Антип Архипов

Папа

Глава 1

День у полковника Иванова выдался очень тяжелый. После вчерашнего рейда его батальона по заподозренным в нелояльности к правительству и лично товарищу Богову ВУЗам, в Управление по подавлению контрреволюции было доставлено пятьдесят три задержанных студента. Весь сегодняшний день полковник Иванов занимался писаниной. Целая кипа бумажных отчетов, состоящая из сдвоенных скрепкой листов – по паре на одного из задержанных, теперь лежала у него на столе. От этой непривычной боевому офицеру работы у него к вечеру раскалывалась голова и настроение было наипоганейшим. А ведь еще недавно, ни о каких бумажных отчетах не могло быть и речи. Все было ясно и предельно просто: арестовали, допросили и к стенке. И это было правильно. Сама жизнь тогда диктовала такую простоту. С врагами революции разводить церемонии ни к чему. Их необходимо уничтожать! Целенаправленно и планомерно. Как крыс, как клопов, давить гадов…

А что теперь?

Появилась какая-то гнида в ЦК, которая решила, что отныне мы будем решать кто прав, а кто виноват, исключительно в рамках правового закона. Что у каждого задержанного (уже даже не «арестованного»!) есть право на презумпцию невиновности. Отныне военно-полевым судам нет места в работе карательных органов, и заниматься доказыванием вины задержанных станут не военные трибуналы, а специально подготовленные юристы-следователи.

Полковник Иванов был уверен, что сам товарищ Богов об этом нововведении не знает: еще недавно, выступая на открытии Первого съезда Народной Партии, тот нещадно громил очковтирателей и показушников, призывая, по мере их выявления в рядах Партии, немедля ставить подлецов к стенке. И вот на тебе – Распоряжение Начальника Главного Управления по борьбе с контрреволюцией, предписывающее проводить тщательное расследование в отношении каждого лица, задержанного по подозрению в контрреволюционных действиях.

В половине восьмого вечера полковник Иванов вышел из своего кабинета, намереваясь отправиться домой и как следует выспаться после вчерашней бессонной ночи, и последовавшего за ней тяжелого дня. Грузно ступая по кафельной плитке длинного коридора тяжелыми армейскими ботинками, он дошел до двери с номером «9». Это была допросная комната. Возле нее полковник замедлился. Из-за обитой металлическими листами двери доносились приглушенные голоса. Похоже, один из присланных следователей допрашивал кого-то из студентов. Полковник вздохнул с досадой: в другое время из этой комнаты слышались совсем иные звуки. Не разговоры, а крики боли и отчаяния. Стоны и мольбы о пощаде. Нет, он не был садистом, просто это было правильно. Враг должен понимать, что он – враг, что пощады ему не будет. Родину надо любить и принимать такой какая она есть, а если предал, если решил, что своя рубашка ближе к телу, чем интересы миллионов людей, принявших новую власть и ждущих от нее защиты, то не обессудь – покорись и прими то, что заслужил.

Полковник остановился и сильной рукой толкнул дверь.

Молодой следователь, одетый в темно-синий прокурорский мундир с погонами лейтенанта, сидел за столом и в круге отбрасываемого лампой света что-то писал в раскрытой тетради. Перед ним, на тяжелом стуле со спинкой небрежно развалился студент, именно из той породы, которую всей душой презирал и ненавидел полковник Иванов: тощий, патлатый, нарочито небритый.

Оба они - и следователь и допрашиваемый, резко повернули головы на вдруг открывшуюся дверь. Следователь подслеповато прищурившись удивленно глядел на широкую фигуру, стоявшую в дверном проеме.

- Как дела, лейтенант? – спросил полковник.

Следователь недовольно нахмурился:

- Вы знаете, товарищ полковник, что вам теперь запрещено входить во время проведения следственных мероприятий? – строгим голосом ответил он вопросом на вопрос.

Полковник усмехнулся. Ах вот как! Этот сопляк, только что получивший диплом, будет указывать ему – Начальнику 2-го оперативного отдела, что можно, а, что нельзя делать в его же отделе?

Полковник шагнул вперед и мягко прикрыл за собой дверь.

- Во-первых, старшим по званию надо отдавать честь, а во-вторых, я в любой момент могу воспользоваться своим правом на адекватное реагирование. Ты в курсе, лейтенант, о чем речь?

Следователь опустил глаза. Он сжал губы и медленно поднялся со стула.

- Здравия желаю, товарищ полковник! – деревянным голосом произнес он, приложив ладонь к пустой голове. – Я знаю, что такое адекватное реагирование, но и вы должны знать, что каждый случай его применения будет тщательнейшим образом расследован прокуратурой, и в случае обнаружения неправомерности его применения виновный будет наказан по всей строгости закона.

Голос следователя дрожал, когда он произносил эту фразу. Он не мог не знать кто такой комбат Иванов и не понимать всей серьезности ситуации. Полковник в любой момент имел право убить любого, кого счел бы угрозой для своей жизни или жизни кого-то из сотрудников своего отдела. Кроме того, это же касалось и тех, кто своими действиями мог нанести ущерб работе отдела. Слава богу, этого права у него еще не отняли! Конечно, лейтенант был прав и в случае применения адекватного реагирования, к тому же в отношении работника прокуратуры, его отдел наводнят особистами, расследующими внутренние преступления, но самому лейтенанту легче от этого не станет. Ни один Особый отдел не сможет воскресить человека с дыркой от пули во лбу.

- Ну, ну, успокойся, лейтенант, - проговорил полковник. – Я же тебя не пугал, я просто дал понять, что это моя территория. И я буду делать на ней все, что захочу. Не держи зла, ведь как ни крути, а мы с тобой делаем одно дело. – При этом он улыбался, но его стальные серые глаза оставались холодными.

Лейтенант кивнул головой и опустился на стул. Но рука его, державшая карандаш, все же едва заметно дрожала.

- Так ты мне ответишь, как идет расследование в отношении вот этих? – полковник кивнул головой в сторону развязно сидевшего на стуле студента, который с интересом наблюдал за возникшим между ними конфликтом. На небритом лице была довольная и наглая улыбка - очевидно, что увиденное доставило ему удовольствие.

- Опрашиваем как свидетелей, - ответил лейтенант. Было видно, что слова даются ему с трудом. Молодой, амбициозный. Из той породы, которую недавно окрестили «реформаторы революции». Эти без уважения относятся к старым революционерам, считая их действия косными, лишенными гибкости и, соответственно, морально устаревшими.

Но полковника такой ответ не устроил.

- Свидетелями чего? – в его голосе была явная насмешка. – Свидетелями вашего бессилия? Пока ты тут, (да и я тоже) бумагу переводим, вот эти вот развращают нашу молодежь! А, что такое революция, если молодежь уже не хочет продолжать борьбу? Если ей важнее сытно пожрать да сладко поспать? Кто станет на защиту наших завоеваний, когда мы уйдем? «Свидетели» они…

Полковник вдруг резко шагнул в сторону студента. Тот явно не ожидал от уже немолодого и внешне грузного человека в форме такой прыти, и не успел среагировать прежде, чем огромная пятерня сжала его шею. Лицо студента посинело, вывалившиеся глаза покраснели.

Медленно полковник поднял вверх руку, за которой безвольно тянулось тело перепуганного и задыхающегося студента.

- Страшно? – спросил он, глядя своими серыми глазами в покрасневшие от напряжения глаза молодого человека. – Смотри и запоминай, гад. Так выглядит твоя смерть. Запомни и расскажи всем, когда выйдешь отсюда. В том, что тебя выпустят, я не сомневаюсь – их для того сюда и прислали, чтобы выгораживать такое говно… Но я вас, ублюдков всегда давил и давить буду! Ты меня понял?

Студент судорожно забился, тряся волосами. Он явно давал понять, что он понял.

Полковник словно тряпку швырнул молодого человека назад на стул. Тот плюхнулся на сиденье и согнувшись пополам, зашелся в кашле.

Следователь вскочил из-за стола, подлетел к полковнику и закричал:

- Товарищ полковник, вы превышаете свои полномочия! Вы не имеете права так поступать с задержанными! Мне придется написать на вас рапорт!

- Пиши, пиши, - полковник расправил плечи и потянулся. – Только на это вы и годны – писать.

Презрительно посмотрев сверху вниз на возмущенного, но вместе с тем и перепуганного до усрачки лейтенанта, полковник медленно вышел из допросной комнаты.

Домой полковник Иванов возвращался на метро. Он конечно мог бы взять служебный автомобиль, но не хотел лишний раз пользоваться своим положением, так как считал, что пока страна не вышла из тяжелого послевоенного положения, то и он не имеет права шиковать, да и Алина, его восемнадцатилетняя дочь, должна знать, что ее отец не какой-то там функционер, а человек, посвятивший свою жизнь на служение народу.

С Алиной у полковника вообще были непростые отношения.

Когда пять лет назад, в самом начале волнений его жену, просто шедшую по улице, убил снайпер, засевший в Белом доме, который тогда был главной крепостью антинародного правительства, то, поклявшись отомстить этим сволочам, он - тогда еще майор ВДВ, с головой ушел в революционную борьбу, а тринадцатилетнюю Алинку оставил под присмотром бабушки. Девочка, лишившаяся матери, четыре года совсем не видела и отца.

Когда отгремели последние канонады гражданской войны и он, прославленный герой, вернулся наконец домой, то понял, что повзрослевшая за время разлуки дочь, смотрит на него как на незнакомого ей чужого человека.

А ведь он и правда изменился. Он стал другим. Четыре года он безжалостно мстил за убитую жену, он убивал, много убивал, и это, конечно же, сказалось на его характере. Он стал жестче, в его голосе появилась сталь, хотя он и старался вытравить ее, во время общения с Алиной. По ночам, мучимый кошмарами, он часто просыпался от собственного крика и тогда, чтобы успокоиться и снова уснуть ему приходилось вгрызаться зубами в подушку, вымещая на ней свой превратившийся в злость страх.

А два месяца назад умерла Алинина бабушка, которая все это время была хоть каким-то буфером между ними. И теперь полковник остался с дочерью один на один.

- Ты куда-то собралась?

Полковник вошел в квартиру и застал дочь в прихожей. Уже обутая и одетая в куртку, она, засовывала в рюкзак теплый свитер, и судя по его объему, там уже что-то лежало. Вместо ответа, Алина отвернулась от него и со злостью принялась впихивать кулаком, не желавший помещаться свитер.

- Алин, я тебя спросил, - повторил полковник, расшнуровывая высокий ботинок.

И снова тишина, лишь упрямое сопение да звуки ударов по непослушному свитеру.

- Понятно - снова бойкот. – Полковник снял один ботинок и принялся за второй.

- Что тебе понятно? Что?! – Алина наконец запихала свитер и теперь стояла с рюкзаком в руке и со злостью смотрела на согнувшегося отца. – Тебе не стыдно заниматься «этим»?

Полковник разогнулся и устало посмотрел на дочь.

- Алин, давай не будем, - тихо произнес он. – Я устал как собака, хочу есть и спать.

- А ты и есть – собака! – голос дочери дрожал. Он был полон отчаянного вызова. – То, что вы вчера творили, это – гадство! Нормальные люди так не поступают!

- Ах вот ты, о чем, - усмехнулся полковник. – Алин, я – человек военный и выполняю приказы…

- Но ты же прежде всего – человек!

Полковник посмотрел на дочь. Она была худой и довольно высокой, но все равно не доставала ему даже до плеча. С высоты его роста, Алина казалась ему маленькой и хрупкой. Той девочкой, той малышкой, которую он оставил, уходя на фронт. Но тогда он был слишком занят собой, своим горем, чтобы осознать то, что больше уже никогда не увидит ее прежней. И вернувшись с войны он застал ее здорово повзрослевшей, и абсолютно другой. В ней не было больше детской беззаботности – на смену ей пришли раздражительность и злость.Он так и не понял, любит она его или нет. Даже теперь, когда кроме него у нее не осталось совсем никого… Но ему было на это наплевать. Он ее любил.Алинка не стала копией своей матери, она была больше похожа на него самого, особенно характером. Будь она чуть мягче или если бы он мог позволить себе быть слабей, то они, наверное, смогли бы договориться, но сейчас они были как два однополюсных электрических заряда. Он чувствовал себя болваном, когда дочь обращалась к нему с упреками, а в последнее время она делала это все чаще.

Причиной тому стали рейды его батальона по учебным заведениям, студенты которых были замечены в проведении антиправительственных акций. И хотя сама Алина не была еще студенткой – лишь в следующем году, намеревалась подавать документы, но у нее было много друзей-студентов, и, наверное, и среди этих либералов тоже.

- Понимаешь, Алин, все мы – люди. Но люди – разные. Те, кто убил твою мать, тоже были людьми. Но это не помешало им стрелять по другим людям. Сейчас все это прекратилось, и я не хочу, чтобы снова началось. Поверь, я знаю, что такое война, что такое кровь, грязь, боль… Я все сделаю для того, чтобы больше этого не было. А твои друзья…

- При чем тут мои друзья?! – Алина смотрела на него уже почти с ненавистью.Она отшвырнула рюкзак и сжала кулачки, готовая наброситься на него.

Эх, Алинка, Алинка, солнышко мое… Полковник с жалостью посмотрел на дочь.

- Ну ладно, пускай не друзья, - голос его был ровным, он старался остаться спокойным, зная, что ничего хорошего не выйдет, если и он сам заведется. – Не друзья. Но те, кто сейчас пытаются расшатать обстановку в стране в то время, когда нам нужен мир и время для восстановления, они – враги.

- Враги кому? – голос дочери все еще дрожал, но кулачки уже разжались. Что ж, это уже хорошо. – Враги тем, кто жирует, в то время, когда всей стране жрать нечего?

- Ты о ком?

- Сам знаешь о ком! Кроме тебя все знают, что они там ни в чем себе не отказывают, дорвались до кормушки и срать хотели на всех остальных!

Полковник нахмурился.

- Алин, прекрати.

- Не прекращу! Вчера, пока ты там со студентами воевал, к нам заходила тетя Маша, мамина подруга. У нее маленький сын от голода умирает. Ты понимаешь? У него температура, ему горячий бульон нужен, а где она мясо возьмет, когда в магазинах ни чего нет? И карточки кончились. Она их на лекарства обменяла. А твой Богов – на черном мерседесе разъезжает, с эскортом!

- Алина! – полковник начал сердиться. – Ты не права! Товарищ Богов сейчас – единственный человек, который может гарантировать нам мир и покой. И он имеет право на охрану: еще много недобитков шляется по стране. А тете Маше я помогу. Но ты больше этих разговоров не заводи!

Алина посмотрела на него и усмехнулась:

- Поможешь! А где твоя помощь была, когда мы с бабушкой на морозе в мусорках ковырялись? Когда нас такие же голодные чуть не убили? А? Ты свою революцию делал?

- Да делал. – Тихо, но твердо сказал полковник.

- А ты спросил – нужна кому-нибудь была эта ваша революция? До нее в магазинах все было. Все жили отлично. Мама была жива, мы были… - тут она запнулась и заплакала.Ее худенькие плечи судорожно тряслись, руки закрыли лицо.

Полковник подошел к дочери и обнял ее. Огромной ладонью, неуклюже погладил по голове.

- Ну, ну, милая. Успокойся… - у него самого подкатил ком к горлу. Это же его девочка, его маленькое солнышко…

Алина прекратила плакать. Подняв на отца красные глаза, она отстранилась от его объятий и твердо произнесла:

- Я сегодня у Светки ночую. В холодильнике картошка, я вчера сварила, когда тебя ждала.

- А может останешься? – полковник смотрел на дочь, пытаясь выдавить из себя улыбку, понимая при этом как глупо выглядит.

Алина мотнула головой, и схватив с полу рюкзак, выбежала в дверь.

Оставшись один в огромной четырехкомнатной квартире, которая досталась им по наследству еще от деда жены, он первым делом принял душ, смывая с себя накопившуюся за эти три дня грязь. После достал из холодильника кастрюлю и одну за другой, не разогретыми, съел четыре крупные картофелины. Терять время на возню с плитой не хотелось – дорога каждая минута, которую можно использовать для сна. А сон уже морил его, в голове путалось и едва дойдя до кровати, полковник просто рухнул, даже не раздевшись.

Но долго спать ему не пришлось.

Резкий металлический звук телефона, подбросил вверх привыкшее к внезапным подъемам тело. Открыв глаза, полковник посмотрел на часы, которые висели на стене.

Половина пятого утра. Телефон продолжал звонить.

Полковник спустил ноги на пол и подошел к аппарату.

- Слушаю, - произнес он в трубку.

- Товарищ полковник, это Макарчук! Мы уже у подъезда стоим, надо срочно к Университету! Там бой идет!

- Какой еще бой? Ты, что, Семен, белены объелся?

- Никак нет, товарищ полковник! Там милицейский наряд положили. Шесть человек! А когда мы подъехали, то и по нам из окон начали шмалять!

Полковник выдохнул. Вот они - студенты, мать их!

- Ждите, выхожу!

Он бросил трубку на аппарат и кинулся к шкафу. Уже через минуту, полностью одетый, он шнуровал свои берцы.

Из подъезда выбежал, застегивая бушлат. Рядом с подъездом стоял бронированный «Тигр», подле которого курил здоровенный парень в городском камуфляже – Семен Макарчук.Увидев полковника, он отбросил сигарету и, вытянувшись, отдал честь.

- Давай в машину, по дороге доложишь, - бросил полковник, садясь на пассажирское место.

Взревев мотором, машина рванула вперед.

- В час ночи поступил сигнал, что со стороны Университета слышны выстрелы. Мы выслали группу быстрого реагирования, глядим там машина милицейская, пустая, а перед входом шесть трупов лежат. Мы только сунулись, как из окон по нам открыли огонь из автоматов.

Полковник слушал и ушам своим не верил.

- Из каких автоматов? Откуда у студентов автоматы?

- Вот и я тоже думаю – откуда? – Макарчук выглядел возбужденным. Глаза блестели, черная шапка, лихо заломлена на затылок. Наверное, радуется, подумалось полковнику. Соскучился по настоящей работе. Честно говоря, полковник и сам испытывал нечто похожее на удовлетворение. Наконец-то враг перестал прятаться и выступил открыто. А в том, что справится с ним не составит особенного труда, полковник не сомневался. И не с таким справлялись. Зато теперь ему будет, что предоставить руководству как аргумент для более решительных действий!

- Почему меня раньше не вызвали?

- Так, товарищ полковник! Думали ж сами!

- «Думали», - проворчал полковник, но больше для вида. На самом деле он не сердился. Наоборот, был благодарен, что дали вздремнуть. Еще одна ночь без сна была бы для него перебором.

- Подъезжаем, товарищ полковник, - повернулся к нему водитель.

Впереди, сквозь заляпанное грязью лобовое стекло просматривались контуры погруженного в ночную тьму громадного здания Университета. Вокруг по всему периметру, на равном удалении друг от друга уже стояли пара десятков таких же «Тигров» как тот на котором приехали они. На крыше каждого из них помимо тяжелого пулемета, стояло по мощному прожектору. Сейчас все они были направлены в сторону здания. Но без приказа включать их было нельзя.

За бронированными машинами укрылись вооруженные бойцы – элита 2-го отдела.

Полковник вылез из машины и, всматриваясь в замершее здание, подошел к ротному командиру – майору Белову.

- Привет, Сергеич, - пожал он протянутую руку. – Как обстановка?

- Да хрен их знает, замолкли вроде. - Майор сплюнул. – Мы бы уже начали штурм, но тебя ждали.

Майор Белов и полковник Иванов дружили давно, еще с дореволюционных времен. И на войне тоже воевали бок о бок, вместе защищая завоевания революции.

- Уговаривать пробовали?

- А то, - майор улыбнулся. – Только они ж как бараны, никого не слушают. Говорят, мол, мы умирать готовы, нам терять нечего…

- Дай я попробую, - полковник взял из руки майора рупор.

Немного прошел вперед и стал перед зданием, не доходя до него пятидесяти шагов.

Поднес рупор к лицу.

- Внимание! С вами говорит начальник второго отдела по борьбе с контрреволюцией полковник Иванов! – гаркнул он. Звук его голоса, многократно усиленный рупором, ударился о стены Университета и отскочил назад. – Приказываю вам сложить оружие и по одному выходить из здания! Только в таком случае я могу гарантировать вам жизнь, иначе мы будем вынуждены действовать исходя из ситуации, так как вы создаете угрозу жизни и безопасности граждан города!

Краем глаза полковник уловил какое-то движение в одном из окон. После чего там вспыхнула яркое пятно, а мгновение спустя раздался шум выстрела. Пуля, взбороздила мерзлую землю в метре от его правой ноги.

Не шелохнувшись, он снова поднес рупор ко рту:

- Последний раз предлагаю вам сдаться! Больше разговоров не будет!

И снова выстрел. На этот раз пуля просвистела над головой и вошла в землю за спиной.

Ну и черт с вами!

Не поворачиваясь к зданию спиной, полковник резко махнул рукой, давая знак к началу операции.

В тот же миг все направленные в сторону Университета прожекторы одновременно вспыхнули ослепительным белым светом, выхватив из темноты все здание и ослепив тех, кто наблюдал за ними из окон.

Синхронно с этим, к окнам рванулись бойцы. Раздался звон разбиваемого стекла, во внутрь здания полетели свето-шумовые гранаты, послышались крики, выстрелы; начался штурм.

Сам полковник участия в штурме не принимал. Противник, как бы хорошо вооружен не был, заведомо был бессилен против его тренированных людей, которые многократно превосходили засевших в здании не только выучкой, но и обмундированием и вооружением.

На всю операцию ушло чуть больше десяти минут.

Вот из главного входа вышел Белов. Подошел к полковнику:

- Готово. Основных обезвредили, сейчас будем зачищать. Ты б, Иваныч ехал домой, мы дальше сами…

- Хорошо, Сергеич, еще пару часов вздремну, - кивнул полковник. – Чувствую, после сегодняшнего шмона не скоро получится отдохнуть. Как закончите, отзвонись…

Полковник хлопнул майора по плечу и пошел к привезшему его «Тигру».

На этот раз полковнику удалось выспаться. Когда он снова открыл глаза, стрелки часов показывали без пяти минут десять.

- Ого, - пробормотал полковник сладко потягиваясь на кровати. – В кои то веки…

Он встал и в одних трусах прошелся по квартире.

- Алина? – крикнул он, заглядывая в спальню дочери. Но там было пусто. Значит задержалась у подруги, решил полковник.

В ванной он долго стоял перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. «Да, брат, постарел», горько усмехнулся он и провел рукой по заросшей щетиной щеке. «А вот это уже никуда не годится!». Он открыл кран и, намылив простым мылом лицо, развернул бритву. Через пять минут, гладковыбритый и пахнущий, купленной еще до революции туалетной водой, он вышел из ванной, чтобы позавтракать и уже затем ехать на работу.

Но только он поставил на огонь сковороду, чтобы разжарить на ней остатки картошки, как в дверь позвонили.

- О, Алинка! – обрадовался полковник. – Как раз к завтраку…

Трусцой он подбежал к двери и, повернув замок, открыл ее.

На пороге вместо дочери стоял майор Белов. Лицо у майора было хмурое. Встретившись взглядом с полковником, он отчего то поспешил опустить глаза.

- Сергеич? – удивился полковник. – Ты чего здесь? Позвонить не мог?

Майор как-то неловко затоптался на месте, засуетился и прошел в прихожую.

- Тут такое дело, Леш, - пробормотал он, так и не подняв глаз. – В управление тебе надо, срочно…

- Я и собирался, - бодрым голосом произнес полковник. Однако на душе у него что-то ворохнулось; шевельнулось неприятное предчувствие какой-то беды. – Позавтракаешь, Сергеич?

- Понимаешь… Алинку арестовали! – На этот раз майор Белов поднял глаза и в упор посмотрел на полковника.

С пару секунд тот молчал. Потом тихо спросил:

- Что значит «арестовали»? Кто арестовал?

- Там же - в университете. – Ответил майор. – Какого хрена она там делала, Иваныч?! А?

Полковник не ответил. Он молча пошел в спальню, где на стуле висела его форма.Беззвучно, но быстро собравшись, он вышел в прихожую и обувшись в свои бессменные берцы, коротко бросил:

- Идем!

В управлении уже казалось все обо всем знали. Во всяком случае, полковник поймал несколько заинтересованных взглядов, пока поднимался по порожкам вестибюля, а затем шел по длинному коридору до кабинета начальника ГУБК (главное управление по борьбе с контрреволюцией).

Сам генерал Крюков, когда увидел, что в его кабинет заходит полковник Иванов, поднялся с места и неторопливо вышел из-за стола.

- Как же так, Алексей Иванович? – с участием спросил он, пожимая руку полковника.

Вместо ответа, полковник в упор посмотрел на своего начальника:

- Можно, что-то сделать? – проговорил он, не отрывая глаз от лица генерала.

Тот развел руками:

- На автомате из которого убили двух сотрудников милиции обнаружили отпечатки ее пальцев. Ты понимаешь, что это значит?

Полковник заскрипел зубами. Все время, пока они с Беловым ехали до Управления, он надеялся, что все можно поправить. В конце концов, Алина – девушка, не могла она быть замешанной в чем-то серьезном. Если надо, он напишет заявление по собственному желанию. Партбилет положит на стол. Но ее должны будут отпустить.

Да и майор, похоже ничего не знал об отпечатках. Иначе бы предупредил…

Но теперь все ломалось. Отпечатки его дочери на оружии из которого убили исполняющих служебные обязанности представителей закона – означает высшую меру для нее. По суровым законам военного времени… Он сам столько об этом говорил, требуя, чтобы не церемонились с врагом. А теперь получается, что врагом стала его собственная дочь?

Полковник сжал кулаки. Отросшие ногти впились в жесткие ладони.

- Я понимаю, товарищ генерал, что это звучит преступно, и я готов понести наказание по всей строгости закона… но, - это дело… можно как-то… замять…? – эти слова дались ему с большим трудом. Никогда в своей жизни он еще не испытывал большего унижения, чем сейчас. Ему и в голову не могло бы прийти, что он – герой гражданской войны, один из самых рьяных борцов за соблюдением закона, когда-нибудь будет просить нарушить этот самый закон.

Генерал вздохнул и покачал головой:

- Теперь уже нет. За дело ухватились прокурорские. Если бы все выяснилось чуть раньше, то можно было бы выкрутиться, а теперь… - он еще раз покачал головой. – К тому же на тебя поступила бумага от одного из них. Якобы ты вчера превысил служебные полномочия, угрожал следователю и избил подозреваемого… Это правда?

Полковник тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. Вот так. Вцепились, сволочи…

- Я могу с ней встретиться? – спросил он.

- Конечно, Алексей Иванович. – Кивнул головой генерал Крюков. – Только в присутствии следователя: сейчас такое у нас положение, - как бы извиняясь добавил он.

Только покинув кабинет начальника, полковник сообразил, что если бы он сегодня ночью не покинул место операции и остался там до конца, то Алину можно было бы спасти! А он вместо этого отправился домой спать.

Когда до него дошла эта очевидная мысль, полковник завыл от осознания своей беспомощности. Впервые в жизни, по его лицу текли слезы.

Проходившие по коридору люди, оглядывались на огромного мужика в потертой военной форме, который стоял у стены зажмурившись и сжимая кулаки. Все его тело сотрясала мелкая-мелкая дрожь…

Наконец, кое-как взяв себя в руки, он заставил себя успокоиться.

«Так», - мысли в его голове прокручивались как шестеренки в заржавевшем механизме. «Надо что-то делать… нельзя просто так отдать им Алинку!»

Он оторвался от стены и с трудом передвигая ноги, направился в свой отдел.

Здесь его тоже ждал сюрприз.

За столом его кабинета сидел майор Белов. Рядом стояли двое в прокурорской форме и перебирали какие-то бумаги. При виде вошедшего полковника они разом повернули на него головы. Белов смутился. Один из прокурорских, в чине подполковника вышел из-за стола и подошел к полковнику.

- Разрешите представиться – подполковник Троекуров, заместитель начальника следственного отдела. – Произнес он официальным тоном. – До окончания расследования по делу об участии в антиправительственном мятеже вашей дочери вы отстранены от занимаемой должности. Ваши обязанности переходят к майору Белову. В отношении вас также будет проведено служебное расследование по факту превышения служебными полномочиями.

Да, вот так… обложили.

- Извини, Иваныч, - приподнялся за столом Белов.

- Все нормально, - махнул рукой полковник. – Кому-то надо же руководить отделом, если его начальник теперь – враг…

- Не делайте скоропалительных выводов, полковник, - усмехнулся Троекуров. – Выводы будем делать мы. А вы пока можете отдохнуть. Поехать домой, расслабиться… хотя, конечно расслабиться у вас не получится… Но тем не менее.

- Мне разрешено встретиться с дочерью, - полковник протянул следователю подписанное генералом Крюковым постановление. Тот внимательно прочитал и кивнул головой. – Хорошо, как только будет закончен допрос… Будете ждать?

Как будто у него был выбор!

Ждать пришлось почти три часа.

Многое передумал полковник за это время, и многое вспомнил. Вот она – переломная точка всей его жизни. Не смерть жены, не революция, а именно это. Именно сейчас должно решиться кто он такой и чего он стоит на самом деле. Сломается ли он, предаст ли он дочь, или напротив ожесточится и пойдет против тех, с кем еще недавно плечом к плечу громил врага?Скоро это выяснится. Уже очень скоро…

Эх, Алинка, Алинка… как ты могла? Как он сам мог? Почему ничего не заметил? Не предупредил? Думал, что все это только разговоры… Списывал на юношеский максимализм, на пустой подростковый треп. Но разве не за этот самый треп еще два дня назад его люди арестовали полсотни студентов?Они же тогда еще не стреляли.Просто говорили. Просто выражали свои мысли, пускай и преступные с его точки зрения, и с точки зрения тех, кто сейчас допрашивает его дочь!

Но Алинка!Неужели и правда она могла стрелять в людей? Вот в это полковник не верил. Нет не могла.И точка.

Когда его пригласили в допросную комнату, полковник полностью успокоился. Голова его снова была холодной и мысли ясно ложились одна на другую.

Алина сидела на том самом стуле, на котором вчера вечером сидел и допрашиваемый студент. А за столом, уставившись на полковника красными от усталости глазами, сидел тот же самый молодой лейтенант в синей прокурорской форме.

С двух сторон от девушки, стояли два особиста с короткими автоматами наперевес – очевидно кто-то из начальства опасался того, что у полковника может поехать крыша и он решит силой освободить дочь.

Перед тем как его впустить в допросную, его тщательнейшим образом обыскали, но не нашли ничего кроме служебного пистолета, мирно лежавшего в кобуре.Естественно, его изъяли.

- Папа! – Алина вся сжавшаяся в комочек, кинулась было к отцу, когда тот вошел. Но один из особистов силой ткнул ее в плечо, вдавив снова в стул. Полковник сжал зубы. Если бы было можно, он сейчас голыми руками разорвал глотки им всем.Не спасли бы даже направленные на него автоматы. Но он понимал, что Алине этим не помочь.

- С тобой все в порядке? – не глядя ни на кого кроме нее, шагнул вперед полковник.Только сейчас, подойдя ближе, он увидел на лице дочери кровоподтеки, которых еще вчера не было. – Тебя били?

Алина заплакала.

- Пап, прости меня, я не виновата… мы просто сидели, разговаривали… я не стреляла! – зачастила она, с надеждой глядя на отца.

- Я знаю, Алина, знаю. – Ему хотелось стать на корточки и обнять дочь. Но едва он сделал еще шаг, раздались щелчки - автоматчики передернули затворы.

- Лейтенант, почему мою дочь били? – Почти по слогам произнес он, повернув голову в сторону следователя.

Тот продолжал сидеть с каменным лицом. Ни злорадства, ни удовлетворения от того, что теперь в его руках судьба человека, который еще вчера в этом же кабинете унизил его, в лице лейтенанта сейчас не было. Напротив, полковнику показалось, что на миг в нем промелькнуло сочувствие; хотя, скорее всего – показалось. Просто ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь ему посочувствовал…

- Товарищ полковник, Алина Иванова обвиняется в тяжелом преступлении – убийстве двух сотрудников правоохранительных органов, и мы проводим следственные мероприятия. А то как мы их проводим, вас не касается. Вам разрешили повидаться с дочерью, вот и воспользуйтесь этой возможностью… У вас пять минут. – Сказал лейтенант и опустив голову, принялся листать лежавшие перед ним бумаги. Однако, охранявшие Алину особисты не сводили с полковника пристального взора.

Пять минут! Пять минут! По своему опыту полковник знал, что эти пять минут – последние, когда он сможет ее видеть.Если Алине дадут высшую меру, больше они никогда не увидятся. Это было их последнее свидание.

Черт!Как глупо! Позади – целая жизнь, потраченная впустую, когда можно было общаться, обниматься, говорить, говорить… И вот теперь – пять минут! В эти пять минут он должен вместить всю оставшуюся у них жизнь…

Он смотрел на дочь и не знал, что сказать. Надо что-то говорить, а он не знал, что сказать! Он мог приказывать, мог оперативно оценивать обстановку в сложных боевых условиях, но когда пришло время что-то сказать дочери в эти пять минут их последнего в жизни свидания – он не знал, что сказать…

- Папочка, - всхлипнула Алина. – Они говорят, что меня расстреляют… я не хочу… я ничего не делала…

- Успокойся, солнышко, - наконец смог выдавить из себя полковник, смяв подступивший к горлу комок. – Все будет хорошо… Скажи, откуда на автомате могли взяться твои отпечатки?

- Я им говорила! Я взяла его у Славки, просто в руках подержать. Я ни в кого не стреляла!

- А Славка может подтвердить? – в душе полковника зародилась маленькая искорка надежды.

- Они его убили! Они всех убили! А я за шкафом спряталась… - Алина заревела, сотрясаясь всем телом.

- Лейтенант, ты слышишь?! - полковник навис над столом. – Слышишь, что она говорит?! Почему ты ей не веришь?!

- А вы бы поверили, товарищ полковник? – просто сказал следователь. – Отпечатки на автомате – это очевидная улика, и пули выпущенные из этого автомата – тоже очевидная улика. И два трупа – тоже очевидная улика! А сказать можно все, что угодно. Тем более, когда подтвердить некому…

Полковник горой висел над молоденьким лейтенантом. Глаза его налились кровью, губы дрожали. Но следователь не испугался.

- Товарищ полковник, я очень ценю ваши заслуги перед Родиной… Но в этом деле они не играют никакой роли. Ваша дочь – преступила закон, и вы как никто другой должны знать, чем ей это грозит.

Некоторое время они в упор смотрели друг на друга, после чего полковник оторвался от стола и снова повернулся к дочери:

- Алинка, не плачь. Я что-нибудь придумаю! Я обещаю… честно… клянусь! Да пустите меня, сволочи!

Он рванулся к ней, но ворвавшиеся на помощь особистам охранники, схватили его за руки и с силой вывели из кабинета.

Расследование по делу об антинародном мятеже было проведено в рекордно короткие сроки. В связи с резонансом которое оно получило в обществе, по телевидению выступил сам председатель ВЦК, товарищ Богов. В своей двухчасовой речи он беспощадно громил покусившихся на завоевания революции наймитов Запада, который только и ждет того момента, когда молодое государство даст слабину, чтобы накинуться на него и начать рвать на куски.

Люди, воодушевленные этой речью, вышли на улицы. В едином порыве народного негодования, они требовали смертной казни для всех без исключения участников мятежа. И товарищ Богов пошел им на встречу.

Для обеспечения прозрачности справедливого суда, все заседания транслировали в прямом эфире. Но самое большое одобрение в народе вызвало обещание показать по телевидению прямую трансляцию с казни террористов.

Народ ликовал.

Всего по делу о мятеже в Университете было осуждено и приговорено к высшей мере наказания – расстрелу двенадцать человек, в основном студенты Университета. Не студентов было всего трое. И Алина Алексеевна Иванова была одной из них.

Пять дней полковника никто не видел. Он заперся в своей квартире и никого к себе не впускал.

Несколько раз к нему приезжал майор Белов. Он подходил к двери и прислонившись ухом слушал. Звонить в звонок он не пытался. Знал, что сейчас лучше не лезть – дать полковнику самому разобраться в тяжелой ситуации. Полковник Иванов – человек крепкий, он должен все это пережить. Вопрос только в том, каким он станет после этого.

Каждый раз, вслушиваясь в звуки за запертой дверью, майор различал глухой голос полковника. Казалось, тот ведет с кем-то непрерывный диалог, спорит, что-то доказывает…

За квартирой велось круглосуточное наблюдение, и поэтому майор знал, что внутри никого кроме полковника Иванова нет. Значит, говорил тот сам с собой. Ничего, пусть выговорится…

Но на пятые сутки, майор все-таки был вынужден позвонить. Сегодня зачитали приговор и объявили, что завтра состоится публичная казнь всех двенадцати осужденных.

На апелляцию оставались сутки.

К удивлению Белова, дверь открылась сразу же после того как он нажал кнопку звонка.

Открывший ее полковник, хотя и сильно осунувшийся, с заросшим щетиной лицом, выглядел на удивление не плохо, для человека на которого свалилось такое горе.

- А, майор, - бесцветным голосом произнес полковник, рассмотрев гостя. – Входи.

Он повернулся и медленно двинулся обратно в квартиру. Майор, прикрыл дверь и не разуваясь пошел за ним.

Сели за кухонный стол.

На столе лежала фотография на которой была запечатлена счастливая семья: молодой еще Иванов, его жена, и между ними смеющаяся, маленькая Алинка. Тут же стояла наполовину пустая бутылка водки и стакан.

- Выпьешь? – спросил полковник.

- Нет, Алексей, и тебе пора прекращать, – ответил майор. Он раскрыл папку, которую держал в руках и достал оттуда бумажный лист. Положил перед полковником. – Вот, подписали все. Нужна только твоя подпись.

- Что это? – полковник даже не взглянул на лист.

- Это наше ходатайство о пересмотре дела и смягчении приговора в отношении твоей дочери.Все Управление поддержало. Никто не отказался.

Полковник опустил глаза на бумагу, несколько секунд молча смотрел, потом усмехнулся, и, взяв ее в руки, порвал пополам.

- Ты, что делаешь, Иваныч? – задохнулся майор. – Ее же завтра расстреляют!

- Это моя дочь, - тихо ответил полковник. – Только моя. И то, что с ней произошло касается только меня. Если бы я подписал эту бумагу, то какими бы глазами я смотрел завтра в глаза тех, с кем прошел через войну? Что бы я сказал женам и матерям тех ребят, которые погибли, выполняя мои приказы? Если оказалось, что моя дочь – враг, то пусть это останется только на моей совести…

- Но ведь она – не враг, - перебил его майор. – Ты же сам прекрасно знаешь, что она не могла стрелять в тех ментов.

Полковник покачал головой:

- Нет, майор. Она – враг.Иначе она бы не оказалась там, в той компании. Даже если она не стреляла, факт того, что она брала в руки оружие из которого, потом убили наших товарищей уже говорит о том, что она против того, за что мы с тобой сражались… И будь на ее месте кто-то другой, я бы сам, своими руками придушил гадину! – полковник ударил кулаком по столу. – Но она моя дочь и я ее люблю, и я верю в то, что она невиновна, - но это касается только меня и ее. Другие в это дело пусть не вмешиваются. Ты понял? – полковник в упор смотрел на майора.Тот понял, что полковник все решил для себя и спорить с ним бесполезно.

- Ладно, Иваныч, - проговорил Белов. – Пойду я тогда… а ты прекращай это, - он кивнул на бутылку. – Я думаю, что через пару дней, тебя восстановят в должности… Ты нужен нам, Алексей Иваныч.

Полковник протянул руку, взял бутылку за горлышко и размахнувшись швырнул в стену.С оглушительным звоном бутылка разлетелась на множество мелких осколков. В кухне запахло спиртом.

- Так лучше? – усмехнулся полковник.

- Вполне, - кивнул майор. – Держись, Леш, держись, брат…

Он хлопнул полковника по плечу, после чего встал и пошел к выходу.

- Саня! – услышал он за спиной. – Во сколько завтра?

Майор обернулся.

- В двенадцать, - ответил он и вышел.

Их вывели по одному и поставили в ряд на огромном эшафоте, похожем на сцену.Трибуны гигантского стадиона были забиты до отказа. Эшафот стоял посредине поля и со всех сторон освещался яркими софитами.

Каждого из них толпа встречала свистом и гневными криками. В динамиках стадиона голос диктора, торжественно и скорбно объявлял имя каждого из двенадцати и зачитывал его приговор.

Степень вины у каждого из них был была разной, но приговор один на всех – расстрел.

Напротив эшафота стояла высокая тренога, с установленным на нее крупнокалиберным пулеметом. Камеры, передававшие прямую трансляцию на территорию всей огромной страны, постоянно перемещались, с разных ракурсов, выдавая в эфир зрелищную картинку. Казнь террористов должна была впечатлить всех и напомнить о том, что станет с каждым, кто посмеет посягнуть на народную власть.

Им не стали завязывать глаза или надевать на голову мешки, как это делалось раньше.Люди имеют право посмотреть в глаза подонкам, убившим ни в чем не повинных сотрудников правопорядка и посягнувшим на мирную жизнь страны.

Между трибунами стадиона и пулеметом стоял ряд кресел, на которых сидели одетые в траур вдовы, матери и дети погибших милиционеров.

Режиссер, выдававший в эфир красивую картинку, крупные планы убитых горем родственников чередовал с портретами погибших при исполнении милиционеров, и краткой биографией каждого из них. Слезы, катившиеся по щекам матерей, очень эффектно смотрелись в блеске софитов, похожие на капли драгоценных камней, и голос диктора требовал, чтобы каждая из этих капель была оплачена литрами вражьей крови.

«Мы не кровожадны», - говорил он. «Но наши сердца требуют справедливого возмездия, и враг должен быть уверен, что за каждое свое деяние, направленное против народа, он получит причитающиеся ему воздаяние».

Но вот всех осужденных наконец вывели и выстроили в ровную шеренгу. Приговор зачитан и ловкий режиссер подготовил зрителя к нетерпеливому ожиданию кульминации…

Скорбный голос диктора просит полной тишины.

Трибуны смолкают.

Автоматический пулемет приходит в движение и нацеливается на первого в ряду приговоренных.

Камеры медленно скользят крупными планами по их испуганным лицам. Да, так и должно быть. Они должны бояться. И те, кому в другой раз придет в голову поднять оружие против своего народа, тоже должны бояться…

… прильнувший к экрану широкоплечий человек, сжав обеими руками ящик телевизора, не моргая смотрит как медленно проплывет камера по лицам приговоренных к смерти, и когда в прямоугольник экрана вплывает лицо его дочери, он обнажает крепкие зубы и глухо, утробно рычит…

«Папа, папочка…», - ее губы беззвучно произносили эти слова. Ее глаза, ослепленные яркими прожекторами, метались по трибунам, пытаясь среди тысяч чужих лиц отыскать одно – родное… «Папочка, папа…»

Тишина взрывается сухим пулеметным треском.

Вороненый агрегат, медленно движется по часовой стрелке, изрыгая огонь и стальные пули.Трава вокруг тренога усеялась пустыми гильзами. Заботливый режиссер отодвинул камеры назад, чтобы зрителей не очень шокировал вид разрываемой крупным калибром плоти. И без того, картинка получилась эффектной.

А через месяц вся страна отмечала пятилетие Великой Революции. По этому случаю ЦК распорядилось выдать каждому гражданину талоны на доппаек. Радостные люди весело стояли в очередях, в ожидании своей порции счастья.Дополнительный паек на каждого гражданина, включая грудных младенцев! Еще недавно, жители разрушенной войной страны об этом и мечтать не могли, но умелое руководство партии, возглавляемой лично товарищем Боговым, пусть медленно, но уверенно вело их к светлому будущему!

В день пятилетия Революции, было решено наградить особенно отличившихся на полях гражданской войны и в тылу товарищей. Каждому из них было вручено приглашение в Большой зал для награждения звездой Героя Революции.

Получил такое же приглашение и полковник Иванов.

Уже две недели он снова являлся начальником 2-го Оперативного отдела, доказав на деле свою преданность идеям Революции. Ходатайство о неправомерных действиях в отношении задержанного студента, было отозвано по просьбе подавшего его лейтенанта, который после окончания следствия по делу об антиправительственном мятеже уже был старшим лейтенантом. Майора Белова произвели в подполковники, а насчет полковника Иванова поговаривали, что его метят на должность начальника ГУБК, так как генерал Крюков готовился выйти на почетную пенсию.

Про участие его дочери в студенческом заговоре, полковнику никто не напоминал.Как будто ничего такого и не было.Даже о самом мятеже в его присутствии старались не говорить, но если приходилось, то старались выбирать обтекаемые, общие фразы.

Сам полковник снова выглядел молодцом. За последний месяц он похудел и постройнел. Вот только коротко стриженные волосы его, еще недавно темно-русые, сейчас были цвета стали – под стать его холодным серым глазам. Да на лбу появился, похожий на рисунок молнии шрам.

Это он разбил головой стеклянный кинескоп телевизора в тот самый миг, когда увидел, как губы дочери шепчут последнее в ее жизни слово: «Папа». И поседел он тогда же.

На торжественный прием, посвященный пятой годовщине Великой Революции, полковник Иванов ехал на служебном автомобиле. Теперь не перед кем было скромничать.

Но прежде, чем ехать в Большой дворец, полковник приказал водителю завернуть в маленький переулок, в конце которого стоял невысокий пятиэтажный дом.

Выйдя из машины, он подошел к подъезду, держа в руках тяжелую сумку. На втором этаже, он остановился у двери с номером «5» и негромко постучал.

Открыла ему маленькая худая женщина, с уставшим лицом. Подняв голову, она несколько секунд испуганно смотрела на огромную фигуру в парадном военном мундире, явно не узнавая того, кто стоял перед ней.

- Здравствуй, Маша, - первым сказал полковник. Он давно уже не видел подругу жены и с сожалением отметил, как та изменилась в худшую сторону. Из миниатюрной красивой брюнетки, Маша превратилась в почти старушку, с изрезанным морщинами лицом и седыми неаккуратно стриженными волосами. – Не узнаешь? Это я – Алексей Иванов, Светин муж. Алина говорила, что у тебя Саша болеет. Вот – принес продуктов.

Полковник натужно улыбнулся и протянул женщине сумку.

Маша тоже улыбнулась, но так жалко, что у полковника защемило сердце.

- А Саша умер, Леш… - еле слышно сказала она. – Неделю как схоронили. Доктор сказал, что от пневмонии, а только я-то знаю, что не от пневмонии. Слабенький он был у меня, голода не вынес. Ну да ничего, ему там лучше... А Алина как? Не болеет?

Полковник ничего не ответил. Он молча поставил сумку на пол перед женщиной, развернулся и пошел вниз по лестнице.

У Большого дворца стояла огромная толпа, встречавшая восторженными криками каждого подъехавшего к парадному героя. Из огромных динамиков неслась бравурная музыка, сам Дворец пылал разноцветными огнями.

Вышедшего из автомобиля полковника Иванова, чье лицо вся страна знала по патриотическим плакатам, призывавшим к борьбе с контрреволюцией и саботажем, встретили оглушительным ревом.

Полковник, которого этот шум физически придавил к красной, ковровой дорожке, ссутулился и постарался как можно быстрее пройти внутрь.

На входе, он прошел рамку металлдетектора, а после тщательнейшим образом был обыскан двумя сотрудниками Особого отдела. Шутка ли, сам товарищ Богов сегодня будет вручать звезды героям Революции.

Полковник прошел в Большой зал, где распорядитель вежливо проводил его на его место – в первом ряду, среди других почетных гостей.

На сцене стоял длинный стол для членов Центрального Комитета Партии.

Сам зал, в отличие от Дворца был почти не украшен. Лишь огромный плакат за спиной Президиума, сообщавший о великой годовщине, да несколько лент красного цвета, символизирующих кровь погибших за дело революции.

Когда все приглашенные расселись по своим местам, свет в зале медленно погас и на сцену вышли представители Центрального Комитета.

Первым шел товарищ Богов.

Невысокого роста, но крепкий, надежный. Скромно поприветствовав взорвавшийся овациями зал, быстро прошел по сцене и сел в центре стола. За ним свои места заняли остальные члены ЦК.

Как и полагается, первым с приветственной речью выступил сам руководитель Партии.

Речь товарища Богова не была длинной, но была емкой и содержательной.

Поздравив всех собравшихся с великой годовщиной, товарищ Богов рассказал о тех успехах, которых удалось добиться за минувший год – первый мирный год в жизни молодой страны.Кратко, но весомо прошелся он по недобитым, затаившимся врагам, упомянув и последний инцидент со студенческим мятежом, который с присущим ему юмором он назвал «колбасным бунтом» (на допросах одной из основных причин, побудивших их взяться за оружие, студенты назвали – нехватку продовольствия), и затем обрисовал радужные перспективы, которые непременно грядут на радость всем нашим гражданам.

Зал долго рукоплескал, не желая отпускать товарища Богова с ораторского места, но тот, скромно улыбаясь, сумел совладать с восторженной публикой и предоставил слово остальным членам Президиума.

Когда последний из членов ЦК – старенький академик Дрынов закончил свою речь, началось то,

ради чего все сегодня и собрались – награждение героев Революции.

Всего их было тридцать шесть – лучших из лучших, цвет и гордость страны. Их имена вписаны в новые учебники истории и на рассказах об их подвигах воспитывается подрастающее поколение.

Сегодня, так же, как и месяц назад к экранам своих телевизоров прильнула вся страна, но если тогда поводом для этого был стыд за кучку отщепенцев, то нынче это была – гордость за своих великих сограждан.

Новая высшая награда страны – звезда Героя Революции была учреждена совсем недавно.До сегодняшнего дня ею удостоили всего троих, среди которых был и сам товарищ Богов. Сейчас же, яркая золотая звезда горела жгучим пламенем на груди уже девятого человека. Десятым должен был стать полковник Иванов.

Когда товарищ Богов назвал его имя, полковник встал со своего места и под громкие рукоплескания поднялся на сцену.

Подойдя к руководителю государства, он пожал протянутую ему руку и наклонился, чтобы невысокий товарищ Богов смог приколоть на лацкан его мундира новенькую награду.

- Благодарю за службу, Алексей Иванович! – будничным голосом, совсем без пафоса произнес товарищ Богов, протыкая иголкой жесткую ткань.

После этого, еще раз пожал крепкую руку полковника, несколько секунд попозировав для камер и самолично поаплодировал новоиспеченному Герою.

- А теперь, прошу всех собравшихся пройти в банкетный зал! – такими словами товарищ Богов закончил торжественную часть.

Суки! Сволочи! Ублюдки!

С пылающей от злости головой полковник вошел в туалетную комнату. Он подошел к раковине умывальника и до предела открыл холодный кран. Набрав полные ладони ледяной воды, он выплеснул ее себе в горящее лицо. Не помогло. Посмотревшись в зеркало, он увидел свое отражение с налитыми кровью глазами. Ненависть переполняла его.

Твари, лицемерные подонки!

Когда полковник вошел в банкетный зал, то вначале не поверил своим глазам.

Длинные столы в прямом смысле ломились от еды! Не той дрянью, которой последние годы по карточкам пичкали страну, а настоящими деликатесами.

Мясо, разнообразные колбасы, фрукты в красивых вазах, сыры, рыба и дорогой алкоголь – ничего подобного он не видел уже несколько лет. От запаха даже закружилась голова.

Полковник оглянулся на остальных приглашенных, и увидел лишь радостные, возбужденные лица, предвкушавшие обильное застолье.

К горлу подступила тошнота. Развернувшись, он почти что выбежал в фойе и увидев дверь с изображением мужского силуэта, рванулся туда.

Негодяи… Он вспомнил слова дочери, о том, что эти негодяи дорвались до кормушки и плевать хотели на страну. Тогда он с ней поспорил – он просто не мог поверить в то, что это могло быть правдой. Сам он, также, как и вся страна получал распределительные талоны, которые отоваривал в обычном магазине. И он готов был терпеть, потому что верил в то, что так живут все, что это – временная и необходимая мера, без которой страна не сможет вырваться из тисков куда ее загнало эмбарго, наложенное на нашу страну вражьим окружением.

Но теперь он воочию убедился, что Алина была права! Откуда у них все это?

Дети вынуждены есть просроченные дореволюционные консервы, травиться тухлым мясом, чтобы эти ублюдки здесь шиковали?

Перед его глазами всплыло лицо Маши, сын которой умер от голода.

Полковника трясло.

В это время за его спиной раздался звук спускаемой воды. Открылась одна из кабинок и из нее вышел молодой, крепкий парень в черном костюме сотрудника Особого отдела.

Он подошел к раковине и открыв воду, стал умывать руки. Увидев кто стоит рядом с ним, парень приветливо улыбнулся и весело сказал:

- Разрешите поздравить вас, товарищ полковник!

Полковник коротко кивнул и изобразил ответную улыбку. Получилось криво, но парень этого не заметил. Он намылил руки и теперь смывал пену водой.

План сложился мгновенно.

Полковник закрутил кран и развернулся в сторону туалетных кабинок, делая вид, что собирается войти в одну из них.

Сделав шаг вперед, он вдруг резко шагнул в сторону и коротким, но мощным ударом ребра ладони, ударил парня по шее. Раздался хруст. Подхватив под мышки обмякшее тело, полковник втащил его в пустую кабинку и прикрыл за собой дверь.

Труп он усадил на унитаз, а сам сунул руку ему под пиджак – туда, где на заплечных ремнях висела кобура с тяжелым автоматическим пистолетом…

Снова в банкетный зал полковник Иванов вошел уже абсолютно спокойным.

Теперь он опять стал самим собой, тем кем его сделала революция – настоящим героем, машиной для убийства.

Пистолет надежно сидел за ремнем брюк, скрытый полой мундира. Стоявшие на входе охранники-особисты ничего не заметили и полковник, пройдя мимо них, направился к голове стола. Там, с бокалом пенящегося шампанского стоял улыбающийся товарищ Богов и разговаривал с кем-то из ЦК.

Проходя мимо официанта, который держал поднос с налитыми бокалами, полковник протянул руку и взял один из них.

Уверенным шагом он пошел прямо к товарищу Богову. Тот, заметив высокую фигуру полковника покровительственно кивнул ему и поднял бокал на уровень лица, словно приглашая чокнуться.

Полковник тоже улыбнулся, - но на этот раз вполне естественно. Груз, давивший на него в течении последнего месяца свалился с его плеч. Полковник чувствовал себя легко и непринужденно. Так он не чувствовал себя очень давно.

Приблизившись к товарищу Богову, полковник незаметно завел руку за спину и резким движением выхватив пистолет, направил его прямо в лицо руководителю страны.

Тот еще не поняв, что происходит продолжал улыбаться.

Краем глаза полковник заметил движения черных фигур вокруг себя – то профессионально и четко сработали особисты. Едва увидев, пистолет направленный на фигуру №1, они тут же выхватили свое оружие.

Все произошло менее чем за одну секунду. Они не зря ели свой хлеб – это парни из Особого отдела - их реакции позавидует любой самый тренированный боец.

Со всех сторон раздались выстрелы, и за долю секунды тело Героя Революции полковника Иванова оказалось нашпиговано тяжелыми кусочками свинца.

Но полковник оказался на одно мгновение быстрее.

Пуля, выпущенная им из пистолета, впилась в противоположную стену, снеся по пути половину черепа товарища Богова…

… «Привет, Алинка», - почти незаметно прошептали окровавленные губы лежащего навзничь полковника. Затуманенные глаза его были устремлены вверх, на лице – едва различимая улыбка. Ни поднявшийся после выстрелов шум, ни начавшаяся паника, его уже не интересовали. Он смотрел на приближающуюся к нему дочь, которая шла по светлой дорожке среди бесконечно темного, усыпанного яркими звездами бездонного неба.

Алина подошла к нему почти вплотную, взяла за руку и улыбнулась.

«Привет, папа…»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге