Палач

Глава 1

Сидя в трактире после напряженного «рабочего дня» я старался не думать о том, что сделал. Пытаясь утопить горе в крепком пиве.

- Не привык я тебя здесь таким видеть, приятель! Что стряслось, скажи мне! Клянусь, лишь дьявол мог тебя обидеть!

- Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места! – ответил я.

Мне нужно было выговориться, исповедаться, а в своих «работодателей» я уже не верил. Не мог верить. Поэтому попросил трактирщика долить пива в кружку и взглянул на него пустым взглядом, какой бывает только у людей с мертвой душой. Мой старый и единственный друг все понял без слов. Его жена успешно справлялась с редкими посетителями, и он мог позволить себе пропустить пару кружек дешёвого пива выслушивая мой пьяный бред. Устроился за стойкой поудобнее, он приготовился слушать. Периодически отхлебывая пиво, я начал повествовать.

*

Я служил палачом при святой инквизиции Римско-католической церкви. Я казнил людей, если доказывали, что они причастны к ереси или колдовству, или же выбивал из них признание в виновности, не брезгуя и жестокими пытками. Уж поверь, еретиков, отловленных инквизиторами, хватало с избытком. Это не доставляло мне удовольствия, но и жалости к ним я не испытывал. Я казнил и пытал врагов католической церкви. Слуг дьявола.

Доминиканский монастырь был моим вторым домом, эшафот - рабочим местом, священники и инквизиторы - братьями, смерть - подругой, а моя излюбленная фраза- «debita animadversione puniendum, то есть: да будет наказан по заслугам». Хотя инквизиторы и говорили, и призывали к милосердию, потому что пролитие крови было нарушением их канонов, они должны были поставить еретика на путь исправления и примирения с церковью, на деле это было лишь притворство. И брали в святую инквизицию еще тех маньяков.

Я был сиротой, уличным беспризорником, которому только по благодати Божьей посчастливилось не стать преступником. Когда я стал старше, пошел служить в церковь и, так получилось, я стал подмастерье палача. А в последствие и сам стал проводить казни. Никто не знал, кем я работаю, даже моя невеста. Моя подруга детства. Её звали Натали, и я считал её лучше всех на свете. Она ухаживала за своим состарившимся отцом. За единственным родным человеком, который у неё остался, ведь её мать умерла при родах. Когда я казнил свою первую жертву, это было тяжело. Я поник. Я пришел к ней, как к самому родному человеку, но сказать причину терзавших меня душевных мучений я так и не смог. А она и не настаивала. Лишь обняла и утешила. В тот вечер я понял насколько она дорога мне. Я влюбился. Хоть и принято считать, что убийцы не способны на любовь, я полюбил её очень сильно. И почему я раньше не замечал, как она красива? Она была прекрасна словно утренний рассвет, её нежные алые губы пробуждали во мне страсть. В больших обвораживающих обжигающих зеленых глазах я просто утопал. А волнующий запах её темных волос, звонкий восхитительный голос и грациозные движения заставляли меня забыть обо всем на свете. Я довольно скоро признался ей в своих чувствах, а она лишь улыбнулась и, взяв меня за руку, ответила, что всегда любила только меня.

Когда мы гуляли за городом в тени деревьев, я держал её за руку и был самым счастливым мужчиной на свете. Мы смеялись, и я как завороженный слушал её голос. Когда я предложил ей руку и сердце, она согласилась не раздумывая. А спустя некоторое время я украл её поцелуй. Сладкий, жаркий, нежный. Взяв благословение её отца, мы обвенчались.

Но я никак не мог признаться ей в своей должности. Я боялся. Боялся напугать её, и она бы сбежала от меня. Согласись, не каждая девушка сможет принять убийцу. Пусть даже и убивал я приспешников Сатаны.

Сегодня ко мне пришел монах и сообщил, что святая инквизиция поймала ведьму и после предварительного заседания она не раскаялась. Её посадили в темницу, я должен был выбить признание из неё. Надев капюшон, спускаясь в подземелье, я даже не подозревал, что Господь накажет меня таким жестоким образом. Может я слишком сильно издевался над людьми, или казнил невинного? Не знаю. Но в подземелье я увидел обнаженную, и растянутую горизонтальной на дыбе … свою невесту. Она была избита и изнасилована. Разбита губа и выбиты передние зубы. На груди, бедрах и запястьях синели следы от мужских рук. В этот момент я проклял всю католическую церковь, я проклял Бога. Основанием считать её ведьмой были всего лишь зелёные глаза. И только в этот момент я понял, что больше половины, а может быть и все мои жертвы были невиновны, и не заслуживали тех страданий, которые я им доставил. А святая инквизиция во главе с церковью не такая уж и святая, а священники придумывали способы, которые доставят максимальные страдания жертве. Я даже не задумывался о том, что мои пытки будут доставлять боль мне.

Я знал, что если не начну пытать её, меня осудят и казнят вместе с ней. Но это не было опасением за свою шкуру. Это была забота о ней. Все пытки были мучительными и жестокими. Поэтому другой палач будет пытать её, потом надругается и снова начнет пытать. Пока не надоест, а после отправит на костер. Я понимал, что если она не умрет от пыток от моей руки, её смерть будет намного страшнее. Наконец осмелившись взглянуть ей в глаза, я поднял взор. Её большие зеленые глаза, смотрели мне прямо в душу взглядом полным боли и ненависти. Я отвел взгляд, меня начали душить слезы. Ко мне подошел присутствующий на пытке инквизитор:

- Не хочешь попробовать? Сладенькая девочка, только сегодня мужчину познала. Очень рекомендую, это тебе не шлюху долбить – и удалился к дальней стене подвала.

Взяв в руки кнут, я хотел изуродовать его лицо, слушать его вопль, видеть его плач, но лишь проводил его ненавидящим взглядом, и начал бить Натали. Сильно, с остервенением, пытаясь представить вместо неё самого Папу Римского. Набитой рукой я рассекал плоть до костей, разрывал мясо и ломал ребра. Небольшие куски оторванной плоти, липли на моих руках и торсе. С каждым ударом её крик становился все тише, а смех присутствующего инквизитора громче. Я ненавидел его. Ненавидел его за её крик, за её слезы, за свою боль. Я вкладывал в каждый удар всю силу, всю ненависть. Боже, как она кричала. А я шептал монотонным голосом про себя одно и тоже: «прости». Когда в её крике стали появляться нотки хрипоты из-за сорванного голоса, я ударил её кнутом по горлу. Перебивая кадык, шейные позвонки и обрывая её мучения. Я стоял с опушенным окровавленным орудием пытки, с капюшона капала её кровь, струйками стекая по моему телу. Она умерла. Я убил её. Прости. Прости меня, любимая.

Инквизитор подошел, осмотрел жертву, меня.

-Теряешь навыки брат мой, –Сказал он мне и, похлопав меня по плечу, удалился.

А я еще долго стоял и смотрел на окровавленное и изуродованное тело любимой женщины, но видел только

воспоминания наших прогулок. И твердил только одно: «прости». Как я вышел из подземелья, как снимал капюшон

и смывал кровь, я не помнил. Не помнил и как дошел до таверны. Все это время я слышал только её смех и звонкий голос. Опомнился только когда опустошил очередную кружку с пивом. Вот так вот друг, Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места! Умерла моя подруга детства, палача невеста!

Трактирщик смотрел на меня шокированным взглядом, не желая верить в то, что я ему рассказал. Допив пиво, я поднялся.

-Прощай мой друг. – Сказал я и удалился из таверны.

Я направился обратно в темницу, где оставил капюшон. А после к виселице, где еще вчера лично вздернул еретика, он висел бы там еще несколько дней, в назидание остальным. Но я вытащил уже окоченевшего беднягу из петли. Надел капюшон и сам на себе затянул узел верёвки. Прошептав еще раз: - «прости», сделал шаг в отверстие виселицы ...