Педагогическая поэма второго порядка

Глава 1. НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ

Светлый стяг над нашими полками

Не взыграет больше никогда.

Александр Блок

Приличия ради вороша палочкой траву, Савелий Павлович брёл по жёлтым от одуванчиков полянам, беспечно уверенный в том, что берестяной кузовок как был, так и останется пустым. В конце концов шампиньоны можно купить и на рынке, а вот нервов на рынке не купишь. Глубокая мысль. Кстати, может быть, оно и хорошо, что не купишь. Поступи нервы в продажу, ученички бы их тоже прикупили, причём наверняка в гораздо большем количестве.

Нелегко, ох нелегко дался молодому педагогу первый год работы. Совершить одиночную вылазку на природу Савелия подбил его коллега Пётр Маркелович — сказал: поди поучись у грибов, как надо за грибницу держаться. Под грибницей старший товарищ, скорее всего, подразумевал коллектив или даже общество в целом. Циник он, этот Пётр Маркелович, дай ему Бог здоровья!

Время от времени в прогалах меж зарослей ивняка возникали озабоченные тётки с кошёлками. Кукушка в рощице скандировала ямбы. Потом сделала паузу и внезапно перешла на амфибрахий: ку-кý-ку, ку-кý-ку…

Подивившись искушённости пернатой в стихотворных размерах, начинающий грибник выбрался на очередную поляну — и приостановился, не веря глазам. Такое впечатление, что кто-то рассеял в траве белые гладкие камушки. Располагались они довольно плотным кружком, и то ли по контрасту, то ли в самом деле, но зелень внутри кружка была малость темнее, нежели снаружи. Каким образом этакий выводок шампиньонов избег хищного взора тёток с кошёлками — загадка.

Савелий раскрыл перочинный ножик, преклонил колени — и усомнился: вдруг поганки? Их ведь, говорят, с шампиньонами перепутать ничего не стоит — во всяком случае, такому специалисту, как он сам... Хотя нет, поганки Савелию Павловичу представлялись тощими, сухопарыми — чисто выпускницы в белых кружевных воротничках. А тут вон какие крепыши!

Вскоре берестяное донышко кузовка исчезло под слоем грибов. Солидно, солидно... Будет чем щегольнуть перед Петром Маркелычем. Савелий Павлович срезал последний крохотный шампиньоныш и хотел уже выпрямиться, когда с небес раздался громовой голос.

— Внимание! — властно произнёс он. — Господа русичи и господа татаре! Ваше сборище является несанкционированным, поэтому прошу разоружиться и мирно покинуть заповедную зону…

Мимо, проламывая кусты, опрометью пробежала бабушка с туго набитой кошёлкой.

— В противном случае… — неумолимо продолжал громовой голос с небес.

Савелий Павлович встревоженно огляделся, потом сообразил, что говорят в мегафон, бросил ножик в кузовок и подался на звук, прекрасно, кстати, сознавая неразумность своих действий. Как это у Ярослава Гашека? «…перестрелял всю семью, да ещё швейцара, который пошёл посмотреть, кто там стреляет с четвёртого этажа».

Добрался до опушки — и чуть не рассыпал грибы.

***

Окажись на месте Савелия Павловича некто давно и прочно помешавшийся на паранормальщине, кто-нибудь из тех, для кого словосочетание «летающая тарелка» лишь в последнюю очередь связывается с семейной склокой… Да, подобный субъект, возможно, и вообразил бы на миг, будто провалился в наше славное прошлое. На бывшем колхозном поле, исполчась, грозно стояли друг против друга два довольно-таки многочисленных воинства. Майское солнце дробилось и плавилось в самделишных нагрудниках, щитах, кольчугах, опасно сияло на выхваченных из ножен клинках.

Однако для преподавателя-словесника, обожателя классики, точно знающего, где кончается литература и начинается обыденная, будь она неладна, жизнь, такое истолкование происходящего явилось бы по меньшей мере неприличным. Вне всякого сомнения, на заброшенном поле силами энтузиастов воспроизводилось некое историческое событие — что-то вроде Мамаева побоища в миниатюре. Слева, надо полагать, утвердились басурмане, справа — русские, причём под чёрным стягом («...на нем же бе образ владыкы Господа нашего»). При виде столь достоверной подробности Савелий Павлович чуть не прослезился. Читали, стало быть, летописную повесть, читали: «…пад на колену прямо великому полку, черному знамени...»

К тому времени, когда педагог проморгался, ряды витязей и батыров успели смешаться. Нет-нет, битвой тут и не пахло. Бывшие супротивники сноровисто перестраивались в единую фалангу: спинами — к рощице, лицами — к дальнему краю поля, где неподвижно воздвиглась шеренга полицейских — в прозрачных шлемах, в камуфле, с дубинками и пластиковыми щитами.

Гомон, достигший ушей грибника, ничего хорошего не предвещал.

— Аллах акбар!..

— Во имя Отца и Сына…

— Менты поганые!..

Так это что же (подумалось Савелию), не только митинги, но и отдельные исторические события можно объявить несанкционированными? Хотя чем вам митинг не историческое событие?.. Следующая мысль была из парадоксальных: слушайте, а ведь появись полиция вовремя у речки Непрядвы в 1380-м — не исключено, что история наша двинулась бы совершенно иным путём…

— Повторяю для непонятливых! — громыхнул мегафон. — В противном случае…

И Савелий Павлович наконец-то сообразил испугаться. Трудно было сказать, за кем останется неухоженное поле боя: за рослыми кольчужниками или за столь же рослыми блюстителями порядка. В душе молодой словесник принял сторону кольчужников, и, поверьте, не из фрондёрских настроений — уж больно умилило его чёрное знамя с иконой. Однако дальнейшее пребывание на опушке явно становилось опасным — поди ещё пойми, что лучше: огрести по кумполу резиновой палкой или же тупым, но металлическим клинком.

Преследуемый хрипом и громыханием мегафона, незадачливый грибник отступил поглубже в рощу и, достигши места недавней вырубки, присел в ошеломлении на один из пеньков. Вот тебе и успокоил нервы… Вот тебе и сходил по грибы…

Самым правильным поступком в такой ситуации было подхватить отягощённый шампиньонами кузовок и, не искушая более судьбу, двинуться прямиком к остановке автобуса. Однако воя и лязга, сопутствующих побоищу, с опушки не доносилось, мегафон тоже умолк — и любопытство взяло верх над благоразумием.

Савелий Павлович был уже готов встать, вернуться, посмотреть, чем кончилось дело, когда неподалёку послышались хруст веток, побрякивающие шаги — и на поляну, тяжело ступая, вышел русский ратник. С железным шорохом сел на свободный пень, уронил меч, снял шелом, оказавшись приятным молодым человеком лет двадцати с небольшим. Русобород, могуч, широко раскрытые серые глаза, кудри до плеч. Из-под кольчуги виднеется монашеская ряса. Не иначе Пересвет. Если так, то ответственную ему роль доверили.

— Слава те Господи… — обессиленно выдохнул воинствующий инок и с чувством перекрестился.

— Что там? — спросил Савелий Павлович.

Сидящий перевёл на него взгляд, пошевелил губами.

— Агаряне… — страдальчески выдохнул он. — Чистые агаряне, Гос-споди, блин, помилуй…

Савелий Павлович кашлянул.

— Простите… А вы кто?

Ратник к тому времени перевёл дух, серые глаза его прояснились, на устах обозначилось некое подобие улыбки.

— По игре или по жизни?

— М-м… — Савелий Павлович растерялся.

— По игре — Ослябя, — видя его замешательство, представился ратник. — По жизни — иеродиакон Илиодор. В миру — Василий.

— Да что ж у вас имён так много? — подивился педагог.

— Одно — для Бога… — степенным баском отвечал Ослябя-Илиодор-Василий. — Другое — для людей. Третье — по игре…

— Как же к вам обращаться?

— Зовите Аскольдом.

— А Ослябя?

— Ослябя я только сегодня, — пояснил могучий инок. — Постоянное имя — Аскольд.

— Так… — Савелий Павлович потёр висок. — Но всё-таки вы... — Другая его рука неуверенно взмыла в сторону опушки. — …реставраторы?

— Реконструкторы, — поправил Аскольд-Ослябя и закручинился. — Нет… — с покаянным вздохом молвил он спустя малое время. — На полный рекон у нас ни денег, ни людей не хватит. Ролевики мы…

Педагог был сильно разочарован. Восстановить в подробностях какой-либо момент истории он полагал делом серьёзным и достойным, а вот ролевые игры искренне считал блажью. Как-то даже неловко: взрослые люди, а сами, как мальчишки, бегают с сабельками по заливным лугам, то гномами себя воображают, то ушкуйниками. Участие же монаха в столь неподобающей забаве и вовсе ни в какие ворота не лезло.

Как хотите, а Савелий Павлович готов был уже принять сторону полицейских с дубинками и пластиковыми щитами.

Следует пояснить, что у молодого словесника имелись к ролевым играм претензии личного порядка. Неизвестно, как обстояли дела в других учебных заведениях столицы, но старшие классы той школы, где он преподавал, тоже были поражены этим поветрием, хотя трудно сказать, в какой степени оно мешало учебному процессу и мешало ли вообще. Читали ролевики, по нашим временам, изрядно, однако что они читали?! Однажды, отчаясь понять загадочную душу учащихся, педагог взялся за «Властелина колец». Одолеть — одолел. Очарован не был. Ни тебе психологической сложности, ни глубоких нравственных проблем…

— Так... — цедил он, постукивая карандашиком по раскрытому классному журналу. — Значит, отчества Анны Карениной мы не помним… А как звали королеву эльфов у Профессора?

Лес рук.

— Слава, — болезненно морщась, допытывался он после уроков у долговязого хорошиста. — Ну почему обязательно Толкиен? Почему вы, например, не устроите игру по «Дон Кихоту»? Можно сказать, первый ролевик, предшественник ваш… свихнулся на том же, на чём и вы, только века на четыре раньше…

Разговор, помнится, происходил на школьном дворе. Верзила в маечке с надписью «Вырасту буду Сауроном» стоял перед Савелием Павловичем, опершись на длинномерный предмет в чехле, и мечтательно смотрел поверх головы преподавателя, словно прикидывал, а не отоварить ли зануду Савушку этим самым предметом по тыковке. Потом, должно быть, осознав несбыточность подобных мечтаний, очнулся, скривил физию в пренебрежительной ухмылке.

— Чего там играть?.. Он же псих!

Воля ваша, а за Сервантеса было обидно.

— Ну хорошо, — продолжал домогаться въедливый инженер человеческих душ. — Берёте вы книгу. Раздаёте роли. Начинаете импровизировать… А для кого это всё? Зритель где?

— Мы сами…

— Нет, позволь! Вы — исполнители. А любое искусство требует адресата. Читателя, слушателя…

Дылда моргал.

— Так то искусство, а то игра… — говорил он, явно озадаченный туповатостью своего классного наставника.

Но Славику-то семнадцать (что с него возьмёшь!), а иеродиакону-то — под тридцать уже!

***

Кукушка в роще осваивала хореи: кý-ку, кý-ку, кý-ку… Приостановилась, сосредоточилась — и выдала стопу дактилем: кý-ку-ку…

— И всё-таки как же это вы? — сокрушённо спросил Савелий Павлович. — Духовное лицо — и вдруг неформал…

— Да это я ещё с семинарии… — с некоторой неловкостью признался Аскольд. — Пришёл на Поляну, попросил: научите фехтовать. Потом усомнился: блин, а уместно ли? Мне ведь ещё сан принимать… Пошёл к духовнику. Тот говорит: фехтуй на здоровье. Главное, чтобы разум твой не мутился…

— И как? — не удержавшись, полюбопытствовал Савелий.

— Да мой-то не мутится, — с досадой молвил инок. — А вот у властей… Сами видели! — умолк, помрачнел. — Не дай Бог до настоятеля доберутся… — пробормотал он едва ли не со страхом.

— А-а… — сообразил Савелий Павлович и невольно понизил голос. — То есть вы тайком от вашего начальства…

— Да нет же! — жалобно вскричал Аскольд. — Настоятель-то меня как раз на игру благословил! Нет, говорит, в ней греха. Актёров вон Господь за любую роль прощает — хоть за Нерона, лишь бы сыграл талантливо…

— Тогда в чём дело?

— Н-ну… узнают, что благословил, — архиерею стукнут… А уж тот настоятелю чертей выпишет, прости мою душу грешную…

— То есть архиерей против ролевых игр?

— Да он-то не против… — с тоской отвечал Аскольд.

— А кто?

Ответа не последовало. Видно было, что иеродиакона одолевает грех уныния. Почти одолел.

— И всё-таки странно, — не унимался Савелий. — Из монастырской жизни — и вдруг в ролевую игру…

— Да они в чём-то похожи… — заметил со вздохом инок.

Педагог моргнул.

— Игра и вера?!

— Игра вере не помеха, — растолковал чернорясец. — Скорее подмога. Вот играли в прошлом году по Евангелию — мы ж не только по мирским книгам… Так вы не поверите: оказывается, кое-кто ни разу в жизни в Писание не заглядывал. А тут прочли…

Оба прислушались. Приглушённый гомон и железное побрякивание стали заметно глуше и вроде бы ничего страшного не предвещали. Потом вновь захрустели кусты — и на просеку выбрался коренастый татарин в кожаном панцире с металлическими блямбами на жизненно важных местах.

— Ну? Что? — с надеждой спросил Аскольд-Ослябя.

— Вроде договорились, — сурово отвечал басурман. — Хорошо, полковник вменяемый оказался. Да и наши игротехи — тоже. Короче, уходим с почестями… А жалко, — мечтательно добавил он. — В строю бы мы их точно смяли…

— Простите, — вмешался Савелий Павлович. — Может, хоть вы мне растолкуете... Что это было?

Татарин освободился от малахая с тульёй из нержавейки, обнажив лысеющую ото лба голову, и надел тонированные очки. Интеллигентный дядечка лет сорока. Переодеть в костюм, повязать галстучек — и сажай его за письменный стол в отдельном кабинете.

— Стояние на реке Угре… — ядовито выговорил он. — Нет, ребят понять можно: чуть не полгода готовились — и всё шайтану под хвост… — присел на свободный пень и, сосредоточенно сопя, принялся что-то там на себе расшнуровывать.

— Я слышал, в мегафон сказали: «несанкционированное сборище», — не отставал Савелий Павлович. — «Заповедная зона»…

— Враньё! — отрубил нехристь. — И сборище санкционированное, и зона не заповедная… Всё было на высшем уровне согласовано. На уровне канцелярии Президента — куда ещё выше?

— Тогда откуда полиция?

Очкастый басурман достал из-под панциря дорогие сигареты, закурил.

— Папа скомандовал, — нехотя сообщил он (Ослябя ахнул и взялся кольчужными рукавицами за побледневшие щёки). — Расуль, сучонок, интригу подвёл. Будто неформалы на заливном лугу власть свергать тренируются…

— А кто это — Расуль? — спросил Савелий Павлович.

— А!.. — с гримасой отвращения татарин махнул сигаретой. — Папин референт. Карьерист чёртов! Лишь бы волну погнать, а против кого — неважно. Взял вот объявил ролевые игры разновидностью сатанизма — как вам это понравится? Тоталитарная, говорит, секта. А папа — он же от сохи, всему поверит…

— Папа?.. — беспомощно переспросил педагог.

Очкарик не понял, уставился.

— Н-ну… папа, — помаргивая, повторил он. — Парамон Сидорович Кирдык. Законно избранный Президент Республики Гоблино. Наш с вами Президент.

— Вот как?.. — пробормотал Савелий Павлович. — А откуда вы всё это знаете? И кто интригу подвёл, и…

Татарин усмехнулся, погасил окурок о пень.

— Позвонил в канцелярию, узнал…

— В канцелярию Президента?!

— Так я ж там работаю, — сказал татарин.

Глава 2. РАССВЕТ ПО-ЭЛЬФИЙСКИ

Чертог сиял…

Александр Пушкин

Чертог сиял. Точнее — сиял второй его этаж, где располагался актовый зал. Внизу же, в затемнённом вестибюле, крутился вихрь цветных бликов и ухали динамики. Торжественная часть, слава богу, закончилась, а спиртного у выпускников, надо полагать, было припасено с избытком. Небольшими группами по двое, по трое вчерашние школяры исчезали с хитрыми физиономиями в классных комнатах. Возвращались заметно вмазавшие.

Конечно, в более развитых государствах, таких, скажем, как Баклужино или Понерополь, выпускные вечера принято проводить в кафе, а то и в ресторанах, однако Гоблино всегда считалось самым глухим уголком бывшей Сусловской державы и даже теперь, став столицей, сохранило многие черты, свойственные старому райцентру — этой колыбели человечества.

Преподаватель, ответственный за порядок на втором этаже (на первом поддерживать что-либо уже не имело смысла), прогуливался со скучающим видом по коридору, отвечая на задорные приветствия выучеников рассеянной улыбкой. Был он грузноват, весьма небрежно одет, а на затылке его просвечивала проплешина овальных очертаний.

Раскрасневшаяся девчушка в бальном платье странного, едва ли не средневекового покроя выпорхнула из дверей кабинета ботаники и, еле удержав равновесие на вычурных каблуках, уставилась на преподавателя.

— Классику — ненавижу! — с вызовом объявила она. Должно быть, давно мечтала об этом мгновении.

Толстяк повернул к ней обрюзгшее устало-насмешливое лицо. Снизу в перекрытие тупо били звуковые волны, по мощи приближавшиеся к взрывным.

— Сильно ненавидишь? — уточнил он.

— Сильно!!!

Такое впечатление, что за каждой щекой она держала по яблоку. Зато подбородок у девушки, можно сказать, отсутствовал вовсе. Личико начиналось со щёк. Высокая тонкая шея — и сразу щёки.

Преподаватель усмехнулся.

— Понимаю тебя… — соболезнующе молвил он.

Выпускница тихонько взвизгнула.

— Вы — наш… — влюбленно глядя на преподавателя, выговорила она. — А вот он — не наш. — И наманикюренный ноготок просиял перламутром в направлении тощего молодого человека в сером костюмчике, припавшего к чёрному окну.

Проводив взглядом гордую собой выпускницу, толстяк некоторое время изучал серую трагическую спину коллеги, затем подошёл и остановился у него за плечом.

— Ну что, ветеран Куликовской битвы? Опять грустишь?

Тот обернулся, явив измождённый иконописный лик и страдальческие беспомощные глаза. До того беспомощные, что временами они даже казались близорукими. Жиденькая бородка молодого человека произрастала несколько вкось, потому что выщипывать её в минуты задумчивости правой рукой было гораздо удобнее, чем левой.

— Что-то жгут, поганцы, — сдавленно произнес он. — Не иначе — книжки. На радостях.

И впрямь — на пустыре за школьным двором вокруг скромного костерка танцевали какие-то тени.

— А с чего ты решил, что это наши? Может, бомжи какие-нибудь…

— Ага! Бомжи! В шлемах, в плащах…

Толстяк всмотрелся, вздохнул.

— Тогда пошли…

Они спустились в вестибюль, где были излапаны и затолканы ударными волнами из динамиков. Пройдя сквозь адское мельтешение цветных бликов, оба педагога, оглушённые до утраты слуха, с трудом пробрались к дверям — и летняя ночь показалась им раем. Цвели катальпы. Вдалеке трепыхался костерок, то и дело заслоняемый силуэтами самых зловещих очертаний. Один из силуэтов, кажется, был рогат. Повеяло ранним Гоголем и графом Соллогубом.

— Что жжём? — деловито поинтересовался толстяк, внезапно возникнув в кругу красноватого трепетного света. — Ну-ка дай, — молвил он, отбирая у длиннорукого дылды железный штырь, которым тот орудовал, как кочергой. — Ага, ага… Ну, дневники — это святое, это сам бог велел… — Перевернул обгоревшую брошюрку, валявшуюся рядом с костерком, хмыкнул. — Так. А это где взял?

Дылда глуповато осклабился и поправил рогатый шлем:

— А чо они…

— Во-первых, не «чо», а «что», — прервал его толстяк. — Во-вторых, не ябедничай… А в-третьих, взялся жечь — жги дотла. — Проткнул брошюрку насквозь и сунул кончик штыря в огонь. Бумага вспыхнула и вскоре обратилась в подобие лохматой чёрной розы, усыпанной росинками искорок. Вернул железяку владельцу. — Марш в танцлагерь — и чтобы никаких мне больше аутодафе!

Вокруг жизнерадостно загоготали и всей гурьбой шумно схлынули в сторону школьного двора. Молодой педагог мрачно сутулился над бумажным пеплом, по которому при малейшем движении ночного воздуха разбегались ало-золотые кружева. Потом осведомился отрывисто:

— Что это было?

— Что именно?

— Ну вот то, что ты сейчас жёг…

— «Молот ведьм», — ворчливо отозвался толстяк.

— А серьёзно?

— А серьёзно — пособие для родителей. «Как узнать, не вовлечён ли ваш ребёнок в ролевые игры».

Казалось, услышанное скорее огорчило молодого человека, нежели обрадовало. Как тут не огорчиться: зря, получается, переживал! Не Белинского и не Гоголя жгли поганцы на радостях, а всего-навсего методичку, которой бы он и сам при случае, не колеблясь, растопил мангал.

— Это так опасно?

— Что именно?

— Ролевые игры.

— Кое-кто полагает, что да.

Разворошили хворостиной пепел и двинулись в обратный путь.

— Чёрт его знает, — уныло молвил молодой. — Может, они и правы…

— Ты про Клару Карловну? — уточнил толстяк.

— Позволь… А при чём здесь…

— Клара? У-у… Принимала самое непосредственное участие в составлении этой, с позволения сказать, брошюрки.

Они пронырнули сквозь дыру в проволочной сетке и вновь оказались на школьном дворе. Чернели акации, белели катальпы. Ночь была прохладной и влажной.

— Нет, я понимаю, когда ролевые игры используются психологами, — расстроенно продолжал молодой. — Но когда становятся самоцелью… Как хочешь, а есть в этом что-то ущербное. В детстве, что ли, не наигрались?

— Так у них детство-то ещё не кончилось.

— Да я не про наших... — Молодой скривился. — Я ж тебе рассказывал уже, как в мае по грибы сходил. Ну, про битву эту… несостоявшуюся… Взрослые дяди: один в канцелярии Президента работает, другой — вовсе монах…

— А монаха, случайно, не Аскольдом кличут? — усмехнувшись, уточнил старший товарищ.

Спутник его был настолько озадачен таким вопросом, что даже приостановился. И очень вовремя, ибо, одолей они ещё десяток шагов, пришлось бы им перекрикивать грохот динамиков.

— Ты его знаешь?

— А как же! В прошлый раз он у меня Парцифалем был.

— То есть?..

— Слушай, Савелий! Или ты склеротик (что как-то неловко, согласись, в твои годы), или… Я тебе сколько раз говорил, что я — мастер игры?

— Я думал, ты шутишь… — растерянно сказал молодой.

***

На втором этаже их ждал неприятный сюрприз в виде Клары Карловны, завуча по воспитательной работе. Подтянутая, сухая, моложавая, она стояла посреди опустевшего коридора и хищно следила за порядком. Исполненные правоты немигающие глаза, горестно-беспощадная складка рта, свойственная, в основном, убеждённым алкоголикам и педагогам со стажем. Ни словом не попрекнув неизвестно где отсутствовавших коллег, чьи обязанности ей пришлось взять на себя, Клара Карловна молча двинулась к дверям своего кабинетика. Пост сдан — пост принят.

— Савелий Палыч, — внезапно приостановившись, обратилась она к тому, что помоложе. — Зайдите…

Тот, что постарше, взгляда удостоен не был.

Савелий Палыч немедленно почувствовал себя виноватым и, неловко вздёрнув плечи, прошёл в кабинет, где в глаза ему сразу же бросился плакатик, которого он тут как-то раньше не замечал. Хотя вполне возможно, что типографское изделие прикрепили к стене совсем недавно. «Народ уничтожают со святынь, — значилось на нём. — Леонид Леонов».

— Садитесь, — сказала завуч, с загадочной гримаской обравнивая стопку сложенных посреди стола брошюрок. Почему-то это дикое сочетание женского рода с мужским («сказала завуч») ничуть не вредило её облику и даже придавало ему некую завершённость.

Савелий Павлович сел, нервно оглаживая косую прозрачную бородку и взглядывая временами на зловещую цитату. Вроде бы предостережение, однако при желании фразу можно было истолковать и в методическом плане.

— Как вам нравится этот шабаш? — с непонятной интонацией осведомилась Клара Карловна.

— Шабаш?

— Я имею в виду: вся эта сатанинская символика, мечи, свастики…

— Свастики? На ком?

— Хотя бы на Савельеве. На вашем, между прочим, выпускнике. Двадцать второго июня, между прочим! В день, когда фашистская Германия вероломно напала на наше Гоблино…

— Позвольте! — ошеломлённо произнёс Савелий Палыч. — Я только что с ним разговаривал. Нет на нём никакой свастики! Шлем с рогами — да… А свастики никакой…

— Где шлем с рогами, там и свастика, — сказала завуч. — Вы что, не улавливаете связи?

— Нет-нет, Клара Карловна, уверяю вас, не было свастики!

— Я похожа на сумасшедшую?

— Э-э… — Молодой педагог запнулся в растерянности, тут же осознал всю глубину своей бестактности, пришёл в ужас и принялся сбивчиво оправдываться: — То есть… я хотел сказать… полумрак, светомузыка… могло показаться…

— …что я похожа на сумасшедшую, — безжалостно завершила фразу Клара Карловна.

— Н-нет… я в смысле…

Без особого интереса она смотрела на его конвульсии. Затем беспощадно сложенные губы завуча дрогнули в удовлетворённой полуулыбке. Похоже, Клара Карловна полагала, что видит всех насквозь, и весьма высоко ценила это своё качество.

— Возьмите ознакомьтесь, — сухо произнесла она и, сняв верхнюю брошюрку, подала её Савелию Палычу.

Тот встал, принял тоненькую серую тетрадку, озадаченно поблагодарил. «Как узнать, не вовлечён ли ваш ребёнок в ролевые игры», — значилось на обложке.

— Распишитесь, — сказала Клара Карловна, пододвинув выведенный на принтере перечень фамилий. — И не надо на меня так удивлённо смотреть. Это первые сто экземпляров.

«Девяносто девять», — мысленно уточнил Савелий Палыч, вспомнив костерок на пустыре. Делать нечего — расписался.

— Я вижу, вы не понимаете, насколько всё серьёзно, — с горечью произнесла завуч. — Жаль. Очень жаль… — Убедилась, что слова её произвели должное впечатление, и продолжала, будто наизусть и не для одного слушателя, но для целой аудитории: — Под видом, казалось бы, невинной игры идёт вытеснение православной духовности скандинавским язычеством — хуже того! — фэнтезийной эрзац-культурой… Вы не согласны? Вы хотите возразить?

— Нет, я… — Савелий осторожно прокашлялся. — Просто, понимаете… в мае я ходил по грибы…

— По что?!

— По грибы… — с неловкостью повторил он.

Незримая аудитория — исчезла. Клара Карловна была настолько сбита с толку, что в чертах её — верите ли? — проступило вдруг нечто человеческое, мало того — женственное.

— Какие грибы?

— Шампиньоны…

Они смотрели в глаза друг другу, и, как это часто случалось с Савелием Павловичем, прямодушная наивность его, скорее всего, была принята за особо утончённое издевательство.

— И видел разгон ролевой игры… — поспешил добавить он. — Полицией…

Клара Карловна пришла в себя. Вернулась в образ.

— Что ж, — многозначительно обронила она. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… И каковы ваши впечатления?

— Понимаете, я… побеседовал там с одним священнослужителем… ролевиком... Так вот он утверждал, будто никакого вреда...

— Ничего себе никакого! — Завуч гневно фыркнула. — Не далее как прошлым летом ваши разлюбезные ролевики высадились на Верблюжьем, переназвали его Утопией — чуть было коммунизм не построили! Никакого…

— Н-ну… они и по Евангелию игру провели...

— С Евангелием не играют! — отчеканила Клара Карловна. — Вы сами-то понимаете, что говорите, Савелий Павлович? Игра по Евангелию! Это даже не кощунство — это… бесовские обряды! Пандемониум! Вы вспомните, где они собирались... На Лысой горе!

— Н-ну… Христа тоже ведь на Лысой горе распяли… — пробормотал вконец запуганный Савелий Павлович. — Голгофа так и переводится — Лысая гора…

— Да если бы Христа! — закричала завуч. Глаза её, что называется, метали молнии. — Вы знаете вообще, кого они там распяли?

— Варраву? — предположил наудачу Савелий.

— Иуду и двух первосвященников! Хотели ещё Пилата распять — креста не хватило… Это ли не кощунство!

— Простите, а… как они их распяли? Условно?..

— Разумеется, условно! По игре!

Савелий прислушался к ощущениям. С одной стороны, педагог-словесник был несколько покороблен столь вольной трактовкой Священного Писания, с другой, он, честно сказать, ещё в детстве, впервые читая Евангелие, тоже, помнится, мечтал учинить нечто подобное.

— Да, но… священнослужитель…

— Знаем, — пристально глядя на подчинённого, молвила завуч. — Знаем мы этих оборотней. Поверьте, недолго им быть священнослужителями. Списки уже составляются.

— Да что за чёрт! — не выдержал наконец Савелий. — Клара Карловна! Вы что, архиерей — монахами распоряжаться?

Вот всегда так с этими недотёпами: мямлит-мямлит, но если уж сказанёт, то прямиком под статью. Лицо завуча по воспитательной работе дрогнуло, губы прыгнули и поджались.

— Что ж, разговор закончен, — бросила она, нервно обравнивая стопку серых брошюрок. — Возвращайтесь к своим обязанностям, Савелий Павлович… Методичку не забудьте.

***

Кабинет завуча молодой педагог покидал в самых растрёпанных чувствах: взъерошенный, с красными пятнами на скулах. Коридор второго этажа по-прежнему был пуст. Внизу ухала музыка. Колебались подвешенные к потолку разноцветные надувные шарики. Старший товарищ и коллега ждал, опершись задом на подоконник.

— Ну что? — не без иронии полюбопытствовал он. — Много обо мне нового узнал?

— Слушай, ты с ней осторожней… — сипловато предостерёг Савелий, ища, куда сунуть полученную под роспись методичку. — По-моему, она охоту на ведьм затевает.

— Что по игре положено, то и затевает, — утешил тот с понимающей ухмылкой. — Ролевичка…

— Кто ролевичка?! Клара?

— Она, родимая, она… Просто в другую игру играет. Называется: борьба с ролевыми играми.

— Всё бы тебе ёрничать, — хмуро сказал Савелий и, достав сотовый телефон, посмотрел, который час. — Ёлкин пень! — бросил он в сердцах. — Ещё ведь рассвет встречать…

***

Рассвет по традиции встречали на мосту. Набережная и прилегающий к ней сквер кишели выпускниками других школ. Такое впечатление, что прощальный бал окончательно принял черты карнавала: меж вечерних платьев и строгих костюмчиков постоянно мелькали то сенаторская тога, то треуголка, то берет с петушиным пером.

На глазах Савелия Павловича один из таких ряженых (подросток в тёмно-синей чалме и неком подобии бурнуса того же цвета) был остановлен патрульными. Старший по званию властно указал на вычурную рукоять кинжала, торчащую из-за малинового кушака. «Неужто отберут?..» — мысленно ужаснулся педагог и собрался уже вмешаться, однако задержанный с готовностью достал и протянул клинок. Полицейский, не скрывая зависти, оглядел изделие, потрогал пальцем тупое лезвие, затем вдруг зловеще исказил веснушчатую физию и, развернувшись, с воплем нанёс (якобы нанёс) смертельный удар в брюхо напарника. Постоял, вздохнул и с сожалением вернул кинжал владельцу.

Тоже, видать, в детстве не наигрался.

Наконец из лиловой дымки вылупилось розовое солнце — и было встречено ликующими криками.

— Ну что, Савелий Палыч, спатеньки? — осведомился толстяк, которого, кстати, звали Петром Маркеловичем. — А то, может, ко мне? Кофейку тяпнем. А хочешь — водочки… Как-никак первый год оттарабанил — дата.

— Первый и последний, — угрюмо уточнил Савелий Палыч.

— Ну, это все мы так говорили! — И Пётр Маркелович приобнял юношу за напряжённые плечи. — Пошли-пошли…

Друзья (а коллеги и впрямь дружили) выбрались с набережной и двинулись по утренним улицам. Дружба их для многих представлялась загадкой — уж больно они были разные. Правда, русская классика изобилует подобного рода примерами. Достаточно вспомнить Перерепенко с Довгочхуном, но… Кто ж их теперь помнит!

Пётр Маркелыч, как уже упоминалось, отличался полнотой, волосатостью, имел на затылке обширную проплешину и готовился разменять пятый десяток. Был весел, циничен, всеми любим. Ну разве что за вычетом Клары Карловны. Недавно опять женился.

Савелий же Павлович, напротив, был молод, холост, испуганно серьёзен и всё принимал близко к сердцу. Опасный человек. Из таких вот как раз и выходят самые что ни на есть ниспровергатели.

Неторопливо идущих приятелей обогнала группа высоченных недорослей в хламидах зеленоватого оттенка.

— Маэ гованнэн, Пётр Маркелыч, — приветливо обратился один из них к педагогу постарше. — Куйо маэ… и вообще…

— Ханнад, Серёжа, ханнад, каллон нин, — благосклонно отозвался тот.

— Яллумэ! — ободрённый ответом, завопил недоросль. — Ан арин! Дрэго инголэ!

Преподаватель усмехнулся.

— Смотрите только сильно не надирайтесь…

Савелий Павлович очумело уставился сначала на коллегу, потом на удаляющихся парней.

— По-каковски это вы? — вымолвил он с запинкой.

— По-эльфийски, гуадор, по-эльфийски…

Глава 3. ДОБРЫЕ САМАРИТЯНЕ

И вот пришли три брата,

Варяги средних лет…

Алексей Константинович Толстой

За исключением трёх разнокалиберных мечей, скрещённых подобием буквы Ж в узком простенке между книжными стеллажами, ничто не намекало на причастность владельца квартиры к ролевым играм. Пока одинокий супруг (молодая супруга, как выяснилось, гостила у родителей) чем-то звякал и громыхал на кухне, устроившийся в кресле гость открыл наконец тоненькую серую брошюрку — и содрогнулся уже на первой строке.

— Свят-свят-свят!.. — с преувеличенным ужасом вымолвил он. — Чур меня, чур…

Забормотали колёсики — Пётр Маркелович катил из кухни сервировочный столик.

— Слушай!.. — обратился к нему ошарашенный Савелий. — Да этак можно каждого в ролевики записать…

— Что это у тебя? — удивился тот. — О Господи! Неужели так с собой и таскал?

— Нет, ты послушай!.. — не унимался гость. — «Как узнать, не вовлечён ли ваш ребёнок в ролевые игры?» Первый признак: «Рисует оккультные символы: пентаграмму…» Значит, и полицейские — тоже? У них ведь пятиконечные звёзды на погонах!..

— Полицейские? Поголовно… Может, отвлечёшься, а?

Однако отвлечься от подобного чтива было непросто.

— Ну, ночные кошмары, бессонница — это про меня, — объявил Савелий. — О! — воскликнул он чуть погодя. — Вот и до великих добрались. «Пишет поэмы о смерти и мертвецах…» Стало быть, и Жуковский ролевик!

— Почему только Жуковский? А Пушкин? «Тятя! тятя! наши сети…»

Савелий Павлович не слышал.

— «О тьме и сверхъестественных случаях»! — взахлёб зачитывал он. — Здра-авствуйте, Николай Васильевич!.. «Говорит загадками…» Хм… Загадками… Кто бы это мог быть? Сократ? Христос?..

— Отберу и выкину, — пригрозил хозяин, откупоривая бутылку чинзано.

Угроза впечатления не произвела.

— Позволь! — всполошился Савелий, тыча пальцем в страничку. — А как такое совместимо вообще? Седьмой пункт: кровавые жертвы, употребление их в пищу. А девятый: вегетарианство…

— Очень просто… — растолковал хозяин, силой отнимая у гостя брошюрку. — Берёшь соломенную вдову… или, скажем, сенную девушку... И употребляешь в пищу. Людоед-вегетарианец…

Будучи обезоружен, Савелий снова нахохлился, загрустил.

— За отсутствующих здесь дам! — провозгласил Пётр Маркелыч, воздевши узкий бокал. — Или нет… Первый тост за окончание учебного года. А за дам, если не ошибаюсь, третий…

Коллеги пригубили бледно-золотистый напиток (водки Савелий Павлович не терпел).

— Ну ладно, — проговорил он с тоской. — Я понимаю, где-нибудь в Сызново за такую методичку на лечение бы определили… Но ты-то сам! Ты можешь объяснить мне, в чём вообще смысл этих твоих ролевых игр?

Хозяин, казавшийся теперь ещё толще, поскольку успел переодеться в роскошный коричневый халат, искоса глянул на гостя.

— Могу. При одном условии.

— При каком?

— Если ты предварительно объяснишь, в чём вообще смысл жизни.

— Ну знаешь! — вспылил тот.

— А что такое?

— Я не философ и не восьмиклассница, чтобы маяться подобными вопросами!

— Крепко сказано! — Хозяин одобрительно крякнул. Расположился со всеми удобствами на диване, окинул весёлым взглядом взъерошенного коллегу. — Следует ли из этого, что смысл жизни найден тобой в восьмом классе и с тех пор ты к этой проблеме не возвращался?

— Я же сказал «восьмиклассница», а не «восьмиклассник»!

— А! То есть такого вопроса ты вообще перед собой не ставил… Слушай, прекрати щипать бороду! Или уж совсем побрейся!

Савелий Палыч с досадой отдёрнул руку от скудной растительности на невыдающемся своём подбородке и вскинул запавшие глаза.

— Я прекрасно понимаю, куда ты клонишь, — сказал он. — Если жизнь не имеет смысла, то какой спрос с игры! Так?

— Ну… примерно так...

— Но жизнь-то — основа!

— Основа чего?

— Всего!

— И это добавляет ей смысла?

— Нет! — твёрдо ответил молодой словесник. — Тем не менее игра по отношению к жизни — вторична. А никак не наоборот!

— А литература? — не преминул поддеть коллегу Пётр Маркелыч.

Тот запнулся и, недоумённо сдвинув брови, уставился на благостно улыбающегося хозяина. Было что-то в Петре Маркеловиче от доброго барина. Ему бы ещё чубук в зубы да любимую борзую в ноги.

— А разложим-ка всё по порядку, — миролюбиво предложил он. — Литература вторична по отношению к жизни. Ролевая игра — по отношению к литературе... Ну и давай теперь, как в бане, конаться! «Ты — который слепок с реальности? Третий? А я второй… Вот и молчи!» — Не вставая с дивана, дотянулся до сервировочного столика, подплеснул вермута себе, затем — приподнявшемуся из кресла сослуживцу. — Кстати! — добавил он, оживившись. — Ты ведь тоже только третий по счёту слепок… Ибо не создаёшь шедевры, а всего-навсего преподаёшь их…

— Любишь ты поговорить, — с досадой отозвался гость.

Из приоткрытого окна в комнату проникал утренний холодок, сыпался звонкий воробьиный щебет. Внизу шаркали мётлы. Один дворник запальчиво доказывал что-то другому на непонятном наречии, но, кажется, отнюдь не на эльфийском. Судя по звучанию, либо какой-то диалект мордорского, либо вовсе таджикский.

— Люблю, — с удовольствием признался Пётр Маркелович. — Ты мне лучше другое скажи. Откуда ты сам такой взялся?

Савелий вскинул голову.

— В смысле?

Хозяин вздохнул.

— Если помнишь, в «Яме» Куприна была проститутка… Как же её звали-то?.. Гляди-ка, забыл! Ну да ладно. Короче, все подруги её притворялись, а она в самом деле отдавалась клиентам со страстью… — Пётр Маркелыч приостановился, отхлебнул и ещё раз с комическим недоумением оглядел молодого коллегу. — Преподаватель словесности… до безумия любящий классику… — недоверчиво прислушиваясь к каждому слову, выговорил он. — Знаешь, это, пожалуй, будет похлеще, чем набожный поп...

— А сам на Куприна ссылаешься!

— Спокойно! — прервал хозяин. — Для меня это не более чем любовная интрижка. Я-то ведь историк, а не словесник. А ты, так сказать, состоишь с классикой в законном браке… Хоть бы с детективами ей, что ли, разок изменил! Клара вон Карловна, например, женскими романами зачитывается на досуге… Причём с упоением, слёзыньки утираючи…

— Ты серьезно?

— Серьёзней некуда.

— Но это же читать невозможно!

— Почему?

— Враньё! — с отвращением выговорил Савелий. — И фэнтезятина ваша, прости, точно такое же приторное враньё! Приторное и претенциозное!

— Ну, не точно такое же... — мягко возразил мастер игры. — Фэнтези честно предупреждает читателя: внимание, я — не реал, я — фэнтези.

— Так не об антураже речь! — вскричал молодой словесник. — Речь-то о достоверности! Пиши о чём угодно: о чертях, об утопленницах, лишь бы... — обессилел, отпил чинзано и, передохнув, заговорил снова: — Знаешь, что мне кажется? Когда человек, как это говорится, «ищет себя», он на самом деле ищет, куда бы от себя спрятаться. От себя, от окружающей действительности! Вот и бегут…

Пётр Маркелович скорбно кивал, с пониманием глядя на коллегу.

— …из унылого вранья жизни в яркое враньё игры, — помог он закруглить мысль. — Но ведь все бегут, Савелий… И ролевики, и не ролевики. Кто во что. Кто в наркоту, кто в сериалы…

— Почему вы не используете классику? — призвал к ответу неистовый Савелий.

— Как это не используем? Используем вовсю. Дюма, Сабатини…

— Я имею в виду: русскую классику!

— А-а… Вон ты куда метнул, — усмехнулся Пётр Маркелович. — Хочешь сказать, в русской классике жизненной правды не меньше, а то и больше, чем в самой жизни, — потому её ролевики и не жалуют?.. Отчасти верно. Но только отчасти. Понимаешь, Савелий, не важно, куда тебя тащат на верёвке: в ад или в рай — главное, что на верёвке…

***

Беседа была прервана дверным звонком.

— Кого там чёрт принёс? — буркнул хозяин. — Для визитов вроде рановато…

Встал, прошествовал в прихожую и вскоре вернулся изрядно озадаченный в сопровождении двух несомненно официальных лиц, поначалу принятых Савелием Палычем за братьев-близнецов. Он и так-то плохо различал чиновников, все они казались ему одинаково безликими, а тут ещё оба лет сорока, оба среднего роста и оба чем-то всерьёз озабочены. Светло-серые костюмы, тёмно-серые галстуки — и туфли в тон. Звали внезапных визитёров, как вскоре выяснилось, тоже соответственно: Николай Иванович и Иван Николаевич, что, впрочем, автоматически снимало с них подозрение в единоутробном происхождении.

— Прошу… — Пётр Маркелович указал на освободившийся диван, сам же, удивлённо похмыкивая, пошёл в угол за стулом.

Оба гостя, замерев в дверном проёме, смотрели на скудобородого юношу, чьё наличие в кресле, очевидно, не входило в их планы. Савелий представил, как он выглядит сейчас в глазах трезвых, опрятных, выспавшихся пришельцев, и ужаснулся. Судорожно отставил бокал.

— Э-э… ваш ролевик? — прозвучал вопрос.

— Нет, — сказал Пётр Маркелович. — Савелий Павлович, мой коллега. Прошу любить и жаловать. Преподаватель русского языка и литературы. Старшие классы.

— Это вы с ночи так? — сочувственно осведомился один из гостей, глядя на густо уставленную выпивкой и закуской сервировочную каталку. — Что ж, в чём-то я вас понимаю… — Лицо его омрачилось. — После того, что произошло…

— А что, простите, произошло?

— Ну как же! Во-первых, разгон ролевой игры…

— Что? Опять?.. Когда?

— Месяц назад.

Пётр Маркелович остолбенел, затем сообразил — и рассмеялся.

— А! Так вы, значит, решили, будто мы с тех самых пор горе заливаем?.. Нет-нет, мы с Савелием Павловичем только что с выпускного бала. Рассвет встречали.

— Ах, да! — вскричал тот, что справа. — Точно, точно! Выпускной бал… Тогда, может быть, в другой раз? — виновато осведомился он. — Вы же, наверное, всю ночь не спали…

— Выспимся ещё до вечера. Проходите, садитесь…

— Но, видите ли… разговор будет несколько… м-м…

— Чепуха! — с хмельной прямотой объявил хозяин. — Мы с Савелием Палычем приятели давние и закадычные. Я ему так и так всё разболтаю. Прошу…

Поколебавшись, гости переступили порожек комнаты и расположились на диване..

— Чаю? Кофе? Водки? Вермута? Может быть, коньяку?

Вежливо поблагодарили, но от угощения отказались.

— Итак… Чем обязан посещению столь высоких персон? Да ещё и в такую рань.

Савелий ожидал, что персоны мило смутятся или хотя бы ответят шуткой. Ничуть не бывало. Стало быть, и впрямь высокие.

— Вот. Ознакомьтесь. — Тот, что справа, открыл кейс и достал знакомую серенькую брошюрку.

— Да мы, собственно, уже… — Хозяин указующе кивнул в угол, и молочные братья-чиновники уставились на валяющееся там точно такое же полиграфическое изделие, только сильно растрёпанное. Зрелище в комментариях не нуждалось.

— Что ж, тем лучше. — Принесённый экземпляр снова канул в кейс. — И каковы ваши впечатления?

— Клиника, — коротко ответил Пётр Маркелович. — Что тут ещё сказать?

Пришельцы переглянулись, опечалились.

— Я вижу, вы не понимаете, насколько всё серьёзно, — с упрёком произнёс тот, что с кейсом, чем живо кого-то напомнил Савелию. От кого-то он уже слышал сегодня очень похожую фразу. — Это, увы, не просто клиника, Пётр Маркелович, это начало кампании. Кое-кто (не будем уточнять при молодом человеке, кто именно) намерен задушить ролевое движение в Гоблино. И странно, что вы, мастер игры, игротех, так спокойно…

Савелий уже начинал помаленьку их различать. У того, что с кейсом, меж бровей небольшое синевато-багровое пятно, другой начинает лысеть со лба, а туфли и галстук у него несколько бежеватого оттенка. Только вот кто из них Иван Николаевич, а кто Николай Иванович? Кажется, тот, с печатью меж бровей. Который говорит.

— Идиотизм! — С каждым словом оратор утрачивал политкорректность. Было совершенно очевидно, что припёрся он сюда с утра пораньше не только по долгу службы, но и по велению сердца. — По размаху ролевого движения наше Гоблино в Восточной Европе уступает лишь Татарстану! Какая борьба? С чем борьба? Этим гордиться надо! Финансировать надо! Развернуть производство антуражных доспехов, оружия, галеонов… на базе катамаранов… Между прочим, серьёзная статья дохода. На ком ещё делать деньги, как не на увлечённых людях?.. — Говорящему не хватило дыхания, пришлось приостановиться, поднабрать воздуху. — Гоблино! — воскликнул он. — Поля, холмы, развалины — любые, вплоть до водонапорных башен! Идеальные полигоны! Переделать водонапорку в донжон — это ж как два пальца… А народ со всего мира в Новую Зеландию играть ездит! Чем мы хуже Новой Зеландии? За державу обидно!.. Вы согласны, Пётр Маркелович?

Пётр Маркелович сидел, задумчиво выпятив губы, и оценивающе оглядывал пришельцев.

— Продолжайте, — попросил он.

Оратор несколько замялся.

— А сколько у нас вообще ролевиков? — спросил он, почему-то понизив голос.

— В Гоблино? Ну, точно вам этого никто не скажет.

— Даже вы?

— Даже я. Ролевая игра — дело добровольное, состав от раза к разу меняется: одни приходят, другие уходят... Опять же: разные тусовки — кто чем увлечён. Кто Средневековьем, кто Карибами… Железячники, бальники, занавесочники…

— Ну хотя бы приблизительно. Навскидку…

Пётр Маркелович пожал округлыми плечами.

— Процента три.

— От общего населения?!

— Может, четыре…

Глаза высокого гостя внезапно стали незрячи. Такое впечатление, что он проник взглядом куда-то в отдалённое будущее.

— А скажи-ка, Пётр, — деликатно подал голос второй (предположительно Иван Николаевич). — Как ты относишься к Шкарятину? К Виталию Витальевичу…

Обрюзглое лицо хозяина отяжелело.

— Давайте выпьем, — решительно предложил он.

Пришельцы замотали головами.

— Зря, — заметил Пётр Маркелович, наливая себе и Савелию. — Это лучшее, что можно сделать в нашем случае. Точнее — в вашем…

— То есть… э-э… — снова вступил тот, с синевато-багровым пятном меж бровей.

— Насколько я понимаю, — скучным голосом откликнулся хозяин, крутя и разглядывая свой бокал, — вам хотелось бы, чтобы ролевики Гоблино осенью проголосовали за Шкарятина? Пришли бы стройными рядами на избирательные участки и все как один…

— Почему нет?

— Потому что! Поймите одну простую вещь: каждый из них сам по себе. Это ж не армия, тут не скомандуешь: голосуй за Шкарятина, а то на два «хита» обделю! Или на три «чипа»!..

— На что, простите?..

— Неважно. Долго объяснять… Кроме того, имейте в виду, многие из ролевиков терпеть не могут политики как таковой. Для них это именно то, от чего они бегут в игру…

— Нет, позвольте! — Николай Иванович (ну, словом, тот, с пятном) встал. — Но они же не могут не понимать, что от исхода выборов зависит сама возможность проведения игр. Если папа… — говорящий поперхнулся. — Если Кирдык пойдёт на четвёртый срок — это именно кирдык! Кирдык всему! Его убедили, понимаете, убедили, что ролевые игры — чума! У него теперь пуля в голове, понимаете?

Вздёрнув брови, Пётр Маркелович трогал краешком бокала задумчиво оттопыренную нижнюю губу.

— А если придёт Шкарятин? — осведомился он вдруг.

— Если Шкарятин, — с чувством отвечал Николай Иванович, — то это совсем другое дело…

— Какое?

Оратор сел.

— Налейте, — потребовал он, пододвигая чистую стопку. — Нет, не вермута. Водки.

Ему налили.

— Вот всё, о чём я говорил, — сипло промолвил он, оглушив стопку залпом, — всё сбудется… Обещаю.

— Хм... — с сомнением отозвался Пётр Маркелович. — Тогда напомните, пожалуйста, о чём вы говорили.

Опустевшая стопка со стуком опустилась на сервировочный столик.

— Государственная поддержка во всём, — глядя в глаза хозяину, внятно произнёс выпивший. — В материальных средствах. В организации. Мало того! Министерство ролевых игр. Как вам такое учреждение?

— Хм… — повторил Пётр Маркелович с прежней интонацией. — Вы не министерский мне портфель предлагаете?

— Нет, — отрывисто известила высокая персона. — Министерский портфель — это вряд ли. Но кресло замминистра гарантирую. В случае удачи, разумеется…

Зависла историческая пауза. И тут (совершенно не к месту!) съёжившийся в кресле Савелий издал нетрезвый смешок. Вероятно, сказались бессонная ночь и непривычка к спиртному. Все с недоумением повернулись к молодому педагогу, но тот явно был не в силах совладать с собой и продолжал хихикать самым неприличным образом.

— Школу… — глумливо подсказал он. — Школу подключить не забудьте…

— Подключим, — холодно заверили его. — Школу, церковь, всё подключим… Вам это кажется смешным?

Но захмелевшему словеснику было уже море по колено.

— Специальный предмет ввести! — вылупив глаза, потребовал он, как на митинге. — Эльфийский изучать наравне с русским! А на уроках труда пусть доспехи клепают, мантии шьют…

Пришельцы были шокированы. Собственно, всё, что излагалось в данный момент Савелием, звучало, на их взгляд, вполне разумно. Другое дело, как это излагалось! Судьбоносная встреча оборачивалась недостойным ёрничеством и шутовством.

— Участие в ролевой игре — священный долг каждого патриота! — Савелий вскочил. В глазах его, устремлённых в грядущее, светились благонамеренность и верность идее. — Научно доказать наше происхождение от эльфов! Перед началом игры — всенепременно исполнение государственного гимна… А Тургенева с Достоевским, — в восторге от собственного остроумия взвизгнул он, — вон из программы! «Властелина колец» будем наизусть учить…

***

Проводив визитёров, Пётр Маркелович возвратился в комнату и, по-толстовски заложив большие пальцы за пояс роскошного своего халата, остановился перед креслом, в котором, скорчившись, оцепенел молодой коллега. В глазах Савелия стыли изумление и ужас. Запоздало протрезвев, он был просто убит непристойностью собственной выходки.

— Извини… — обречённо выдохнул он.

Слегка склонивши голову набок, Пётр Маркелович созерцал выедаемого стыдом юношу. Выражение лица — не поймёшь: то ли ироническое, то ли укоризненное.

— За что? — благостно осведомился наконец мастер игры.

— Я так тебя подвёл…

— Нисколько, — последовал бодрый ответ. — Напротив. Ситуацию отыграл от и до…

— Кто?

— Ты.

Такое чувство, что из прихожей хозяин вернулся в несколько мечтательном настроении.

— Вот это, я понимаю, размах… — изрёк он, вновь располагая мебель в прежнем порядке.

— Ты о чём?.. — проскулил проштрафившийся.

Ответил Пётр Маркелович не сразу. С загадочной улыбкой на устах переложил диванные подушки и полувозлёг.

— Видишь ли, Савелий, — начал он издалека. — Есть у ролевиков такое понятие — включение в игру. Вот, например, играем мы по чему-нибудь этакому… м-м… эпически-сказочному... А на полигоне, представь себе, хибарка, а в хибарке живёт бомж…

— В земле была нора, а в ней жил хоббит… — горестно процитировал Савелий.

— Именно. И вот, представь, продирает он ясны глазыньки, вылезает из своей хибары, а вокруг вовсю игра идёт. Бегают какие-то длинноухие хрен знает в чём… Представил?

— Из одной белой горячки — в другую?

— Нет, я не о том! Как на этого бомжа должны реагировать сами ролевики?

— Н-ну… не знаю… А как?

— В идеале они его должны включить в игру. Пусть это в их восприятии будет отшельник, юродивый… святой, чёрт возьми!

— И он согласится?

— А кто его будет спрашивать! Пойми, что бы он ни сделал, что бы ни сказал — всё будет истолковано по игре.

— Мат, например?

— Вполне сойдёт за пророчество на незнакомом языке.

— А жердиной начнёт разгонять?

— Н-ну… значит, обезумел пророк, лучше не подходить, а то проклянёт…

— Так бывает?

— Сплошь и рядом! — Пётр Маркелович поднял за горлышко опустевшую бутылку и, разочарованно крякнув, переставил её на нижнюю полку сервировочного столика. Сходил на кухню, принёс коньяк.

— Странно, — заметил Савелий, предусмотрительно убирая свой бокал. — Меня вот никто включить в игру даже и не пытался… Ну, в мае, когда я по грибы ходил. И Аскольд был вменяем, и татарин этот… из канцелярии…

Пётр Маркелович налил себе коньячку и возлёг снова.

— А сейчас он тебе как показался?

— Кто?

— Татарин! Иван Николаевич. Ну, тот, что сидел молчал... Не узнал, что ли?

— Так это он здесь был? — Потрясённый Савелий уставился в дверной проём, пытаясь мысленно совместить чиновника в строгом светло-сером костюме с облачённым в кожаный панцирь басурманом. Невероятно! Совершенно другой человек.

— Значит, говоришь, даже и не пытались... — с сожалением произнёс Пётр Маркелович. — Зря. Такой им персонаж подвернулся… в твоём лице… Знахарь-чужеземец. Собирает мухоморы, зелье варить собирается…

— А тебе самому битвы организовывать доводилось?

Мастер игры усмехнулся.

— Раньше? То и дело.

— А сейчас?

— Сейчас — скучновато. Ну битва, ну… Айне колонне марширт, цвайне колонне марширт… Да и повторяться надоело. А вот что-нибудь отчинить этакое… небывалое… невероятное…

— С размахом, — подсказал Савелий.

Пётр Маркелович приподнялся на локте и с интересом посмотрел на Савелия.

— Мне чудится или ты в самом деле такой проницательный? — спросил он.

Тот не понял.

— Ну, ясно… — пробормотал Пётр Маркелович. — Значит, чудится… Видишь ли, Савелий, часто бывает так, что включённый в игру бомж (ну, тот, что в хибарке посреди полигона) оказывается в итоге самым ярким, самым достоверным персонажем. И вот посетила меня однажды этакая, знаешь, безумная идея. Что если учинить игру исключительно с подобными участниками?

— С бомжами?

— И с ними тоже. А заодно с чиновниками, парламентариями, завучами по воспитательной работе... Причём никому из них не говорить о том, что они участники. У нас это называется: игра второго порядка…

— Позволь! — опешил Савелий. — А кто же их будет включать в игру?

— Сами.

— Тогда в чём заключаются обязанности мастера?

— Хороший мастер, на мой взгляд, — назидательно изрёк Пётр Савельевич, — всё тщательнейшим образом подготовит, а вот в процесс почти не вмешивается. Наблюдает и оценивает…

— Иными словами, ты хочешь сказать, — в замешательстве выговорил Савелий, — будто сам затеял всю эту борьбу с ролевыми играми? Спровоцировал Клару… и этого, как его?.. Расуля…

— Нет. Борьбу затеяли без меня. А почему я не могу воспользоваться чужими наработками? Так тоже часто бывает. Скажем, подготовил я игру да и слёг с отитом… попросил провести другого…

Молодой педагог тревожно всматривался в торжественно-серьёзное лицо старшего товарища. Любовь Петра Маркеловича ко всяческим мистификациям, обычно обостряющаяся после третьей-четвёртой рюмки, была хорошо известна Савелию.

— Но твоя-то роль какова?!

— Я же сказал: наблюдать и оценивать…

Глава 4. ГОЛОВА САУРОНА

Май мой синий! Июнь голубой!

Сергей Есенин

Да, конечно: май, июнь… Изумительное времечко. Но спросите любого школьного учителя, какой из двенадцати месяцев ему особенно дорог, — и вам ответят без промедления: июль, только июль. Ну, может быть, ещё часть августа. Блаженная пора отдохновения, когда вымываются из памяти пусть не все, но по крайней мере многие кошмары педагогического процесса, включая рыжего зеленоглазого двоечника, упорно выводящего в тетради «учицца» и «трудицца». Вы оставляли его после уроков, занимались с ним индивидуально, терпеливо растолковывали, где пишется «-тся», а где «-ться», и добились наконец поистине разительных успехов: уже на следующем диктанте малолетний изверг одарил вас словом «птиться». И если бы просто «птиться», а то ведь «птиться какадуй»…

Влияние священного месяца июля оказалось настолько благотворным, что числу этак к девятому Савелий Павлович школу бросать раздумал, о чём вскорости известил старшего собрата по ремеслу. «Коготок увяз — всей птичке пропасть», — с ухмылкой опытного совратителя молвил в ответ Пётр Маркелович.

За границу молодой педагог решил не ездить и отпуск проводил в пойме Гоблинки, исподволь пристрастившись к собиранию грибов. Он уже знал, что такое тополёвая рядовка и не шарахался от тёщиного или, в более политкорректном варианте, оленьего языка. Съедобен он, съедобен — просто надо уметь готовить. Вымачиваешь в воде, отчего та обращается в кровь, как в Откровении Иоанна, — и с лучком на сковородку.

Единственное неудобство заключалось в том, что Гоблино — город маленький, и школа нет-нет, а доставала Савелия даже летом. Вчера, например, заявилась дама из родительского комитета — вся в слезах.

— Димка меч купил... — всхлипывала она. — Косуху продал — меч купил... Теперь ему в аду гореть... По телевизору передали...

— Да почему же в аду? — искренне удивлялся Савелий. — Ну купил, ну... Оно и для здоровья полезно — на свежем воздухе мечом помахать. Не наркота же...

— Передали: секта… — причитала несчастная.

— Да какая там секта! — утешал педагог. — Чем телевизору верить, лучше бы, я не знаю, с батюшкой посоветовались. Вон даже в Евангелии сказано: «У кого нет, пусть продаст одежду свою и купит меч…»

Цитата от Луки легла не то чтобы некстати, а прямо-таки поперёк. Родительница, отшатнувшись, посмотрела на Савелия Павловича с суеверным ужасом. Не иначе решила, будто и учитель в ересь впал. А может, вовсе главный сектант.

Вообще чувствовалось, что кампания против ролевых игр, вопреки усилиям Ивана Николаевича и Николая Ивановича, набирает обороты. Возле дверей подъезда появилась загадочная надпись «Толчков — в толчок!». Под толчками, как рассудил Савелий, следовало разуметь толкинистов.

Клара Карловна повадилась выступать по столичному телевидению. Включил однажды, послушал.

— …опаснее наркомании! — заходилась завуч. — Вот нет у него кольчуги — и начинается ломка! Да-да! Точно такая же ломка! На всё пойдёт: убьёт, ограбит, но кольчугу себе купит! У родной бабки смертные украдёт, на похороны отложенные...

Студия была набита битком. Присутствовали в основном перезрелые матроны: кто пригорюнившись, кто исходя ядовитой слюной. Должно быть, потерпевшие и сочувствующие.

— Мать в больнице, — гремела Клара, — а он, видите ли, на игру уехал, да ещё и мобильник выключил, чтоб не мешали!.. У престарелых родителей полная квартира эльфиек-лесбиянок… Тётка на подтяжку деньги копила-копила, а дебилка-племянница все их ухнула, чтобы уши себе заострить!..

Савелий выключил телевизор и подумал, что, чем торчать в городе, лучше уж снять на недельку фанерный домик где-нибудь в пойме.

***

Весь в мыслях о фанерном домике он шёл зелёной непроезжей улочкой, больше похожей на дворик. Вроде бы и дорожных знаков нигде не видать, и полотно в исправном состоянии, и проспект рядом, однако по каким-то неведомым причинам автомобили сюда не совались. Савелию нравился этот уголок: старые немногоэтажные дома подъездами наружу, низко свисающие ветви, вокруг каждого ствола — клумбочка в самодельной сварной оградке. Что-то вроде тихого затона среди бурных городских стремнин. Вдобавок ко всему скромная улочка ещё и скрывала своё имя. Нет, как-то она, конечно, называлась, но доски со стен почему-то убрали, оставив одни номера.

Размышления были прерваны женским воплем. Пришедший с верхних этажей крик заставил вскинуть глаза, а затем отскочить назад, что, возможно, спасло Савелию жизнь, поскольку предмет, грянувшийся на тротуар мгновением позже, наверняка имел достаточно убойный вес, да и выглядел вполне убийственно. Снабжённый узкими стабилизаторами, он представлял собой подобие крупного кокосового ореха в металлической оболочке. Подпрыгнул, потеряв пару тёмно-серебристых перьев, и проворно подкатился к ногам.

«Сейчас взорвётся...» — успел подумать Савелий и — нет чтобы залечь! — покорно обмер.

Предмет не взорвался, зато несколько секунд спустя ахнула дверь ближнего подъезда — и на крылечко выбежала нимфетка с глазами на мокром месте. Увидев прохожего, оцепеневшего над загадочным снарядом, отшатнулась.

— Простите!.. — отчаянно выкрикнула она — и кинулась со всех ног в сторону проспекта.

«Графиня изменившимся лицом бежит пруду…»

Савелий оторопело посмотрел ей вослед, затем пригляделся с опаской к ещё не опознанному летающему объекту. Нет, конечно же, это была не граната и не мина. Это была голова в шлеме. Точнее, просто шлем, заполненный, судя по всему, каким-то пластиком. Металлические черты складывались в узкую насекомоподобную личину, на извиве скулы отсвечивала узорчатая гравировка.

Дверь подъезда хлопнула вновь. Определённо школа не желала выпускать Савелия Павловича из цепких своих объятий ни на денёк, поскольку выбравшаяся на крыльцо долговязая орясина при ближайшем рассмотрении оказалась не кем иным, как Славиком Савельевым, заклятым противником «Дон Кихота», рогатым шлемоносцем и уничтожителем методичек.

Не узнавая бывшего своего классного наставника, выученик пал на колени перед усекновенной головой монстра, попробовал приладить прыгающими пальцами к шлему один обломок, другой, — и понятно, что успеха не достиг. Сгорбленные плечи дрогнули, из груди вырвался сдавленный стон.

— Что случилось, Славик? — тактично спросил педагог.

Тот вскинул искажённые горем черты.

— Год копил... — голосом оперного юродивого прохныкал он. — Из Америки заказывал…

Савелий Павлович взглянул в сторону проспекта. Тихая зелёная улочка. Нигде ни души. Славик медленно поднимался с колен. Теперь у него было лицо убийцы. В одной руке — изувеченная пернатая голова идола, в другой — пара отломленных перьев.

— У, маньячка!.. — озираясь, проклокотал он.

Потом опознал наконец зануду Савушку, от которого, оказывается, даже получив аттестат, никуда не денешься, и, хмуро поздоровавшись, вновь устремил горестный взор на обломки поруганной святыни.

— Что это, Славик? — полюбопытствовал педагог.

Верзила вздохнул, покряхтел.

— Нет… — с болью вымолвил он. — Как тут починишь? Это теперь только в фирму посылать…

— Так что это?

— Голова…

— Вижу, что голова. Чья голова-то?

— Саурона... — глухо известил Славик. — Метр высотой статуэтка… была…

— А зачем она тебе такая?

Выученик выпрямился, превзойдя учителя сразу на полбашки, и покосился с недоверием. Дескать, умный вроде препод, а вопросы задаёшь… Какой же я толкинист без метрового Саурона?

— Так… — озадаченно сказал Савелий Павлович. — А девушка, что перед тобой выбежала… Это она ему, насколько я понимаю, голову оторвала?

— Оторвала и выкинула…

— Голыми руками?!

— Так голова ж на магните, — с досадой пояснил Славик. — Чтоб поворачивать можно было…

На сей раз зануда Савушка от вопроса «зачем» мудро воздержался, а то, чего доброго, опять, как на дурака, покосятся… Действительно, какой же ты, к чёрту, толкинист, если у Саурона даже голова не поворачивается!

— То есть вы поссорились?

— А чо она?.. — остервенело буркнул Славик. — Сними да сними, говорит, плакаты… Боязливая нашлась! Орков она боится… А там вовсе не орки были, а назгулы! Назгула от орка не отличит, а туда же…

Трудно живётся на свете наивным людям. Если нормальному человеку что-то не понятно, он и глазом не моргнёт: любую чушь примет как должное и просто учтёт на будущее. А наивный обязательно попросит объяснений. «Зачем игры?» «Зачем метровая статуэтка?» Лучше бы в морду, ей-богу, заехал! Как ты ему что объяснишь, когда и сам-то ни черта не понимаешь? Это ж надо для начала в себе разобраться! А начнёшь разбираться — да удавишься?.. Нет, нормальным людям проще: сочувственно покивал — и дело с концом…

Трудно жилось на свете Савелию Павловичу.

— Славик, — сказал он. — А почему именно Саурон? Это же Владыка Зла! Были ведь у Толкиена и положительные герои: Арагорн, Гендальф…

Славик засопел и снова попытался приставить перо к шлему. Вот наказание! Угораздило мирного человека Савушку так не вовремя пройти под окнами... И что самое неприятное в этих занудах: ответишь им честно, как просили, — обидятся. А так хочется брякнуть спроста: задолбали уже своим добром! И на уроках, и дома, и на улице… Положительных им подавай! Ты в зеркало поглядись! Лучше уж Тёмный Владыка, чем такие положительные, как ты...

Естественно, что подобным образом Славик ответить не мог. Помялся, покряхтел и молвил уклончиво:

— Не, ну… Саурон круче… Без него не сыграешь…

Последняя фраза, хоть и являлась откровенным довеском, надо сказать, поразила Савелия. Не то чтобы сентенция блистала особой новизной — просто не ожидал он столь тонкого замечания от Славика. Действительно, вынь из романа (в данном случае, из игры) любого положительного героя — мало что изменится. Арагорн... Подумаешь, Арагорн! Там и без Арагорна подвижников хватает. А вот убери зло — всё рухнет. С чем прикажете бороться, если не с чем?

Далее мысль перекинулась из области искусства в область политики и немедленно налилась ядом. Благополучное мы государство (язвительно подумал Савелий), коли главной своей бедой ролевиков объявили…

— Ну не в суд же на неё подавать… — послышался расстроенный голос Славика, вернув педагога с небес на землю.

— Почему нет? — не понял тот. — Нанесён материальный ущерб… Дорогая была статуэтка?

Славик сказал. Савелий присвистнул.

— Так что тебя останавливает?

— Пожениться мы хотели… — уныло признался Славик.

Вон оно как! Да, тут, пожалуй, и не посоветуешь ничего. Во-первых, в вопросах семьи и брака холостой Савелий Павлович специалистом себя не ощущал. Во-вторых, совета у него и не просили. В-третьих, кто он теперь Славику, чтобы давать советы? Бывший классный руководитель? В том-то и дело, что бывший…

— Пошли! — решительно скомандовал Савелий Павлович.

— Куда?

— К Петру Маркеловичу.

***

Светлая мысль! Ну кто, скажите, как не мастер игры, способен вправить мозги запутавшемуся толкинисту? Пару секунд Славик по-гамлетовски созерцал изувеченный череп Саурона, затем угрюмо ему кивнул.

Проживал Пётр Маркелович неподалёку. Двинулись напрямки, дворами. Поначалу Славик плёлся за Савушкой, волоча ноги, потом малость воспрял, догнал, разговорился.

— А чо?.. — запальчиво вопрошал он. — Книгу на пол кинула! А для меня Толкин — как для вас Библия…

Савелий Павлович удивился, хотя виду не подал. Его что же, получается, набожным в классе считали? Честно сказать, и Профессор, и Библия представляли для него интерес исключительно с литературной точки зрения. Должно быть, школьников сбивала с толку несколько богобоязненная внешность преподавателя: иконописное личико, жиденькая бородёнка, глаза великомученика.

— Странно... Ты говоришь, хотели пожениться. И вдруг книгу кинула, статуэтку сломала…

Славик насупился.

— Да я ей новый мобильник хотел подарить… — с неохотой признался он, — …на деньрождение… А тут такой случай подвернулся: доспехи мне пообещали сделать… недорого…

— И ты — вместо подарка?..

— Да нет! Мобильник бы я ей купил! Просто не такой навороченный…

Несчастный умолк.

— Послушай, Славик… — деликатно прокашлявшись, молвил Савелий Павлович. — А ведь нехорошо с твоей стороны получается. Обещания выполнять надо…

— А то я ей мало всего дарил! — вспыхнул тот. — На восьмое кулон Арвен подарил серебряный... Не дорогой, красивый просто… А ей не нравится!

— Какой-какой кулон?

— Арвен!

Да-да-да! Арвен. Конечно, Арвен. Она же Ундомиэль... Дочь Элронда… и ещё там кого-то…

— Красивый — и не понравился?

— Ну… эльфийский же…

И вспомнилось Савелию Павловичу, как, будучи ещё студентом, привёл он домой сокурсницу. При виде его комнаты девушка была настолько потрясена, что немедленно впала в транс и, забыв о присутствии хозяина, принялась прикидывать вслух, как она потом всё тут обставит заново: книги, понятное дело, вынесет, а на месте стеллажа... Больше не встречались.

А между прочим, история-то — похожая.

— То есть, Славик, поставили тебя перед выбором… «Или я, или Толкиен…»

— Н-ну… в общем…

— А если бы поженились?

Славик остановился. Надолго. Видимо, представил всё в подробностях.

— Подбери себе, дружок, единомышленницу, — всё-таки отважился посоветовать Савелий Павлович. — Какую-нибудь, я не знаю, красавицу Галадриэль… королеву эльфов…

Славик хмуро покосился и не ответил. Судя по всему, зануда Савушка понятия не имел о старом правиле: «Хочешь найти самую страшную ролевичку на полигоне — ищи Галадриэль. Чем страшнее — тем пафоснее…»

***

Домофон был сломан, дверь подъезда — распахнута настежь. Вошли внутрь, двинулись к лестнице, как вдруг Савелий Павлович придержал Славика за локоть. Приостановились, прислушались. Сверху доносились голоса, причём один из них несомненно принадлежал Петру Маркеловичу. Кажется, игротех провожал гостей.

— Это всё ладно… — лениво говорил он. — Только ведь побеждает не тот, кто голосует, а тот, кто считает голоса…

— Пусть это вас не заботит… — надменно отвечали ему. — Это мы берём на себя. У вас свои игры, у нас — свои…

Вне всякого сомнения, двумя пролётами выше прощающиеся стороны доплетали предвыборную интригу. Перспектива встречи с братьями-чиновниками ничуть не обрадовала молодого педагога.

— Давай-ка выйдем пропустим, — шепнул Савелий, и, покинув подъезд, они отступили к доминошному столику в тени акации.

Вскоре из парадного вышли трое: Николай Иванович, Иван Николаевич и некто незнакомый, заметно превосходящий обоих дородностью и статью. Как бы не сам Шкарятин… Загрузились в чёрный джип с зеркальными стёклами — и отбыли.

***

Завидев на своём пороге Савелия со Славиком, Пётр Маркелович развеселился.

— Бедный Йорик… — сочувственно молвил он, глядя на голову Саурона. — Я знал его… Значит, всё-таки горшок об горшок? Что ж, заходите, милости просим…

Мебель в комнате была уже раздвинута по местам, и лишь сервировочный столик на колёсиках всё ещё стоял возле дивана. Ни спиртного на нём, ни закуски, ни даже кофейных чашечек — какие-то бумаги текстом вниз и пара вскрытых конвертов. Должно быть, встреча была чисто деловой, без излишеств.

— А поставь-ка чайник, Урл, — попросил Пётр Маркелович.

Славик положил разбитое своё счастье рядом с документами и скрылся в кухне. Савелий Павлович проводил его вопросительным взглядом. Урл? Почему Урл? Ах да, у них же ещё ролевые имена…

Хозяин тем временем убрал со столешницы бумаги, переместил травмированного Саурона вместе с отломанными перьями на нижний этаж каталки, а взамен водрузил сервизик. Вскоре и кипяток подоспел.

— Жалуйся давай, — сказал Пётр Маркелович, разливая чай.

И Славик (он же Урл) принялся жаловаться, сбивчиво и подробно. Много нового узнал Савелий Павлович. Оказывается, квартиру, в которой вот уже два месяца обитали влюблённые голубки, снимали для Славика его родители, а хозяйство парочка вела совместное. И всё бы замечательно, но увлечение Урла Профессором девушка приняла весьма прохладно. Но терпела хотя бы! А позавчера угораздило её посмотреть по зомбишнику сучку Клару… («Ну-ну… — насмешливо сдвинув брови, прогудел мастер игры. — Ты всё-таки поаккуратнее — о завуче-то…») Наслушалась, короче, Клару Карловну, закатила двухдневную истерику — ну и… Вот Савелий Палыч соврать не даст!

Выдохся Урл, замолчал.

— М-да... — задумчиво промычал Пётр Маркелович. — Коллизия… Сама-то она чем увлекается?

— Она? — Похоже, Славик малость опешил. — Да вроде ничем…

— Ну, милый мой, так не бывает. Кто она вообще?

— Так… Учится, подрабатывает…

Педагоги вздохнули, переглянулись, и в этот миг сыграл дверной звонок.

— Если не затруднит, Савелий, будь добр, прими, кто там…

Тот поднялся, вышел в прихожую, открыл. За дверью обнаружилась Кристина Журавель — ещё одна выпускница. Увидев бывшего своего классного наставника, испуганно округлила глаза.

— Здравствуйте, Савелий Павлович… — почему-то шёпотом обратилась она к нему. — А Славик — здесь?

Лицо у неё было весьма запоминающееся. Крохотный подбородочек и выпуклые щёчки, казалось бы, требовали незначительного роста и округлых форм. Так вот, ничего подобного: создание высокорослое, стройное, длинношеее.

— Здесь, — озадаченно отозвался Савелий, пропуская её в прихожую. Откуда узнала? Гоблино, конечно, городок маленький, но не до такой же степени!

При виде внезапной гостьи Пётр Маркелович хмыкнул, а Славик изменился в лице.

— Здравствуйте, Пётр Маркелович, — выпалила Кристина и тут же повернулась к однокласснику. — Лле анта амин ту?.. — с надеждой в глазах, запинаясь, спросила она.

— Переживу как-нибудь… — несколько даже враждебно проскрипел тот. — Не, ну… Танья наэ нкуэль… А чо она?

— А я тебе сразу сказала! Как только увидела! Уума ма тэн рашвэ… на свою задницу!..

— Так! — решительно промолвил Пётр Маркелович, ударив ладонями по краю столешницы. — А ну-ка вести себя пристойно! Здесь вам не эльфятник. Савелий Палыч вашей мовы нэ розумиэ…

— Извините… — Кристина потупилась.

Славик хмуро сгрёб с поддона сервировочной каталки голову Тёмного Владыки вместе с двумя отломанными перьями и встал.

— Пойду я… — буркнул он, пряча глаза. — Квартиру закрыть забыл…

— Ну что ж, счастья тебе в личной жизни… — с понимающим видом напутствовал бедолагу Пётр Маркелович. — Кстати, пиратка намечена на конец сентября. Так что, если будет желание...

— Угу… — мрачно отозвался Урл.

Кристина с ужасом смотрела на обломки Саурона.

— Мэлэтриль… драная… — с ненавистью вымолвила она.