясь из темноты. Его лицо было на удивление спокойным. — Какой дурак вообще выстрелил, что спровоцировал атаку, ладно, будьте начеку. Дежурные, оставаться на местах. Остальным — по землянкам. Утром разберёмся.

Напряжение медленно спало. Солдаты, бледные и возбуждённые, начали расходиться, перешёптываясь. Санитары уносили раненых — одного на носилках, второй шёл сам, прижимая к плечу окровавленную повязку.

Гейдрих выдохнул, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает. Он начал вытирать слезы.

— Всё? — тихо спросил он у Карла.

— Пока всё, — Карл сел на против Гейдриха, протягивая ему сигарету. — Первая атака. Теперь ты знать, как это бывает, когда ты не выполняешь приказы и делаешь что вздумается. Будет быстро, громко и без предупреждения.

Они простояли до конца дежурства, Карл выглядывал из под траншеи, а Гейдрих сидя курил, чтобы прийти в порядок, но больше ничего не происходило. Только на востоке или на западе, там, где была уже война, гул артиллерии продолжался, ровный и неумолимый.

Когда их сменили, Гейдрих едва доплёлся до землянки. Усталость навалилась на него тяжёлым, свинцовым грузом. Он сбросил джинсовый пиджак, бросил винтовку у нар и рухнул на свою полку, не раздеваясь. Сверху уже храпел Карл.

Но сон не шёл. Перед глазами снова и снова всплывали вспышки выстрелов, силуэты бегущих людей, крики и снаряд, чуть не оборвавший его жизнь. Он сжимал кулаки, чувствуя, боль от мозоль. Это было не похоже на книги. Не похоже на патриотические речи. Это было грязно, страшно и внезапно.

Он думал об обещании, данном сёстрам. «Я вернусь». Сейчас эти слова казались не наивными, а невероятно тяжёлыми. Как держаться за них, когда каждый выстрел или даже снаряд который случайно прилетел, может стать последним?

Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в джинсовый пиджак. И тихо, как в ту первую ночь, опять начал плакать. Но на этот раз слёз уже почти не было — только сухие, тяжёлые рыдания, которые душили горло. Он плакал не от страха, а от осознания. Осознания того, что детство, книги, споры с Аргеей, музыка — всё это осталось где-то там, в другом мире. Здесь был только окоп, холод, винтовка и тихий ужас, притаившийся в темноте за колючей проволокой.

Через некоторое время он успокоился. Вытер лицо, вздохнул глубоко и закрыл глаза. Во сне ему снились силуэты — Как умерла мама, лежа в постели в госпитале, как отец вообще перестал появляться дома из за постоянных командировок, после того как Гейдриху исполнилось 16 лет, как Октавия пошла в школу И как Аргея впервые начала играть на пианино.

Утро пришло серое и туманное. Подъём был тихим, без обычных криков. Все двигались в землянку где была столовая, медленно, молча, избегая взглядов. За завтраком — той же пшенной кашей — царило гнетущее молчание.

Унтер-офицер появился только после еды. Его лицо было строгим.

— Ночной инцидент, — начал он без предисловий, — был сделан каким то глупцом, который выстрелив, тем самым раскрыв нашу и свою позицию, спровоцировал атаку карамбаргасцев. Потеряли двоих легкораненых. Они уже в в поливом госпитале. Противник, судя по всему, уже окопался и занял позицию в лесу это значит, что они теперь могут делать вылазки к нам, чтобы подорвать нашу оборону и атаковать в будущем. Бдительность удвоить. Патрули усилить. Работы по укреплению теперь продолжаться. Сегодня — Первая группа остается в траншее, следить за противником. Группа вторая — продолжает работы на артвале, и принимает пулеметы для укрепления нашей обороны, так что, за мной.

Гейдрих сидел на краю нары, опустив голову. Слова унтер-офицера жгли сильнее любого упрёка. «Глупец, спровоцировавший атаку». Это был он. Его неопытность и паника из-за крысы могла стоить жизней. Он чувствовал на себе взгляды других солдат, которые как думал Гейдрих вообще не смотрели на него и ничего не знали.

Карл молча сел рядом, протянув ему фляжку с водой. Гейдрих взял её дрожащими руками, сделал глоток.

— Не убивайся, — тихо сказал Карл, глядя прямо перед собой. — У всех первая ночь такая. Я в своё время на учениях гранату учебную выронил, чуть взвод не подорвал. Командир потом два часа орал. Зато теперь с гранатами аккуратен.

— Но из-за меня люди ранены, — прошептал Гейдрих. — Их могло и не быть…

— А могло быть хуже, — в разговор вмешался Зигварт, подходя к ним. Он уже был в полной амуниции, для дежурства, лицо серьёзное, но без злобы. — Если бы это и правда был диверсант, и ты его не заметил, утром мы все могли проснуться с перерезанным горлом. Ты ошибся — бывает. Но ты среагировал. Дал сигнал. Это главное. Другое дело — стрелять, не видя цели. Этому ещё учиться и учиться.

— Учиться, — горько усмехнулся Гейдрих. — На чужой крови.

— На своей тоже, к сожалению, — хмуро ответил Зигварт. — Война — не университет. Здесь одна ошибка — и всё. Второй попытки не будет. Иди, собирайся, мы сегодня дежурим днем.

Гейдрих с Карлом оделись, взяли винтовки и пошли вместе с Зигвартом по траншеи. В ней уже стояли люди из первой группы, следя за обстановкой или же разговаривали и спали в ямках. Пройдя чуть дальше, Зигварт остановился на краю траншеи он развернулся к Гейдриху и Карлу.

— Вот тут мы сегодня дежурим. Располагайтесь, мы тут до ночи.

Они начали следить за округой, посменно Карл начал первый. Зигварт, примостившись рядом с Гейдрихом у амбразуры, вполголоса начал свой урок. Его слова были лишены пафоса — простые, грубые, отточенные опытом.

— Смотри, южный. Карамбаргасец от крысы отличается не только размером, — он щурился, смотря на Гейдриха. — Крыса бежит рывками, мельтешит. Человек ползёт плавно, старается слиться с землёй. Запомни: если тень движется против ветра — это не куст. Если после выстрела со стороны противника тишина — это не проверка. Они уже знают, где наши окопы. И ждут, пока ты не выстрелишь, и сдашь свою позицию.

Гейдрих слушал, впитывая каждое слово. Его взгляд, раньше скользивший по поверхности, теперь вгрызался в местность, выискивая несоответствия: неестественный изгиб травинки, блик на металле, нарушение ритма в покачивании веток. Зигварт показывал, как использовать рельеф, как выбирать позици, как прислушиваться к ночи — к внезапному затишью насекомых, к тревожному крику птицы.

— Самый опасный звук на передовой — тишина, — хрипел кузнец, закуривая самокрутку. — Значит, что-то готовится. А самый важный навык — терпение. Можно просидеть сутки, не шелохнувшись. И это спасёт тебе жизнь, и твоим товарищам. Выстрел — это последнее дело. Сначала — увидеть, понять.

День тянулся медленно, насыщенный не событиями, а напряжённым вниманием. Гейдрих поочерёдно то следил за полосой, то отдыхал, слушая, как Карл и Зигварт обменивались нехитрыми фронтовыми наблюдениями. Его собственная ошибка уже не казалась вселенской катастрофой, а превращалась в горький, но необходимый урок, вшитый в кожу, как новая мозоль.

Вечером их сменила вторая группа. Усталые, но уже не раздавленные, они вернулись в землянку. Гейдрих собирался было достать тетрадь, чтобы описать этот день, как брезент отодвинулся, и в проёме показалась фигура унтер-офицера. Его глаза сразу нашли Гейдриха.

— Фон Лихтенвальд, за мной!

Гейдрих почувствовал, как кровь отливает от лица. Он медленно поднялся, избегая встретиться взглядом с Карлом и Зигвартом, и последовал за унтер-офицером вглубь траншеи. Они прошли мимо землянок, мимо тихо переговаривающихся солдат, и остановились у небольшой, отгороженной брезентом ниши — импровизированного «кабинета» командира.

Внутри пахло сырой землей, махоркой и кожей. На ящике из-под снарядов горела керосиновая лампа, отбрасывая колеблющийся свет на суровое, иссеченное морщинами лицо унтер-офицера. Тот снял фуражку, провел рукой по коротко стриженным волосам и жестом указал Гейдриху на обрубок бревна вместо стула.

— Садись, фон Лихтенвальд.

Гейдрих сел, сжимая руки на коленях. Он готов был ко всему: к крику, к наряду вне очереди, к унизительной работе. Но унтер-офицер молчал, доставая из кармана потертую трубку и неспеша набивая ее табаком.

— Я знаю, что ты стрелял ночью, — наконец сказал он ровным, лишенным злобы голосом. Не вопрос, а констатация.

— Да, господин унтер-офицер, — прошептал Гейдрих, глядя в земляной пол. — Я… я подумал…

— Я знаю, что ты подумал, — перебил его командир. Он чиркнул спичкой от коробок, осветив на мгновение свои жесткие, проницательные глаза и закурил из трубки. — Думал, что защищаешь позицию. Что проявляешь бдительность. Я тоже так думал когда-то.

Он выпустил струйку дыма, которая заклубилась под низким потолком ниши.

— Это было давно. В восемьдесят пятом. Мне было двадцать, как тебе сейчас. Не унтером был, простым солдатом. Интропско-новоранский конфликт, пограничная стычка на их континенте из за жалкого клочка на их территории, которая принадлежала Интропии, думаю, ты на уроке истории учил. Мы высадились, окопались в таком же лесу, как этот. Сыро, холодно, тишина… и скука. Страшная скука.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь дым, в прошлое.

— Со мной был товарищ, Йохан. Весельчак, шутник. От скуки он мог развеселить целый взвод. И меткий был, охотник с детства, как сам рассказывал. И вот однажды, на рассвете, села на сук перед самым нашим окопом птица. Яркая, незнакомая, новоранская. Йохану тут же захотелось похвастаться. «Гляди, — говорит, — сейчас я ей голову сниму, и у нас на ужин будет жаркое». Я отговаривал — тихо же, позицию выдаст. Он посмеялся: «Да что они услышат? Пташку? Здесь никого нет, еще не пришли.»

Унтер-офицер снова затянулся, и его рука, держащая трубку, была совершенно спокойной.

— Он выстрелил. Птица упала. Йохан обернулся ко мне с такой ухмылкой… А через несколько секунд прилетел снаряд из их полевой пушки. Они, оказывается, уже давно пристреливались к району, ждали любого звука, любого повода. Йохану… Йохану не повезло. снаряд прошел насквозь бревна, и осколки от него и бревна, перебили его пополам. Он не сразу умер. Несколько секунд… хрипел у меня на руках. Смотрел непонимающими глазами уже красными от лопнувших сосудов. А потом просто выдохнул. И всё.

В землянке стало тихо. Снаружи доносился лишь далекий гул ветра и скрип дерева.

— Я тогда понял, — продолжил унтер-офицер, и его голос стал тише, но тверже. — На войне нет "просто выстрела". Нет "просто птицы". Каждый звук — это слово. Каждое твое действие — предложение, которое враг слышит и читает. Твой выстрел ночью был для них криком: «Мы здесь! Стреляйте сюда!» Повезло, что они отреагировали лишь перекрестным выстрелом, да малым отрядом, а не полноценным штурмом. Повезло, что отделались легкоранеными. А могло не повезти и было бы с тобой также, как с Йоханом.

Он посмотрел прямо на Гейдриха. В его взгляде не было обвинения. Была тяжелая, усталая серьезность.

— Я не буду тебя наказывать. Наказание ты уже получил — увидел, к чему приводит такая ошибка. И получили его двое наших парней. Запомни это. Запомни хрип Йохана. Запомни запах крови и пороха, смешанный с запахом сырой земли. И в следующий раз, когда палец ляжет на спуск, ты вспомнишь не про крысу. Ты вспомнишь про товарищей, которые спят за твоей спиной. И задашь себе вопрос: а стоит ли этот звук их жизней? Сможет ли мой выстрел, спасти их от ночной резни? Или же он сам меня убьет?

Гейдрих не мог вымолвить ни слова. Глаза уже по чуть чуть начали накатываться слезами. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодная тяжесть оседает где-то глубоко в груди — не страх, а новая, взрослая ответственность.

— Иди, — сказал унтер-офицер, отворачиваясь к своим бумагам. — И учись. Учись слушать тишину. Она мудрее любого крика.

Гейдрих вышел в траншею. Ночь была все такой же звездной, но теперь она казалась ему полной не красоты, а невидимых, притаившихся угроз. Он медленно пошел к своей землянке. Внутри уже сидели солдаты из первой группы и Карл с Зигвартом, которые о чем то говорили между собой. Он подошел к ним и сел на свою нару.

— Ну что, как ты? Он тебя наругать? — Первым спросил Карл смотря на Гейдриха.

— Нет, просто объяснил что так нельзя делать, что может случиться если сделать так, как я вчера сделал.

— Ну вот и славно, — Продолжил Зигварт — завтра почта приедет, наконец письмо получишь от сестер, да свое отправишь. — Он протянул Гейдриху марки. — Мне сказали тебе передать, так как ты сам не получил их.

Гейдрих взял марки и обнял Зигварта, После этого он продолжил писать письмо о прошедшем дне. Завершив его, он аккуратно сложил письмо в тетрадный лист, который использовал как конверт. Подписав его и прикрепив марку, он спрятал письмо в карман джинсового пиджака.

— А вы свои написали?

— Я завтра написать родителям, сегодня голова не думать. — Сказал Карл улыбаясь.

— А мне, писать некому, померли уже родители, а братьев, сестер и детей у меня нет... — Зигварт слегка улыбнулся.

— Оу, прости... Я не знал... — Гейдрих поник взглядом.

— Да ничего страшного, мне и так хорошо, у себя в деревушке живу, кую и жить радостно. — Он вытащил карманные часы. — уже половина одиннадцатого, — Зигварт встал и подошел к другим солдатам из 1 группы. — так, вы двое, марш в караул! остальные, 5 минут до отбоя!

Зигварт вышел из землянки.

— Куда он постоянно уходит? — Спросил Гейдрих у Карла.

— Я у него спросить сегодня, он сказать что уходит пить к унтер-офицеру, а потом приходит сюда спать, кстати нашего то унтер-офицера, зовут Калигари

— Теперь ясно, почему я не вижу его спящим. Он ложится, когда я сплю, и встает, когда я сплю. Ладно, давай спать, а то завтра почта, жду не дождусь этого дня.

Карл залез на верх а Гейдрих лег снизу, он закрыл глаза, сон настиг внезапно, Гейдриху ничего не снилось, он заснул как убитый.

Глава 5

Утро пришло не с криками, а с непривычной суетой. Гейдрих проснулся от того, что Карл уже сидел снизу, на его кровати и торопливо натягивая сапоги.

— Подъём! — послышался голос унтер-офицера Калигари за брезентовой завесой. — Всем построиться у столовой через десять минут! Почтовый грузовик на подходе!

Слова ударили Гейдриха, как удар тока. Он моментально вскочил, забыв про ноющую спину и одеревеневшие мышцы. Почта. Письмо от сестёр. Возможность отправить своё.

Они быстро привели себя в порядок, надели джинсовки, взяли фуражки. Землянка наполнилась приглушённым гомоном — все говорили о письмах, о домах, о том, кто чего ждёт. Даже Зигварт, обычно невозмутимый, что-то бурчал себе под нос, проверяя, на месте ли кисет с табаком.

— Пойдём, — коротко сказал Карл, и они вышли в траншею.

Утренний воздух был прохладным и прозрачным. Солнце ещё не поднялось над лесом, но небо на востоке светлело, окрашиваясь в пастельные тона. Они прошли по знакомому маршруту к импровизированной столовой — большому блиндажу с земляной крышей и длинными столами внутри. Там уже собралось человек двадцать — солдаты их роты. Все волновались, это было видно по нервным улыбкам, по тому, как одни теребили ремни, а другие беспричинно поправляли фуражки.

Гейдрих и Карл пристроились у стены. Карл достал из вещмешка потрёпанный листок бумаги и карандаш.

— Напишу все же матери и отцу, — пояснил он, стараясь выводить буквы на неровной поверхности. — Скажу, что жив, что копаю ямы и учу не стрелять по крысам. — В его голосе прозвучала лёгкая, усталая ирония.

Через время во внутрь зашел почтальон.

— Здравствуйте дорогие бойцы, у меня для вас целая сумка писем!

Солдаты радостно закричали.

— Сейчас я назову ваше имя и фамилию, и вы сможете забрать свои письма.

Почтальон начал перечислять имена и фамилии, к нему подходили солдаты с улыбкой и получали письма и наконец очередь дошла до Гейдриха.

— Гейдрих фон Лихтенвальд!

Гейдрих подошел к почтальону, получил письмо от сестер и отдал свое. Он сел обратно на стол и закрыв на мгновение глаза. Потом, с почти благоговейной осторожностью, вскрыл конверт. Внутри лежало два листа. Один — в линейку, исписанный округлым, школьным почерком. Второй — на плотной бумаге, строки ровные, уверенные, но с привычной резковатой угловатостью.

Он начал с письма Октавии.

«Мой дорогой брат Гейдрих!

Пишу тебе при свете настольной лампы, а за окном идёт дождь. Так скучно без тебя! Город изменился, но не страшно. На площадях теперь много жандармерии, но все осталось как прежде, мы гуляем с Аргеей в парке, она теперь кстати теперь врач представляешь?

В школе мальчики обсуждают войну, а девочки мечтают о замужестве с военным. Я стараюсь учиться, чтобы не подвести тебя. Кстати, спасибо тебе за то что тогда проверил мое сочинение, я получила пятерку за это.

Я каждый день молюсь за тебя всем богам которые есть в нашем мире. И смотрю на звёзды — нам с тобой видны одни и те же? Надеюсь, что да. Возвращайся скорее. Твоя Октавия.»

Гейдрих чувствовал, как по лицу расползается улыбка, тёплая и горькая одновременно. Он представил Октавию в ее . Его маленькая сестра, которая теперь носила воду раненым.

Он перевернул второй лист. Почерк Аргеи.

«Гейдрих.

Если ты читаешь это, значит, моё письмо тебя нашло. И ты — жив. Это главное.

Многое изменилось с тех пор, как ты ушёл. Мои споры о бесполезности парадов теперь кажутся детским лепетом. Абстрактные принципы разбиваются о реальность, когда эта реальность стучится в дверь окровавленными обломками.

После твоего отъезда я не могла сидеть сложа руки. Знания, которые я считала оружием против невежества, оказались беспомощны перед страданием плоти. Поэтому я поступила так, как, наверное, поступил бы ты на моём месте. Я пошла в Центральный госпиталь. Не на должность сестры милосердия — для этого нет времени учиться. Я помогаю, где могу: мою полы, перематываю бинты, кормлю тех, кто не может держать ложку, пишу под диктовку письма домой для тех, у кого нет рук, чтобы держать карандаш.

Я вижу войну каждый день. Вижу её не в газетных заголовках, а в пустых глазницах, в культях, завёрнутых в марлю, в тихом бреду мальчиков, которые ещё вчера, наверное, спорили о поэзии, как мы с тобой. Это ад, Гейдрих. Ад, созданный руками людей. И я больше не могу утверждать, что книги важнее солдат. Без солдат эти книги будут жечь для тепла в печах.

Я поняла твой выбор. Поняла цену того „баланса“, о котором ты говорил. И хотя мой разум по-прежнему противится насилию, я больше не считаю твой уход „глупостью“. Это долг. Тот самый, о котором ты говорил. И я теперь исполняю свой — здесь, среди страданий и антисептика.

Береги себя. Думай головой, а не только сердцем. Октавия держится молодцом, я за ней слежу, в госпитале познакомилась с одной девочкой ее зовут Лира, ее брат служил на "Валтроне" представляешь? Отец прислал весточку из Новарании, он в безопасности, но очень волнуется.

Возвращайся. Мы будем ждать. Твоя Аргея.»

Слезы подступили к глазам Гейдриха, но он смахнул их тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязную полосу. В груди что-то сжалось — от боли, гордости и бесконечной тоски по дому. Аргея, его бунтующая, ироничная сестра, теперь стояла по колено в крови и гное, находя в этом новый, страшный смысл. Она понимала. Это было главное.

Он уже собирался перечитать письма, но почтальон обратился к унтер-офицеру.

— Господин унтер-офицер Калигари. Приказ из штаба дивизии.

Все взгляды мгновенно переметнулись на них. Шёпот, перелистывание страниц, смешки — всё стихло. почтальен протянул запечатанный темно-коричневый конверт с сургучной печатью. Калигари взял его, лицо его стало каменным, улыбка, с которой он смотрел на солдат сползла. Он кивнул почтальону, тот отдал честь и вышел.

В наступившей тишине был слышен только треск разрываемого конверта. Калигари развернул лист, пробежал глазами по тексту. Его челюсть напряглась, губы плотно сжались. Он поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и неумолимый, медленно обвёл всех собравшихся в блиндаже, задержавшись на мгновение на Гейдрихе, на его зажатом в руке письме.

— Внимание, — голос унтер-офицера прозвучал негромко, но с такой металлической чёткостью, что слово врезалось в сознание каждого. — Получен боевой приказ. Всем офицерам, унтер-офицерам и бойцам 33-го пехотного полка «Новая Андара». Завтра в 04:30, после артподготовки, полк переходит в наступление на укреплённые позиции противника в вашем участке. Цель — прорвать оборону и выйти на рубеж реки Энкара.

В блиндаже воцарилась мёртвая тишина. Даже дыхание казалось преступно громким. Гейдрих почувствовал, как бумага писем в его руке становится невесомой, эфемерной, как пепел. Радость от весточки из дома, тепло сестриных слов — всё это было мгновенно сдуто ледяным ветром реальности. Завтра. Наступление. Высота с мрачным названием.

Калигари сложил приказ. — Подробности и задачи по взводам будут доведены после обеда. До 18:00 — свободное время. Привести в порядок оружие и снаряжение.— Он сделал паузу, и в его глазах на миг мелькнуло что-то, что можно было принять за усталую грусть. — Сегодняшняя почта — последняя на ближайшее время. Распорядитесь ей соответственно.

Он резко повернулся и вышел, оставив за собой гробовую тишину, которая через секунду взорвалась гулким нарастающим гулом голосов. Но это был не прежний оживлённый гомон. В нём слышалась тревога, подавленность, сдавленное проклятие.

Гейдрих посмотрел на письмо в своей руке, на аккуратные строки Аргеи, на детский почерк Октавии. Он медленно, очень бережно сложил листы, спрятал их обратно в конверт и засунул во внутренний карман гимнастёрки, прямо у сердца. Тепло от них казалось теперь единственной опорой в надвигающемся хаосе.

Карл, стоявший рядом, молча положил ему руку на плечо. Его лицо было пепельно-серым.

— Моё письмо… теперь, наверное,успеет дойти, если завтра я не… — голос Карла сорвался.

— Успеет, — твёрдо сказал Гейдрих, хотя сам в это не верил. — Давай лучше приведем в порядок наше снаряжение для завтрашней битвы.

Они пошли в землянку и начали проверять оружие, пересчитывать патроны, натирать оружейные внутренности пахнущей металлом и маслом смазкой. Каждое движение было теперь осознанным, почти ритуальным — будто от того, насколько тщательно ты почистил затвор, зависело не только твоё завтра, но и судьба того, кто стоит рядом. Гейдрих разбирал и собирал свою винтовку с непривычной ловкостью, уже не глядя на руки, — пальцы помнили порядок сами. Карл, сидя напротив на ящике, методично набивал подсумки обоймами, его лицо было сосредоточенным и непроницаемым.

В землянку, пропахшую дымом, сыростью и теперь ещё едким запахом оружейного масла, бесшумно вошёл Зигварт. Он огляделся, убедился, сколько всего человек в землянке и присел на корточки между Карлом и Гейдрихом, понизив голос до хриплого шёпота.

— Завтрашнее дело… — начал он, и в его обычно грубоватых глазах стояла непривычная, тяжёлая серьёзность. — Будет жарко. Очень жарко. лес этот они начали укреплять позже но эффективнее , пулемётов там, как червей в навозе. Командование требует прорыва, а значит — пойдём в лоб. — Он помолчал, сжав свои мозолистые ладони в кулаки. — Так что с утра, перед самой артподготовкой, зайдёте ко мне. У меня припрятана фляжка — настоящий интропский коньяк, не эта баржа, что вы пили в таверне. По стопке. Для храбрости. И… чтобы помнить, за кого дерёшься.

Он посмотрел на Гейдриха, потом на Карла, и в его взгляде было нечто большее, чем просто солдатская солидарность. Было знание. Знание цены, которую, возможно, придётся заплатить с рассветом.

— Спасибо, — тихо сказал Гейдрих, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

— Да, спасибо, — кивнул Карл, его глаза блеснули в полумраке.

Зигварт хлопнул их обоих по плечу — коротко, сильно, почти по-братски — и так же бесшумно исчез за брезентовой завесой.

Они провозились до самого вечера. Проверили каждый патрон, каждый ремень, каждую пряжку на обмундировании. Заточили штыки до опасного, холодного блеска. Молча, без лишних слов, будто боялись нарушить хрупкую, звенящую тишину, нависшую над траншеей. Ужин — густая бобовая похлёбка — прошёл в том же гнетущем молчании. Даже привычные шутки и перебранки утихли. Каждый был наедине со своими мыслями, со своим страхом, со своей решимостью.

Потом они легли спать. Но сон не шёл. Гейдрих лежал, уставившись в тёмный потолок нары где спал Карл и слушал ночь. За стеной доносились приглушённые звуки — кто-то ворочался, кто-то тихо кашлял, кто-то шептал молитву. Где-то далеко, на самом краю горизонта, мерцала зарница — не гроза, а отблеск далёких орудий. Завтра этот гром придёт сюда.

Он нащупал в нагрудном кармане конверт с письмами. Бумага шелестнула тихо, успокаивающе. «Возвращайся. Мы будем ждать». Он закрыл глаза, крепко сжав веки, и стал мысленно, буква за буквой, повторять строки сестёр. Это стало его молитвой. Его якорем. Его обещанием самому себе — выжить.

Рядом, на верхних нарах, Карл вздохнул глубоко и обречённо. с права на полу, донёсся ровный, тяжёлый храп Зигварта — старый гефрайтер спал сном человека, который уже смирился со всем, что может принести завтрашний день.

Гейдрих повернулся на бок, лицом к стене. Сквозь щели между досками тянуло холодом и запахом влажной глины. Он мысленно представил себе завтрашний рассвет: багровую полосу на востоке, оглушительный рёв своей артиллерии, свист первых снарядов, летящих в сторону врага… и потом — долгую, немую команду, и их общий, неудержимый бросок вперёд, навстречу пулемётным очередям.

Сердце заколотилось чаще, но теперь в этом стуке была не только паника. Была решимость. Тяжёлая, как его винтовка, и острая, как заточенный штык. Он сжал кулак, чувствуя, как мозоли на ладони натягиваются.

Завтра, — подумал он. Завтра.

И, подчиняясь усталости, которая всё же оказалась сильнее страха, погрузился в короткий, тревожный, но глубокий сон — последний сон перед боем.

Глава 6

Их разбудили в 4:20. Не криком, а резким, грубым толчком в плечо — дежурный солдат, лицо которого в темноте было лишь бледным пятном. Гейдрих вскочил с нар, сердце тут же заколотилось в предгрозовой тишине. Рядом Карл уже натягивал сапоги, движения его были чёткими, автоматическими.

Вспомнив слова Зигварта, они молча выскользнули из землянки. Предрассветная мгла была густой и влажной, пахло сырой землёй и далёким дымом. Зигварт ждал их у поворота траншеи, прислонившись к брустверу. В руках у него была плоская, потёртая фляжка.

Ни слова не говоря, он открутил крышку, плеснул мутной, пахучей жидкости в жестяную кружку и протянул сначала Гейдриху. Тот сделал глоток. Коньяк обжёг горло, разлился внутри грудины тёплой, едкой волной, прогоняя остатки сна и сковывающий страх. Потом выпил Карл. Зигварт хлопнул каждого по плечу — коротко, сильно.

— Идите ко всем. По местам. Удачи, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Держитесь друг за друга.

Они вернулись в свой участок траншеи. Им открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Окоп, обычно полупустой, теперь был заполнен до отказа. черные джинсовки солдат 33-го пехотного полка стояли плечом к плечу, прижавшись к земляным стенкам. Лица — бледные, напряжённые, некоторые с закрытыми глазами, шепчущие молитвы или просто молчащие. Более двух тысяч человек, слившихся в единую, дышащую массу. Гейдрих с Карлом втиснулись в строй, ощущая локоть товарища и спину впереди стоящего.

Тишина была звенящей, невыносимой. Даже привычный далёкий гул артиллерии стих, будто сам мир затаил дыхание.

И потом начался ад.

Сперва — низкий, нарастающий гул, словно содрогание земли. Затем — ослепительные вспышки далеко позади них, со стороны своих позиций, и мгновенно после — оглушительный, разрывающий сознание рёв. Небо над вражеским лесом разорвалось в клочья. Столбы огня, грязи и дыма взметнулись в предрассветное небо, окрашивая его в багрово-чёрные тона. Земля дрожала под ногами. Воздух гудел, наполняясь воем снарядов и грохотом разрывов. Это была артподготовка. Своя. Казалось, ничто живое не устоит под этим шквалом.

Она длилась вечность, или всего десять минут — время потеряло смысл. И когда грохот стих, наступила секунда абсолютной, оглушённой тишины.

Потом, отовсюду, пронзительно и зло, затрещали свистки унтер-офицеров.

— В атакууу! Вперё-ё-ёд!

Крик, рождённый тысячью глоток, поднялся над окопом. И строй дрогнул, пополз вверх.

Солдат прямо перед Гейдрихом, юноша с взъерошенными светлыми волосами, рванулся первым, перевалив через бруствер. В тот же миг раздался сухой, щёлкающий хлопок. У парня дёрнулась голова, и он рухнул назад, на Гейдриха, тёплый и неожиданно тяжёлый. Что-то липкое и тёплое брызнуло на лицо. Гейдрих, захлёбываясь криком, оттолкнул безвольное тело, как оказалось, это было толо Ульриха. Карл, бледный как полотно, схватил его за рукав.

— Беги! Беги, Гейдрих!

И они побежали.

Вместе с сотнями других. Вперёд, через нейтральную полосу, усеянную воронками, остатками колючки и телами тех, кто уже не встанет. Воздух наполнился воем пуль — сухим, злобным треском пулемётов и отрывистыми выстрелами винтовок. Впереди, из чёрного, изуродованного леса, непрерывно полыхали вспышки. Люди падали. Кричали. Умолкали. Гейдрих бежал, не чувствуя ног, пригнувшись, его мир сузился до спины Карла впереди и комьев земли, взрывающихся рядом.

До вражеских окопов оставалось метров десять. И тут у бойца чуть левее, его нога вступила на землю где послышался щелчок. Раздался глухой, сокрушительный удар. Взрыв. Гейдриха отбросило, как щепку, в ушах зазвенело, а в груди будто вогнали раскалённый лом. Он не почувствовал боли — лишь оглушительный удар и ощущение полёта в липкую темноту.

Сознание возвращалось обрывками. Звуки сначала: отдалённые крики, выстрелы, чей-то стон совсем рядом. Потом запах: едкий, знакомый — порох, гарь и сладковато-приторный запах крови. Потом боль: тупая, разрывающая в груди, с каждым вдохом, Гейдрих не в силах держать глаза, закрыл их.

***

Карл бежащий впереди, заподозрил что то не ладное, обернувшись назад он заметил лежащего Гейдриха. Он лежал на боку, в грязи. Рядом хрипел и бился в конвульсиях боец который подорвался на мине, лицо его было залито кровью. Повсюду — какофония языков, которые он не понимал.

Громкие, отрывистые выкрики на гортанном, певучем языке — карамбаргасском:

—Morite, cani!

—Indietro! Tieni la posizione! Рядом — хриплые команды и ругань на знакомом но не понятном языке, более грубом северном наречии, на котором говорили интропские солдаты с окраин:

-Берегись, штыкъ!, «Влѣво, ползутъ!.

Карл взял Гейдриха и начал тащить к окопам врага, где уже началась бойня, где то уже валялись карамбарские солдаты с светло оранжевых кителях, где то из последних сил дышали раненные от штыка интропские войны.

Карл посадил Гейдриха рядом с собой а сам же взяв винтовку в руках начал орать со всех сил.

— Медик! Медик! Помогите! Мой друг! Он здесь!

Сверху послышались звуки, Карл подставив винтовку в боевое положение, был готов принят врага. Вниз спрыгнул Интропский санитар. Санитар заговорил быстро, с сильным северным акцентом, почти неразборчиво для Карла: — Кто ранѣнъ? Ты ранѣнъ или онъ? Что случилось? Гдѣ кровь?

Карл, не понимая, лишь покачал головой, его глаза были полны слёз и паники. Он снова закричал, тыча пальцем в Гейдриха, отчаянно цепляясь за единственный понятный ему язык: — Я не понимать! Я не понимать северный! Я знаю только южный! Мой друг! Помоги ему! Он жив! Он дышит!

Санитар, кажется, наконец понял. Он кивнул, резко дёрнул свою сумку, достал бинты и ножницы. Его руки, грубые и быстрые, начали работать. Тот стал резать ткань, и доставать осколок в груди, слева послышался Карамбарнгаский говор

—Loro sono passati, vai avanti!

Карл выдвинул винтовку в ту сторону откуда послышался крик, через секунду там показался карамбаргасец весь в крови. Щелчок курка и пуля из винтовки Карла, повалила насмерть врага. вздохнув с облегчением он посмотрел на своего друга с закрывшимися глазами и еле дышащего.

— Ты главное... Держись друг.

***

Гейдрих очнулся от тишины. Непривычной, почти пугающей. Не было грома пушек, только приглушённые голоса, сдержанный плач и металлический лязг инструментов. Пахло антисептиком, кровью и влажным брезентом. Полевой госпиталь.

Гейдрих попытался пошевелиться, и тупая, ноющая боль в груди напомнила о себе. Он лежал на узкой койке, под грубым серым одеялом. Сбоку, на табуретке, сидел Карл. Он сидел, ссутулившись, уставившись в пол, лицо его было серым от усталости и копоти, на щеке — запёкшаяся царапина. Увидев, что Гейдрих открыл глаза, он вздрогнул, и на его измождённом лице появилось выражение такого облегчения, что Гейдриху стало больно смотреть.

— Ты... жив, — хрипло прошептал Карл, его голос сорвался. Он наклонился, неловко обнял Гейдриха за плечи, сжал на мгновение, а потом отстранился, смахивая ладонью глаза. — Думал, потерял тебя. Мина... тебя отбросило. Я тащил... — Он замолчал, не в силах продолжать.

— Что... что случилось? — с трудом выдавил Гейдрих, голос его был тихим и хриплым. — Атака? Полк?

Карл тяжело вздохнул и начал рассказывать. Сбивчиво, отрывистыми фразами.

— Атака и вправду была кровавой... Пулемёты в лесу оказались слишком хорошо укреплены. Потери огромные. Но мы отбили позицию у них и выполнили задачу. Зигварт жив, но ранен в руку. Унтер-офицер Калигари тоже жив, хотя его контузило немного. — Карл говорил, а Гейдрих слушал, и с каждым словом холодная тяжесть в груди сменялась в легкую радость. Они прошли. Всё было не напрасно.

— Но ты жив, — повторил Карл, как будто убеждая себя. — И письмо пришло. От сестёр. Пока ты был без сознания, где то неделю с лишним.

Он достал из кармана джинс помятый, но целый конверт. Гейдрих узнал почерк на обороте — Аргеи. Карл развернул лист, откашлялся и начал читать, его ломаный южный с новоранским акцентом придавал словам трогательную, домашнюю простоту.

— Дорогой брат, мы рады, что ты жив. Октавия была очень рада услышать твою историю о том, как ты на фронте... Спешу тебе сообщить, что у меня появился кавалер. Тот самый моряк с «Валтрона», о котором я тебе писала. Он приезжал на увольнение со своими друзьями-моряками с «Энлира», где теперь служит после того инцидента, он навестил Лиру, а та представила меня ему, скажу тебе, он мне тоже понравился, жду не дождусь тебя с фронта...

Голос Карла дрогнул. Он не стал читать дальше, просто протянул письмо Гейдриху. Тот взял его дрожащими пальцами. Буквы плясали перед глазами. Слёзы, которые он сдерживал с момента пробуждения, наконец вырвались наружу — тихие, горькие. Он плакал от боли, от потерь, от этой нелепой, чудовищной войны где люди когда то живя в мире, создавали то что поможет человечеству, все было напрасно. И от этой хрупкой, невероятной весточки из другого мира, где сестра влюбляется в моряка, а не перевязывает раны в госпитале ему, когда тот в безобразном виде только и может что дышать и смотреть.

Карл молча сидел рядом, положив руку на его плечо. Снаружи доносился отдалённый гул — война продолжалась. Но здесь, на этой койке, с письмом в руке и другом рядом, Гейдрих впервые с момента своего выстрела по крысе чувствовал не разъедающий страх, а странную, выстраданную надежду. Хрупкую, как бумага, но живую.

— Рад, за твою сестру, надеюсь что этот морячок, не будет ее обижать, мы потом ему зададим втроем — Карл слегка улыбнулся, пытавшийсь подбодрить друга. — Ладно Гейдрих, я пойду навещу Зигварта, а ты лежи, пока что для тебя, война кончилась...