Первая кровь

Глава 1

«Первая кровь»

Рассказ алхимика-некроманта. 78 лет. 1998 год.

Меня зовут Алексей Петрович. Мне семьдесят восемь лет. Я родился в деревне под Тулой в двадцатом году. Мой отец был кузнецом. Мать — дояркой. Никто в роду не имел никаких способностей. Никто даже не слышал о некромантии. Тогда о ней вообще мало кто слышал. Первые слухи появились в двадцать втором, кажется. Газеты писали, что в Одессе какие-то учёные вернули к жизни умершего. Потом писали, что это ложь. Потом снова писали, что правда. В деревне никто не понимал, чему верить. Говорили по-разному. Кто-то называл это божьим промыслом, кто-то — сатанинским колдовством. Мне тогда было два года. Я ничего не помню с тех пор. В пять лет я уже умел читать. Отец выучил меня по букварю. Родители хотели, чтобы я хорошо выучился, так как я был слаб здоровьем. У местного дома культуры я находил газеты и вырезки. Читал всё, что находил. Родители хвалили меня за такую тягу к знаниям. Я находил какие-то книги, учебники за разные классы – и читал их. Не понимал, что в них, но читал. Читал всё. Однажды мне попалась вырезка о новой науке. Я не понял, что это, и пошёл спросить у родителей. Они назвали это глупостью и ересью. Но позже в газетах я находил всё больше про эти эксперименты. В газетах говорили, что теперь на опасных и тяжёлых объектах работать будут не люди, а воскрешённые. Я собирал всё, что было написано о воскрешении. У меня была целая папка. В девять лет я впервые увидел умершего человека. Это был мальчик из соседней деревни. Его звали Мишка. Он упал с телеги и сломал шею. Я стоял в толпе, смотрел на него, и думал: «Неужели ничего нельзя сделать? Почему взрослые не хотят ему помочь?». Взрослые причитали и плакали. Все очень переживали. Я слышал, что уже умеют возвращать к жизни. Что есть люди, которые могут помочь. Почему они не приехали? Почему не спасли его? Наверное, тогда я впервые захотел научиться воскрешать сам.

Первые тайные попытки я начал в двенадцать лет. В сарае за домом. Из газетных вырезок статей и рисунков я узнал как совершают ритуалы и начал пробовать сам. Я брал кровь кур, один раз — кровь соседской собаки. Я резал пальцы и добавлял свою. Я выкапывал могилы умерших животных и пробовал снова и снова. Ничего не получалось. Трупы не оживали. Они просто оставались неподвижными. Я думал, что я просто недостаточно силён. Что надо больше верить. Я читал молитвы, потом заклинания. Я постился, не спал ночами. Ничего не помогало. Отец нашёл однажды мои доски, на которых я проводил ритуалы, сжёг их и высек меня розгою. Но я всё равно продолжал тайно пробовать. К тринадцати я узнал, что делаю не так. В газете вышла огромная статья, призывающая всех некроинженеров откликнуться. В ней также подробно рассказывалось как узнать, можешь ли ты стать некроинженером или нет. Я не понимал, что нужно для того чтобы воскрешать. Я просто повторял, что видел на картинках.

А потом это случилось.

Я сидел в сарае и плакал от собственного бессилия. На столе лежал мёртвый ёж, которого я нашёл утром на дороге. Его покусали местные собаки; я прогнал их и попытался его выходить, но он умер. Я решил попробовать ещё раз. Нарисовал круг, положил руку на ежа. Стал бормотать непонятные слова из газеты. Ёжик покрылся молочным дымом. Когда дым развеялся, ёж открыл глаза. Он был живым. Он дышал. Он смотрел на меня и фыркал. Я испугался и выбежал из сарая. Я не знал, что делать. Ёж прожил ещё три дня. Он не ел и не пил, просто стоял на том месте, где я его воскресил. Потом умер снова. Отец вновь высек меня, а мама плакала всю ночь.

Через неделю за мной приехали люди в чёрной форме. Они сказали, что узнали о моих способностях. Что я нужен государству. Сказали, что я поеду в Москву, буду учиться и стану полезным для страны. Отец не мог возразить — он был напуган. Мать снова плакала. Мне было тринадцать лет. Я уехал из деревни, и больше никогда туда не вернулся.

В Москве нас собрали человек двадцать. Мальчики и девочки. Все примерно моего возраста. Все — кто что-то умел. Кто-то мог оживить мышь, кто-то — заставить двигаться мертвую лягушку. Я умел оживлять ежа. Нас поселили в интернате. Кормили хорошо, одевали чисто. По утрам — занятия, по вечерам — опыты. Сначала нас изучали. Врачи делали уколы, брали кровь, измеряли пульс, записывали что-то в толстые журналы. Нас спрашивали: что мы чувствуем? Как мы это делаем? Как мы смогли оживить? Можем ли объяснить? Я не мог объяснить. Я просто чувствовал тепло, когда клал руку на тело. Я просто знал, что могу. Потом начались эксперименты. Нам давали крыс. Мёртвых крыс. Мы учились их оживлять. Учились удерживать жизнь дольше. Учились делать их похожими на живых. Это было похоже на игру. Мы соревновались: у кого крыса проживёт дольше, у кого она будет более подвижной. Мы не задумывались над смыслом. Мы просто были особенными. Так нас часто называли врачи и наши няни. Хотя иногда они смотрели на нас с ужасом или даже отвращением.

Когда мне было шестнадцать лет, нас начали делить на группы. Мы уже и сами понимали, что среди нас были те, кому давались опыты над крысами проще, а кто уставал быстрее остальных. В их глазах я часто видел страх. Однажды на наши учения пришёл полковник, после чего самых слабых из группы увели. Больше мы их не видели. Потом полковник сообщил нам, что мы будем работать на оборону, что наша страна нуждается в нас. Что за границей тоже есть такие люди, и они хотят нам навредить. Нас разделили. Те, кто постарше и посильнее, уехали в военные лаборатории. Те, кто слабее, остались в гражданских. Меня взяли в военную группу. Я был сильным – мог оживить несколько куриц и не устать. И они жили несколько дней. Я гордился собой.

Первый человек...

Мне было двадцать. Война уже началась, и меня отправили на фронт. Не как солдата, но как специалиста. Я сидел в штабе, в чистом помещении, и работал с телами. Первым был молодой парень двадцати трёх лет, числился в войсках элитным снайпером. Его убило осколком. Тело привезли ещё тёплым. У нас была его кровь, которую он сдал месяц назад. Мы хранили кровь в колбах в специальных холодильных камерах, как нас учили в институте.

Тело положили в ритуальную ванну с выгравированными символами. Я положил руку на грудь солдата. Я чувствовал тепло. Я сделал всё, как учили. Ванна заполнилась молочным туманом, который полностью скрыл тело. И он открыл глаза. Он просто смотрел на меня. Он дышал. Он был жив. Через три дня он встал и смог ходить. Через неделю он вновь взял оружие. Через месяц он снова погиб. Но он успел не только отомстить за себя и спасти несколько своих товарищей, но и уничтожить несколько десятков противников. Больше его воскресить было нельзя.

Пришла новая разнарядка. Некроинженеры обнаружили, что можно не просто оживлять, а создавать ожившие копии. Это был прорыв. Жестокий, но прорыв технологии. Мне дали двух помощников, принесли ещё шесть ритуальных ванн. Привезли шесть тел умерших солдат, и одного живого. У него не было одной руки и одной ноги, а половина его тела обгорела. Он с трудом говорил. Рядом с ним постоянно находилась медсестра, которая разговаривала с ним, успокаивая его. Она была нежна и добра к нему, гладила его по руке, целовала обгоревшие губы. Я даже позавидовал этому калеке, столько нежности и тепла было в её действиях. Солдат попросил вернуть его в строй. Мы взяли у него кровь. Больше чем обычно, в шесть раз больше. После этого ему сделали укол, и он уснул. Его тело разрезали на шесть частей. Одного из моих помощников стошнило. Зрелище было ужасное. Медсестра, которая была так мила с этим раненым, хладнокровно резала его тело на куски. Я воскресил его снова. И снова. И снова. Всего шесть раз. Каждый из них он помнил тот бой, в котором потерял конечности и обгорел, и ту медсестру. Но они не говорили об этом. Позже их одели в спец. форму и отправили выполнять приказы.

После того случая я начал курить.

Каждые два-три дня нам привозили мёртвых солдат и всё та же медсестра сопровождала очередного солдата. Она так же ласкова была с ним, так же ласково ему улыбалась, так же нежно целовала и держала за руку. Я не видел в её глазах отвращения или ещё каких-либо скрытых чувств. А потом она так же хладнокровно резала этих солдат, подготавливая их тела к воскрешению. Я как-то раз не выдержал и спросил, как ей удаётся быть такой нежной с ними, и при этом так же хладнокровно их резать. Она ответила: — Всё, что я могу им дать — это своё тепло и нежность, показать им, что есть ещё ради чего жить. Там, на передовой, на нас бросают кучи пустых болванок с гранатами. Им нет конца. Просто обезумевшие смертники. Мы должны защитить свой дом, иначе мы станем чьими-то такими же болванками. Я не знаю, говорила она мне правду, или так же играла со мной, как и с теми солдатами. И верила ли она сама в то, что говорила. Я думал, что помогаю своей стране. Я думал, что спасаю жизни. Я не думал о чужих чувствах. До фронта тут было совсем недалеко. Однажды нам привели вражеского генерала. Его взяли в плен, но он был чуть живой. Командир надеялся, что мы продлим его жизнь, и он расскажет секреты. Я взял у него кровь. Как только я увидел в шприце красно-молочную жидкость, то сразу сообщил об этом командиру. Этот генерал уже был поднятым — так мы называли тех, кто шёл на воскрешение осознанно. Через месяц мне снова привели генерала, такую же поднятую копию. Позже привели и настоящего. Но он ничего не хотел говорить и не боялся смерти. Его повесили у меня на глазах. А поднятому же показали тело настоящего, и тогда он рассказал всё, что знал.

Война была жестокой. Но она была справедливой, как мне тогда казалось. Хотя, разве может быть война справедливой... Противники тоже использовали воскрешённых. У них были свои некроманты. Были свои солдаты, которые умирали и вставали снова. Если бы мы не делали этого, мы бы проиграли. Это было очевидно. Но среди солдат очень быстро распространился слух, что их будут использовать вечно. Они не понимали, что воскрешать бесконечно нельзя. Одни боялись и сжигали тела своих товарищей и свои. Другие считали, что станут бессмертными и без страха за жизнь погибали.

Мы выиграли войну. Не потому что наших солдат можно было убивать бесконечно, а потому что мы воссоздавали «дубликаты» лучших, потому что мы могли делать их сильнее, быстрее, выносливее. Мы использовали тела убитых врагов в качестве биомассы, и очень часто встречали среди них уже воскрешённых однажды солдат. Мы постоянно экспериментировали, ошибались, улучшали. Война стала полем испытания и для наших способностей. После войны меня наградили. Даже не вспомню, сколько было орденов: я не носил их. Я не был героем в понимании солдат, я был их проклятьем. Многие ненавидели таких как я. Но ведь каждый воскрешённый нами солдат спасал жизнь другого солдата. Солдата, который мог вернуться домой живым к семье. Именно для этого я хотел стать некромантом — чтобы спасать живых, чтобы возращать живым тех, кого они потеряли. Тогда я был молодым и верил, что делаю хорошее дело...

После войны я вернулся в Москву. Работал в закрытом НИИ и был главой лаборатории. Учил молодых некромантов и искал более надёжные способы хранения крови. По долгу работы я часто бывал в центральной больнице. Там я встретил её. Она была медсестрой, ухаживала за ранеными. Её звали Анна. Мы обвенчались в сорок шестом. Она знала, кто я. Она знала, чем я занимаюсь. Она не боялась. Она говорила: «Ты спасаешь людей. Это важно». Я любил её. Она была единственным человеком, который смотрел на меня как на человека, а не как на оружие. Она часто видела боль людей, которые теряли близких, и тоже считала, что им можно помочь. Конечно она многое не знала про мою работу. Мы создавали поднятых для дипломатов и отправляли их на переговоры, и в случае чрезвычайных ситуаций их было не жалко потерять. Так же мы делали и со всеми высшими эшелонами власти. Это защищало нашу страну от возможных скрытых атак на нас. Все знали, что правительства других стран поступают так же.

А у нас с Анной родилось двое детей. Сын и дочь. Я учил их читать, как когда-то учился сам. Я не учил их некромантии. Я не хотел, чтобы они прошли через то же, что и я. С каждым годом мне становилось сложнее спокойно работать и проводить исследования. Новые эксперименты давались мне всё сложнее.

В семьдесят четвёртом Анна заболела. Рак. Врачи сказали, что ничего нельзя сделать. Я не мог смириться. Я был ведущим некроинженером, я возвращал мёртвых десятки лет. Как я мог позволить умереть своей жене — единственному человеку, кто поддерживал меня все эти годы? Кто был моим светом в этой страшной лабораторной жизни. Я носил её по врачам. Я покупал лекарства, которые не помогали. Я молился, хотя не делал этого с детства. Она умирала три месяца. Я держал её за руку, смотрел, как она угасает, и ничего не мог сделать. Когда она умерла, я сидел рядом с телом и держал её руку. Она была тёплой. Я не мог поверить, что её больше нет. Дети пришли ко мне в палату. Дочь плакала. Сын стоял молча и смотрел на меня. — Ты должен её вернуть, — сказал он. Я посмотрел на него. Я хотел согласиться. Я хотел взять её кровь, её тело, использовать всё, что у меня было, и сделать её живой снова. Но я отказался. Она не хотела этого. Я не знаю почему, но она просила меня не воскрешать её, и если я сейчас верну её, то она, скорее всего, меня не простит. Она не будет той, что прежде. Она будет помнить о своей болезни, будет помнить как мучалась и как умирала. Она проживёт еще пять, может, десять лет. Но общество плохо принимает воскрешённых. Общество осуждает таких, но всё равно продолжает пользоваться их благами. Я видел это сотни раз. Она не будет той, кого я любил. Она не будет стареть. Она не будет болеть. Она будет застывшей фотографией, которая никогда не станет настоящей. — Нет, — ответил я. Дочь закричала. Сын ударил кулаком по стене. Они кричали, что я предаю её. Что я могу помочь, но не хочу. Что я ненавижу мать. Я молчал. Я просто смотрел на Анну и молчал. На следующий день я кремировал её. Я сжёг тело, чтобы никто не смог использовать его. Я уничтожил её кровь. Я не оставил ничего, что могло бы служить якорем. Дети не пришли на её похороны. Сын уехал в другой город. Дочь вышла замуж и сменила фамилию. Они не звонят, не пишут. Мне ничего не осталось, и, может быть, я сожалею о том, что не вернул мою Анну.

Сейчас мне семьдесят восемь. Я живу в маленькой квартире на окраине Москвы, получаю пенсию, которую государство платит ветеранам. Я редко выхожу из дома. Иногда ко мне приходят молодые некроманты, желающие больше учиться и знать, как было раньше. Я рассказываю им всё, не скрывая правды. Говорю, что мы открыли ящик Пандоры. Что мы дали людям власть, которую они не умеют использовать. Что мы создали мир, где смерть стала бессмысленной. Они слушают, кивают, но всё равно идут и продолжаю делать то же самое, что и мы, совершая те же ошибки. Я не могу их остановить. Я просто буду говорить им правду.

У меня рак. Я не буду лечиться. Я не буду воскрешать себя. Я умру один раз и останусь мёртвым. Я не хочу становиться копией самого себя. Я хочу остаться на странице книг. Хочу остаться там, где меня будут помнить, даже если возненавидят. Хочу, чтобы моя жизнь продолжалась лишь в воспоминаниях других людей. Я хочу, чтобы меня не было. Я оставляю эти записи. Я не знаю, кто их прочтёт. Может быть, никто. Может быть, через сто лет какой-нибудь любопытный студент найдёт их в архиве. Я не пишу их как назидание. Я не пишу их как просьбу о прощении. Я просто хочу, чтобы кто-то знал: мы не боги. Мы — дети, которые нашли спички и разожгли огонь. И теперь мы не знаем, как его потушить. Я устал. Руки не держат перо.

Но я дописал. Конец.