Перст судьбы

Глава 1

…Над головой от горизонта до горизонта простиралось серое низкое небо, готовое пролиться холодным дождем. А вокруг меня – обломки досок, перекрученные полосы железа, обрывки одежды и куски тел.

Это был авианалёт. Буквально только что: гул улетающих бомберов еще раздавался над Днепром. Немцы прекрасно знали, кого бомбят, ведь, чтобы выполнить задание, им пришлось опускаться ниже облаков. С такой высоты невозможно было не заметить, что эвакуируется не стратегически важное предприятие, а детский интернат: на открытых платформах везли нехитрый школьный скарб, накрытый брезентом.

С такой высоты хрен бомбой промахнешься…

Чудом уцелевшие дети со стонами и криками ползали вокруг, зовя по именам тех, кого знали – учителей, одноклассников. Но на их призывы мало кто откликался.

Я стояла посреди этого ада и понимала, что знаю женщину, лицо которой, в отличие от нижней части тела, уцелело. Знаю, хотя никогда в жизни с ней не встречалась. Валя, одна из двух бабушкиных младших сестер, была учительницей в школе-интернате для детей-сирот. А значит, где-то рядом должна находиться и вторая, Маля. Мальвина. Прабабушка-полячка заморочилась с именованием младшенькой… Валя и Маля. Бабушка, помнится, их всегда вместе поминала – тех, кто погиб в 1941 году.

А ведь не только сестра ехала с Валентиной. Та везла с собой двухлетнего сына. И если тела женщин тогда нашли и похоронили, то Вовка как сквозь землю провалился. Может, так разметало, что искать было нечего. А может, подобрал кто, а что мог рассказать о себе малыш? В лучшем случае, имя сказать… Искали его много лет после войны, да так и не нашли.

…Этот сон всегда снился мне в мае, накануне Дня Победы. И всегда прерывался в тот момент, когда я начинала искать взглядом ребенка, почему-то холодея от ужаса, что вот прямо сейчас увижу разбросанные взрывом куски маленького тельца. Сгинувший в водовороте войны двоюродный дядя тоже был мне лично не знаком, не сохранилось ни одной фотокарточки с ним. А его отец, Валин муж, отвоевал до Победы и узнал о гибели семьи лишь тогда, когда приехал домой. Потом молча сел в состав, который увез его на Дальний Восток – воевать с Японией – и больше мои родственники о нем никаких достоверных сведений не получали. Только один раз, лет десять спустя, кто-то из общих знакомых рассказал, что видел его в Хабаровске, уже с новой семьей. Но правда это или нет – бог его знает.

А сейчас сон внезапно стал пугающе реальным и не захотел меня отпускать. Я даже ощутила холодные редкие капли, падавшие на непокрытую голову, а в нос ударил запах… Затрудняюсь назвать эту жуткую смесь одним словом, но там было все, от вони сгоревшей взрывчатки до крови, в лужах которой плавало… много чего. Ботинки мгновенно увязли в подплывшей красным черноземной грязи.

«Блин!!!»

Я поскользнулась и со всего маху села на отлетевшую от вагона-теплушки деревянную дверь – как была, в тёмно-серых, более-менее свободных джинсах, кожаных ботинках-«говнодавах» и чёрной куртке с капюшоном – своей обычной «униформе» для плохой погоды. За спиной ощутила болтавшийся рабочий рюкзак. А с меня не сводила мертвого взгляда бабушкина сестра, Валя.

Звуки куда-то пропали, словно уши заложило плотными пробками. Со мной такое бывает: от волнения подскакивает давление и начинаются спецэффекты. Но вот это вот все… Реальность? Или я из ума выжила?

– Мама!

То, что я приняла за большой комок грязи, вдруг зашевелилось и выползло из-под широкой доски. Ребенок. Годика два, не больше. Одет в нечто вроде теплых колготок и шортов на лямках, выглядывавших из-под детского пиджачка, на голове шапочка, бывшая когда-то белой. Один ботик на ножке, второй где-то потерялся. Малыш полз по размокшему грунту, перемешанному с гравием, плакал и непрерывно звал маму. Если бы я не была в таком ступоре, то наверняка инстинктивно подхватила бы его – незачем в холодной мокрой грязи ползать. Но до сих пор не отпускало оцепенение: неужели все происходит в реальности, а не во сне? Только потому ребенок без помех дополз до Вали и начал теребить ее пиджак с каким-то значком на лацкане.

– Мама! Мама-а-а!

Вот оно что. Это же и есть пропавший Вовка, мамин двоюродный брат. Значит, выжил, по крайней мере, во время бомбёжки.

– Воздух!

Не знаю, кто кричал и откуда донесся звук, но у меня, человека мирного времени, сработал навык, полученный еще в школе. Если орут: «Воздух!» – немедленно ищи, где можно укрыться, если не от бомбы, то хотя бы от прицельного взгляда пилотов. Буквально на автомате я схватила малыша на руки, и тут на меня обрушился шквал звуков – кричали от ужаса выжившие дети, взрослые, которых придавило обломками, и они не могли выбраться; голодно чавкала грязь под ногами разбегавшихся кто куда… Надо ли было размышлять в такой ситуации? Нет, конечно. Бросилась к зарослям лещины, маячившим метрах в пятидесяти от железной дороги. Под перевёрнутым ящиком заметила парочку детей лет семи или восьми, испуганно жавшихся друг к другу.

– А ну за мной, быстро! – саму себя я слышала словно со стороны.

Только когда они с белыми от страха глазами повиновались и выскочили из своего хлипкого укрытия, заметила, что это две девочки в замызганных по подолу платьицах и вязаных кофточках. Сразу видно: привыкли взрослых тёть слушаться. Размазывали слёзы по чумазым мордашкам, но бежали рядом со мной, оскальзываясь в грязи. Впрочем, очень скоро началась полоса, покрытая дёрном, ноги перестали вязнуть.

Гул с неба нарастал, но нас пока скрывали достаточно низкие облака. Успеем добежать до спасительного подлеска? Только на «зелёнку» и надежда… Мимо нас на полном ходу пронеслась довольно объёмная женщина, видимо, тоже понадеялась на спасительную «зелёнку». И смех, и грех, как говорится, но именно она буквально проложила сквозь кусты тропинку для обеих девчонок и нас с Вовкой. И к тому моменту, когда из серой тучи вынырнул первый самолёт с балкенкройцами на плоскостях, мы уже скрылись из виду. Засели и принялись следить за происходящим.

– Мало им, иродам, крови, – зло прошипела женщина, засевшая позади нас. – Опять бомбить явились. А у нас школы эвакуируются, и детки из интерната!

– Знаю, – первый шок прошёл и, что самое интересное, я тоже испытывала злость. – Там… учительницы погибли.

За первым самолётом ожидаемо выскочили ещё и ещё. Это не тяжёлые бомберы, а что-то вроде «юнкерсов» начала сороковых, где максимум три «подарочка» на подвесах. Впрочем, в истории авиации я полный ноль и скорее всего ошибаюсь. Но легче от этого не становилось…

Они не воевать пришли, а охотиться – мелькнуло в мыслях. Как и 80 лет спустя. Там в 2014 году в Киеве туры на Донбасс покупали – пострелять по «живым мишеням». От этого их быстро отучили, но они не угомонились. Как и их предшественники. Вот эти самые, которые сейчас, отбомбившись, весело метелят из авиапушек по кустам у железки, зная, что гражданские спрятались именно там, под крупными обломками. Дальше почему-то не «шерстили».

Мы были всего в полусотне метров, но видели всё. И я понимала, почему немецкие летуны редко попадали в плен, если вдруг случалось уцелеть после аварийного приземления на нашей территории. Не доживали до плена, потому что.

Сейчас всё зависело от того, как далеко находился их аэродром. Как только у них останется чуть больше половины бака, должны ложиться на обратный курс. Потому и время строго ограничено… Нам повезло: видимо, взлётная полоса находилась где-то далеко. Обстрел прекратился внезапно, самолёты развернулись и ушли на запад, даже не ныряя в облака. Они знали, что сейчас наша авиация представляет собой печальное зрелище – после июньского погрома 1941 года – и ничего не боялись.

…Двухлетний мальчик мелко дрожал и тихонечко скулил, сжавшись у меня на руках в комочек. Машинально расстегнула куртку и укутала его. И внезапно на нас упала тишина. Тяжёлая, страшная осознанием того, почему именно не слышно криков. Это поняли мы все – и я, и мелкие девчонки, и толстушка, из глаз которой катились редкие крупные слёзы.

– Они близко, – глухо проговорила я, кивнув в сторону Днепра. – Надо с нашими уходить, пока не поздно.

Возражений не последовало. А я наконец-то начала выходить из состояния «мешком по голове стукнули». Надо спасаться и вытаскивать отсюда этих детей. И накормить их, конечно. Только где и как в этом хаосе буду искать для них еду, представляю с трудом.

А придётся.

…Главным источником продуктов оказался сам разбитый эшелон.

Толстушка, громко хлюпая носом и пряча красные от слёз глаза, вытащила из-под обломков вещмешок, судя по всему, свой собственный. И ещё парочку похожих плюс фанерный чемоданчик, обтянутый примитивным тканевым дермантином, с обитыми железом уголками.

– Девочки погибли, вещи, вот, остались, – прокомментировала она, доставая из одного мешка кусочки чёрного хлеба-«кирпича» и маленькую тряпочку, как оказалось, с солью. – Хоть деток накормим.

«Сейчас – да. А потом? – подумала я. – И постираться где-то надо, а то на чертей похожи».

Я принадлежала к тому поколению, которое застало ещё коммунальные квартиры и старые дворики, полное отсутствие стиральных машинок и супермаркетов. Ещё помню, как мы с мамой развешивали пахнущее «синькой» постельное белье, которое вываривали в большом ведре на газовой плите. Впрочем, здесь и газовые плиты – диковинка. Готовят на керосинках, в печках или на плитах, вмонтированных в оные. Помню и их, пока в наш дом в конце 70-х не провели газ, мама вовсю пользовалась…

О том, что пришлось увидеть рядом с разбитым составом, я старалась не думать. Если кто-то помнит фильм «Иди и смотри», то это оно и есть.

Как оказалось, не мы одни были такие умные. К разбитому составу сходились чудом уцелевшие люди – взрослые и дети. Шума и криков не было: здесь ехали либо учителя разных школ, либо интернатские воспитанники. И тех, и других погибло очень много. А выжившие, так же, как и толстушка, хмуро разгребали завалы из досок и железных полос, чтобы добраться до поклажи. Своей и чужой, принадлежавшей убитым. Это могло стать залогом спасения.

– Нина Корж, – коротко представилась женщина, шмыгнув носом. – Двенадцатая школа, преподаватель математики.

Наверное, в эти годы так заведено – сходу знакомиться. У нас так не очень-то принято, но со своим уставом в чужой монастырь, как говорится… Своим именем, ясное дело, не назовусь, от греха подальше. А вот бабушку мою Софьей звали. И она уже месяца два в эвакуации вместе с заводом.

– Соня, – сказала я, медленно и осторожно поднимаясь с земли, на которой я всё это время, оказывается, сидела, прикрывая Вовку. – Софья Погребняк. Инженер-химик.

– А завод какой?

– Коксохим.

– А-а-а… Так они же давно уехали.

– Надо было своих забрать, задержалась. Не успела совсем чуть-чуть.

– А малый тебе кто?

– Племянник… Сёстры в интернате учительницами работали…

Слова я цедила так неохотно, что Нина на время прекратила расспросы. Только сейчас я заметила, что она ещё очень молода. Лишние килограммы добавляли лет, но возраст прорывался – то в полудетской манере говорить, то в некоей наивности. Сколько ей? Двадцать, от силы, а может и того меньше.

– Соня, помоги!

Она не могла вытянуть из-под досок ещё один мешок. Делать было нечего: передала Вовку топтавшимся рядом девчушкам, предварительно укутав его в собственную куртку. А значит, пришлось сбросить и рюкзак, тоже отдав его под присмотр детей. Честно, я ещё не знала, что у меня там лежит, но если обычный рабочий набор, то не так уж и плохи наши дела.

В отличие от Нины, я старая ворона. Немного в курсе, что творится на дорогах, по которым бредут на восток гражданские, спасающиеся от войны. И чем ближе к линии боевого соприкосновения, тем картина эпичнее. Там не только «Бранденбург-800» работает, хватает и обычного криминала, и дезертиров. А ведь все эти контингенты вооружены… Ствола у меня, ясное дело, нет, а вот складной нож – имеется. Хороший, дорогой, ручной ковки. Не пожалела денег, чтобы обзавестись таким, с неубиваемым лезвием. И провода очистить перед пайкой, и щепу для костерка настрогать, и еду разделить, и, если вдруг что, агрессивному недоброжелателю шкуру попортить.

Мародёры ведь знают, что беженцы несут с собой только самое ценное…

В нашем случае большой ценностью были продукты. Сухари, немного более-менее свежего хлеба, лук, пара головок чеснока, немного картошки и соль в узелке. Всё. Но даже за такую малость могли убить – те, для кого урчание голодного желудка превыше любого закона. Деньги? Не смешите меня. А вот маленькие золотые серёжки в ушах Нины или моё увесистое серебряное кольцо вполне могли привлечь внимание злоумышленников. Потому, пока мы с математичкой вытаскивали мешок с сухарями, я ей шепнула: мол, сними серьги и зашей в подкладку. Со своим кольцом я намеревалась поступить точно так же. Это всегда можно будет обменять на продукты у селян.

Из вещей погибших товарок Нины мы извлекли ещё и кое-какие медикаменты. Тоже ценность, а сульфидин и стрептоцид я сама ещё помню, они благополучно продавались в аптеках в 70-80-е годы двадцатого века. Ну, хоть что-то. А если у меня ещё и пенталгин в рюкзаке завалялся, то мы вообще «на коне». Правда, проверку своего багажа я отложила на более подходящее время. Сейчас сюда с ближайшей станции, Амур-Нижнеднепровска, подъедут, они обязаны отреагировать на такое ЧП, как разбомбленный поезд, и сделать всё для расчистки путей. Или их подрыва, если поступит такой приказ. Постараются пристроить или направить куда-нибудь уцелевших. А вот здесь у нас будет дилемма: подчиниться требованиям железнодорожников и идти на Амур – дескать, следующим поездом вас заберут – или выгребать из города своим ходом. Просто здесь ещё не знают, что до оставления Днепропетровска нашими войсками осталось чуть больше недели.

Очень скоро приоритетными для эвакуации станут военные. В «следующий поезд» мы, с большой долей вероятности, просто не попадём.

Девочек звали Вера и Надя. Сёстры-двойняшки, полусироты интернатские.

– Мамка померла, – хмуро сообщили они. – Нас и сдали туда.

– А папка где? – не унималась Нина.

– Подрался, кого-то сильно побил. В тюрьме сидел, а после пропал, за нами не приехал.

– И что, никого больше нету?

– Никого…

– Надо нам вместе держаться. Целее будем.

Нина всеми силами старалась показать, как ей «не страшно», всё время пряталась за многословием и расспросами. Но поскольку я почти всё внимание уделяла Вовке – которого с огромным трудом удалось успокоить – да и не особенно охотно о себе рассказывала, математичка переключилась на девочек. Уже к вечеру, когда мы наконец пересекли городскую черту, она знала о двойняшках практически всё. Даже предложила с первого сентября устроить для них персональные уроки по профильному предмету.

В рюкзаке у меня обнаружилось, помимо ножа, ещё кое-какое «приданое». Несколько печенюшек, которые я тут же скормила детям, суперкомпактный ноут с зарядным устройством, тот самый дорогой складной нож с довольно длинным и толстым лезвием, на который я возлагала много надежд. Таблеток не нашла, это плохо. А вот обычный блокнот с кошечкой на обложке и страничками в клеточку, ручка и пара карандашей могут быть очень кстати. Равно как и заряженный внешний аккумулятор со встроенным фонариком. Тяжёлый, зараза, но ёмкий.

Так. Где мой смартфон? А, вот он, в кармане куртки. Вовка её знатно изгваздал, но мы рассчитывали переночевать где-нибудь в ближайшем селе. Там же и отстираем вещи. Смартфон же лучше выключить и не трогать до поры. Чувствую, придёт и его время, но лучше не светить непонятным гаджетом, чтобы не вызывать подозрений. И без того мой видок может навести местных на странные мысли. Конечно, я постаралась придать джинсам вид спортивных штанов образца сороковых годов, заправленных в высокие ботинки, но здесь так не ходят. Разве что девочки-старшеклассницы, и то на уроках физкультуры или во время похода на природу.

– Вон там хаты, попросимся на ночлег, – сказала Нина, показывая вперёд. – Если что, поработаем. Может, не только переночевать пустят, но и картошечки на дорожку дадут.

В отличие от неё, я оптимизм не излучала. Только молча кивнула и незаметно сунула нож в карман штанов. Его не видно, а достать и раскрыть флиппер одной рукой можно мгновенно. Мало ли, на кого мы в тех хатах напоремся…

Нам повезло: бабуся, обитавшая в крайней хате, нуждалась в рабочих руках. Сыновья на фронте, а от дочки, жившей в другом селе, мало проку. Мы с Ниной и двойняшки взялись за дело, навели порядок. Постирали одежду, сушить которую бабка посоветовала в помещении: мол, время сейчас такое, что не стоит пришлым маячить перед её соседями, половина из них, по словам хозяйки, подкулачники. Впрочем, сообразительная бабуся утром, когда мы натянули на себя подсохшие вещи и перекусили чем бог послал, предложила вариант: остаться у неё. Дескать, выдаст за родню из города. Но учитывая, насколько скромен был её продовольственный запас, мы сразу поняли, что бабка просто хочет оставить нас в качестве работниц. Война войной, а картошку на огороде копать кому-то надо. Демонстрируя всё возможное сожаление, мы сослались на то, что детей необходимо отвезти родственникам в Харьков, и были таковы.

Продуктами, конечно, не разжились, совестно стало брать у той, у кого даже хлеба в обрез.

…И потянулись однообразные дни, во время которых мы впятером то примыкали к вереницам беженцев, пешком уходивших от фронта, то отделялись от них, подсаживаясь в попутные грузовики. В одном из них вывозили имущество какой-то конторы, командовала начальница средней руки. Она постоянно косилась на странных баб с детьми, но возражать против нашего присутствия в кузове не стала. «Сейчас всем нужна помощь, – сказала чиновница. – Сегодня я вам помогу, а завтра вы мне поможете». Кто знает, может, и так.

25 августа 1941 года мы встретили недалеко от границы Днепропетровской и Харьковской областей, в районе Перещепино. Мы действительно держали направление на Харьков, но реальной целью была всё-таки Рязань. Я точно знала, что её немцы не возьмут. Тулу они тоже в сорок первом не взяли, но там шли серьёзные бои, а значит, не стоит напрасно рисковать. И добро бы только своими головами: сами взяли на себя ответственность за троих детей, да и боевые единицы из нас, прямо скажем, так себе. На вопрос, почему именно Рязань, я ответила Нине просто: так надо. Она-то не в курсе, что именно в этот день, 25 августа, немцы взяли Днепропетровск.

За два с небольшим года оккупации там погибло четырнадцать моих родственников. В три с лишним раза больше, чем на фронте.

– У тебя в городе кто-то остался? – спросила я Нину, когда мы, пристроившись в полный беженцев вагон, довольно медленно ехали в сторону Харькова. Ну, хоть не пешком, и то хорошо.

– Никого, – ответила толстушка. Впрочем, за последние дни она осунулась, да так, что одежда начала понемногу болтаться. – Я с села, с Криничек. Знаешь такое?

– Знаю, бывала.

– Мои там живут. А я в город поехала учиться, всем колхозом отправляли. Наказали после практики обратно вернуться, чтоб в селе тоже своя учительница была… Теперь не знаю, вернусь ли туда вообще.

– Вернёшься, – сказала я. – Ты себе цель такую поставь и иди к ней.

– А ты?

– Что – я? Моё дело теперь Вовку увезти от войны. Найду родню, передам малого.

– А потом?

– А потом… Потом на фронт. Связисты везде нужны.

– Ты же химик.

– И немножко связист, ради интереса радиодело изучала. Теперь пригодится.

– Наверное, я тоже в Рязани не останусь, – призналась Нина, пока мы аккуратно обрывали с горячих печёных картофелин тоненькую кожуру и экономно сыпали на них соль. – Поеду до Урала. Может, там в школу учительница нужна будет. Если нет, так на завод пойду. За девками присмотрю. Батьке-уголовнику они навряд ли нужны, а со мной хоть людьми вырастут.

Простая добрая девочка по имени Нина. Наверное, я никогда не узнаю, какая судьба тебе выпала. Но сделаю всё, чтобы у тебя впереди были многие годы. Чтобы ты успела Веру и Надю вырастить настоящими людьми. Такими же простыми и добрыми, как ты.

Бомбы стали рваться впереди по пути следования, машинист начал резко тормозить. Состав остановился. Наученные горьким опытом, люди бросились врассыпную, таща на себе мешки с пожитками. Ну, и мы за компанию, естественно. Странно, насколько быстро я приспособилась к такому ритму жизни – в постоянной готовности к действию. Расслабляться нельзя: только чуть задремлешь, как снова слышится «Воздух!» – и надо хватать на руки ревущего от страха ребёнка (на минуточку – своего же двоюродного дядю) и нестись куда-то в поисках укрытия. Ну, или подальше от железной дороги, одной из самых лакомых целей этих цивилизованных людоедов.

Я смотрела на всё это и как участник событий, и как сторонний свидетель. Всё это уже знакомо: я узнавала эту логику «тотальной войны», которую провозгласил Гитлер: принести максимум страданий и смерти людям, которых он объявил «недочеловеками». В моё время сказали бы – «биомусором». Знакомое некоторым слово, правда? Всё предельно просто, никакой мистики: бедная на ресурсы Европа стремится ограбить всех, до кого дотянется. А чтобы заглушить голос совести, придумала оправдание. Там же, на востоке, не люди живут, а значит, убить их – не грех.

Всегда были, есть и будут поразительными лицемерами. Но их всегда подводило одно и то же: вера в собственную картину мира, притом до такой степени, что они строили и строят планы исходя из неё, а не из реальности.

В 1941-м они весело, с шуточками, гоняли людей по кустам, забавляясь стрельбой по беженцам из авиапушек. А в 1945-м вывешивали белые простыни из окон берлинских домов. Но, что самое смешное, так логическую цепочку и не выстроили, посчитали досадной случайностью. Потом сказки рассказывали про «трупами завалили», «одна винтовка на троих» и так далее. В качестве аргумента приводили сравнение цифр общих потерь СССР и Германии. Ложь заключалась в том, что потери армий были вполне сопоставимы. Перекос в цифрах возник из-за огромных потерь среди гражданских. План «Ост» ведь они выполняли весьма охотно, душевно и с огоньком… А в 1945-м вывешивали белые простыни и заискивающе глядели в глаза русских солдат, стоя с миской в руках в очереди к полевой кухне. Их картина мира оказалась с изъяном, что им и показали со всей наглядностью. И вот как раз этого они нам не простили и не простят никогда.

Мне много проще, чем Нине и девочкам: я знаю, чем всё закончится. А они могут в это только верить. Но это они победили, не я. Я и появилась-то на свет только потому, что они выстояли.

…Этот паровоз уберут с путей ещё не скоро, а значит, нам, уцелевшим после очередного налёта, придётся топать пешочком. Нина – умная и грамотная девушка – понимала это без лишних пояснений. Шансов забраться в какой-то грузовик было немного. Это сильно снижало наши шансы уйти подальше от фронта, но альтернативы не просматривалось даже на горизонте. Потому, закинув за плечи рюкзачки и взяв детей, за которых мы приняли ответственность, зашагали по пыльной дороге на северо-восток.

Это был тяжёлый путь. Навстречу нам шли и ехали военные – без улыбок и песен. Это ещё придёт, после первых побед под Москвой. Но то будет только в декабре, а сейчас начало сентября, и фронт сыплется. Скоро Гудериан совершит прорыв и поедет брать Тулу. У него не получится, и под Тулой и Москвой он получит люлей; будет бежать так, что побросает чуть ли не половину техники. Но знаю это одна я. Они – только верят.

А на восток тянулись сотни и тысячи таких же, как мы – пропылённых, уставших людей, которые тоже верят, что выберутся и смогут пережить войну. Всех их вела надежда – благополучно добраться туда, куда собирались, увидеть родных, найти жильё, устроиться на работу… Временами я со скрытой улыбкой поглядывала на близняшек: как символично, что их зовут Вера и Надя. Просто совпадение, но с каким смыслом!

В какой-то момент сочетание налётов и плотность трафика на дороге вынудили нас с Ниной и детьми сойти с неё. А пробираться через поросшие кустарниками и деревцами овраги – то ещё удовольствие. Потому наша скорость передвижения упала до минимума. Да и кормиться надо было, приходилось навещать отдалённые от трассы сёла, работать в буквальном смысле за еду… Я не спросила тогда, как назывался тот хутор. На современных картах его не было, а времени на разговоры с местными нам попросту не дали.

Картина оказалась знакомой – она сотни раз повторялась в тот страшный год по всей длине фронта, который неумолимо и быстро приближался. Остатки разбитой части на кое-какой технике уходили в район Харькова и Сум, чтобы сформировать новую линию обороны… Я знала, чем это закончится: прорывом Сумско-Харьковской линии обороны и взятием немцами Харькова. И наш единственный шанс – это уходить с военными. Что, собственно, мы и сделали, упросив командира взять нас на борт «полуторки» с ранеными. Он согласился только при условии, что мы поможем медсестре. А очень скоро послышались звуки приближавшегося стрелкового боя.

Пока у нас была минутка, командир отозвал меня в сторонку, после чего состоялся весьма примечательный разговор. Лейтенант был молод и обращался ко мне на «вы»…

– Вы же понимаете, Софья Яковлевна, что мы можем и не выбраться.

– Не слепая, вижу. Что вы предлагаете?

– Уходите прямо сейчас. Я распоряжусь, чтобы машина с ранеными отправлялась немедленно.

– А вы останетесь прикрывать отход? А если зайдут с фланга и перехватят машину? Я-то знаю, что они с ранеными сделают, о нас вообще молчу.

– Оружия самим не хватает, но вам что-нибудь дам …на дорожку, – лейтенант явно был недоволен таким оборотом. – Управитесь?

– Учили.

Взгляд молоденького лейтенанта говорил, что тот довольно слабо верит в мои умения, но пару винтовок и по тридцать патронов к каждой выделил. Не знаю, были ли пистолеты у раненых и медсестры, но лучше думать, что их нет, и действовать, исходя из этого.

Когда мы сажали детей в кузов «полуторки», я услышала щелчок затвора старого фотоаппарата. Оп-па, а это кто у нас тут такой интересный? Выяснилось – в кузове сидел корреспондент какой-то газеты, притом раненый. Надо же, не забывал о своих обязанностях даже в такой напряжённой обстановке… А когда пришла моя очередь лезть на борт, прилетел снаряд. Он упал с недолётом, но такой прозрачный намёк говорил о том, что эвакуироваться могут не все.

– Давай, жми! – крикнул лейтенант водителю. – Увози их!

– Соня, скорее! – закричала Нина, которой я как раз успела передать Вовку.

Она верила и надеялась. А я уже знала, что вот он, мой пункт назначения.

Я должна остаться, чтобы они получили лишний шанс выбраться.

– Позаботься о детях! – крикнула я в ответ Нине и, накинув через плечо сумку с патронами, развернулась и побежала к солдатам, которые уже залегали в импровизированных укрытиях, готовясь к обороне. К заведомо безнадёжной, судя по всему.

– Соня!

«Я не Соня, – мелькнула мысль. – Но, думаю, бабушка поступила бы так же».

За моей спиной натужно взревел движок «полуторки». Теперь моя задача – сделать так, чтобы у них был тот шанс. Хоть небольшой… Отнять добычу у смерти. И что за беда, если за это придётся отдать свою жизнь? Хоть какой-то от меня будет прок.

…Правду говорили: «свой» снаряд ты не услышишь. Так и получилось. Но до того я всё же успела сделать несколько выстрелов…

…Сон, такой реальный и страшный, прервался внезапно. Меня разбудил громкий мяв кошек, которые требовали утреннюю порцию вкуснятины. Буквально «на автопилоте» встала, накормила обеих, и только потом поняла, что, собственно, произошло.

Вот только как это произошло, моему пониманию оказалось недоступно. А главное – зачем. Меня не нужно «перевоспитывать», как некоторых, вещавших про «пили бы баварское». Смысл этого яркого, совершенно реалистичного сна я не очень понимала. Ну, узнала, что мамин двоюродный брат выжил, притом, не факт, что Нина смогла его и девочек от войны увезти. И? Как не знала, где искать его следы, так и по-прежнему не знаю.

В канун праздников у меня самая жаркая рабочая пора: нужно побегать по всему городу, побывать на разных мероприятиях и написать заметки о каждом. А ещё – говорить с людьми, особенно с пожилыми. Время оказалось беспощадно к ветеранам Великой Отечественной в городе: в живых не осталось никого. Только те, кто застал войну детьми. К одному из них предстояло выехать в один из самых отдалённых микрорайонов.

Разговор с дедушкой затянулся больше, чем на час. И он, и его внуки показывали старые фотографии, старик рассказывал, что сумел запомнить о военном времени – он был тогда слишком мал, в школу пошёл только в 1947 году – в восемь лет, а не в семь. А от военного времени фотографий у него не осталось.

– Маме не до того было, – говорил он. – Только потом решили всей семьёй сниматься, и то не своим фотоаппаратом, а в фотоателье. Наряжались по случаю и шли как на праздник… А с войны у меня только одна фотография, и то из газеты.

Старик достал из бережно хранимого прозрачного пакета пожелтевшую газетную вырезку, из которой совершенно невозможно было понять, ни что это за издание, ни от какого числа. Но с фотографии на меня смотрела… я сама, подававшая Нине, сидевшей в кузове машины, маленького Вовку.

Это был не сон.

– Это я, – старик указал на ребёнка. – А это мама. Мама Нина – мы с сёстрами всегда её так называли… Нет уже ни её, ни папы Коли, ни Веры с Надей. Недавно их дети, мои племянники, меня навещали. А младшие ещё живы, сами скоро здесь будут, вместе Победу отпразднуем.

– Дедушка, а это кто? – вдруг спросил его взрослый внук, указывая на фото и как-то странно глядя на меня.

– Мама говорила – это моя родная тётка, Софья. Она погибла в сорок первом. Мама потом искала её родню, да так и не нашла.

Внук ещё более заинтересованно взглянул на меня. Но я уже оправилась от потрясения.

– Это моя бабушка, – сказала я то единственное, что имело сейчас смысл. – Мама с дядей были тогда на Урале… Они искали вас всю жизнь...

Вот оно как, значит. Нашёлся Вовка. И «сон в руку», оказывается, был не случаен.

Круг замкнулся.

…Визит едва не затянулся до вечера: постаревший Вовка, Владимир Николаевич, был так рад внезапно обретённой родственнице, что распорядился накрывать праздничный стол. Так что домой я попала уже затемно.

Круг действительно замкнулся. Вырезка из старой газеты подтвердила, что сон у меня был далеко не простой. И кто знает, может быть, именно моё невольное вмешательство и спасло тогда маленького мальчика, толстушку-математичку и двух девочек-близняшек. А значит, и их детей, внуков, правнуков… Я не знаю, как это произошло, но теперь точно знаю – зачем. Фантастика? Может быть, и так. Но смысл в ней гораздо глубже, чем доступно нашему пониманию.